Зина Кузнецова
Буря

Художественное оформление А. Андреева

Иллюстрация на обложке Markass

В оформлении авантитула использована иллюстрация © MarinaTab / Shutterstock.com.

Используется по лицензии от Shutterstock.com

© Кузнецова З., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Из рая детского житья

Вы мне привет прощальный шлете…

М. И. Цветаева

Видео из Вериного архива:

– Вот Вера, она скрытый невротик, – говорит мужской голос за кадром.

– Я открытый. Ты снимаешь, что ли?

– Ага.

– Зачем?

– Для будущих поколений. Вер, а я тебе нравлюсь? Будущие поколения требуют ответа!

Часть 1

1

Я хорошо помню тот день. Человеческая память добра, ведь с течением времени картинки прошлого тускнеют, но именно тот день до сих пор заставляет мое тело холодеть от ужаса и мотать головой, чтобы поскорее начать думать о другом.

Стояло жаркое начало августа.

Закончился девятый класс.

Каникулы.

Я вся состояла из безмятежности и детского счастья.

Когда я открыла глаза в тот день, комнату заливало солнце. Простыня, которой накрывалась по ночам, сбилась в ногах. Родители ушли на работу. Впереди был целый день свободы.

Я повертелась в кровати и сладко потянулась.

Зазвонил домофон – это подруга Лена зашла вытащить меня погулять. Открыв ей, я убежала умываться.

Дверь в коридоре хлопнула, и я услышала:

– Ты еще дрыхнешь, что ли?

– Ага. Подожди, зубы почищу и пойдем. Поставь чайник пока.

Когда я вошла в кухню, Лена уже деловито нарезала колбасу. Две кружки с горячим чаем стояли на столе. Тогда мы любили пить чай сладким, и обе клали по три ложки сахара. Наскоро перекусив, мы быстро обулись и выбежали из квартиры.

А на улице – свобода! Тем летом мы обошли весь город – не осталось ни одного закоулочка, ни одной подворотни, где не отметились бы подошвы наших потрепанных конверсов.

И всегда во время прогулок мы забегали к нашим мальчикам, как мы их называли. Мой папа был директором спортивного стадиона, и мы с Леной любили посидеть на трибунах с гамбургерами и колой, глядя на тренировки. Так и подружились с парнями, которые занимались в футбольной секции. Мы прибегали к ним на тренировки, ждали окончания, о чем-то шутили, немного болтали и после вместе шли гулять.

В тот день мы тоже пришли на стадион с гамбургерами и колой, дождались окончания тренировки наших мальчиков и сыграли с ними в футбол. Я разодрала себе коленку, но была счастлива и беззаботна.

А потом, уставшие и раскрасневшиеся, мы добрели до набережной и просидели там до вечера, рассматривая водную гладь, покой которой нарушали только редкие утки. Один из наших мальчиков как-то смешно пошутил, и вот тогда-то, громко и от души рассмеявшись, я почувствовала что-то странное в животе, но отмахнулась: наверняка от смеха что-то.

Неприятные покалывания скоро переросли в боль, но я все так же легкомысленно решила, что нужно просто полежать, поэтому попрощалась с друзьями и осторожно, чуть горбясь, чтобы притупить боль, направилась домой.

Когда я добралась до квартиры, боль стала такой осязаемой, что я покрылась холодным потом и с облегчением опустилась на диван в зале. Чтобы лежать было веселее, включила телевизор и стала смотреть первый попавшийся канал.

Зазвонил домофон. Это папа пришел с работы. Я открыла ему дверь, сильно горбясь, потому что не могла разогнуться из-за боли.

– Что такое? – испугался он.

– Живот болит.

Я вернулась на диван. Папа встал напротив, загородив телевизор.

– Давно болит?

– Часа два.

– Опять дрянь всякую ела?

Я нехотя кивнула.

– Таблетку пила уже?

– Нет.

Папа сходил на кухню и вернулся с таблеткой и стаканом воды.

– Держи, выпей, должно помочь. Я сейчас на рыбалку уеду. Мама не знаю где, но скоро должна прийти уже, наверно.

Я запила таблетку и устроилась на диване так, чтобы меньше ощущать боль. Но поза, в которой мне было удобно, вдруг перестала приносить облегчение, и, как бы я ни старалась подтянуть ноги, чтобы ослабить боль, все было бесполезно, резь не проходила. Вдруг я поняла, что за последние два часа она усилилась. Это не было похоже на то, что я когда-либо чувствовала раньше.

В глубине квартиры слышались торопливые папины шаги. Он чем-то гремел на кухне, собираясь на рыбалку. Вечернее солнце мягко заливало комнату. С улицы через распахнутое окно доносился детский визг. А мне все еще было больно. Вдруг стало страшно.

– Я поехал! – донеслось из коридора.

– Папа! Пап!

Тот вошел в зал, одетый в свою рыбацкую одежду.

– Что?

– Не проходит.

Папа помолчал, глядя на меня.

– Еще таблетку дать? – наконец сказал он.

Я пожала плечами.

– Или скорую? Тебе очень больно?

– Я не знаю… Не проходит, – повторила я.

Папа вздохнул, вышел в коридор и вызвал скорую.

– Да, боли в животе… Да, таблетку давали… Шестнадцать лет… Спасибо, ждем.

От этого простого разговора мне стало еще страшнее. Ладошки и стопы похолодели и вспотели. Я чувствовала, что что-то не так. Мне еще никогда не вызывали скорую, и я боялась, что меня заберут в больницу. Никогда не любила ночевать где-то вне дома, даже в лагеря не ездила. А в больнице лежала только один раз, в детстве. Мне делали операцию, когда случился заворот кишок. Но мне тогда было девять месяцев, и я ничего не помнила.

Пока скорая ехала, папа смотрел вместе со мной телевизор и говорил, что наверняка у меня ничего серьезного, что мне сейчас поставят укольчик и все пройдет. От этих слов и от бодрого голоса отца становилось легче, тревога отступала.

Но вот дикий писк домофона раздался в квартире. Папа пошел открывать. Затаив дыхание я слушала, как он говорит:

– Здравствуйте. Вот сюда…

Молодой уставший мужчина и пухлая женщина с растрепанными волосами вошли в комнату, мне стало еще неспокойнее. Их приход словно окрасил светлый, яркий, солнечный день в серые тона и сделал происходящее по-настоящему страшным.

Врач попросил меня лечь прямо и расслабить живот. Для меня это было тяжело и больно, но я справилась.

– Что ела сегодня? – спросил он, нажимая на живот.

– Бутерброды утром. И гамбургеры с колой потом еще.

Врач кивнул. Ему стало все понятно. Он вздохнул, открыл свой чемоданчик и достал шприц.

– Сейчас сделаем укол, в течение получаса все должно пройти. Аллергии нет никакой?

Папа покачал головой.

Через некоторое время скорая уехала и я, ободренная тем, что ничего серьезного со мной не случилось и что меня не увезли в больницу, стала радостно смотреть телевизор, ожидая, когда боль стихнет.

– Так, ну я поехал тогда, – сказал папа бодро. – Мама скоро должна прийти.

Я кивнула, но потом вдруг испугалась, что живот не пройдет и нужно будет снова вызывать скорую, а папы не будет рядом.

– Не уезжай, пожалуйста, – попросила я.

– Так все ведь хорошо, чего ты боишься?

– Ну пожалуйста!

Папа посмотрел на меня, вздохнул и поставил удочки в угол. Затем подтащил ближе к дивану кресло и сел рядом с моей головой. Рука его теперь лежала на моей макушке и ласково гладила меня.

Мы вместе смотрели сериал. Папа смеялся, а я торопила минутную стрелку, чтобы лекарство поскорее подействовало и боль утихла. Но, когда прошли обещанные полчаса, легче не стало, и даже следующий час не принес облегчения.

От боли я заплакала.

– Что, Вер, не легче? – забеспокоился папа.

Звонок домофона в этот раз показался мне особенно резким, что-то внутри отозвалось на него сильной режущей болью. Папа ушел открывать маме, а когда вернулся, нашел меня скрутившейся в комочек и тихонько постанывающей. Вдруг я почувствовала нежную ладонь на щеке – это обеспокоенная мама села рядом на диван.

– Три часа уже не проходит… – переговаривались родители, – надо снова звонить…

Вызвали скорую.

Приехал тот же самый врач и, по-прежнему уверенный, что дело в гамбургерах и бутербродах, сделал мне еще один укол. В первое мгновение будто и правда стало легче, и я смогла разогнуться. Родители, успокоенные этим, ушли на кухню, а я уткнулась в телефон. Лена спрашивала, пойду ли я завтра в кино. Когда я решила написать «да», в животе будто что-то взорвалось. Я подтянула к себе колени, чтобы хоть немного унять боль. Не в силах ни о чем думать, бросила телефон на пол и позвала родителей.

– Поехали в дежурную больницу, – сказал папа серьезно, и ужас сковал меня.

Согнувшись пополам, я вышла вслед за родителями и села в машину. Ни на секунду боль не замолкала, как я ни пыталась устроиться на сиденье. Круглая холодная луна летела за нами, как привязанная. Во всем теле ощущалась (я хочу оставить это слово) дрожь. Вдруг мне вспомнилось, как я счастлива была утром, как тепло светило солнце, сколько мы смеялись с Леной и нашими мальчиками. Как возможно, что теперь родители везут меня в дежурную больницу со страшными болями в животе? Почему счастливый день не уберег меня от ужаса ночи?

