Г. А. Есаков

Роман Л. Н. Толстого «Воскресение»

Историко-правовая реконструкция

Монография

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 340

ББК 67

Е81

В оформлении обложки использованы исторические обложки уголовных дел Тульского окружного суда XIX века (Государственный архив Тульской области. Ф. 21. Оп. 1. Д. 591, 2106а, 2934, 3468, 3529, 4004).

Автор:

Есаков Г. А., доктор юридических наук, профессор.

Настоящая монография на текстологической базе романа Л. Н. Толстого «Воскресение» представляет систему уголовной юстиции пореформенной России. Автором анализируется описанный в романе судебный процесс в первой и кассационной инстанциях, проводятся параллели с иными известными и вполне обычными процессами того времени, проясняются запутанные и неясные юридические моменты в тексте Толстого. Отдельно освещаются история личного взаимодействия Толстого с уголовной юстицией в разных качествах: защитника, присяжного заседателя, потерпевшего, обвиняемого, мирового судьи и история создания романа в той части, которая была связана с юридическим сообществом. В научный оборот вводятся ранее малоизвестные или неизвестные архивные материалы, уточняются некоторые события из биографии Толстого.

Монография будет полезна специалистам в области уголовного права и процесса, литературоведения, студентам, аспирантам, а также всем интересующимся литературой, российской историей и историей права в частности.

УДК 340

ББК 67

© Есаков Г. А., 2023

© ООО «Проспект», 2023

ВВЕДЕНИЕ

В 1996 году мы, тогдашние второкурсники МГЮА, проходили в рамках курса истории отечественного государства и права Великие реформы второй половины XIX века. Это может показаться удивительным, но одним из наиболее информативных источников по Судебной реформе стал роман Л. Н. Толстого «Воскресение»¹. Его страницы пестрели ссылками на нормы Устава уголовного судопроизводства², а перо автора воссоздавало живую картину пореформенного суда.

Настоящая книга представляет собой попытку встроить вымышленное повествование в реальную юридическую жизнь России второй половины XIX века и показать механизм тогдашней уголовной юстиции в его действии. Текст Толстого станет для нас отправной точкой. При этом подмечаемые противоречия и упущения не надо воспринимать как критику гения — это всего лишь указание на неточности, которые не должны вводить читателя в заблуждение и не мешать ему увидеть тогдашнюю судебную Россию.

Работа во многом написана на основе уже опубликованных источников о жизни и творчестве Толстого. В любом случае надо выразить признательность сотрудникам архивов и библиотек, выполнявших мои многочисленные запросы по пыльным материалам, делам и газетам более чем вековой давности: Государственного архива Тульской области (где по крупицам приходилось собирать информацию в разоренном в советское время фонде Тульского окружного суда), отдела газет Российской государственной библиотеки (поднимавшим из хранилища десятки подшивок «Тульских губернских ведомостей» с еще неразрезанными страницами), Российского государственного архива литературы и искусства, Государственного архива РФ, Российского государственного военно-исторического архива, Государственного архива Вологодской области, Российской национальной библиотеки, отделов рукописей Российской государственной библиотеки, Государственного музея Л. Н. Толстого (сокровищницы толстовских материалов), Пушкинского дома (Института русской литературы РАН).

Наконец, я признателен моей жене, Софье, которая в достаточно непростой период сначала «пнула» меня сесть наконец-то за эту книгу, а потом терпеливо отпускала меня «к Толстому».

«ВОСКРЕСЕНИЕ»: ХРОНОЛОГИЯ СОЗДАНИЯ И ИСТОРИЧЕСКАЯ КАНВА

I. Толстой: от студента юридического факультета к «комедии суда»

«Воскресение», по замыслу Толстого, должно было показать бессмыслицу суда и юридическую ложь. В июне 1890 года³ он несколько раз записывает в дневнике: «Обдумал на работе то, что надо Коневск[ую] начать с сессии суда; а на другой день еще прибавил то, что надо тут же высказать всю бессмыслицу суда… На работе, покосе, уяснил себе в[н]ешн[юю] форму Коневск[ого] расск[аза]. Надо начать с заседания. И тут же юридическая ложь и потребность его правдивости»⁴.

То, как Толстой пришел к этому отрицанию, можно реконструировать, взглянув на его достаточно большой опыт общения с правом в целом и уголовной юстицией в особенности.

В 1908 году Толстой вспоминал в разговоре: «Я помню, когда-то я усердно интересовался и занимался юридическими науками — что-то на меня нашло»⁵. С октября 1845 года по апрель 1847 года он числился своекоштным студентом юридического факультета Императорского Казанского университета, посещал занятия по основным правовым дисциплинам, включая государственное, уголовное⁶ и гражданское право, энциклопедию права, однако окончить факультет так и не сумел⁷. На закате жизни Толстой так вспоминал об этом уходе: «Я ведь сам был юристом и помню, как на втором курсе меня заинтересовала теория права, и я не для экзамена только начал изучать ее, думая, что я найду в ней объяснение того, что мне казалось странным и неясным в устройстве жизни людей. Но помню, что чем более я вникал тогда в смысл теории права, тем все более и более убеждался, что или есть что-то неладное в этой науке, или я не в силах понять ее; проще говоря, я понемногу убеждался, что кто-то из нас двух должен быть очень глуп: или Неволин, автор энциклопедии права⁸, которую я изучал, или я, лишенный способности понять всю мудрость этой науки. Мне было тогда 18 лет, и я не мог не признать того, что глуп я, и потому решил, что занятия юриспруденцией свыше моих умственных способностей, и оставил эти занятия»⁹.

В 1849 году Толстой подал прошение на имя ректора Императорского Санкт-Петербургского университета с просьбой разрешить ему приступить к испытаниям на степень кандидата прав вместе со студентами университета¹⁰. Позднее он вспоминал, что «в 48 году¹¹ я держал экзамен на кандидата в петербургском университете и буквально ничего не знал и буквально начал готовиться за неделю до экзамена. Я не спал ночи и получил кандидатские баллы из гражданского и уголовного права, готовясь из каждого предмета не более недели»¹². Но уже в письме к брату Сергею, датируемом 1 мая 1849 года, Толстой пишет: «Я начал было держать экзамен на кандидата и выдержал 2 — хорошо; но теперь переменил намерение и хочу вступить юнкером в Конно-Гвардейский полк»¹³. 11 мая в новом письме к брату он пишет: «Отвечаю тебе на твои четыре пункта следующее: 1) Один экзамен я держал и выдержал, но сделался болен и не мог продолжать, не знаю, позволют ли мне или нет держать остальные в августе — я об этом хлопочу и надеюсь, что позволют, в этом случае мне нужно будет писать еще диссертацию»¹⁴. Видимо, в конечном итоге все сложилось неблагополучно (или Толстой сам переменил свое решение, или ему не позволили перенести экзамены), поскольку сбоку прошения на имя ректора содержится расписка Толстого в том, что свидетельство из Казанского университета он получил обратно 26 мая, так и не сдав экзамены¹⁵.

В 1866 году произошло, наверное, первое поворотное событие, прискорбное дело Шабунина¹⁶. Это достаточно известная история суда над солдатом Василием Шабуниным, приговоренным к смертной казни за насилие в отношении начальника (летом того же года). Толстой на процессе выступал защитником¹⁷. Его воспоминания об этом в форме письма П. И. Бирюкову, написанные в апреле-мае 1908 года, опубликованы¹⁸. Сам Толстой утверждал: «Случай этот имел на всю мою жизнь гораздо более влияния, чем все кажущиеся более важными события жизни: потеря или поправление состояния, успехи или неуспехи в литературе, даже потеря близких людей»¹⁹.

В начале 1870-х годов Толстой вновь был вовлечен в орбиту уголовной юстиции, примерив на себя максимально различающийся спектр ролей — от судьи и присяжного до обвиняемого в причинении смерти²⁰.

Начиная с 1867 года, когда в Тульскую губернию пришли «новые» судебные учреждения, он рутинно включался в общие списки присяжных заседателей и, время от времени, в очередные их же списки по Крапивенскому уезду²¹.

Однако впервые побывать присяжным заседателем ему довелось лишь в 1870 году²². С 1 по 6 мая он в качестве присяжного заседателя принимал участие в выездной сессии Тульского окружного суда в селе Сергиевском Крапивенского уезда²³.

На юридическом сленге тех времен такие сессии по уездным городкам назывались «бродячее правосудие»: «…выездная сессия, с кандидатами на судебные должности вместо защитников, и с 15-ю свободными минутами на каждое дело»²⁴.

Когда позднее Толстой посетит заседание такой же выездной сессии по Крапивенскому уезду, 27 ноября 1890 года, в этот день к слушанию назначено девять дел (три с присяжными и шесть без них), два с присяжными будут отложены, одно — разрешено, без присяжных по двум делам оправдали, а по шести — обвинили²⁵.

А вот так описывал выездные сессии А. П. Чехов (рассказ «В суде»):

«В уездном городе N-ске, в казенном коричневом доме, где, чередуясь, заседают земская управа, мировой съезд, крестьянское, питейное, воинское и многие другие присутствия, в один из пасмурных осенних дней разбирало наездом свои дела отделение окружного суда. Про названный коричневый дом один местный администратор сострил:

— Тут и юстиция, тут и полиция, тут и милиция — совсем институт благородных девиц.

