Илья Соколов
Планета ГУЛАГ

Егор Скоба распахнул глаза, когда машину качнуло на очередном ухабе. Все прочие он, кажется, пропустил, просто «прошмыгнув» их от смертельной усталости истинного зэка… новичка, если быть доподлинно точным. Но к первой посадке Егор (и это уже не казалось странным) готовился вообще-то всю жизнь. Пусть даже проходила она среди случайных интеллигентов и честных пролетариев…

Скобе почему-то тут же вспомнился Сраный Клоун (на цирковой афише значилось именно это имя), выступление которого Егор видел в довольно раннем детстве. И это был не цирк на Цветном, а простая «шатер-палатка», где пахло кровью и говном…

Животные страдали в клетках. Черная арена со стружкой едва ли не от мертвецов по центру круга притягивала взор десятков посетителей (иные не имели глаз вовсе… после участия в спецпрограммах или просто по дурости… но всё-таки пришли… как водится, по партийному приглашению).

Всё представление Сраный Клоун (как было обещано на афише) жрал какашки лошадей, людей и макак, чтобы потом самому обосраться посреди арены под всеобщий аплодисмент.

Чудовищная фальш и неприкрытая издевка. Вот только бы понять – кого и над кем…

«Ну что, ебаный сифилитик, – сказал папа маленькому Егору, когда они пошли на выход, – Заглянем в местную палатку с пивом?.. Только мамаше не говори».

Отца забрали через час… Как оказалось, он воровал роторы на заводе вместе с каким-то мудаком, у которого (к слову) уже имелась за плечами пара «ходок»…

Егор почти хотел оказаться в детском доме (там хотя бы кормили дешевой вермишелью и полусгнившей картошкой, что уже было много лучше, чем обычный рацион советской семьи). Но (к облегчению практически безразличной матери) его одарили пособием «Врага Народа», пусть небольшим, однако регулярным…

«Колючка» словно зацепила солнце, холодная лампочка которого восходила над ГУЛАГом, будто пойманный в силки феникс. Колыма просыпалась. На воротах лагеря, куда въезжал грузовик с новыми зэками, был распят красный флаг (серп переплетался с молотом в причудливом альянсе, а звезда напоминала предрассветную смерть от расстрела). Шипастая проволока над забором была как розы на могиле (Егору Скобе, во всяком случае, показалось именно так)…

Построились. Отметились. Товарищ начальник недосчитался четверых. Сдохли, суки (как выразился суровый майор со шрамом через всё лицо). Егор запомнил, как умерли те четверо: от холода снаружи и ужаса внутри; каждый из них просто замерз, уйдя по-тихому от будущих страданий.

Равнодушный конвой распределил новоприбывших «по домам». Егор угодил в пятый барак (приземистое здание из полупрогнивших досок мрачнело немногочисленными оконцами у самого края лагеря; тут же начиналась лесистая сопка).

С виду вроде нормальный урка Второй Папа Третий Дед сразу поведал Егору, что смена на вынос параши у всех общая (разумеется – кроме блатных)… В жестяном колодце парашного ведра, помимо дерьма, плавал чей-то глаз без зрачка, огромный таракан, крысиная голова (явно откушенная кем-то из зэков) и несколько ленточных червей…

– Ничего, привыкнешь, парень, – добродушно улыбнулся черными остатками зубов Второй Папа, уходя к своим корешам доигрывать партию в шашки на душу или на «желанчик».

Колымская коммуна обладала завидным разнообразием «досуга». Воры в законе, потрахивая молодняк, рубились в карты от заката до заката. Черти то и дело напрягали шнырей, проигрывая их в те же карты блатным и друг другу. А вертухаи тоже были при деле: кто трахал бухих медсестер, кто топил печки в своих бараках (преимущественно отмороженными и ампутированными конечностями заключенных), кто (от случая к случаю) пытался совершать благие поступки: хотя бы не убивать зэков просто от скуки.