В пустом коридоре больницы тускло светили лампы. Сонная медсестра попросила нас подождать и ушла. Не отнимая рук от живота, я добралась до кресел и опустилась в одно из них.

Долго никто не приходил за нами. Мама сидела рядом и гладила меня по колену, а папа стоял напротив и вглядывался в мое лицо, ожидая, видимо, что я улыбнусь и скажу, что все прошло.

Наконец медсестра позвала нас в единственный кабинет, где горел свет. За столом сидел врач. Тогда он показался мне совсем взрослым мужчиной, но позже я поняла, что ему, наверно, и тридцати не было.

– Что у вас? – отрывисто и даже грубо спросил он.

Я стала бессвязно рассказывать обо всем, что сегодня случилось.

– Боль какого характера? – перебил врач.

Измотанная своими страданиями и суровостью врача, я не сумела сдержать дрожание губ и расплакалась.

– И чем твои слезы помогут?! Давай на кушетку, подними кофту, приспусти штаны. Не реви! Взяла себя в руки и начала отвечать на мои вопросы, поняла?

Я кивнула. Врач начал трогать мой живот, и я вся сжалась от боли.

– Здесь больно? И здесь? Живот как доска… Операции были когда-то? Что это за шрам?

– Были, – тихо подала голос мама. – Заворот кишок в девять месяцев, резали.

Врач вздохнул, велел подниматься, потом сел за стол, потер глаза и крикнул медсестре:

– Рентген и УЗИ брюшной полости! Поживее!

Кое-как поднявшись, я медленно пошла за медсестрой. Врач шел следом. Когда мучения обследований закончились и я вышла к родителям, не желая уже ничего, кроме спокойствия и сна, врач начал объяснять, как та давняя операция повлияла на мое нынешнее состояние.

Он долго говорил с родителями, но я почти ничего не помню из этого.

Наконец, он сказал:

– Мы ее оставим, прокапаем. Если в ближайшие пару часов не отпустит, нужна будет операция.

Дрожь в теле усилилась. Я увидела испуганные лица родителей и если бы не была вымотана болью, то точно расплакалась бы. Это уже не простуда и не легкое отравление. Я и правда могла лишиться жизни. И это осознание словно парализовало меня. Хотя я могла идти за медсестрой в палату, укладываться на кровать, наблюдать, как мне ставят капельницу, отвечать на вопросы врача и родителей, внутри душа будто застыла, заледенела. Все мышцы напряглись, слух обострился, словно я была в темном лесу и в любой момент на меня мог наброситься медведь.

Родители уехали домой, чтобы собрать для меня вещи, я осталась одна.

Часы на стене показывали два часа ночи.

Наступала самая долгая и страшная пора ночи, окончания которой каждый страдающий человек ждет так сильно, словно с первыми лучами солнца придет и облегчение. Дрожа от страха, не в силах совладать с ознобом, я лежала, внимательно прислушиваясь к себе в надежде, что боль вот-вот начнет утихать.

Операция…

Холодное острое бело-зеленое слово, от которого пахнет спиртом. Она не могла случиться со мной, казалось мне. Ведь я была так счастлива сегодня.

2:15.

2:30.

2:40.

Хотелось спать, но боль не утихала, мешая мне даже на секунду забыться сном. Видимо, все же я задремала, потому что вздрогнула, когда открыла глаза и увидела перед собой врача. Я не заметила, как он пришел.

4:10.

Врач, все тот же молодой и грубый, еще раз пощупал мой живот.

– Не легче? Вижу, что нет. – А затем, без всякого промедления, будто выстрелил: – Надо оперировать. Сейчас попрошу твоих родителей подписать согласие, и поедем в операционную. Медсестра тебя подготовит.

Измученная болью, я смогла только кивнуть. Глубоко в груди стояли слезы, но сил выплакать их у меня не было. Руки похолодели и вспотели от страха, когда в палату вошел хмурый сонный анестезиолог и начал спрашивать меня об аллергиях.

Неужели это все правда?

«Господи, как же я была счастлива утром…»

* * *

– Я вас на хрен всех уволю, ясно вам! Вы какого черта с нее украшения не сняли перед операцией! Второй раз из-за какой-нибудь сережки вы ее будете резать?! Где вас понабрали!..

Я узнала голос моего врача. В закрытые глаза бил яркий свет. Пошевелиться или что-то сказать я не могла. Вдруг в затуманенное сознание проникло страшное предположение: операция вот-вот начнется, а я в сознании. Истерика забилась в груди, но, как я ни старалась, власти над своими руками и ногами у меня не было.

Очень скоро я снова провалилась в сон.

* * *

Я открыла глаза, и первое, что почувствовала, – невозможность сглотнуть и сделать вдох. В груди снова забилась истерика, а руки и ноги похолодели. Рука потянулась к горлу, но оказалось, что меня привязали. Потеряв весь разум от ужаса, я стала мычать. Прибежала медсестра.

– Это что такое! – возмутилась она.

Я мычала и глазами указывала на трубку.

– Убирать нельзя, – сказала медсестра, – ты без нее дышать не сможешь.

Все еще в ужасе, я продолжала мычать.

– Ладно, давай попробуем.

Она подошла ко мне, и я почувствовала, как из горла постепенно уходит неудобство. Но сделать вдох не смогла. Глаза мои расширились от ужаса, я снова замычала. Медсестра тут же вернула трубку в горло.

– Я же говорю, рано тебе ее убирать. Спи пока. Еще наркоз действует.

2

Из двух дней в реанимации я запомнила только белую стену напротив моей кровати, пиканье приборов и слабость во всем теле. Все, что я могла, – это проснуться, медленно моргнуть три или четыре раза, бездумно глядя на стену, а затем уснуть снова.

Дополнялась эта слабость страхом перед моим врачом. Когда он приходил проверить показатели и расспросить меня о самочувствии, мне казалось, что душа сжимается, как ребенок в углу, боясь, что снова обидят. «Вот бы он сказал хоть что-то доброе, вот бы улыбнулся!» – думала я.

Но врач только что-то писал на планшете около кровати, оглядывал меня быстро и уходил.

Как в дурмане, я помню момент, когда меня везли из реанимации в палату. Несмотря на боль во всем теле, я провалилась в сон.

На следующее утро врач пришел, чтобы снова осмотреть меня, и сказал:

– Старайся перекатываться с бока на бок, чтобы не было застоя в брюшной области. Пока что есть риск повторной операции.

«Повторной? Эта боль, этот ужас могут повториться? Я еле пережила, а оно может снова?» – подумала я.

В груди у меня заверещала истерика. Напряглись икры, а затем твердым и вытянутым по струнке стало все тело.

«Только не снова…»

Вдруг в палату вошла мама. Ее лицо лучилось здоровьем после прогулки на свежем воздухе и выделялось среди серости клиники и болезненных лиц пациентов.

– Девочка моя! Хорошая моя! – тихо сказала мама, садясь на стул около кровати и осторожно беря меня за руку. – Как ты? Болит?

По-прежнему погруженная в первобытный страх за свою жизнь, я была словно парализована, все мое тело было напряжено, а челюсти сжаты так, что болели зубы, поэтому я не смогла ничего ответить и только кивнула.

– Еду́ тебе пока никакую нельзя, – продолжила мама. – Что тебе принести, Верунь? Айпад, чтобы ты сериалы смотрела? Книгу? Наушники?

Все мое внимание было сосредоточено на теле. Как строгий тюремный наблюдатель, я следила за всеми движениями внутри себя, чтобы при малейшей боли позвать медсестру. Казалось, что тогда я могла ощущать даже шевеления кишечника и то, как старые клетки сменяются новыми.

– Ничего не надо, – наконец ответила я.

Мама помолчала. Мне хотелось, чтобы она ушла и не отвлекала меня от слежки за своим состоянием. Именно тогда я впервые поняла, что родители не всемогущи. И если раньше я болела легко, в полной уверенности, что мама с папой меня вылечат и защитят, то в тот период поняла, что родители не всегда смогут мне помочь и от смерти меня не спасут.

– Врач приходил уже? – спросила мама.

– Да.

– Что сказал? Я с ним еще не говорила.

– Все нормально.

– Малышка моя… – Мама наклонилась к моей руке и поцеловала костяшки пальцев.

Я заплакала.

– Что, моя малышка, что? Больно? Врача?

Я покачала головой и отвернулась к окну. Слезы текли по щекам и мочили подушку, нос забился соплями. Мама сидела со мной до тех пор, пока я не уснула.

Даже во сне разум чутко следил за ощущениями в теле. Сон стал некрепким, прерывистым. Секунда за секундой я жила, прислушиваясь к себе и боясь, что вот сейчас, сейчас вновь ощущу ту боль, тот холод, трубку в горле… Конечно, из-за такого настроя выздоровление мое шло крайне медленно.

Мама приходила ко мне каждый день в обед и сидела около кровати. Обычно я всегда спала в это время и вот однажды сквозь сон услышала, как две мои соседки-старушки посмеялись:

– Что ж вы ходите-то? Она вон, спит! Зачем вы тут время просиживаете, какой толк?