…Заседание окружного суда началось в десятом часу. К разбирательству было приступлено немедленно, с заметной спешкой. Дела замелькали одно за другим и кончались быстро, как обедня без певчих, так что никакой ум не смог бы составить себе цельного, картинного впечатления от всей этой пестрой, бегущей, как полая вода, массы лиц, движений, речей, несчастий, правды, лжи… К двум часам было сделано многое: двоих присудили к арестантским ротам, одного привилегированного лишили прав и приговорили к тюрьме, одного оправдали, одно дело отложили…»²⁶.

В «чеховском» стиле описывает выездные сессии Иосиф Владимирович Гессен (1865–1943), в 1894–1895 гг. — кандидат на судебные должности при Тульском окружном суде, потом — секретарь гражданского отделения²⁷, а впоследствии присяжный поверенный, видный политический деятель, в том числе в эмиграции: «Мне пришлось побегать в командировках и в некоторых других уездах и всюду я неизменно встречал царство Чехова. Выездные сессии в уезды, к которым меня прикомандировывали в качестве защитника подсудимых по назначению, больше напоминали пикник. Приезжие размещались у местных чинов суд. ведомства, и кипение жизни начиналось именно после окончания судебных заседаний, в которых живой активный интерес к скамье подсудимых проявляли только присяжные заседатели. Для них роль судьи была делом новым, необычным и потому они усердно ворочали мозгами и напрягали все силы разумения и чувства, чтобы ответить на заданные вопросы, в противоположность профессиональным судьям, у которых привычка к судебному заседанию вырабатывает трафаретное отношение, предубеждение, которое чем дальше, тем сильнее затвердевает, и слушание дела превращается в досадную, ненужную формальность»²⁸.

В письме к А. А. Фету (11 мая 1870 года) Толстой говорил так: «Я только что отслужил неделю присяжным, и было очень, очень для меня интересно и поучительно»²⁹.

Суд с участием Толстого в качестве присяжного заседателя разбирал дела «1) о покраже ветчины, 2) о поджоге, 3) о убийстве, 4) о превышении власти, 5) о скопцах, 6) об отбитии рекрута»³⁰. Официальные объявления Тульского окружного суда о выездной сессии с 1 по 8 мая извещают о делах с присяжными: кража со взломом (семь дел), неумышленное произведение пожара (одно дело), самооскопление (одно дело)³¹, наказание розгами крестьянки, свободной по закону от телесного наказания (одно дело — его Толстой называет «превышением власти»), разбой, сопровождавшийся убийством чиновника (одно дело), сопротивление властям и неотбывание рекрутской повинности (одно дело — его он называет «отбитием рекрута»)³². (То, что Толстой вспоминает всего о шести делах, может быть объяснимо тем, что не для каждого из назначенных дел он был по жребию отобран в состав присяжных³³.)

Сохранилось лишь одно дело, которое Толстой разрешал как присяжный заседатель, «о превышении власти» или, точнее, о крестьянах Тихоне Филатове, Матвее Коряжкине и Петре Иванове, обвиняемых в наказании розгами крестьянки Тимониной³⁴. Оно слушалось 2 мая, и Толстой был избран старшиной присяжных заседателей. Суть дела была сравнительно проста: четверо крестьян Царевской волости Крапивенского уезда в апреле 1868 года, выступая в качестве волостных судей, присудили к наказанию розгами некоей Анны Степановой Тимониной за отказ отдать мужу заработанные ею деньги и нежелание жить с ним. Однако женщины были к тому моменту вовсе изъяты от наказаний телесных на основании именного Императорского Указа от 17 апреля 1863 г. «О некоторых изменениях в существующей ныне системе наказаний уголовных и исправительных»³⁵. Суду с присяжными заседателями это дело было подсудно постольку, поскольку трое крестьян (четвертый к тому моменту уже умер) привлекались к ответственности за «особенно важное» превышение власти, которое в силу ст. 341 Уложения наказывалось лишением всех особенных, лично и по состоянию присвоенных, прав и преимуществ и ссылке на житье в Сибирь. Обвиняемые утверждали о своем незнании закона. Процесс длился всего два часа двадцать минут, и присяжные после пятиминутного совещания оправдали всех подсудимых.

В том же 1870 году, до своего выезда в суд в качестве присяжного заседателя, и после того, Толстой дважды посетил заседания Тульского окружного суда с присяжными заседателями, о которых впоследствии оставил достаточно уничижительные комментарии.

Первое заседание — это слушавшееся 30 марта с присяжными заседателями дело по обвинению крестьянки Матрены Трофимовой (Вашенцовой) в мужеубийстве³⁶. Толстой так вспоминал об этом процессе: «Первое мое впечатление об Окруж[ном] Суде я получил из дела о жене убившей мужа, разбиравшегося в Тульск[ом] Окр[ужном] Суде. Я просил знак[омого] мне Т[ульского] П[рокурора] (возможно, имеется ввиду А. М. Кузминский, свояк Толстого. — Г. Е.) сообщить мне, когда будет интер[есное] дело, он указал мн[е] на это дело, и я приехал. — Дело было очень просто. Девка нечестного поведения вышла замуж за старого и некрасивого вдовца, которому в упрек ставила она и ее защ[итник] только то, что он был сопливый. Она в праздник, после того как муж при продаже пеньки пригласил ее выпить рюмку водочки, выбрала время, когда все затихло в обед в деревне и муж заснул на лавке убила его топором, спрятала топор на гумне и отперлась от преступления. Старшина уличил ее, она созналась и сознавалась на судебном следствии. Баба на вид румяная, здоровая, с грубым и жестоким выражение[м] лица, ответы ее все просты, толковы и ясны. Допросы свидетелей о том, какая была погода, и вообще о предметах, не касающихся дела, продолжались долго. Потом начались так называемые прения. О чем были эти прения, нельзя было хорошенько понять по неясности выражений и в особенности потому, что дело было ясно как день. Но прения продолжались долго. И защитник, к удивлению моему, постоянно повторял то, что баба эта подвергалась неоднократно болезни, которая называется: чрезмерное развит[ие] живота и остановка менструации, и доказывал <это тем>, что два раза баба эта была одержима этой странной болезнью — один раз, когда она вышла замуж и когда все признавали ее беременною <и смеялись>, но никто не видал, что она родила, и другой раз в остроге где тоже было чрезм[ерное] развитие живо[та] и остан[овка] менструа[ции], и была призвана акушер[ка], которая сказа[ла]: может быть беремен[на], м[ожет] б[ыть] — нет. Для всех неодержимых болезнью умственной было очевидно, что эта убийца мужа кроме того и убийца двух детей, что странная эта болезнь есть очень простая беременность и тайн[ое] вытравл[ение] плода; но на суд позвали двух докторов, и эти два доктора, в присутствии суда, должны были разрешать тот вопрос, который пытали[сь] и не разрешили величайшие мудрец[ы], т. е. вопрос о том, насколько действие этой бабы могло зависить от физических причин, насчет зависим[ости] души от тела. Два доктора эти очень мило и быстро, употребляя весьма длинные и непонятные слова, разрешили этот вопрос к полному удовлетворению Суда. Суд поставил вопросы. Присяжные, под предводит[ельством] молодого человека в pince-nez, вышли и объявили, что баба ни в чем не виновна³⁷. Пр[окурор] С[уда] приказал спустить бабу с возвышения, на котором она сидела. В публи[ке] послышались восторженные аплодисменты, бабу окружили дамы, а господа поздравляли, целовали ее и просили принять ее рубли, к[оторые] со всех сторон посыпались в платок к бабе. Я тут стоял в недоумении о том, нахожусь ли я в доме сумашедши[х] или в Суде, когда ко мне подбежа[л] один Член Суда, пожилой и почтенн[ый] семьянин³⁸, и произнес: Каково, граф? — Я спросил: Т[о] е[сть], как каково? хорошо или дурно? — Он произнес: Прелестно, восхитительно! — и отошел от меня, заметив, что я не разделял еще его мнения. Я вышел с убеждение[м], что у кого нибудь голова не на мест[е], у меня, или у всех этих господ. Это было мое первое впечатление»³⁹.

Вторым процессом, на котором присутствовал Толстой, стало дело об убийстве уже мужем жены. Как сообщают «Тульские губернские ведомости», в Туле, 31 марта 1870 года, бывший дворовый человек Илиодор Федоров Бутусов ударом обуха топора по голове убил жену свою Марфу Федорову, 21 года, за ее развратную жизнь⁴⁰. Процесс над ним состоялся 12 сентября того же года⁴¹ и широко освещался в местной печати⁴², с заметной симпатией к обвиняемому⁴³.