Стукачи регулярно ели «сгущенное молоко» у начальства. А старший кум при пагонах не брезговал бывать в баньке с наиболее симпатичными из «петушков». Голубая каста вообще славилась здесь максимальным упадком нравов. К примеру, один из самых отъявленных пидоров хвастался тем, что отсасывал у самого Ленина…

В первую ночь Скоба едва не подвергся изнасилованию через быструю фазу: ему стал сниться надзиратель, мертвая овчарка которого говорила про Великую Стужу и политику партии (а надзиратель стоял у пограничного столба и смотрел своими суровыми глазами, но улыбался при этом такой доброй улыбкой, что ею можно было приманивать детей у школы)… Егор очнулся от кошмара под аккомпанемент чахоточного кашля с дальней шконки и звуки ебли с ярусов блатных.

Солнце, будто измазанный кровью шар, неспешно влезало на сопки. Ели мрачнели извечной завистью мертвецов (впрочем, местным покойникам не нужно было опять держать лопату или кайло… свой долг государству они уже отдали… и были закопаны в землю очень надежно).

Мужик, которым топили барак этой ночью, став полуобугленным скелетом, всё равно вылез из печки и направился к выходу.

Очередной забой ждал своих героев…

Корней Силковский открыл глаза, когда вагон совсем остановился… Лагерь Смерти «отсвечивал» концентрацией бесчеловечной безысходности из пустоты каждого своего барака… Силковский тяжело вздохнул… и пошаркал на выход.

Корней попал сюда, потому что пытался бежать. Однажды выпала такая (откровенно слабая) возможность: после пленения его запихнули в подобную душегубку, только поближе к границе; там назревали довольно отчаянные мысли по поводу свободы (они действительно думали, что может получиться… напрасно); в итоге Силковский и еще несколько заключенных предприняли попытку побега (уж больно хотелось вернуться домой, снова увидеть родину, глотнуть хоть немного свободы); четверых его товарищей из группы беглецов убили на месте (неплохо постарались собаки-людоеды), зачинщиков повесили на лагерных воротах, а прочих непокорных вместе с Корнеем решили «отправить в отпуск».

И вот он здесь – в Лагере Смерти… Дахау, Освенцим, какой-то другой. «Работа делает свободным» над воротами и здесь дугой…

Их выстроили перед комендантом. Тот, лениво прохаживаясь перед новоприбывшим материалом, выбрал троих самых чахлых. И так же лениво их застрелил…

Затем была дезинфекция. Силковского и прочих заключенных затолкали под душ (пока что, слава Богу, не газовый и не кислотный). Потом всем выдали поношенную полосатую одежду и повели к баракам. Корней удивился тому, что не увидел и даже не услышал какой-либо возни, разговоров или любого другого проявления людского присутствия внутри заклятых помещений. Там будто не было людей, малейший намек на жизнь отсутствовал полностью.

Однако, войдя под хлипенькую крышу, новоприбывшие узрели своих товарищей по несчастью: чудовищно исхудавшие евреи и еврейки в робах лежали на грубых досках (сразу несколько ярусов от пола до потолка), некоторые всё же вышли поприветствовать новеньких… Мужчины и женщины были заточены здесь вместе (о раздельных бараках немецкое начальство уже не думало: слишком много заключенных, пропорции никак не соблюсти).

В первую ночь Корней наслушался всякого. Кто разглагольствовал про жизнь за «колючкой», кто проклинал Гитлера и нацизм, кто-то пытался сделать голема из грязи, кто-то надеялся на лучший исход, а кто-то слезно молился.

Когда настало утро, конвой всех вывел на работу.

Очередной забег по Аду ждал своих мертвецов…

Золоторудный гранит пылал под полуденным солнцем. Наступило быстрое колымское лето, чтобы, подразнив слегка зэков теплом и скудной зеленью вокруг, схлынуть, уйти, опять явив привычный зимний холод. Осень и весна в здешних местах, можно сказать, не появлялись вовсе.

Небольшой перерыв на скудный перекус в обеденное время (есть попросту было нечего) каждый зэк проводил по-своему…

Саратовский Мясник, убивший четверых детей ради «телятинки» (так душегуб называл человеческое мясо), опять отхуячил очередному измученному бедолаге несколько пальцев на левой руке, чтобы немедленно их тут же сожрать. Конвой смотрел на это всё сквозь пальцы (уж извините за каламбур). Левая ведь не правая, работать сможет… Да и как говаривал товарищ Сталин: «Лэс рубят, палцы лэтят».