Мама им ничего не ответила и все равно продолжила каждый день приходить в обед – единственное время, когда она могла уйти с работы и прийти ко мне. А по выходным она проводила со мной целый день, пока окончание часов посещения не вынуждало ее уйти.

Во время своих визитов мама болтала обо всем на свете, стараясь хоть как-то повеселить меня и растормошить, но, погруженная в свои страхи, собеседником я была ужасным и часто просто кивала, даже не вслушиваясь в ее слова.

Папа был очень занят, управляя спортивным стадионом, поэтому приходил ко мне всегда за полчаса до окончания часов посещения. Он появлялся в палате с неизменной бодрой улыбкой, высокий, сильный, харизматичный. Отвешивал комплименты старушкам соседкам, садился на стул около кровати и обдавал меня запахом своего одеколона. Первый его вопрос неизменно был:

– Болит что-то?

Я качала головой, и тогда он начинал травить байки, чтобы развеселить меня.

А когда я оставалась одна и в палате гасили свет, перед сном в голове жужжали, как надоедливые летние комары, мысли о будущем. Жизнь представлялась долгой, лишенной радостей путешествия (а если приступ случится в другой стране или в месте, которое будет далеко от больницы?), лишенной радости еды («строго-настрого я тебе запрещаю есть что-либо, что не прописано в этом списке, ты поняла меня?»), лишенной беззаботности из-за вечного страха боли и смерти. Ноша казалась невыносимой, и я впадала в истерику, давилась слезами, а потом все-таки засыпала ближе к утру, когда рассветные лучи ненадолго дарили успокоение.

А еще успокоение дарили визиты моего врача Сергея Андреевича. Я долго боялась его, помня ту грубость в ночь операции. А он, подпитывая мой страх, так себя и вел: обрывал на полуслове, осматривал, гаркал на медсестру, давая ей какие-то указания, и уходил. Но, видимо, мой изможденный вид и впалые глаза с мольбой о поддержке все-таки пробили брешь в его заматерелой душе.

Было так. Он в очередной раз рассказывал мне о моей болезни, давал указания и советы, когда я спросила:

– Это еще раз может случиться?

– Может.

– Когда?

– Я тут тебе что, на кофейной гуще гадаю? В любой момент. Абсолютно в любой. Через неделю, через год, черед пять лет или через пятьдесят. А может, и не случится никогда. У всех организм разный. Если будешь следить за питанием и заниматься физической активностью, шансов, что приступ никогда не повторится, больше.

«В любой момент…

В любой…

Вся жизнь с угрозой…

И ничто не защитит…»

Плакать перед Сергеем Андреевичем я себе больше не позволяла, поэтому стиснула челюсти что есть силы и кивнула, глядя на белое одеяло. Вдруг он положил свою большую теплую ладонь на мою руку, сжатую в кулак, и ободряюще пожал. Это длилось мгновение, а потом Сергей Андреевич встал и быстро ушел. Пораженная, я смотрела ему вслед. Он, может, и не догадывался, но то мгновение человеческого участия было равносильно по важности тому, когда он спасал мне жизнь на операционном столе.

Постепенно я начала осознавать, в каком неоплатном долгу перед Сергеем Андреевичем. Если бы он был врачом менее талантливым, то отправил бы меня домой, вколов еще обезболивающего, как фельдшер на скорой. И тогда, на операционном столе… Медсестра сказала, что такие случаи, как у меня, одни из самых сложных, с самым непредсказуемым исходом.

Страх перед Сергеем Андреевичем постепенно сменился чувством благодарности и большого уважения. Я поняла: пока я в больнице рядом с ним, то останусь в живых.

Видимо, ему было искренне жалко меня, потому что с момента, когда он пожал мне руку, он стал говорить со мной бодро, вселяя веру в выздоровление, хотя с другими оставался грубым.

Однажды он вошел в палату не в своей обычной униформе, а в джинсах и свитере, поверх которого был накинут белый халат. Он, как и обычно, расспросил меня о самочувствии, проверил все показатели и ушел.

Я только вечером поняла, что он приходил проведать меня в свой выходной.

Через неделю в больнице меня особенно глубоко поглотил страх снова столкнуться с болью и операцией. Вся жизнь виделась мне темной, как вечер октября, сырой, полной ужаса и тревожного ожидания боли. Слезы не лились, как всегда бывает при настоящем ужасе. Я словно одеревенела. Родители в тот день не пришли ко мне: мама уехала на день в командировку, а папа из-за работы пропустил приемные часы.

В палате нас осталось два человека. И старушка, моя соседка, спала, иногда постанывая во сне.

Середина августа выдалась дождливой и холодной. Небо было затянуто тучами, моросил дождь, а сквозь деревянные окна задувал ветер. В палате было холодно. Тускло светили лампы, отражаясь в окнах.

Вдруг, как всегда быстро, вошел Сергей Андреевич. Скованная страхом, я едва могла открыть рот, чтобы поздороваться с ним, и почти не слышала, о чем он спрашивает меня. Потеряв терпение, он пощелкал пальцами около моего носа, и я вздрогнула.

– В руки себя возьми. Мне надо тебя осмотреть, – сказал он.

Я кивнула и дело пошло быстрее. Сделав записи на планшете около моей кровати, Сергей Андреевич в этот раз не ушел, а внимательно на меня посмотрел и сказал:

– В карты умеешь играть?

Я удивилась.

– Умею, – ответила, – в дурака.

– Жди.

Он вышел из палаты и вернулся минут через десять со старенькой, потрепанной и в некоторых местах пожелтевшей колодой.

– Давай, пока спокойно, сыграем. Раздавай.

Я кивнула и отсчитала по шесть карт каждому, хотя руки еще плохо меня слушались после внутренней истерики.

Сначала я проиграла, потому что тревожные мысли никак не желали отпускать меня, но усилием воли все же заставила себя сосредоточиться на игре, и во второй партии мы сыграли вничью. Иногда в палате мигала тусклая лампочка и постанывала во сне старушка на соседней койке, но мы не обращали внимания на это, молча выкладывая одну карту за другой. Иногда Сергея Андреевича вызывали к пациентам, но нечасто. Дежурство и правда выдалось спокойным. За всю игру я ни разу не улыбнулась, как и за все время, прошедшее с операции, но на душе будто тучи разошлись.

Однако стоило Сергею Андреевичу собрать карты и уйти, как все спокойствие, которое я успела обрести, испарилось. Чувствуя, как в теле появляется уже знакомая нервная дрожь, я укуталась в одеяло и легла, глядя в потолок.

Засыпая, думала о Сергее Андреевиче, о его серьезных умных глазах, и сон мой оказался крепче, чем обычно.

В следующее свое дежурство Сергей Андреевич принес шахматы.

– Я не умею, – сказала я.

– Значит, учись.

Он разложил доску на подоконнике и расставил фигуры, затем подтащил два стула. Укутавшись в одеяло, я устроилась на одном из них. От окна неприятно сквозило, и пальцы мерзли, поэтому после каждого хода я прятала их под одеяло.

Поняла я, как играть, нескоро. Сначала Сергей Андреевич пытался терпеливо объяснять, но скоро вспыльчивость начала брать над ним верх, и он гаркал на меня каждый раз, когда я забывала, как ходит слон или конь.

– Я сейчас уйду, – сказал он, вконец потеряв терпения. – Вернусь через два часа. Чтобы выучила, как ходит каждая фигура, поняла меня?

Я кивнула. Необходимость сосредоточиться на чем-то новом отвлекла меня от чуткого наблюдения за своим состоянием. Погрузившись в правила игры и попробовав разыграть партию сама с собой, я не заметила, как пролетело время. Но Сергей Андреевич так и не зашел. Наверно, какая-то срочная операция. Я оставила шахматы на подоконнике, сделав первый ход, вернулась в кровать и задремала. Посреди ночи проснулась в поту от кошмара и, пытаясь успокоиться, начала обводить глазами палату. Из коридора и от фонарей на улице тускло лился свет, позволяя легко разглядеть все предметы. Большой сугроб на соседней койке, ходящий вверх и вниз, – мирно спящая старушка. Я перевела взгляд на подоконник. Шахматная доска так и стояла, но что-то на ней изменилось. Я осторожно встала с постели, ноги тряслись после пережитого кошмара. Подошла к подоконнику. Так и есть, черная пешка стояла не на исходной позиции! Сергей Андреевич, видимо, заходил. Почувствовав, как ослаб узел в животе, я чуть глубже и спокойнее вдохнула, сделала следующий шаг конем и, вернувшись в кровать, тут же крепко заснула. Так мы и разыгрывали одну партию несколько дней.

А однажды Сергей Андреевич зашел в палату и велел мне идти за ним. Мы спустились к запасному выходу. Сквозь прямоугольник дверного проема виднелись березы и слышался шум листвы.

– Давай иди, – сказал Сергей Андреевич, закуривая.

Я ничего не поняла:

– Куда?

– Гуляй. Движение – жизнь. Тебе вообще надо больше шевелиться.

– Мм… Ладно, а вы?

– А я покурить вышел, пока все спокойно. Иди, иди давай. – Он махнул рукой, отгоняя от меня сигаретный дым. – Не дыши никотином.

– Мне что, просто ходить?

– Можешь просто, можешь быстрым шагом, можешь деревья рассматривать. Главное, чтобы пять кругов по во-о-от этому периметру, – он очертил рукой больничный парк, – навернула.