Толстой со своей стороны так описывает этот суд: «Весьма скоро после этого знаком[ый] мне Т[ульский] П[рокурор] (возможно, все тот же А. М. Кузминский. — Г. Е.) рассказал мне, что у него есть подобное же дело, только обратно — убийство жены мужем. Я заинтересовался делом, и Т[ульский] П[рокурор] дал мне прочесть следствие. Следствие это превосходно составленное раскрывало следующее: Цирюльн[ик] муж имел жену развратного поведения. Он любил ее и старался исправить, но потом махнул рукой. Один раз, к утру уже, жена возвращается полупьян[ая] домой и ложится спать. Муж говорит: где была? — Жена говорит: знаешь где? у своего любовника. — Муж вскакивает и говорит: молчи, не говори. — Жена отвечает: не замолчу… буду [его] жено[й], а не твоей. — Замолчи! — Не замолчу. Собака для меня лучше тебя. — Муж хват[ает] топор, к[оторый] лежит тут же, убива[ет] жену и тотчас же бежит на улицу и кричит, чтоб его взяли, что он убил жену. — Дело это очень интересовало меня, и я говорил знак[омому] мне Т[ульскому] П[рокурору], что невозможно обвинить этого человека, какой бы ни был защитник. Каково же было мое удивление, что цирюльник обвинен в сильнейшей мере, без смягчающих вину обстоятельств. Оказалось, что по[с]ле оправдания той бабы и еще другого такого убийцы как-то мнения здравомыслящих людей о том, что такие оправдан[ия] не имеют смысл[а], распространились по Туле. Под самый переворот этого мнения попал несчастный цирюльник и обвинен без снисхожден[ия]»⁴⁴.

Толстой очень точно подметил влияние настроений общества: действительно, по случайному стечению обстоятельств, это убийство произошло именно в тот день, когда оправдали Матрену Трофимову (Вашенцову)⁴⁵, и на это в том числе упирал прокурор в своей речи в прениях⁴⁶. Справедливости ради надо отметить, что цирюльник не был обвинен «без снисхождения»: он был предан суду по ст. 1455 Уложения, предусматривавшей в том числе ответственность за убийство «в запальчивости или раздражении» (наказывалось ссылкой в Сибирь на поселение или каторжными работами на срок от 4 до 12 лет, хотя для Бутусова ввиду убийства жены наказание должно было быть возвышено одной степенью; в любом случае обычное убийство, без этих признаков, наказывалось только каторжными работами на срок от 12 до 15 лет с возвышением для Бутусова наказания одной степенью), присяжными был признан виновным, но заслуживающим снисхождения, и приговорен к каторжной работе в крепостях на срок 5 лет и 4 месяца.

В 1872 году Толстому, как он сам писал, «на-боках»⁴⁷, довелось столкнуться с уголовной юстицией. Речь идет о менее известном в сравнении с делом Шабунина эпизодом из его жизни — «делом о быке».

Под «делом о быке» (или «делом быка») именуют события лета и осени 1872 года, когда Толстой побывал в роли обвиняемого⁴⁸. Его бык, который был известен агрессивным нравом, забодал до смерти яснополянского крестьянина Афанасьева, и Толстой на недолгое время стал обвиняемым по ст. 1466 Уложения (очень грубо можно соотнести с современным причинением смерти по неосторожности как следствие несоблюдения общепринятых мер безопасности по содержанию животного: «Кто, без намерения учинить убийство, дозволит себе какое-либо действие, противное ограждающим личную безопасность, и общественный порядок постановлениям, и последствием онаго, хотя и неожиданным, причинится кому-либо смерть, тот за сие подвергается…»). Толстой был окончательно освобожден от следствия и суда лишь в марте 1873 года; к уголовной ответственности был привлечен управляющий его имением, который однако судом в итоге был оправдан.

Будучи обвинен, Толстой чуть было не уехал жить в Великобританию. Его письмо к двоюродной тетке, А. А. Толстой, показывает крайнюю степень возмущения (15 сентября 1872 года): «…я вот, всегда рассказывающий вам о своем счастии, теперь ищу вашего сочувствия в моем горе. Нежданно негаданно на меня обрушилось событие, изменившее всю мою жизнь. Молодой бык в Ясной Поляне убил пастуха, и я под следствием, под арестом — не могу выходить из дома (все это по произволу мальчика, называемого суд[ебным] следователем), и на днях должен обвиняться и защищаться в суде перед кем? Страшно подумать, страшно вспомнить о всех мерзостях, которые мне делали, делают и будут делать. С седой бородой, 6-ю детьми, с сознанием полезной и трудовой жизни, с твердой уверенностью, что я не могу быть виновным, с презрением, которого я не могу не иметь к судам новым, сколько я их видел, с одним желанием, чтобы меня оставили в покое, как я всех оставляю в покое, невыносимо жить в России, с страхом, что каждый мальчик, кот[орому] лицо мое не понравится, может заставить меня сидеть на лавке перед судом, а потом в остроге; но перестану злиться. Всю эту историю вы прочтете в печати. Я умру от злости, если не изолью ее, и пусть меня судят за то еще, что я высказал правду. Расскажу, что я намерен делать и чего я прошу у вас. Если я не умру от злости и тоски в остроге, куда они, вероятно, посадят меня (я убедился, что они ненавидят меня), я решился переехать в Англию навсегда или до того времени, пока свобода и достоинство каждого человека не будет у нас обеспечено…»⁴⁹. Похожее раздражение он изливает в письме Н. Н. Страхову (та же дата)⁵⁰.

В письме к А. А. Толстой от 19 сентября того же года Толстой подробнее описывает ситуацию и свое отношение к ней: «Спешу писать вам, милый друг, о новом обороте, которое приняло мое дело совершенно неожиданно… Нынче — сейчас — я получил письмо от председателя суда — он пишет, что все мерзости, которые мне делали, была ошибка и что меня оставят в покое⁵¹. Если это так, то я никуда не уеду и только прошу вас простить меня, если я вас встревожил. Но в оправданье мое должен рассказать вам всю историю. Бык, в то время, как я в Самаре, убивает человека — пастуха. Я, когда и дома, по месяцам не вижу прикащика и не занимаюсь хозяйством. Приезжает какой-то юноша, говорит, что он следователь, спрашивает меня, законных ли я родителей сын и т. п. и объявляет мне, что я обвиняюсь в действии противузаконном, от которого произошла смерть, и требует, чтобы я подписал бумагу, что я не буду выезжать из Ясной Поляны до окончания дела. Я спрашиваю, подписывать или не подписывать? Мне говорит прокурор, что если я не подпишу, меня посадят в острог. Я подписываю и справляюсь, скоро ли может кончиться дело? Мне говорят: по закону товар[ищ] прокурора в неделю срока должен кончить дело, т. е. прекратить или составить обвинение. А я знаю, у меня в деревне мужик дожидается 4-й год этой недели. И знаю, что может протянуться год, два, сколько им угодно. Проходит три недели; я, утешая себя мыслью, что для меня, хоть не в неделю, а в 3 недели сделают заключение, справляюсь. Что же? Не только не сделано заключение, но дело еще не получено за 15 верст. Справляюсь, от кого зависит сделать обвинение или прекратить. От одного тов[арища] прокурора, большей частью мальчика, лет 20. — Если тов[арищ] прок[урора] такой же, как следователь, то, конечно, — я в остроге на 4 месяца. Какая же надежда спасения? Суд. На беду в это самое время я присяжным и должен ехать в суд⁵². Вопрос: ехать ли мне или не ехать? У кого спросить? Спрашиваю у председателя суда. Он мне пишет, что я прав буду, не ездя. Я пишу бумагу в суд, что я не могу ехать, потому что под следствием. На суде тов[арищ] прокурора публично заявляет, что я не могу быть присяжным, потому что я обвиняюсь в преступлении по ст. 1466, т. е. в убийстве (вы понимаете, как это приятно). Суд накладывает на меня штраф в 225 р. и требует, чтоб я явился, иначе я предаюсь суду. Нечего делать; я с письмом председ[ателя] суда, в котором сказано, что я юридически прав, не ездя на суд, приезжаю и доставляю удовольствие этим господам забавляться мною. — Стало быть, вот он суд, который будет меня судить. При этом не забудьте, что в деле о быке, которое теперь взвалили на моего управляющего, из fausse honte, нет возможности обвинять кого бы то ни было, а меня, живущего в Самаре и никогда не занимающегося хозяйством, можно было обвинять столько же, сколько вас. При этом не забудьте, что я никого тульских не знаю и знать не хочу, никому ни в чем не мешаю, одного молю у бога и у людей — спокойствия, занят с утра до вечера работой, требующей всего внимания — последней отделкой моей печатающейся книги. Я часто был в сомнении, в самом деле, не сделал ли я какого преступления или не сошел ли с ума. Злишься и чувствуешь унижение злости и еще больше злишься. И теперь мне пишет, что следователь ошибся, а товарищ прокурора не успел, а суд тоже мог иначе взглянуть, и что все прекрасно, что во всем могут быть маленькие несовершенства. Маленько[е] несовершенство то, что я месяц целый (и теперь еще) нахожусь под арестом, что, по какому-то счастию, тов[арищ] прок[урора] догадался, что меня обвинять нельзя, а то бы я был судим, т. е. они бы вполне повеселились. Да и теперь я еще ничего не знаю официально. Может быть, еще им вздумается. Я потому только говорю, что я изменил свое намерение уехать, что вероятнее, что суда не будет. Я же с самого начала дела решил с собою, что если будет суд, я уеду. И когда я вам писал, было очевидно, что суд будет. Эти маленькие несовершенства моего месяца под арестом и 3-х лет в остроге моего мужика похожи на то, как если бы услужливый командир, желая делать пользу жителям, приставлял бы часовых для безопасности хозяев; но часовые, по свойственному человеку несовершенству, убивали бы всех хозяев, которых они приставлены караулить. Так вот моя история. Хотя ничего еще не кончено, и подписка не снята⁵³, и гадостей могут сделать много, по письму председ[ателя] я вижу, что теперь меня хотят оставить в покое, и жалею, что написал вам и теперь должен был писать все эти объяснения»⁵⁴.