Зэк по кличке Толя Имбецил снова полез жрать «ягель» (на самом деле Толя называл так траву, множество раз обоссанную надзирателями и заключенными в специально отведенном для этого месте).

Затюканный очкарик по кличке Ученый (оригинальностью местные урки явно не отличались) тихонько плакал за камнями, утирая почти уже кровавые слезинки грязным рукавом. Ученый был в одном бараке со Скобой, вот только не сумел поставить себя правильным образом (ему то и дело приходилось «разгадывать кроссворд»: копаться в параше блатарей и пытаться угадать, где чья какашка в данный момент расположена; угадал – сегодня бить не будут и по кругу не пустят).

Старый вор Сова сидел на бревнышке близ черного провала штольни. Он был в авторитете, но к основной массе блатных относился с каким-то странным снисхождением. Можно сказать, Сова их почти презирал, не считая за равных. Но при этом оставался в почете даже у лагерного начальства, которое относилось к старику с особым пиететом (будто к мудрецу-шаману, по глупости судьбы попавшему сюда).

– Пойди «Левитана» послушай… – загадочно произнес Сова, усмехаясь морщинками вокруг глаз, когда Егор Скоба устало проходил мимо с лопатой наперевес (думая приткнуться хоть куда-нибудь для краткосрочного отдыха).

Егор опасливо посмотрел на старика, тот одобрительно глядел на него, после повернулся к зенитному солнцу и мягко прикрыл глаза. Мудрец сказал, Егор сделал: про Голос Тьмы (или, как здесь шутили, «Левитана») давно знал весь прииск; это была местная аномалия… нечто магическое… необъяснимое… страшное, но притягивающее к себе страждущих зэков.

Надо было зайти в штольню, найти закуток потемнее, зажечь спичку, высунуть член из портков и держать его на виду у темноты, пока огонек спички не тронет пальцы… взмахом руки потушить, тут же на ощупь чиркнуть потухшей спичкой по причиндалам, заправить хуй обратно в штаны и слушать…

Голос Тьмы (к большому удивлению Егора, который слышал его уже дважды) в этот раз изобиловал шипящим шепотом и жестким скрежетом (будто край самой острой кирки то и дело скользил по кузову грузовика с намытым золотишком):

– Чщщего ты хоччччешшшьььь?… – спросила Тьма. Егор на несколько секунд задумался, потом сказал:

– Когда Сталин умрет?

Голос Тьмы как будто усмехнулся:

– Нииикогдаааа…

Скоба даже не удивился такому ответу. Но стал спрашивать дальше:

– А Союз вечно будет?

– ЩЩЩчего ещщщщщёёёё… – Тьма словно разозлилась. – Неееет… Скоррро не буууудет Сссоюззза…

– Ладно, пусть так… – Егор прикрыл глаза, опустившись на корточки у стены штрека. – А когда я выйду на свободу?

Тьма рассмеялась неслышным для живых смехом:

– Опяяяять ссспрашшшиваешщщшшщь… Когда Сссссталлллин умрррееет… тогдаааа и выйдешшшшшшшшььььь…

Скоба улыбнулся горькой улыбкой извечного зэка (он, правда, надеялся совсем на другой ответ Тьмы… но уж как есть).

– А меня хоть одна нормальная девка любила когда-нибудь? – Это был последний вопрос, потому что невидимая сущность исчезала внутри подземелий золотоносной горы, лишь слышался ее далекий шепот:

– Ниииии однааааа тебяяя не любиииилаааа… Нееее засссслужииил…

Голос Тьмы ушел до следующего вызова (прочим заключенным он слышался то маленьким ребенком (потерявшим маму в большом магазине), то чахоточным пенсионером (потерявшим сберкнижку), то соблазнительной девушкой (готовой потерять с ними невинность), то злобной НКВДэшной скотиной (готовой вынести смертный приговор и тут же привести его в исполнение), а то и как-нибудь еще, всегда по-разному…

Егор, печально поглядев в темноту напоследок, поднялся с корточек и пошел на выход, к свету и продолжению рабочего дня…