Так у нас и вошло с ним в привычку. Когда у Сергея Андреевича выдавалась свободная минутка, он заходил за мной, и мы шли на улицу. Сам со мной он никогда не гулял, только курил, иногда говорил с другими врачами, а я наворачивала круги по больничному парку. Меньше пяти кругов сделать было нельзя. Мысли мои все еще были беспокойные и тревожные, я боялась повторной операции, и только бодрый окрик Сергея Андреевича: «Чего ты плетешься, как одноногая. Нормальный шаг держи!» – выдирал меня из сетей собственного мозга и возвращал в реальность. Тогда, чтобы спастись от переживаний, я начинала смотреть на Сергея Андреевича. И однажды заметила, что одна светленькая медсестра часто стояла рядом с ним и как-то по-особенному смеялась. Каждый раз, когда я замечала ее, все мои тревоги тускнели и что-то вроде ярости вспыхивало в груди. С чем было связано это чувство, я себя не спрашивала, но от этого боль в сердце меньше не становилась.

Обычно Сергей Андреевич стоял на крыльце у входа все время, что я гуляла, но иногда он убегал на вызов, и я уже сама, честно держа слово, проходила оговоренное расстояние; иногда к моим прогулкам присоединялась мама, а иногда и Лена. Она тоже забегала ко мне почти каждый день, как и наши мальчики. Но сначала их присутствие и бодрый дух только досаждали и мешали прислушиваться к себе. Зато когда я пошла на поправку, оптимизм и молодость друзей помогали мне набираться сил.

3

А тем временем настал день выписки. Вечером накануне Сергей Андреевич еще раз осмотрел меня, проверил все результаты анализов и строгим голосом, серьезно глядя в глаза, долго говорил о том, что физкультура должна присутствовать в каждом моем дне, что нужно много гулять, плавать и бегать, что никакого сладкого мне первые полгода нельзя и желательно вообще забыть про него, что болезненные ощущения будут сохраняться еще несколько месяцев, что если вдруг какие-то боли покажутся мне ненормальными, то надо срочно ехать сюда, к нему, и не стесняться, не ждать, когда пройдет. Я кивала, слушала и холодела. Сама мысль выйти из больницы и лишиться врачебного наблюдения приводила меня в такой ужас, что, казалось, все внутри меня, даже самая маленькая клеточка, застывало: «А если что-то случится? И снова будет боль… Эта ужасная боль… А Сергея Андреевича не будет рядом».

Он продолжал что-то говорить, а я смотрела на его суровое лицо, большой лоб, на котором из-за молодости еще не было глубоких морщин, хотя с возрастом они обещали появиться, сжатые челюсти и уверенный взгляд.

«Сколько ума в этом лице, сколько силы! И я никогда больше не увижу его. Как только выйду из больницы, Сергей Андреевич забудет меня, я в этом не сомневаюсь. Заботы о других пациентах поглотят его. И будет он смеяться с красивой медсестрой, а я буду одна», – с тоской подумала я.

Когда Сергей Андреевич закончил давать рекомендации и вышел из палаты, я завернулась в одеяло, сжалась на кровати и тихонечко, но горько заплакала.

На следующее утро родители встретили меня у ворот больницы шутками и с радостью. Я приподняла уголки губ с огромным трудом, будто они были каменные, и слабо улыбнулась.

Дома первым делом встала напротив большого зеркала в коридоре. «Что со мной стало?» – поразилась я.

Месяц ужаса превратил меня в едва живое существо и будто испарил из меня всю жизнь. Я похудела так, что джинсы, которые раньше сидели идеально, теперь висели; глаза впали и потускнели, а под ними залегли тени; уголки губ были направлены вниз, будто к каждому из них была привязана маленькая гирька.

«И такой видел меня Сергей Андреевич? Какое я чудище…»

Я смотрела на себя и смотрела. Родители молчали.

– Ничего, отъешься, – бодро сказал папа наконец.

Я сгорбилась. Не отъемся, потому что мне почти ничего нельзя. Только овощи на пару́ да курицу. На таком не потолстеешь.

Вспомнила, как мы забегали с Леной утром за гамбургерами, а потом сидели на набережной с мороженым. Какое это было счастье!

Сил стоять перед родителями больше не осталось, и я, соврав, что хочу спать, ушла к себе. В комнате скинула с себя одежду, забралась под одеяло и свернулась калачиком – единственное положение, в котором могла пережить панику, охватывающую меня при мысли о жизни, в которой в любую секунду боль снова может вернуться.

Раз за разом я представляла, как иду по набережной, а меня вдруг пронзает болью. Или еду с классом в лес жарить сосиски, и меня пронзает болью. Или путешествую по другой стране, и меня пронзает болью.

Жизнь тогда представлялась долгой, мучительной и безрадостной.

После выписки я стала ненавидеть утро и поздний вечер. Утро – потому что открывала глаза и все страхи набрасывались на меня, как голодные звери. Приходилось снова заставлять себя вставать с кровати и весь день бояться, а не случится ли сегодня приступа. А позднего вечера боялась из-за того, что оставалась одна наедине со своими беспокойными мыслями. Родители засыпали, а я ложилась в кровать, чувствуя, как начинается внутренняя дрожь и как холодеет все тело. После больницы я провела без сна две ночи, боясь, что если сейчас засну, то в теле что-то случится и проснусь я уже от боли.

Но бессонные ночи сводили меня с ума и делали мир каким-то нереальным, как страшный сон. Тогда я стала выматывать себя физически, чтобы у тела не было шанса остаться бодрым. Серьезные физические нагрузки мне были строго-настрого запрещены, но долгая ходьба и плавание – нет. Я вставала обычно в шесть утра, вместе с родителями. Их будничные сборы на работу успокаивали меня. Вместе с ними я выходила из квартиры.

Прогулка моя тогда занимала и три, и пять часов без остановки. Я обходила весь город быстрым шагом, только бы не оставаться наедине со своими мыслями. Наушники в тот период я не снимала. Музыка заглушала все «а если» в голове и любые воспоминания о Сергее Андреевиче. Утром я включала что-то динамичное, чтобы быстро идти, а ночью слушала классику. Спать с наушниками было не очень удобно, но я приноровилась.

Родители говорили мне больше гулять с друзьями, общаться с Леной. И я пыталась. Но первое время общение с друзьями только напоминало о том, какие они счастливые: они не прислушивались к себе каждую секунду, им не нужно было бояться, что в любое мгновение их скрутит боль. И если все же я гнала зависть, то отвлечься даже на секунду от ощущений в теле не могла и из-за этого пропускала мимо ушей все, что говорили друзья. Вечные попытки делать вид, что внешний мир интересует меня, стали раздражать, поэтому я начала избегать общения.

Но Лена не сдавалась. Раньше она прибегала ко мне каждый день в больницу, а теперь постоянно звала на прогулку или вылазку с нашими мальчиками, чтобы я отвлеклась, при этом все мои отказы сносила терпеливо и раз за разом пробовала снова. Может быть, ей и удалось бы вытянуть меня из хандры, но Ленин отец был военным, и в конце августа выяснилось, что его переводят на новое место службы. Семья уезжала, конечно, вместе с ним. Погруженная в себя, я не ощутила сильного огорчения из-за переезда близкой подруги. Даже обрадовалась, что наконец никто не будет дергать меня и доставать из моей раковины.

К началу осени мой страх снова оказаться на операционном столе, не подкрепленный никакой реальностью, стал ослабевать, но все еще не отпускал меня до конца. И хотя ко мне постепенно стали возвращаться интерес к жизни и аппетит, сон улучшился и перестал быть беспокойным, я все еще жила вполноги. Старалась быть потише и поневидимее. Мне почему-то казалось, что так беды, которые могут случиться со мной, потеряют меня из виду и пролетят мимо.

Поскольку после девятого класса и экзаменов нас распределяли по профилям, новый учебный год начался для меня с новыми людьми. Я никогда особенно близко не общалась с ребятами из параллели, поэтому мало кого знала. Но раньше меня это не волновало, ведь мы с Леной обе собирались на физмат, но теперь, когда она уехала, собственное одиночество окрасилось в новые цвета.

Первого сентября я вошла в класс, ни на кого не глядя, и быстро села за первую попавшуюся свободную парту. Галдеж в кабинете раздражал меня тем, что мешал чутко отслеживать ощущения в теле. Вдруг в класс с шумом и смехом ввалились два парня. Я знала их. Петя и Марк. На любой вечеринке в центре вихря впечатлений всегда стояли они. Петя мне нравился больше. Он был спокойнее Марка, носил рубашки, брюки и выглядел поинтеллигентнее. Марк же постоянно был то с пирсингом в носу, то в рваных джинсах, то весь мятый. От него исходила энергия человека, который не может и дня провести без того, чтобы не набедокурить.

Как только парни вошли, их тут же все громко поприветствовали, и они быстро нашли себе компанию.

Я решилась оглядеть класс. Все общались по группам. Неожиданно я поняла, что все они друг с другом более или менее знакомы, а вот я, проведя август в больнице и страхе, пропустила встречи, которые ребята устраивали, чтобы лучше узнать друг друга. Стало неуютно, чувство тревоги усилилось. Я с тоской подумала о Лене. Мы переписывались и созванивались, но этого все равно не хватало, чтобы унять вой одиночества.