Поездку Толстого в суд можно реконструировать по косвенным свидетельствам. Он пишет, что им было получено известие о том, что он оштрафован судом («суд накладывает на меня штраф в 225 р. и требует, чтоб я явился, иначе я предаюсь суду»). Выездная сессия открылась 7 сентября, в этот же день, очевидно, состоялось решение о наложении штрафа (к слову, по ст. 651 УУС штраф не мог превышать ста рублей — тут, видимо, какая-то неточность) и обязании Толстого явкой. Пока им было получено это известие, пока он собрался и доехал в суд — все это потребовало времени.

Итак, Толстой едет в суд (село Сергиевское Крапивенского уезда). На заседание он смог явиться только 12 сентября (последний день сессии), когда слушалось дело мещанина Василия Маркова Голубина, обвинявшегося в убийстве своей жены, и здесь Толстой как раз и доставил «удовольствие этим господам забавляться» им.

В архиве сохранилось это дело⁵⁵. В сессионном списке присяжных заседателей Толстой значится под номером 21, его фамилия вычеркнута и напротив нее стоит значок в виде крестика — таким значком обычно помечались отведенные в заседании сторонами присяжные⁵⁶. Согласно протоколу судебного заседания, товарищ прокурора фон-Плеве отвел пять присяжных заседателей (и действительно, крестиками помечено, наряду с Толстым, еще четыре фамилии⁵⁷). Видимо, отвод был мотивирован как раз тем, что Толстой находится под следствием.

Поэтому, возможно, Толстой неточен в своем письме к тетке: прокурор на заседании 7 сентября никак не мог объявить о том, что он обвиняется «в преступлении по ст. 1466, т. е. в убийстве» — в этот день суд за неявкой Толстого в принципе не мог решать вопрос о его отводе, а мог лишь оштрафовать его. Соответственно, цитируемое Толстым заявление прокурора могло последовать только на заседании 12 сентября при личном его присутствии и последующем отводе товарищем прокурора.

По воспоминаниям Д. Д. Оболенского, также помещика Тульской губернии:

«Не забуду одного вечера, когда Л. Н. приехал однажды к нам в Шаховское, в начале 70-х годов, верхом, взбешенный и взволнованный, и начал говорить, что бросает Россию навсегда, что при существующих порядках жить в России нельзя. Насилу мы его успокоили, особенно обязаны были этим более всего П. Ф. Самарину⁵⁸. Оказалось, что бык в стаде Ясной Поляны забодал пастуха, и судебный следователь обязал Л-а Н-а невыездом и возбудил оригинальное уголовное дело.

— Это тот же арест! — горячился Лев Николаевич. — Этот же самый судебный следователь засадил одного яснополянского крестьянина в острог и продержал его около года. А оказалось, что мужик совсем не виновен. На-днях к соседней помещице этот же судебный следователь привез мертвое тело и стал его потрошить у нее на балконе… Это возмутительно! Как можно жить при таких условиях!

П. Ф. Самарин успокаивал Л-а Н-а, доказывая, что смерть человека, а в данном случае пастуха его, настолько серьезный факт, что судебное ведомство не может оставить его без расследования. К ночи Л. Н. успокоился и спокойно заснул. Но к утру опять тревога: прискакал нарочный из Крапивны с требованием Толстого в окружный суд — как присяжного заседателя. Л. Н. опять заволновался, но не поехал, отписавшись, что он обязан невыездом»⁵⁹.

Как известно, находясь под впечатлением от этого дела, Толстой написал вчерне статью «Новый суд в его приложении»⁶⁰. Уже в ней сквозит критическое отношение к суду: «Я тоже радовался новым судам, тоже со временем больше и больше видел в них дурного и смешного; но не принимал этого дела к сердцу, полагая, что для того чтобы судить о деле надо изучить его. Для изучения же я не имел повода и занятая моя жизнь не давала мне времени заниматься тем, что до меня не касается. В последнее же время я <на-боках> почувствовал, что дело это очень и очень касается меня и каждог[о] русского человека⁶¹. Я убедился, что нельзя ни одному Русскому человеку при новых судах жить спокойно и несмотря на все уважение к закону, на все старание обезопасить себя от незаслуженных страданий и унижений…».

Существует еще одна неоконченная полемическая рукопись Толстого, посвященная уголовной юстиции, и она также связана с громким делом, не касавшимся, правда, Толстого лично.

Речь идет о процессе Марианны Скублинской, которая в начале 1890 года попала вместе с несколькими другими лицами под подозрение в систематическом умышленном убийстве незаконнорожденных младенцев, от которых отказались матери и которые доставлялись ей для дальнейшего пристройства. В Варшавском окружном суде и впоследствии на апелляции в Варшавской судебной палате это уголовное дело, поступившее с обвинением в убийстве путем истязания (ст. 1453 Уложения), практически развалилось: подсудимые были признаны виновными в оставлении без помощи и преступных действиях с подложными документами. И даже этот приговор в части осуждения за оставление без помощи был кассирован Сенатом (решение № 1891/31) ввиду неправильной квалификации действий Скублинской и ее соучастников по признакам субъективной стороны. При новом апелляционном рассмотрении дела 20 апреля 1892 г. Варшавская судебная палата сохранила квалификацию в оставлении без помощи для Скублинской и даже смягчила ей приговор до всего лишь полутора лет тюремного заключения⁶².

17 и 18 февраля 1890 года датируется статья Толстого, в которой он не только саркастически отзывается об уголовном правосудии («Есть и тот гласный суд с присяжными, но, как я сказал, только затем, чтобы развращать народ, т. е. приучать народ к тому, что публично можно говорить также похоже на правду, что белое — белое, как и то, что оно черное; чтобы приучать народ клеветать, клятвопреступничать и, главное, участвовать в безсмысленных и подлых глупостях, потому что ничем иным нельзя назвать того, что делается во всех наших уголовных судах, а именно того, чтобы человека невежественного и развращенного и большей частью работающего для пропитания своего и своего семейства, посадить в тюрьму в сообщество самых невежественных и развращенных людей, лишить его возможности добывать пропитание семье, но для самого его обеспечить пропитание и праздность или легкую и не нужную работу, или, что еще глупее, содействовать к тому, чтобы человека, вредного в Тульской губернии, переслать в Иркутскую»), но и обвиняет правительства всех стран в создании условий для процветания преступности (потворство алкоголизму, проституции), нравственном растлении населения через уголовные суды, широком применении смертной казни, духовном убийстве людей на военной службе и т. п. (завершающий набросок упрек делается Толстым в адрес церкви)⁶³.

В письме к Н. Н. Страхову, датируемом сентябрем 1873 года, Толстой, говоря об окончании «Анны Карениной», пишет, что «при том же все сговорилось, чтобы меня отвлекать: знакомства, охота, заседание суда в октябре, и я присяжным…»⁶⁴.

Толстой должен был принять участие в качестве присяжного заседателя в выездной сессии Тульского окружного суда в селе Сергиевском Крапивенского уезда с 8 по 20 октября 1873 года. Это должна была быть достаточно напряженная сессия с двадцатью одним назначенным с участием присяжных заседателей делом и еще бóльшим количеством дел без присяжных⁶⁵.

Толстой был включен в очередной список присяжных заседателей по Крапивенскому уезду на 1873 год⁶⁶.

В Государственном архиве Тульской области не сохранилось дел с этой сессии Тульского окружного суда; по опубликованным письмам и дневникам Толстого также нельзя установить, принимал ли он в ней участие.

Через два года, в начале сентября 1875 года, в письме тому же адресату, Толстой сообщает, что никуда не поедет, «кроме как на сессию окр[ужного] суда в село Сергиево, куда я назначен присяжным с 16-го по 22 сентября»⁶⁷.

Толстой должен был принять участие в качестве присяжного заседателя в выездной сессии Тульского окружного суда в селе Сергиевском Крапивенского уезда с 16 по 22 сентября 1875 года. Это также должна была быть достаточно напряженная сессия с двадцатью назначенными с участием присяжных заседателей делами⁶⁸.

В архиве сохранилось единственное дело с этой сессии, о крестьянине Иване Романове Петрухине, обвиняемом в убийстве своего отца⁶⁹. В сессионном списке присяжных заседателей Толстой значится под номером 4, и его фамилия вычеркнута — это означает, что он не явился к началу заседания, будучи, видимо, ранее освобожден от исполнения обязанностей присяжного⁷⁰. В протоколе судебного заседания (19 сентября 1875 года) указывается, что «…не явились очередные присяжные: Граф Толстой…, причины неявки которых судом уже рассмотрены»⁷¹; впоследствии после отвода защитой присяжных за недостатком комплектных заседателей заседание было отложено.