Корней Силковский стоял с тяпкой на краю концлагерного поля, почти что у самой «колючки», которая ощерилась стеной своих уродливых шипов и сочленений. А еще по ней непрестанно бежал ток, способный убить любого неосторожного (хоть арестанта, хоть охранника). Корней сам видел несколько таких случаев за первые недели на новом месте заточения: однажды обезумевший от издевательств пастор-поляк самолично бросился в объятия «колючки» (видимо, решив, что Преисподняя покажется ему курортом); в другой же раз пьяный надзиратель (дело было почти уже ночью), угоняя всех с работы в барак, свалился в ров у забора (пытаясь вылезти, пьяница-фриц попер не в ту сторону, схватился за проволоку рукой и моментально изжарился на потеху изнуренной публике, в принципе равнодушной уже вообще ко всему); а еще одна женщина (средних лет довольно сильно исхудавшая еврейка) вроде как увидела своего сыночка за «колючкой» (мальчик, умерший от голода больше года назад, стоял в десятке метров от лагерной границы и рукой манил маму)… обгоревший труп несчастной обуглился на заградительной сетке почти до костей.

Корней отчаянно сжал тяпку и с жуткой глубиной решимости во взгляде уставился на смертоносный забор. Почти тут же к нему со спины подошел дядя Марик.

– Молодой человек, вы таки, надеюсь, не собираетесь нас покинуть? – ироничный взгляд и тон голоса дяди Марика (старого одесского еврея, всё же ушедшего воевать и загремевшего сюда, когда остатки его взвода пленили где-то под Брестом) настраивал на менее пессимистичный лад. Впрочем, как обычно.

– Нет, дядя Марик… – Силковский даже улыбнулся (пока еще помня, как это делается). – Всё нормально.

Старик с понимающей ухмылкой кивнул и удалился к своему фронту работы, пока полупьяные надзиратели не заметили их разговора.

Серое небо, казалось, сейчас заплачет пеплом. Корней почти уже разрыхлил очередную грядку. Их были десятки, если не сотни. На точный подсчет ни времени, ни сил уже не оставалось: привезли новые вагоны «посевов».

Поезд Смерти торжественно тормозил у местного перрона. Сраные фрицы (под прибаутки и лающий смех) отворяли двери вагонов и под дулами автоматов заставляли Силковского и остальных работников лопатами (да даже просто руками) выгружать, буквально вываливать на землю трупы заключенных из других лагерей…

Затем останки таких же, как ты приходилось нести к специальным полям, заранее взрыхленным тобой же. Там трупы разрубали/разламывали/расчленяли, после чего закапывали части этих тел в землю (под шуточки всё тех же надзирателей, вконец уже захмелевших).

А через какое-то время, раньше или чуть позже, появятся всходы. Обязательно появятся. Это будут корявые «кусты» и скрюченные «деревья», которых ожидает только лишь печь в доме местного коменданта. Растопка «всходами» практична и хороша…

И когда ты уже почти засыпаешь глубокой ночью после изнурительного дня бессмысленной работы во славу Третьего Рейха, то порой можно даже услышать редкие хрипы со стороны тех полей.

Так растут мертвые. Так засыпают живые.

Но не все спали в бараке после изнурительной работы на холоде. Очередной прикормленный блатными сказитель перевирал классику на свой лад: он «тискал роман», потакая скабрезным нравам слушателей-блатарей…

Вот избранные моменты (особо запомнившиеся Егору Скобе) из этих полуночных «чтений»:

– …Короче, пизда, блядь, эта ебется в жопу с любовничком, а сама ебет мозг мужу-старикану… Любовничек, блядь, падает с коня на скачках. Мудель, сука, ебаный… И там еще какая-то хуйня происходит. А дальше эту блядину общество их высшее в театре на хуй посылает. Пиздося в истерике… И в самом конце – хуякс!.. под поезд бросилась, блядина…