Из школы я вернулась подавленная и сразу легла в кровать, чтобы забыться во сне.

В выходные наша классная руководительница хотела организовать шашлыки на природе. Родители убеждали меня поехать, но от одной мысли, что я буду так далеко от цивилизации и от больницы, у меня в панике забилось сердце, а ноги похолодели и затряслись. Я наотрез отказалась.

– От коллектива отбиваться нельзя, – сказал папа.

Я помотала головой, скованная страхом настолько, что открыть рот казалось невозможным.

– Ну ведь нельзя всю жизнь так и просидеть с головой в песке!

Я упрямо покачала головой.

– Страус! – разочарованно сказал папа.

Я обняла себя и опустила голову, чтобы папа не увидел, как увлажнились мои глаза. Сама все понимала, но мне было так страшно…

Я осталась дома. На сердце было тяжело от размышлений о том, какая жизнь меня ждет, если продолжу прятаться от мира. Но внутренних сил быть заметной и яркой я в себе не находила и постепенно окончательно закопала себя под лавиной страхов и тревог.

В школе все перемены я продолжала проводить одна. Сидела в дальнем конце коридора и листала картинки в «Пинтересте».

Мои толковые ответы у доски на алгебре и физике подняли мой статус в глазах одноклассников, теперь все относились ко мне с уважением, хотя и не стремились узнать ближе.

Однажды на физкультуре случилось то, что встряхнуло мой устоявшийся мир. Марка и его манеру общения с людьми можно сравнить с ребенком, который дергает собаку за хвост не со зла, а просто ради интереса, чтобы посмотреть, после какого раза собака зарычит. Видимо, изучив уже всех в классе, Марк заинтересовался, что я за фрукт, и на физкультуре, пока еще не пришел преподаватель, он спросил:

– Вер, а как ты к Пете относишься?

Петя, стоявший рядом, покраснел, а я опешила. Мысль о Пете вообще никогда не посещала меня. Я так и ответила.

– Да? Жаль, – сказал Марк, – а он вот сказал, что ты красивая. – И вгляделся в мое лицо, выискивая любую эмоцию, которую можно было бы раскрутить (и этим как-нибудь повеселить себя).

Мне стало жаль Петю. Он, весь красный, как редис, страдал больше всех. Я могла только представить, как вспотели его ладони и бухало в груди сердце.

После операции я научилась хорошо владеть собой, поэтому, скрыв свою взволнованность, только улыбнулась и отвела взгляд. Провокации Марка остались без ответа.

Лишенный возможности раскрутить шутку, Марк потерял ко мне интерес.

А я, когда урок начался, отпросилась в туалет и там стала рассматривать себя в зеркало.

«Красивая… – думала я. – Ведь почему-то он именно с этим словом ко мне подошел. Может, хотел посмеяться? Хотя… До операции я несколько раз ходила погулять с Вовой, а потом он часто писал мне сообщения. Ведь нравилась, значит».

После операции… Вспомнить страшно. Изможденное существо. Единственное, что радовало тогда, – это плоский живот. Раньше он у меня был выпирающий внизу, будто к нему привязали теннисный сдувшийся мячик, а теперь совсем ровный. Но и грудь поменьше стала. Нам с мамой даже пришлось заново мне все лифчики покупать. Зато щеки стали не такими круглыми, и скулы немного виднелись. Только вот нос… Картошка картошкой – как был, так и остался.

«Красивая… – продолжала размышлять я, оглядывая себя в зеркале. – Может, и правда? Тетя Ксюша тоже всегда делает мне комплименты. Я думала, что она из вежливости, а если нет? А если бы Сергей Андреевич увидел меня такой, а не той, больной и исхудавшей, он бы запомнил меня навсегда? Да что толку…»

Я вздохнула и вернулась в спортивный зал. Больше Марк не пытался приставать ко мне с шутками.

Чувствуя, что все больше погружаюсь в яму одиночества и страха, я пошла к школьному психологу. Папа утром, когда узнал, фыркнул: «Ерундой занимаешься, просто возьми себя в руки». Но я чувствовала, что со мной происходит что-то странное, с чем у меня не получается справиться самостоятельно, поэтому вместо урока по литературе постучала в дверь каморки около лестницы.

– Да-да?

Я просунула голову в кабинет, в нос сразу ударил запах кофе.

– Можно?

– Да, да.

Я неловко вошла и остановилась посередине.

– Минутку, – сказала молодая рыжеволосая женщина, не отрываясь от компьютера, – сейчас закончу. Садись пока.

Я устроилась на краешке дивана и огляделась. Кабинет как кабинет. Игрушки какие-то детские. Желтая краска на стенах.

– Так, все, слушаю тебя.

Я повернула голову и столкнулась с вопросительным, доброжелательным взглядом.

Не зная, с чего начать, я рассказала психологу про операцию. А когда дошла до описания своих страшных больничных будней, полных ужаса и боли, то расплакалась, сама от себя не ожидая.

– И после этого вся жизнь… – я всхлипнула. – Вся жизнь перекосилась. Будто наизнанку вывернули. Я всегда, – снова всхлип, – была другой! Веселой, общительной, у меня впереди была вся жизнь.

– А сейчас? – спросила психолог, доставая из стола упаковку бумажных платочков.

– Мне очень страшно. Я будто забилась в дальний угол комнаты и плачу. И коленки у меня дрожат. Какую жизнь я тогда смогу построить?

– Вера, в каком ты классе?

– В десятом.

– Скоро выпускаться уже, значит. – Психолог подумала немного. – Конечно, в идеале тебе бы индивидуальную терапию. У меня, к сожалению, нет возможности работать с каждым учеником один на один на постоянной основе.

Я покачала головой:

– Родители мне не дадут денег. Папа считает, что мне нужно просто взять себя в руки, что я себя слишком распустила.

– Нет, Вер, вот тут ты должна очень четко понять, что ты не слабая и не распустила себя. Ты пережила тяжелое потрясение. Угроза смерти – не шутка для психики. И то, что ты продолжаешь вставать по утрам, ходить в школу или пытаться исправить свое состояние, заслуживает уважения. Если нет возможности посещать сеансы, то хочу тебе просто посоветовать идти в страх. Но разумно. Тебе нужно увидеть, что нет ничего страшного и непоправимого в ситуациях, которые тебя пугают. И подумать, что именно тебя волнует. Смерть? Но чаще всего мы боимся умереть тогда, когда чувствуем, что чего-то важного не сделали в жизни. Подумай, что ты ждешь от себя, что давно хотела сделать. И предприми шаги в этом направлении. Тогда тревога начнет отступать.

Я кивнула и, заплаканная, вышла в коридор. Было над чем подумать, но единственное, что я чувствовала, – это тоска по беззаботности, которую ощущала в тот самый день перед операцией. Как сладко я тогда потягивалась в кровати, как прекрасно было думать о будущем! А сейчас впереди виделись мрак и трудности, которые становились еще чернее и непреодолимее из-за моего внутреннего настроя.

Дома в тот вечер я взяла лист бумаги и расписала свои самые большие страхи. На белом фоне синей ручкой бешеными большими буквами было написано: «УМЕРЕТЬ В ОДИНОЧЕСТВЕ» и «ПРОЖИТЬ ЖИЗНЬ БЕЗ СМЫСЛА».

Несколько часов я сидела, глядя на эти фразы, а потом разорвала лист бумаги и выкинула его. Из глаз тут же полились слезы. Я чувствовала себя несчастной, обреченной и не знала, что делать.

«Ладно, буду просто просыпаться и просто ходить в школу. А там посмотрим», – решила я.

Так ровной прямой серой линией протек десятый класс и начался одиннадцатый.

4

Золотой осени не было. И хотя сентябрь простоял теплый, когда деревья стали желтеть, начались проливные дожди. По серому, блеклому окну тоскливо стекали капли, и казалось, что этим каплям никогда не будет конца.

«Тоска… Во всем тоска. Везде тоска. И на всю жизнь тоска», – думала я, глядя в окно.

Просыпаться по утрам становилось все сложнее, и часто я пропускала первый урок потому, что мысль о том, что нужно встать с кровати и вновь столкнуться с жизнью, угнетала меня. Любому, кто заглянул бы в мои глаза, стало бы неуютно, сыро, холодно и страшно. Жизнь без близких друзей, увлекательных хобби и вдохновляющих целей не приносила удовольствия. А изменить положение дел у меня не было сил. Я всегда была слабой по духу, как говорил папа.

С Леной мы продолжали переписываться, но ее жизнь шла семимильными шагами. Она даже уже целовалась, а я только и могла, что слушать о ее приключениях, потому что рассказывать самой мне было нечего.

В тот день я тоже с трудом отодрала себя от кровати и прошла на кухню. Родители завтракали. Мама пила кофе, глядя в стенку, а папа что-то читал в телефоне. Они редко говорили.

Я, как обычно, спросила:

– Мам, можно в школу не пойти?

Родители уже особо и не реагировали на этот вопрос.

Мама отпила из кружки и сказала:

– Верунь, я отвечала тебе «нет» столько раз, что ответить сейчас «да» было бы просто непоследовательно.

Я села за стол, чтобы позавтракать. Папа опустил телефон и посмотрел на меня. Видимо, мой усталый вид и унылый взгляд вывели его из себя.