В письме П. Д. Голохвастову в те же примерно даты он сокрушается, что «конец сентября мне приходится провести очень неприятно — присяжным в Сергиевске»⁷². Однако, судя по письму Софьи Андреевны, Толстой в итоге съездил в Сергиевское на один день, 16 сентября (может быть, два дня, потому что она говорит про «вчера» и «сегодня»), и был освобожден от обязанностей присяжного по врачебной причине: «Вчера Левочка ездил в Сергиевское присяжным, но так о нас беспокоился, что послал сегодня за свидетельством к доктору, а сам вернулся домой»⁷³.

Доводилось Толстому выступать и в роли потерпевшего. Яснополянские крестьяне (да и не только они) не отличались примерным поведением, и по существу злоупотребляли добрым к ним отношением графа.

В архивах сохранилось несколько таких дел. В 1864 году Толстой жалуется тульскому губернатору⁷⁴, что «в нашей местности» с каждым годом увеличивается воровство, и поводом для жалобы стало бездействие пристава в преследовании кражи саженцев яблонь из сада Ясной Поляны осенью минувшего года. Далее в деле появляется переписка о краже из имения лошадей, коров и овец; потом в переписке выясняется, что некоторые заявления Толстого о преступлениях терялись и потому не получали хода, по некоторым нельзя было подтвердить подозрения против конкретных лиц. В течение весны и лета идет следствие по факту кражи двух лошадей, в которой заподозрены двое «государственных крестьян», Яков Козьмин и Егор Алексеев, и дело обрывается в декабре месяце требованием губернского правления донести об итогах его рассмотрения⁷⁵.

В 1866 году Толстой опять жалуется уже новому тульскому губернатору⁷⁶ на бездействие пристава 2-го стана Крапивенского уезда по факту нападения в сентябре на его конюшню и кражи лошади. Он пишет, что просил пристава приехать на следующий день, однако по прошествии шести дней тот так и не появился. Извиняясь, что обращается к начальнику губернии по такому ничтожному в сущности своей делу, Толстой указывает, что от решения вопроса зависит безопасное пребывание его семьи в деревне. Пристав получил «нагоняй» от губернатора (было приказано немедленно произвести дознание с угрозой при повторении небрежения уволить его со службы). Дознание окончилось рапортом пристава, в котором он изложил выявленную им версию событий: лошадь была взята проживавшим в имении Митрофаном Николаевым, который и прежде брал ее для разных надобностей, а факт насилия, примененного к жене кучера, подтверждения не нашел. Действия Николаева и его приятеля, дворового человека Павла Петрова, были квалифицированы как самоуправство, материал о чем и был отправлен в Крапивенский уездный суд. В конце года Толстой собственноручно расписывается в том, что ознакомился со всей перепиской по делу⁷⁷.

Со временем Толстой стал, если можно так выразиться, терпимее к криминальным шалостям крестьян. В дневнике А. А. Цурикова⁷⁸ есть любопытные воспоминания, относящиеся к 1891 и 1898 годам. В первый приезд в Ясную Поляну, в марте 1891 года, он выслушивал жалобы Софьи Андреевны на яснополянских крестьян: «Положение ея действительно очень трудное. Ясно-Полянские мужики разбойники, в грош и не ставят, леса рубят, посадки стравливают. Полная халатность во всем, а Лев Николаевич не допускает никаких репрессивных мер. Я ей советовал сдать все имение в аренду мужикам, уничтожить все свое хозяйство и обязать мужиков караулить леса и в случае порубок ответственность всего общества за круговой порукой. Таким образом она и леса сохранит и не будет терзаний для великого старца. На днях урядник составил акт, поусердствовал, земский начальник приговорил воров к заключению, так когда Л. Н. узнал, то сутки не спал и захворал. Много труда и влияния было затрачено на то, чтобы оправдать мужиков⁷⁹, а скрыть от него ничего не удается, он каждый день гуляет, заходит в дома к ним говорить, помогает в работах и они ему все выкладывают, ничего не скрывают»⁸⁰. Речь, видимо, идет о событиях конца 1890 года, когда с тем, чтобы «припугнуть» яснополянских крестьян, срубивших 30 берез, Софья Андреевна подала на них заявление земскому начальнику. Как она вспоминает в дневнике: «…когда это случилось и приехал урядник, я спросила Левочку, что делать, составлять ли акт? Он задумался и сказал: “Пугнуть надо, а потом простить”. Теперь оказалось, что дело уголовное и простить нельзя, и, конечно, опять я виновата». Крестьян приговорили к штрафу и шестинедельному тюремному заключению⁸¹.

А вот в ноябре месяце 1898 года, во время очередного пребывания Цурикова в Ясной Поляне, ему пришлось мирить сыновей Толстого, Илью и Льва. Сразу за этим следует, что «Лев Ник. был очень огорчен, что Л. Л. позвал урядника и сделал на деревне обыск порубки и нашли дрова и направили дело»⁸².

На протяжении достаточно длительного времени Толстой был сначала мировым посредником (в 1861–1862 гг.)⁸³, а потом с 1866 года (года введения мировых судебных установлений в Тульской губернии) практически непрерывно на протяжении более чем двадцати лет являлся мировым судьей Крапивенского уезда Тульской губернии.

Впервые почетным мировым судьей Толстой был избран в 1866 году⁸⁴. В соответствии со ст. 23 Учреждения судебных установлений 1864 г. (далее — УСУ) почетные и участковые мировые судьи избирались на три года и утверждались в должности Правительствующим Сенатом. Соответственно, начиная с даты первых выборов (осень 1866 года) Толстой был почетным мировым судьей в трехлетия 1866–1869, 1869–1872 годов⁸⁵.

Участковые мировые судьи несли основную судебную нагрузку в мировом округе; они получали жалование от земства, и их юрисдикция была обязательной. Почетные мировые судьи дополняли судейский корпус мирового округа, жалования не получали, а дела разрешали только в случае «когда обе стороны обратятся к его посредничеству» (ст. 46 УСУ). В отличие от участковых, только почетные мировые судьи могли приглашаться пополнить присутствие окружного суда при недостаточности его членов (ст. 48 УСУ); они также могли замещать намного более широкий круг должностей по государственной или общественной службе в отличие от участковых мировых судей (ст. 42 и 49 УСУ).

При этом участковые мировые судьи действовали только в пределах их участка, тогда как на рассмотрение почетных могли поступать дела со всего мирового округа (ст. 65 УСУ).

В съезде мировых судей (как правило, уездном съезде) участие могли принимать на равных основаниях и участковые, и почетные мировые судьи (ст. 17 УСУ; при этом председатель съезда мог избираться и из числа почетных мировых судей). Квалификационные требования (ст. 19–22 УСУ) и правила судопроизводства (ст. 66 УСУ) были для обеих категорий одинаковы.

На трехлетие 1872–1875 годов Толстой был избран уже участковым мировым судьей⁸⁶, однако должности этой так и не занял⁸⁷. В марте 1873 года он по неизвестным причинам отказался вступить в должность мирового судьи. Возможно, это было как-то связано с его негативным отношением к уголовной юстиции из-за все того же «дела о быке» или заочным избранием именно в участковые мировые судьи, что потребовало бы от него значительно бóльшей вовлеченности в судебные дела, чем пост почетного мирового судьи.

В соответствии со ст. 72 и 73 УСУ увольнение участковых мировых судей от службы по прошению осуществлялось Первым департаментом Правительствующего Сената. Было ли им подано соответствующее прошение в конце 1872 — начале 1873 гг., неизвестно.

Как следует из «Дела об отказе от должности мирового судьи 2-го участка Крапивенского у. графом Львом Николаевичем Толстым и назначении на эту должность поручика Дмитрия Кулешова»⁸⁸, 11 марта Крапивенская уездная земская управа проинформировала тульского губернатора о том, что Толстой отказался принять должность мирового судьи 2-го участка Крапивенского уезда, и ходатайствовала об открытии экстренного уездного земского собрания 23 мая того же года⁸⁹. Собрание это состоялось, и на должность участкового мирового судьи был избран г. Кулешов⁹⁰.

Однако указом Правительствующего Сената от 7 июля 1873 г. Кулешов не был утвержден в должности участкового мирового судьи, поскольку Сенат отказался сместить с этой должности Толстого, сославшись на формальные неточности: в Сенат поступил рапорт председателя Крапивенского уездного земского собрания, тогда как ходатайствовать об увольнении Толстой должен был лично через уездный съезд мировых судей (Сенат сослался на ст. 64 УСУ)⁹¹.

В течение года по этому вопросу не было, видимо, никаких подвижек: Толстой отказывался занимать должность участкового мирового судьи.

Окончательное решение этого вопроса последовало только в следующем, 1874, году.