– …Ну так вот… Тварь эта дрожит всю дорогу и пытается бабку грохнуть… А у той падлы – бабла до жопы!.. Сидит, блядь, старое говно на сундуках и делиться, сука, не хочет. Вот… Студентик топор спиздил и на дело пошел: наебал бабку, она его в хату-то пустила, а он – пиздыкс! – этой манде старой полбашки топорищем разъебал на хуй… А потом говно это интеллигентское мучиться начало… Муденыш, блядь, ебаный!.. Всё, что у бабки после мокрухи спер, заныкал под камень и даже, пидор, не воспользовался, мудак… Ну и вот… Под конец студента этого за жопу следак взял… И поехала тварюжка в каторжный могильник-морозильник дальше дрожать…

– …Короче, мудак один полез бабу ебать по месту жительства… А там – блядина малолетняя… И всё, пиздец!.. Этот дураеб влюбляется в шалаву-малолетку… И съебывает с ней, хуй знает куда… Короче, шлюшка его как бы на другого променяла… Но всем бы так пожить, как этот пидор, мужики…

– …Ну и че там дальше-то?.. Мудак, блядь, этот стучит на правительство, что, мол, ракет у нас на Кубе до хуя и больше… Или, блядь, еще по какому-то другому поводу, похуй, в общем… А Сталин орет сразу на всех, чтоб мудака, блядь, этого предательского, суку, блядь, поймали тут же… А хули там… ГБ, блядь!.. Тут же пидора и ловят…

– …Как было, короче… Юг с севером воюет… Хуй его знает зачем… А пизда одна, особливо красивая, всё, блядь, про завтра думает… И на лошади кататься еле как умеет… У нее, пиздоськи этой, там дочка чё-то как раз с лошади пизданулась насмерть… Горе, блядь, на хуй, короче… И тут же, блядь, какой-то жиголо ебаный ее из дому и уводит… Ну та с ним ебется, конечно, пару недель… А потом назад возвращается, к муженечку, сука, мудачку-белобрысику… И опять, блядь, сука, думает про завтра… Про сейчас надо думать, пизда!

– …Ну, значит, как там было… Горбунище ебучее увивается за цыганской блядью… А тот мудак, святым отцом работает который, весь собор этот сраный держит… И горбуна, как пидора ебаного, ебет, блядь, почти что каждый день… Но только на работе… А тот, блядь, пидарас, мудак, по колоколам, блядь, сука, лазит, без устали… И дальше Горбач этот ебучий страну, блядь, сука, развалил нахуй, мудазвон ебаный… А ментик там какой-то телку эту, блядь, цыганскую в итоге и выебал всё-таки… Ну, или почти так… Короче, классная книга…

– …И есть там блядь одна… Вера Павловна, на хуй… Так вот, сука эта всё хуйню какую-то видит про будущее… Смерть от телека, вирусы в пространстве космоса, роботов из стеклотары… президенты бесконечные, депутаты, блядь, конченные… и прочее великолепье на Земле… И хули: алюминий, падла, блядь, подорожал, блядь, сука, втрое!..

– …Ну, в общем, так, блядь… Старикан рыбачить, сука, поплыл… В море, на хуй… Плавал, падла, плавал… Хуяк!.. Поклевка, блядь… Рыба-сука-меч, на хуй… Здоровенная, мразь… А старикан, короче, мудиться с ней начал, елозить по морю, соляру жечь… Несколько дней они так друг с другом еблись, блядь, пока рыбу эту акулы, сука, не сожрали… Старое уебище домой-то прихуярил… И, падла, спать завалился… Пиздец, блядь…

И вот ты просыпаешься спустя три часа после работы… И снова надо на каторгу – махать кайлом. За окнами дырявого барака – минус 35 градусов ужаса, смерти и льда во мгле… почти летняя температура по местным меркам… Еще не выползли на улицу, едва передвигая ногами, а кто-то уже остался без пальцев (отморожены… синюшно-черный подарочек от мамы Колымы). Ссать нечем… но некоторые умудряются сделать хотя бы это… везучие. Конвоиры подталкивают в спину отстающих… те уже – просто зомби в фуфайках… впрочем, конвой от них почти ничем не отличается.