– Ну что это! – сказал он. – Тебе семнадцать лет, а энергии нет. Я на тебя смотрю, а ты уже будто две жизни прожила и от всего устала. Ну что это, Вер? Ты как дальше собираешься существовать? В школу не хочешь… А чего тебе вообще хочется-то, Вер?

Я молчала, а папа распалялся все больше и больше.

– Леш, хватит, – сказала мама, но тот отмахнулся от нее, как от надоедливой мухи.

– Сколько можно уже, Вер?! Если не живешь толком, то учись хоть нормально в школе, – закончил он жестко и снова вернулся к телефону.

Завтракать расхотелось. Я молча выпила несколько стаканов воды и ушла к себе.

Училась я хорошо, потому что надеялась поступить в престижный институт, уехать в другой город и начать новую жизнь – оставить страхи в прошлом.

После школы я обычно сразу возвращалась домой, пила растворимый кофе, который обожала мама, садилась в огромное мягкое кресло у себя в комнате и готовилась к экзаменам. Иногда отвлекалась, чтобы погладить нашу кошку Мусю, а потом возвращалась к задачкам.

Когда приходили родители, мы садились ужинать, а вечером перед сном я смотрела сериал. Спать всегда ложилась в десять вечера, потому что делать особенно было нечего.

Но в тот день, после утренней выволочки, общаться с отцом за ужином не было желания, и я пошла прогуляться. Дождь по-прежнему лил. Холодные порывы ветра ударяли в лицо. От зонта не было никакого толка, ветер выворачивал его. Я забежала в первый попавшийся магазин. Проходить вглубь мне было неловко, ведь покупать я ничего не собиралась, поэтому тихо стояла около двери, пристально глядя на лужи.

Дождь не прекращался.

Тогда я обернулась в сторону приятного тепла и оглядела магазин. Небольшое подвальное помещение было заставлено стеллажами. А вещи на этих стеллажах располагались так, что найти логику казалось невозможным. Шляпа рядом с биноклем и там же советские граненые стаканы. Я подошла, чтобы рассмотреть антиквариат, и ощутила сладковатый, приятный запах старины. Толстая, как бочка, продавщица показалась в проходе.

– Вам чего?

– Ой, а можно просто посмотреть?

– Ну смотри. – Продавщица ушла, а потом через секунду, тяжело дыша, вернулась: – Если что заинтересует, спрашивай.

Я кивнула, и продавщица снова ушла. Медленно я обошла магазин по периметру, полистала книги, поразглядывала старые открытки и оказалась у прилавка. Здесь лежала прямоугольная коробочка с выступающей передней частью. Я потянулась, чтобы рассмотреть ее.

– Если разобьешь, заставлю платить, – деловито сказала продавщица, наблюдая за мной из своей каморки.

Я отдернула руку:

– Что это?

– Ну открой и посмотри. Осторожно только!

Я покрутила коробочку в руках и нашла кнопку. Коробка оказалась чехлом для старого фотоаппарата. Холод его корпуса обжег ладонь, и я тут же ощутила давление.

– Ого, тяжелый.

Продавщица ничего не ответила.

– Он пленочный, да?

– Ну уж не современный, если в старье лежит.

Я покрутила фотоаппарат в руках и осторожно положила его вместе с чехлом на прилавок.

– Возьмешь?

Я пожала плечами. Понятия не имела, что с ним делать. Даже пленку видела только один раз: нашла среди старых бабушкиных вещей.

«Да и зачем мне этот фотоаппарат? Куплю, а он будет так же валяться… И дорогой, наверно», – подумала я.

Хотя пленочные фотографии, которые одноклассницы выкладывали в свои профили, мне очень нравились своей притягательной энергией жизни. Вдруг я представила себя в компании подружек: мы на вечеринке, берем фотоаппарат, делаем селфи… Вспышка! И появляется чуть смазанное фото, полное задорной силы юности. Нарисованная картинка так захватила меня, что покупка фотоаппарата казалась первым решительным шагом к ней. Я провела пальцем по чехлу. Мне понравилась элегантность старого фотоаппарата. Он был изящно-черный и ладный в отличие от современных махин. И название «Смена» было так красиво написано, будто от руки, аккуратно, как в школьной тетради.

– Подскажите, а сколько?..

– Что? Фотоаппарат?

– Да.

– За пятьсот рублей забирай. Но ничего о сохранности и качестве сказать не могу.

– Хорошо.

– Ну смотри, я предупредила. Потом не приходи ругаться, сразу говорю: деньги не верну.

– Хорошо, хорошо.

Когда дождь перестал, я вышла из магазина. В нос ударил запах сырого асфальта. Было промозгло. Холодный ветер залетал под плащ и свитер и неприятно кусал живот.

Я вынула фотоаппарат из чехла и приложила его к глазам. Потом убрала. И снова поднесла. Мир через глаз прошлого выглядел немного размытым и желтоватым. Я убрала фотоаппарат в чехол, прижала к груди и быстро пошла домой.

В квартире было тепло. Судя по бряцанью ложек, родители, как и всегда в тишине, пили чай. Я прошла на кухню в плаще и показала им свою находку.

– Ну и зачем? – спросил папа.

– Здорово же, пленка… Пап, только мне надо, чтобы ты показал, как он работает.

– Ой нет. Я в свое время намучился. Я вот не понимаю, Вер, у тебя в телефоне камера в десять раз круче, чем у этого старья! Снимок сразу же появляется, проблем никаких, все за секунду! Ну зачем тебе эта головная боль?

– Ну хочется ей, – сказала мама, – пусть…

– Да пожалуйста, пожалуйста. Просто зачем?

– Так ты научишь? – спросила я.

– Давай сама. В Интернете все есть. Это не так сложно.

– Мам, а ты?

– Ой, я не умею, Верунь.

Весь вечер я провозилась со своей покупкой. Сначала долго оттирала чехол и корпус от старой пыли и грязи. Затем смотрела видеоинструкции к фотоаппарату. Расстояние до объекта, количество света…

«Неужели одноклассницы тоже во всем этом разбираются?» – удивилась я.

Почему-то казалось, что единственное отличие старого фотоаппарата от современного в том, что нужно проявить потом пленку. Кстати, о ней. В нашем городе пленок не продавали, пришлось заказывать ее из соседнего, и туда же потом нужно было бы по почте отправить на проявку. А это все долго…

Так толком ни в чем и не разобравшись, я отложила фотоаппарат и с разочарованием на него посмотрела. И зачем только я его купила? Все слишком сложно. Картинка с подружками уже начала меркнуть в моей голове, и, расстроившись, я пошла спать.

5

Утром я проснулась в самом темном настроении, какое только у меня было. Во время покупки фотоаппарата я обрела надежду, что все в моей жизни может измениться, что вихрь пугающих мыслей под действием фотокамеры замрет, как на снимке, и я смогу начать строить свою жизнь без оглядки на те страшные картинки, которые рисовало мне мое воображение. Но фотоаппарат не принес никакого облегчения, управиться с ним оказалось муторнее и сложнее, чем я представляла, и все надежды стали гаснуть, будто свечи одну за другой накрывали гасильником.

Не доев кашу за завтраком, я быстро собралась, наплела про контрольную, к которой нужно успеть подготовиться, и убежала в школу. Любое общение казалось сейчас непосильной ношей. Замкнувшись в себе, я шла быстрым шагом, никого и ничего не видя, пока в голове крутились картинки смерти в одиночестве одна страшней другой: «А если мое состояние парализованности перед жизнью никогда не пройдет? Если я такая на всю жизнь? Рано или поздно не станет родителей и что тогда будет со мной? Кому я буду нужна?»

Мир виделся серым и холодным. Вот я, старая, в полном одиночестве, лежу в пустой квартире, болею и не могу встать с кровати, и я никому не нужна. Ни одна живая душа не проявит участия, не скрасит последние дни. Я буду одна на всем свете.

«Господи, да что же это?!»

Не в силах справиться со своими мыслями, я остановилась. Глубокая внутренняя дрожь накрыла тело.

«В школу! В школу! – говорила я себе. – Там станет полегче, там люди…»

Вдруг сзади кто-то налетел, а затем меня оглушил громкий смех.

– Ой, извините!

Я обернулась и увидела Марка, Петю, Свету и Катю – одноклассников.

– А, Вер, привет! – весело сказали они.

Я с трудом выдавила из себя улыбку. После минут потери надежды – так я называла свои приступы страха – сложно возвращаться к людям.

Ребята шли в школу, и я осторожно пристроилась с ними. Они не возражали. Разговор был веселый. Ребята дружили и за пределами школы, поэтому говорили они о каких-то вечеринках и общих знакомых, которых я не знала, но мне было все равно. Главное – не одна, главное – заглушить страхи: «Ну поскорее бы уже прийти, поскорее бы начался урок! Тогда не останется шанса копаться в себе».

У порога школы Марк остановился покурить и жестом показал, чтобы мы его не ждали. Оставалось всего несколько минут до начала урока. Залетев в раздевалку, я быстро сбросила плащ, сменила ботинки на туфли и побежала в класс. Первый – алгебра. Опоздания жестоко наказывались. Сначала Михаил Николаевич, или МихНих, в упор стрелял из пулемета унижения, а потом весь урок заставлял стоять у доски. Обычно к одиннадцатому классу к таким мучениям уже вырабатывался иммунитет, но я все равно старалась избегать ситуаций, которые могли расшатать мою неустойчивую нервную систему.