5 октября 1874 г. на заседании экстренного Крапивенского уездного земского собрания вновь слушался вопрос уже по сообщению управы и съезда мировых судей «о скорейшем увольнении графа Толстого, согласно его прошению, от должности участкового мирового судьи и об утверждении на место его г. Дмитрия Алексеевича Кулешова»; постановили: «просить г. Председателя Собрания ходатайствовать пред Правительствующим Сенатом о скорейшем увольнении графа Льва Николаевича Толстого от должности участкового мирового судьи и об утверждении на место его г. Кулешова»⁹².

В примечании и к журналу, и к публикации, правда, указано, что это постановление губернатором (на тот момент — тайный советник Сергей Петрович Ушаков) опротестовано на основании ст. 9 и 914 (это очевидная опечатка — в оригинале документа ссылка дана на ст. 94 Положения о губернских и уездных земских учреждениях 1864 г.⁹³ (ст. 9 Положения позволяла губернатору останавливать исполнение всякого постановления земских учреждений, противного законам, а ст. 94 предусматривала для этого семидневный срок). В архивном деле есть рукописное указание на причину опротестования в донесении министру внутренних дел. Из него следует, что губернатор, во-первых, счел неудобным повторное возбуждение этого же вопроса перед Сенатом (видимо, после отказа в 1873 году) и, во-вторых, поскольку собрание созывалось исключительно для выбора одного губернского гласного, а не для решения иных вопросов⁹⁴. Это указание перечеркнуто и, видимо, в столицу ходатайство в Сенат все же было отправлено.

Указом Правительствующего Сената от 23 октября того же года за № 45580 Толстой, «согласно прошению», был уволен от должности участкового мирового судьи Крапивенского уезда⁹⁵.

В трехлетии 1875–1878 годов Толстой вновь принял должность почетного мирового судьи⁹⁶ и занимал ее и в следующие трехлетия, 1878–1881⁹⁷, 1881–1884⁹⁸, 1884–1887⁹⁹ годов. Осенью 1887 года он был последний раз избран почетным мировым судьей на трехлетие 1887–1890 годов¹⁰⁰, и в 1890, 1893 и последующих годах уже не баллотировался¹⁰¹.

Насколько часто Толстой участвовал в съездах мировых судей по Крапивенскому уезду (апелляционная инстанция для мировых судей того времени), сказать затруднительно. В записных книжках за 1879–1880 годы есть как минимум одно упоминание о делах, слушавшихся на съезде¹⁰².

Однако даже продолжая быть почетным мировым судьей, Толстой продолжил отдаляться от судебной системы.

В 1883 году он отказался исполнять обязанности присяжного заседателя на крапивенской сессии Тульского окружного суда (28 сентября), заявив суду публично, что делает это по своим религиозным убеждениям; этот факт стал предметом особого внимания тульского губернского жандармского управления¹⁰³.

Толстой должен был принять участие в качестве присяжного заседателя в выездной сессии Тульского окружного суда в городе Крапивне с 28 по 30 сентября 1883 года. К слушанию было назначено восемь дел с участием присяжных заседателей¹⁰⁴.

В Государственном архиве Тульской области не сохранилось дел с этой сессии Тульского окружного суда, однако в одном из дел имеется помеченный как «совершенно секретно» рапорт Крапивенского уездного исправника тульскому губернатору о происходившем на сессии¹⁰⁵. Из него видно, что Толстой не приехал к открытию сессии и был оштрафован; явился он после разбора уже двух дел, «где и объяснил публично Суду, что он по религиозным убеждениям не может отправлять этой обязанности и вышел из залы заседания»¹⁰⁶. Об этом происшествии было доложено министру внутренних дел¹⁰⁷.

В письме к Софье Андреевне от 29 сентября Толстой так описывал свой отказ: «Сегодня приехал из Крапивны. Я ездил туда по вызову в присяжные. Я приехал в 3-м часу. Заседанье уж началось, и на меня наложили штраф в 100 р[ублей] (к слову, в максимальной сумме по ст. 651 УУС. — Г. Е.). Когда меня вызвали, я сказал, что не могу быть присяжным. Спросили: по чему? Я сказал: по моим религиозным убеждениям. Потом другой раз спросили: решительно ли я отказываюсь. Я сказал, что никак не могу. И ушел. Все было очень дружелюбно. Нынче вероятно наложут еще двести рублей, и не знаю, кончится ли все этим. Я думаю, что — да… Мне можно было совсем не ехать. Тогда были бы те же штрафы, а в следующий раз опять бы меня требовали. Но теперь я сказал раз навсегда, что не могу быть. Сказал я самым мягким образом, и даже таким выражением, что никто — мужики не поняли. — Из судейских (видимо, тульских знакомых. — Г. Е.) я никого не видал…»¹⁰⁸.

И до этого, и в дальнейшем, вплоть до достижения семидесятилетнего возраста (ст. 81 УСУ устанавливала предельный возрастной ценз для исполнения обязанностей присяжного в 70 лет), Толстой все так же включался в общие списки присяжных заседателей по Крапивенскому уезду¹⁰⁹. Возможно, его вносили время от времени и в очередной список присяжных заседателей¹¹⁰, однако ни в его дневниках, ни в письмах более нет никаких указаний на то, что он каким-то образом призывался к исполнению обязанностей присяжного.

В 1892 году Толстой отказался дать показания по делу о краже в вагоне поезда, в связи с которой он, как сказано в источнике, «как бывший военный» мог бы указать на отличительные знаки военнослужащих, предположительно совершивших кражу; Толстой отказался отвечать на вопросы, сказав, что ничего не помнит, однако следователь предположил, что это связано с его антисудебными убеждениями¹¹¹.

В этот же период времени (1890-е — 1900-е годы) многочисленные заступничества Толстого по судебным делам в отношении самых разнообразных просителей, довольно-таки часто оканчивавшиеся неудачами, могли только укрепить его в сложившихся взглядах.

В конце января 1908 года Толстой высказывает намерение защищать в Тульском окружном суде пятерых молодых людей, совершивших «экспроприацию» летом 1907 года в Ясенковском почтовом отделении. Однако это намерение оказывается неосуществленным по причине ошибки в дате слушаний¹¹².

В конце ноября 1909 года он хочет ехать в Тулу слушать дело о богохульстве¹¹³; однако и это намерение оказывается неосуществленным.

16 января 1910 года Толстой в последний раз сталкивается с уголовной юстицией. Он посещает заседание выездной сессии уголовного департамента Московской судебной палаты в Туле. В дневнике такая запись об этом посещении: «Проснулся бодро и решил ехать в Тулу на суд. Прочел письма и немного ответил. И поехал. Сначала суд крестьян, адвокаты, судьи, солдаты, свидетели. Все оч[ень] ново для меня. Потом суд над политическим. Обвинение за то, что он читал и распространял самоотверженно более справедливые и здравые мысли об устройст[ве] жизни, чем то, к[оторое] существует. Оч[ень] жалко его. Народ собрал[ся] меня смотр[еть], но, слава Бога, немного. Присяга взволновала меня. Чуть удержался, чтобы не сказать, что это насмешка над Христом. Сердце сжалось и от того промолчал…»¹¹⁴. По воспоминаниям Д. П. Маковицкого¹¹⁵, Толстой сказал про судебную процедуру: «Это не нужно, искусственно; скучны эти формальности. Пустое занятие»¹¹⁶. Первый процесс закончился оправданием, а второй — сравнительно мягким приговором.

Воспоминания о первом процессе (о мнимом ограблении крестьянами почтового курьера), окончившемся полным оправданием, оставил защитник Б. О. Гольденблат (его Толстой просил принять участие в защите крестьян). В этих воспоминаниях есть интересная оценка Толстым юридической профессии: «…подходит к Льву Николаевичу прокурор, милейший Лопатин¹¹⁷. Лев Николаевич обращается к нему с вопросом: “Как вам не стыдно обвинять людей и желать им зла”. Лопатин очень смутился и неудачно ответил: “Это моя обязанность”. Посмотрел на него укоризненно Лев Николаевич и с грустью заметил: “нехорошие у вас обязанности”»¹¹⁸.

Другие местные газеты также уделили много внимания посещению Толстым суда как событию экстраординарному¹¹⁹. Один из очерков был написан как бы от лица судей, и в этом описании легко угадывается modus operandi членов суда из «Воскресения»: нескончаемая утомляющая вереница дел, длинные ненужные речи и т. п. Но потом «авторы-судьи» видят в зале Толстого, и процесс оживает, а с его уходом вновь превращается в серую рутину¹²⁰.

Таковы были основные вехи на жизненном пути Толстого, на которых он сталкивался с уголовной юстицией. И как финальный аккорд его отношения к последней — выдержка из «Письма студенту о праве»:

«…вся эта удивительная так называемая наука о праве, в сущности величайшая чепуха, придумана и распространяема не de gaieté de coeur, как говорят французы, а с очень определенной и очень нехорошей целью: оправдать дурные поступки, постоянно совершаемые людьми нерабочих сословий… Уголовное право есть право одних людей ссылать, заточать, вешать всех тех людей, которых они считают нужным ссылать, заточать, вешать; для людей же ссылаемых, заточаемых и вешаемых есть право не быть изгнанными, заключенными, повешенными до тех пор, пока это тем, кто имеет возможность это делать, не покажется нужным… ясно, что то, что скрывается под словом “право”, есть не что иное, как только самое грубое оправдание тех насилий, которые совершаются одними людьми над другими… говорить о воспитательном значении “права” нельзя уже потому, что решения “права” приводятся в исполнение насилиями, ссылками, тюрьмами, казнями, т. е. поступками самыми безнравственными»¹²¹.