На прииске выдалбливаем чуму из льда… Удар, второй, третий… тысячный… На острие кирки играет ржавым светом солнце (такое же несвободное в своем вечном вращении полета над миром, как и мы)… В краткий момент обеденного перерыва очередная пара-другая совсем свихнувшихся успевает свариться в котле с общим супом из шелухи… И без того сытые конвоиры равнодушно поглощают кашу, сидя у отдельного котелка под навесом из человеческой кожи…

Затем всех гонят в ледяную шахту, за «золотым» гранитом и парой-другой стандартных смертей… Путь пройден… десятки метров в темноте земли под надзором керосиновой лампы бригадира. Порой, тут кажется, что и до дьявола во льду недалеко… последний адский круг всегда как будто с нами.

Еще часы ударов и ударов… что дольше выдержит, что дольше проживет: кирка или же я?.. Товарищ справа от тебя оказался несколько слабее своего кайла… и труп его уже перемололи… А крики конвоиров, спустившихся во Ад как будто бы с Небес, далекие, но возвещают окончание мучений… хотя бы на сегодня.

В конце долгого дня после переклички дощатый барак зовет в трухлявую утробу холода без снов… Судорожно сожрав свою урезанную пайку (опять не уложился в норму… как и все), ты валишься на деревяшки нар, чтобы уснуть… а лучше – просто быстро сдохнуть…

Но не получится… ты знаешь сам. И чувствуешь всю тьму и холод будущего дня в очередном забое…

– Снимай свой трусы, тварь!..

Молоденькая медсестра Илзе вздрогнула, но подчинилась. Снова. Уже пятый раз за один месяц.

Комендант скабрезно ухмыльнулся (наверное, уже в сотый раз за сегодняшний день).

– Сри, сука!..

Илзе с большим трудом решилась совершить затребованное, всё же начиная привыкать к подобным приказам. Если расценивать это как просьбу нациста-извращенца, облеченного абсолютно безнаказанной властью (и кормящего тебя ореховым тортом, фундуком и каштанами на каждом свидании), то многое можно принять, со многим смириться…

Она сделала дело, поднялась и отошла к окну. Довольный комендант с жадностью стал выковыривать орешки из ее какашек…

В казарме надзирателей шла пьянка…

Отто опять хвастался тем, что однажды выебал двухголовую партизанку.

Йохан хвалился тем, что лично брил детей перед расстрелом.

Агнешка мимоходом лишилась двоих ухажеров (самую симпатичную польскую евреечку нацисты присмотрели себе, естественно, для ебли… А уж почему Карл пырнул по пьяни Густава, который тут же его застрелил, и сам истек кровью насмерть – загадка даже для бывалого коменданта, которому очень осточертели подобные разборки).

Тут началась другая «пляска»: звонки в Преисподнюю… Черти прямо на проводе. Каждый из фрицев хочет услышать дыхание Ада (мрачный такой, нездешний, прямо скажем, звук).

Все рвут трубку друг у друга, кто-то просит родственников к телефону… Даже комендант, зашедший после каких-то своих важных личных дел в веселую обитель конвоя, степенно взял переговорный прибор и едва ли не потребовал немедленной связи с кем-нибудь из адских князей. Впрочем, ему отказали…

Далее конвой решил «поиграть в ворон»: троих евреев из ближайшего барака вывели под холодный свет лагерных фонарей, заставили раздеться и залезть на вышку (проснувшийся вертухай со смехом наблюдал, как несчастных «птиц» выставили на перила); пьяные фрицы начали целиться (их «Люгеры» безжалостно блестели в отсвете прожектора)… По команде «птицы» одновременно спрыгнули вниз…

Две просто разбились о землю, одна из «ворон» с простреленной грудью и головой грохнулась у забора.

Довольные надзиратели отправились допивать шнапс. Некоторые под собственное диковатое улюлюканье помочились на свежие трупы…

И всё закончилось (как обычно) купанием в костях и черепах.

Один мой кореш переступил линию вешек на лесоповале: просто поссать сильно захотел. Сосновый бор, горные леса дальневосточных сопок… Он сделал первые шаги, ушел чуть дальше дозволенного, никто и не заметил поначалу… Там был довольно вредный вертухай (с противной мордой, так уж есть)… Он быстро вскинул свой «винтарь». И выстрелил моему корешу в уходящую спину: дважды.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.