В класс я забежала за секунду до того, как Михаил Николаевич закрыл дверь.

«Достаньте листочки и закройте учебники», – с порога сказал он.

Класс недовольно загудел. А я обрадовалась: «Контрольная! Прекрасно! Сорок минут без пугающих мыслей – только уравнения!»

Михаил Николаевич подошел к доске, чтобы написать для нас задачи, когда дверь резко открылась и в кабинет вошел Марк. Все затаили дыхание в предвкушении разборок.

– Причина опоздания? – спросил Михаил Николаевич.

Марк достал телефон и включил дисплей.

– Технически, – он нахально улыбнулся уголками губ, – я не опоздал. На часах без двух минут. У охранника часы спешат.

Одноклассники начали переговариваться, а Михаил Николаевич отвернулся от доски, положил мел… С раздражением я посмотрела на Марка. Он оттягивал минуты моего спокойствия своей бравадой!

– Опаздывая, вы в первую очередь демонстрируете свое неуважение ко мне. Если бы я оказался в таком затруднительном положении, то уже перевел бы часы, как на вахте, и жил по ним, – сказал Михаил Николаевич. – Более того, в школу каждый ученик обязан приходить минимум за пять минут до звонка, а не за две. Так уж повелось, и я считаю, что это правильно.

– Это негласное правило, а все, что не написано на бумаге, нормативным актом не является и к выполнению не обязательно.

Видимо, Марк собирался сдавать обществознание на ЕГЭ. Обычно так выпендривались те, кто начинал проходить раздел «Политика».

Следующие сорок минут Марк провел в коридоре. Михаил Николаевич дерзость не ценил ни в каком виде и искренне считал, что в детях ее надо искоренять любыми доступными способами.

Когда прозвенел звонок, я с тоской посмотрела на свой исписанный с двух сторон листочек – закончились мои сорок минут спокойствия, нужно было возвращаться в свою жизнь, в свои переживания. Сдав работу учителю, я вышла в коридор. Сразу же на глаза мне попался Марк, окруженный толпой одноклассников. Он порывисто жестикулировал и что-то говорил. Круг рядом с ним то и дело взрывался смехом. Не трудно было догадаться, что высмеивали они недавний урок. Наверняка Марк превратил этот досадный эпизод в забавную историю.

Я стояла и так долго смотрела на Марка и на окружающих его одноклассников, что мир словно стал выворачиваться наизнанку. Я моргнула. Смех со стороны Марка раздражал, так что я быстро ушла в тихий уголок.

Мимо меня прошла Тоня с подружками. Я тут же окликнула ее, потому что знала, что у нее точно есть пленочный фотоаппарат и, значит, она могла бы помочь разобраться с моим.

– Слушай, у тебя какой-то другой фотоаппарат, – сказала она, когда я достала свою «Смену» из рюкзака.

– Да?

– Угу. У тебя прямо механический, наверно. У меня-то мыльница из 90-х, она автоматическая. Я туда только пленку вставляю и больше ничего не делаю.

– А с механическими ты не умеешь обращаться?

– Не-а. Вообще понятия не имею, как там все работает.

Я расстроилась: «Что за бесполезная покупка!»

– Слушай, – задумчиво сказала Тоня, – а сходи к школьному фотографу. Мне кажется, он точно что-то в старых фотиках понимает.

– Ты думаешь?

– Ему лет за шестьдесят. Как-то же он учился фотографировать до изобретения нормальных фотиков.

– Да, спасибо.

Я убрала «Смену» в рюкзак с мыслью, что совершенно зря потратила пятьсот рублей.

6

В последние выходные октября родители затеяли уборку на даче. Уже наступали холода, зимой мы на даче не бывали, и, чтобы весной было приятно возвращаться, родители всегда в последний приезд устраивали Великую генеральную уборку.

Я вытирала пыль на полках, когда наткнулась на старый фотоальбом. В детстве я любила рассматривать фотографии из него. Забыв про тряпку, я уселась тут же на полу, поближе к слабенькому старому обогревателю. Подула на сухие холодные руки и открыла фотоальбом. На первых страницах было несколько снимков незнакомых мне людей и детей, а потом я увидела молодую кудрявую женщину с широченной улыбкой – бабушку. И еще много-много страниц было посвящено ее самым разным портретам: бабушка спит, бабушка с моим папой, еще маленьким, бабушка стоит около Кремля в дубленке и меховой шапке, бабушка выглядывает из-за ветвей березы. И мое любимое – совместное фото бабушки и деда: она сидит у него на коленях, а он держит ее лицо и страстно, как в советских фильмах, целует. Папе эта фотография почему-то не нравилась, он морщился, когда видел ее. А у меня становилось тепло на душе. «Что плохого в любви?» – всегда удивлялась я. Но мысль о любви в тот раз меня не захватила, потому что я вдруг осознала, что могу видеть целый момент прошлого, которого уже нигде нет. Бабушка умерла от рака три года назад, а дедушка не смог без нее и ушел мирно во сне в их кровати через месяц.

И вот, сидя у обогревателя на даче, я видела мгновение любви, хотя уже давно умерли люди на фото и те, кто наблюдал этот момент вживую. Вдруг вся фотография стала для меня какой-то другой. Я смотрела на нее, но видела большое чудо.

«Фотоаппарат сумел остановить мгновение и подарить его мне, мне, тому, кто живет спустя шестьдесят лет! – подумала я. – А как красиво смотрится пленочный черно-белый цвет, какой энергией дышит кадр!.. – Я открыла галерею в телефоне и посмотрела на последнее фото родителей, а затем снова на старое фото бабушки и дедушки. – Да, непередаваемая энергия от пленочного снимка». Мне вдруг показалось, что какой-то нежно-желтый и даже белый свет исходил от старой фотографии и не позволял мне отвести взгляд.

В комнату вошла мама и, увидев меня с фотоальбомом, отругала за лень. Я быстро вскочила, убрала фото бабушки и дедушки в карман и вернулась к уборке.

Дома, когда мы с родителями пили чай, уставшие после Великой генеральной уборки, мне пришло сообщение, что пленка, которую я заказала еще несколько недель назад, наконец доставлена. Я вернулась мыслями к моей «Смене», которая сейчас одиноко лежала в глубине шкафа. Слишком заворожили меня старые фото, чтобы вот так просто забыть о своей идее поснимать на пленку.

На следующий день я вышла из дома пораньше, чтобы успеть зайти перед школой на почту и забрать пленку. Погрузившись с головой в новое увлечение, я даже забыла про свою обычную апатичность и боязливость. Уже с утра на почте была очередь из старушек, и в школу я забежала, когда прозвенел звонок, а коридор опустел.

Запыхавшись, я залетела в раздевалку нашего класса и столкнулась с Петей. Он снимал куртку. Последнее время мы с ним часто сталкивались. И это были столкновения, которых я почему-то очень ждала. В такие моменты мы оба резко замирали. Он говорил: «Привет», – я кивала, и наши пути расходились. Но всякий раз я ощущала, что один только этот эпизод наполнял мой день смыслом. Не потому, что я была влюблена в Петю, – просто в эти моменты столкновения я ощущала, что кто-то по-настоящему замечает меня и пусть даже на долю секунды, но я жила, а не существовала.

До кабинета мы добежали вместе. Постучав, Петя открыл дверь и пропустил меня вперед. Стушевавшись от того, что все обратили на нас внимание, я втянула голову в плечи, пригнулась и прошмыгнула к своему месту. Даже когда пульс успокоился после бега, я все равно не смогла сосредоточиться на том, что говорил учитель. Петя зачем-то обернулся на несколько мгновений, и именно тогда я вдруг поняла, что у него голубые глаза. Я и раньше это знала, но в тот момент осознала так отчетливо, будто никогда раньше не видела голубого цвета, а только слышала о нем и верила на слово, что он существует, а теперь мне внезапно его показали. Это потрясло меня. Я чувствовала одновременно и смущение от того, что никогда не замечала красоту его глаз раньше, и от того, что вдруг заметила ее, смутно осознавая интимность такой наблюдательности. А еще думала о том, как вежливо он придержал дверь и пропустил меня вперед…

Погруженная в новые чувства, я не заметила, как пролетел урок, и вздрогнула от звонка, который, казалось, проник в самые уши и оглушил. Кое-как собравшись с мыслями, я убрала все вещи в рюкзак, достала фотоаппарат и направилась к каморке школьного фотографа. Постучала и, услышав отрывистое «да!», вошла.

В каморке пахло чем-то сладким, как в помещениях, где много старых вещей. В углу стоял огромный стол, на нем – огромный шумный компьютер. Пожилой мужчина с уставшим и поплывшим лицом оторвался от экрана и повернулся ко мне.

– Здравствуйте…

Он кивнул.

– А вы не могли бы мне показать, как фотографировать на пленочный фотоаппарат? Пожалуйста.

Мужчина отвернулся.

– В Интернете посмотри, – услышала я.

– Я смотрела. У меня не получается, я не понимаю просто…

– Ничем не могу помочь.