II. Хронология создания романа

Литературоведческая история романа, включая его самые разные редакции, начиная с самой ранней, достаточно хорошо изучены¹²². Поэтому остановимся только на тех моментах в создании «Воскресения», которые связаны с юридической прослойкой российского общества конца XIX века.

Как то общеизвестно, впервые идея будущего «Воскресения» была подана Толстому Анатолием Федоровичем Кони¹²³. В июне 1887 г. (с 6 до 11 примерно числа¹²⁴) по приглашению свояка Толстого, А. М. Кузминского¹²⁵, тогдашнего председателя Санкт-Петербургского окружного суда, Кони впервые посетил Ясную Поляну¹²⁶. Много беседуя в эти дни с Толстым, Кони рассказал ему случай из своей практики, который можно привести здесь целиком.

«Когда я был прокурором Петербургского окружного суда¹²⁷, в первой половине семидесятых годов¹²⁸, ко мне в камеру однажды пришел молодой человек с бледным, выразительным лицом и беспокойными, горящими глазами, обличавшими внутреннюю тревогу. Его одежда и манеры изобличали человека, привыкшего вращаться в высших слоях общества. Он, однако, с трудом владел собою и горячо высказал мне жалобу на товарища прокурора, заведовавшего тюремными помещениями¹²⁹ и отказавшего ему в передаче письма арестантке по имени Розалия Онни¹³⁰, без предварительного его прочтения. Я объяснил ему, что таково требование тюремного устава и отступление от него не представляется возможным, ибо составило бы привилегию одним, в ущерб другим. “Тогда прочтите вы, — сказал он мне, волнуясь, — и прикажите передать письмо Розалии Онни”. Эта была чухонка-проститутка, судившаяся с присяжными за кражу у пьяного “гостя” ста рублей, спрятанных затем ее хозяйкой — вдовой майора, содержавшей дом терпимости самого низшего разбора в переулке возле Сенной, где сеанс животной любви оценивался чуть ли не в пятьдесят копеек.

Сенная площадь и ее окрестности в XIX веке были известны своими злачными местами, в том числе домами терпимости. Установить, какой переулок имеет в виду Кони, затруднительно, поскольку почти каждый, отходящий от площади, имел свои дома терпимости. Так, в Таировом переулке (современный переулок Бринько) был расположен известный дом Дероберти, дом № 4, в котором было несколько домов терпимости¹³¹; в Спасском переулке их было минимум два, в домах № 1 и 5¹³².

На суд предстала молодая еще девушка¹³³ с сиплым от пьянства и других последствий своей жизни голосом, с едва заметными следами былой миловидности и с циническою откровенностью на всем доступных устах. Защитник сказал банальную речь, называя подсудимую “мотыльком, опалившим свои крылья на огне порока”, но присяжные не вняли ему, и суд приговорил ее на четыре месяца тюремного заключения.

Санкт-Петербургские губернские ведомости указывают, что среди дел, назначенных к разбирательству на 16 января 1875 года по 1-му отделению Санкт-Петербургского окружного суда (с присяжными заседателями), стоит третьим номером дело о жене ремесленника Софии Дзук и дочери унтер-офицера Розалии Они, обвиняемых в краже¹³⁴.

Интересна приблизительная реконструкция того, почему это дело слушалось с присяжными заседателями. По общему правилу, кража до 300 рублей была подсудна в то время ведомству мировых судей (а здесь кража, по воспоминаниям Кони, в 100 рублей). Здесь нет взлома или кражи в третий раз, что переводило бы кражу в подсудность окружного суда с участием присяжных заседателей, поскольку на эти признаки кражи обычно особо указывалось в объявлении о процессе (см. в том же выпуске газеты объявления о других процессах — специально оговариваются кражи со взломом или в третий раз). Можно было бы предложить, что есть какой-то иной признак, отягчающий кражу и переводящий ее в подсудность окружного суда, например, кража, совершенная служителями гостиниц, постоялых дворов и других подобных заведений (ст. 1650 Уложения; очевидно, что публичный дом вполне подходил бы под это понятие). Но против такого предположения говорит чрезвычайная мягкость приговора (несколько месяцев тюремного заключения против нескольких лет, полагавшихся по ст. 1650 Уложения). Скорее всего, правильный ответ связан со ст. 1656 Уложения, предусматривавшей наказание за кражу, совершенную лицами привилегированных сословий (дворянами, священнослужителями, монашествующими и почетными гражданами): в этом случае независимо от размера похищенного любая кража наказывалась для них лишением всех особенных, лично и по состоянию присвоенных, прав и преимуществ и также тем наказанием, которое для лиц иных сословий полагалось бы за такую кражу (а наказание в виде лишения прав безусловно переводило дело в подсудность окружного суда с участием присяжных заседателей в силу ст. 201 УУС). Статья 169 Устава о наказаниях, налагаемых мировыми судьями, за кражу ценою не свыше трехсот рублей предусматривала тюремное заключение на срок от трех до шести месяцев — и вот Онни и было назначено тюремное заключение сроком на четыре месяца. «Перевела» же это дело в подсудность окружного суда, видимо, соучастница Онни, София Дзук (в силу ст. 207 УУС все соучастники при различии в подсудности должны судиться в том высшем суде, к подсудности которого принадлежит кто-то из них). Губернские ведомости называют ее «женой ремесленника», а Кони — «вдовой майора». Соответственно, если воспоминания Кони точны, то по Своду законов о состояниях (ст. 47, 51) как жена майора София Дзук приобрела в свое время личное дворянство, сохранила его, овдовев, и не утратила его со вступлением в новый брак. Как разъяснил по этому вопросу Сенат (решение № 1885/32), «дворянское звание, приобретенное службою мужей, переходит к их женам, которые не теряют сего звания и во вдовстве». Конечно, содержание домов терпимости было крайне нехарактерно как род занятий для женщин-дворянок, однако такие случаи встречались¹³⁵.