Мне стало обидно из-за его слов, и я ушла. Как только я оказалась в коридоре, мне захотелось плакать, но я глубоко вздохнула, прикусила губу и подумала: «Ну и ладно! Сама разберусь!»

А вечером папа вернулся домой в хорошем настроении, и, когда я за ужином робко заикнулась, что старые фотоаппараты трудно понять, он махнул рукой и сказал вальяжно:

– Тащи свою «Смену»! Сейчас научу!

Мы просидели под теплым треугольным светом торшера почти час. Папа научил меня вставлять пленку, а потом спокойно и терпеливо рассказывал про каждую деталь корпуса фотоаппарата, про то, как настраивать расстояние, определять степень освещения и много чего еще.

– Ну вот, – папа потянулся и взялся за кружку с остывшим чаем, – теперь нужно тренироваться, чтобы ты быстро и на автомате могла все эти настройки выставлять.

– Спасибо… Ой! А можно я сейчас тебя попробую сфоткать?

– Не получится. Света не хватит, кадр размазанным будет. Завтра днем лучше попробуй.

Наступления следующего дня я ждала так сильно, что долго не могла уснуть, а утром вскочила раньше будильника и с небывалой радостью засобиралась в школу.

Когда я ступила на привычную разбитую дорогу, которая вела к школе, и поднесла фотоаппарат к лицу, серая, унылая реальность с почти лысыми деревьями и тоскливо каркающими воронами вмиг преобразилась и стала чем-то удивительным, связанным с историей и со всеми людьми нашего столетия. Припоминая все, чему меня учил папа, я медленно, задерживая дыхание, настроила фотоаппарат, нажала на кнопку…

Громкий щелчок! Миг увековечен.

По телу пробежали мурашки, а подушечки пальцев приятно закололо. Я обернулась, улыбаясь сама не знаю кому. Вдруг я представила, как здорово на пленке будет выглядеть эта хрущевка, снятая вот так, снизу, с высоты моего роста. Я навела камеру и снова… Щелк! Вспышкой тепло моргнуло внутри, в груди и в животе. Я покрутилась вокруг себя, ища взглядом, что еще сфотографировать. Вдруг услышала девчачий визг и быстро обернулась. Из-за угла вышла компания моих одноклассников. Марк схватил милую блондиночку Катю и, видимо, пытался просунуть холодные руки ей под куртку. Катя смеялась и отбивалась. Остальные шли следом и о чем-то переговаривались. И Петя был среди них.

Я замерла. Помню, как все мое существо потянулось к ним, будто кто-то привязал к макушке веревку, но ноги остались на месте.

«Какие они прекрасные, молодые, смелые, яркие! – думала я. – Катя недавно была на какой-то классной вечеринке, а Петя сторис выкладывал о том, что выиграл региональную олимпиаду по физике. И какие они дружные, каким теплом веет от их компании. А я здесь стою одна. Только вороны эти каркают! И, наверно, так одна и простою всю жизнь». Я снова представила, как лежу в пустой квартире, родители уже умерли и никому я не нужна… Сердце забилось от страха, я прижала к груди фотоаппарат и усилием воли стала сосредотачиваться на его холодном корпусе. А потом навела объектив на ребят и быстро сделала снимок, забыв про настройки.

В раздевалку я вбежала промокшая от моросящего ноябрьского дождя. Трясясь от холода, повесила пальто, села на скамейку и подула на руки, чтобы отогреть их. Почти сразу же, громко и весело разговаривая, вошли ребята. Они поздоровались со мной, я улыбнулась и быстро наклонилась к ногам, чтобы стянуть ботинки и надеть кеды.

В раздевалке появилась еще одна наша одноклассница – Лиза Зимина, и ребята стали болтать с ней. Она пошутила, Марк и Петя подхватили шутку, и все громко рассмеялись. Я тоже не смогла сдержать улыбку. Лиза Зимина быстро переоделась и убежала. Я было поднялась и направилась к выходу, но его загородил Марк.

– Пропусти, пожалуйста, – попросила я.

Марк был таким высоким, что мой взгляд упирался ему в грудь. Поднять глаза выше я почему-то робела, чувствуя мучительную неуверенность в себе. Казалось, что мне, такой пугливой, делать нечего среди этих ребят, у которых обязательно впереди яркая и насыщенная жизнь. И все же я ждала, что Марк или Петя захотят поболтать со мной, как с Лизой Зиминой или как тогда, в десятом классе, на физкультуре. «Ну пожалуйста, пожалуйста! – думала я. – Скажи хоть что-нибудь смешное, пошути! Просто парочка шутливых реплик, чтобы все поулыбались, – мне больше не нужно!» Шутки – это своего рода сближающие вольности, словно пропуск на приватную вечеринку. Но Марк только отошел в сторону. Я проскользнула мимо.

7

За ужином в середине ноября родители завели разговор о поступлении.

– Надо с институтом определяться, Вер, – сказала мама. – Ты уже решила, на какой факультет хочешь? Надо, наверно, и репетиторов уже нанимать.

Я покачала головой. Ноги и руки сразу же стали твердыми и подтянулись к туловищу, сжались.

– И что ты тянешь, Вер? – продолжала мама. – Готовиться ведь нужно!

– Да с ней бесполезно говорить, – вставил папа. – Интереса к своей жизни в ней – ноль!

Я молчала.

– Слушай, Вер, ты же не хочешь провести жизнь, так и убегая от проблем? – продолжил папа. – Посмотри на меня! Ты думаешь, мне страшно не было? Да всем страшно! Но я себя переборол. Мы жили так плохо, что даже денег на зимние сапоги не было, а теперь смотри! Директор спортивного стадиона! Потому что себя преодолел! Надо побольше над собой работать, Вер, и все хорошо будет. Вот мама твоя струсила в свое время, не поехала никуда учиться…

– И что, несчастна? – Я посмотрела на маму.

– Да нет, – ответила она. – Встретила папу, тебя родила.

– Это, конечно, да, – сказал папа, подбирая слова, – но все-таки над собой надо работать, Вер. А ты пока страус. Такая умная девочка, такая замечательная. Ты можешь создать для себя просто феноменальное будущее. Я всегда смотрел на твои успехи и знал: моя дочка точно пойдет дальше меня. А ты!.. Вот что́ ты делаешь, скажи мне, пожалуйста!

Мыслей в голове у меня не было, а миру будто увеличили прозрачность. Я молчала, ни о чем не думала и чувствовала себя несчастной.

Уже в своей комнате, сбежав от родителей, я устало вздохнула и встала напротив стены, которая постепенно заполнялась пленочными фотографиями. Первую катушку, тридцать шесть кадров, я отфотографировала быстро. Настолько загадочным и новым казался процесс, что любой, даже самый простой элемент жизни я старалась запечатлеть: и чай в школьной столовой рядом с разломанным куском хлеба, и двух дворников-таджиков в шапках, натянутых на уши, и дворнягу у люка, и просто ветви берез, обрамляющие небо. Когда был сделан последний кадр, я с нетерпением ждала папиного возвращения с работы. И хотя пришел он уставший и раздраженный, все же показал мне, как сматывать пленку и доставать ее из фотоаппарата. Я быстро убежала в свою комнату, убрала катушку в конверт и осторожно, трепетно написала: «Студия проявки». А на следующее утро перед школой забежала на почту и даже доплатила за быструю доставку. Неделю ходила так, будто ожидала самого великого подарка в жизни, и постоянно проверяла электронную почту, на которую должны были прислать проявленные и отсканированные фотографии. И вот наконец на алгебре, на контрольной, экран мигнул, и я увидела начало сообщения: «Заказ №…» Сердце забилось, руки затряслись. Я не могла больше думать о косинусах и синусах. Геометрическая прогрессия была забыта.

Убедившись, что МихНик не обращает на меня внимания, я разблокировала телефон, открыла почту и перешла по ссылке. Вот загрузилась первая фотография… И еще… И еще…

«Господи! Чудо! Невероятно! Волшебство!»

Я подняла голову от телефона, чтобы совладать с чувствами, случайно столкнулась взглядом с Петей, широко улыбнулась ему и снова посмотрела на фотографии.

«Я схватила мгновения, поймала! И теперь кто-то через сто, через двести лет будет знать, как выглядела моя школа, будет видеть, как Марк и Катя дурачились, будет видеть хрущевки такими, какими их видели мы, люди начала двадцать первого века».

После школы я прибежала в фотоателье и попросила распечатать мне все кадры, а дома за ужином показала их родителям. Они с удовольствием и интересом разглядели каждый кадр, а потом я взяла у мамы иголки и прикрепила фотографии к стене. В тот вечер я впервые в жизни заснула не в слезах, не с тяжелыми мыслями о будущем и не в страхе, а с гордостью за то, что остановила мгновение.

С тех пор стена постепенно заполнялась фотографиями с самыми разными сюжетами: и целующаяся пара, и мужчина на прогулке с таксой, и забавная старушка в шубе, ждущая автобус. Словом, я фотографировала все, за что цеплялся глаз.

Моя стена, утяжеляясь фотографиями, будто становилась моей опорой. Стоило только мне встать напротив и начать рассматривать каждое фото, как все заботы уходили прочь.

Вот и тогда, после разговора о будущем с родителями, я подошла к стене, но так и не обрела желанного спокойствия. Вдруг фотографии, которыми я раньше любовалась, показались страшно примитивными, дилетантскими.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.