“Хорошо, — сказал я пришедшему, — я даже не буду читать вашего письма. Скажите мне лишь в самых общих чертах, о чем вы пишете?” — “Я прошу ее руки и надеюсь, что она примет мое предложение, так что мы можем скоро и перевенчаться”. — “Нет, этого не может быть так скоро, ибо ей придется высидеть весь свой срок, и браки с содержащимися в тюрьме разрешаются тюремным начальством лишь в исключительных случаях, когда один из брачущихся должен оставить Петербург и быть сослан или выслан на родину. Вы ведь дворянин?” — “Да”, — ответил он, и на дальнейшие мои расспросы назвал мне старую дворянскую фамилию из одной из внутренних губерний России, объяснив, что кончил курс в высшем привилегированном заведении и состоит при одном из министерств, занимаясь в то же время частными работами¹³⁶. “Вот видите, — сказал я, — после вашего бракосочетания Розалию пришлось бы перевести в отделение привилегированных по правам состояния женщин, а что они такое — вы сами можете себе представить. Между тем там, где она находится ныне, среди непривилегированных арестанток, устроены превосходно организованные работы и к окончанию срока она будет знать какое-либо ремесло, что при превратностях судьбы ей может пригодиться. При том же перевод ее в господское отделение неминуемо произвел бы дурное нравственное впечатление на содержащихся с нею вместе. Поэтому лучше было бы не настаивать на отступлении в данном случае от общего правила. Если она примет ваше предложение, я прикажу допустить вас до свиданий с нею без свидетелей и когда хотите”. Он передал мне письмо и собирался уходить, когда я снова пригласил его присесть и, испросив его разрешения говорить с ним как частный человек и откровенно, вступил с ним в следующий разговор: “Где вы познакомились с Розалией Онни?” — “Я видел ее в суде”. — “Чем же она вас поразила? Наружностью?” — “Нет, я близорук и дурно ее рассмотрел”. — “Что же вас побуждает на ней жениться? Знаете ли вы ее прошлое? Не хотите ли прочесть дело о ней?” — “Я дело знаю: я был присяжным заседателем по нему”. — “Думаете ли вы, выражаясь словами Некрасова, «извлекши ее падшую душу из мрака заблужденья», переродить ее и заставить ее забыть свое прошлое и его тяжелые нравственные условия?” — “Нет, я буду очень занят и, может быть, буду приходить домой только обедать и ночевать”. — “Считаете ли вы возможным познакомить ее с вашими ближайшими родными и ввести ее в их круг?” Мой собеседник покачал отрицательно головой. “Но в таком случае она будет в полной праздности. Не боитесь вы, что прошлое возьмет над нею силу, на этот раз уже без некоторого оправдания в бедности и бесприютности? Что может между вами быть общего, раз у вас нет даже общих воспоминаний? Ваша семейная жизнь может представить для вас, при различии вашего развития и положения, настоящий ад, да и для нее не станет раем! Наконец, подумайте, какую мать вы дадите вашим детям!” Он встал и начал ходить в большом волнении по моему служебному кабинету, дрожащими руками налил себе стакан воды и, немного успокоившись, сказал отрывисто: “Вы совершенно правы, но я все-таки женюсь”. — “Не лучше ли вам, — продолжал я, — ближе узнать ее, устроить ей по выходе из тюрьмы благоприятные условия жизни и возможность честного заработка, а затем уже, увидев, что она сознала всю грязь своей прежней жизни и искренне вступила на другой путь, связать свою жизнь с нею навсегда? Как бы не пришлось вам раскаиваться в своем поспешном великодушии и начать жалеть о сделанном шаге! Ведь такое запоздалое сожаление, без возможности исправить сделанное, составляет очень часто корень взаимного несчастия и озлобления. Спасти погибающую в рядах проституции девушку — дело высокое, но мне не думается, чтобы женитьба была в данном случае единственным средством, и я боюсь, что приносимая вами жертва окажется бесплодной или далеко превзойдет достигнутые ею результаты. Не лучше ли сначала приглядеться к той, о ком мы говорим… Мне в качестве прокурора приходилось слышать в этом самом кабинете признания и заявления о совершающемся или имеющем совершиться преступлении, движущие побуждения к которому иногда были вызваны именно жертвами, напрасными с одной стороны и непонятными с другой…” Мой собеседник очень задумался, молча и крепко пожал мне руку и ушел. На другой день я получил от него письмо, в котором он благодарил меня за мой с ним разговор, говоря, что, несмотря на то, что я, по-видимому, немногим старше его, ему в моих словах слышался голос любящего отца, который совершенно прав в своих опасениях. Подтверждая, однако, свою твердую решимость жениться, он просил меня, в виде исключения, все-таки оказать своим влиянием содействие к тому, чтобы тюремное начальство не препятствовало ему немедленно венчаться с Розалией. Я не успел еще ответить на это письмо, как поступил ответ Розалии Онни, переданный смотрителем тюрьмы, в котором она безграмотными каракулями заявляла о своем согласии вступить в брак. А через день после этого я получил от моего собеседника крайне резкое и почти ругательное письмо, в котором он критиковал мое, как он выражался, “вмешательство в его личные планы”. Не желая содействовать несчастию, к которому стремился этот нервно возбужденный человек, я, несмотря на это письмо, все-таки уклонился от участия в осуществлении его желания и твердо отклонил оказанное на меня в этом отношении давление со стороны дамского тюремного комитета и одной из великих княгинь, которую, по-видимому, разжалобил мой собеседник романическою стороною своего намерения. Между тем наступил пост, и вопрос о немедленном браке упал сам собою¹³⁷. Мой собеседник стал видеться довольно часто с Розалией, причем в первое же свидание она должна была ему объяснить, что вызвана из карцера, где содержалась за неистовую брань площадными словами, которою она осыпала заключенных вместе с нею. Он возил ей разные предметы для приданого: белье, браслеты и материи. Она рассматривала это с восторгом, и затем все принималось на хранение в цейхгауз на ее имя. В конце поста Розалия заболела сыпным тифом и умерла. Ее жених был, видимо, поражен известием об этой смерти, когда явился на свидание, — и в память Розалии пожертвовал подготовленное для нее приданое в пользу приюта арестантских детей женского пола. Затем он сошел с моего горизонта, и лишь через много лет его фамилия промелькнула передо мною в приказе о назначении вице-губернатора одной из внутренних губерний России. Но, быть может, это был и не он.

Месяца через три после этого почтенная старушка, смотрительница женского отделения тюрьмы, рассказала мне¹³⁸, что Розалия, будучи очень доброй девушкой, ее полюбила и объяснила ей, почему этот господин хочет на ней жениться. Оказалось, что она была дочерью вдовца, арендатора в одной из финляндских губерний мызы, принадлежавшей богатой даме в Петербурге. Почувствовав себя больным, отец ее отправился в Петербург и, узнав на амбулаторном приеме, что у него рак желудка и что жить остается недолго, пошел просить собственницу мызы не оставить его будущую круглую сироту — дочь. Это было обещано, и девочка после его смерти была взята в дом. Ее сначала наряжали, баловали и портили ей желудок конфетами, но потом настали другие злобы дня или она попросту надоела и ее сдали в девичью, где она среди всякой челяди и воспитывалась до 16-летнего возраста, покуда на нее не обратил внимание только что окончивший курс в одном из высших привилегированных заведений молодой человек — родственник хозяйки, впоследствии жених тюремной сиделицы. Гостя у нее на даче, он соблазнил несчастную девочку, а когда сказались последствия соблазна, возмущенная дама выгнала с негодованием вон… не родственника, как бы следовало, а Розалию. Брошенная затем своим соблазнителем, она родила, сунула ребенка в воспитательный дом и стала спускаться со ступеньки на ступеньку, покуда, наконец, не очутилась в притоне около Сенной. А молодой человек между тем, побывав на родине, в провинции, переселился в Петербург и тут вступил в общую колею деловой и умственной жизни. И вот в один прекрасный день судьба послала ему быть присяжным в окружном суде, и в несчастной проститутке, обвиняемой в краже, он узнал жертву своей молодой и эгоистической страсти. Можно себе представить, что пережил он, прежде чем решиться пожертвовать ей во искупление своего греха всем: свободой, именем и, быть может, каким-либо другим глубоким чувством. Вот почему так настойчиво требовал он осуществления того своего права, которое великий германский философ называет правом на наказание.

Глубокий и сокровенный смысл этого происшествия оставил во мне сильное впечатление. На мой взгляд, это было не простым случаем, а было откровением нравственного закона, было тем проявлением высшей справедливости, которая выражается в пословице: “Бог правду видит, да не скоро скажет”… Посмотри! Это — дело твоих рук. Это ты сделал! В этом ты виновен и суди ее, и скажи, что она виновна, когда ты знаешь, что это не она, а ты! Но, вместе с тем, наряду с тяжким испытанием ему, провидение послало ей великую радость без всякой примеси горечи. Она снова обрела человека, которого впервые полюбила: он тут, он возле, он будет ее мужем! Будут наряды, украшения… Начнется жизнь по-господски!.. И накануне начала взаимных разочарований и чувства раскаяния, так легко могшего перейти с его стороны в ненависть, господь опустил занавес над ее житейской драмой и прекратил биение бедного сердца, только что пережившего высокое и последнее в жизни блаженство. И к нему он был милосерден, не простерев до конца свою карающую десницу. Возродив его духовно, дав испытать заснувшей, быть может, душе нравственный толчок и подъем, он не допустил ее вновь опустить крылья под влиянием житейской прозы и семейных сцен самого грубого характера. Он возродил. Он дал урок, но не покарал и не уничтожил своим отмщением.

Рассказ о деле Розалии Онни был выслушан Толстым с большим вниманием, а на другой день утром он сказал мне, что ночью много думал по поводу его и находит только, что его перипетии надо бы изложить в хронологическом порядке.

По воспоминаниям П. И. Бирюкова, Толстой как-то сказал ему, что в молодости он соблазнил горничную Гашу, жившую в доме его тетки, Т. А. Ергольской, ее прогнали и она погибла¹³⁹.

В дневнике Софьи Андреевны за 13 сентября 1898 года так отражена эта история: «Совсем не то впечатление производит на меня чтение повести Л. Н. Меня все тревожит, все дергает, со всем приводит в разлад… Я мучаюсь и тем, что Л. Н., семидесятилетний старик, с особенным вкусом, смакуя, как гастроном вкусную еду, описывает сцены прелюбодеяния горничной с офицером. Я знаю, он сам подробно мне о том рассказывал, что Л. Н. в этой сцене описывает свою связь с горничной своей сестры в Пирогове. Я видела потом эту Гашу, теперь уже почти семидесятилетнюю старуху, он сам мне ее указал, к моему глубокому отчаянию и отвращению»¹⁴⁰.

Разночтение между этими воспоминаниями только в том, где жила эта горничная, у Т. А. Ергольской или у М. Н. Толстой, и погибла ли она как следствие. Господствующая версия сводится к тому, что речь идет об Агафье Михайловне Трубецкой, горничной М. Н. Толстой, которая прожила достаточно долгую жизнь. В январе 1900 года Толстой вновь увидел ее и оставил такую запись в дневнике: «Очень тяжело было от появления Г. Все расплата не кончена»¹⁴¹.

Он мне советовал написать этот рассказ для “Посредника” и писал вскоре после моего отъезда П. И. Бирюкову: “Сообщите А[натолию] Ф[едоровичу] К[они] статью Хилкова о духоборцах… Он обещал написать рассказ в «Посредник», от которого я жду многого, потому что сюжет прекрасный…”¹⁴² А месяца через два после моего возвращения из Ясной Поляны я получил от него письмо, в котором он спрашивает меня, пишу ли я на этот сюжет рассказ?¹⁴³ Я отвечал обращенной к нему горячею просьбою написать на этот сюжет произведение, которое, конечно, будет иметь глубокое моральное влияние. Толстой, как я слышал, принимался писать несколько раз, оставлял и снова приступал. В августе 1895 года, на мой вопрос, он писал мне: “Пишу я, правда, тот сюжет, который вы рассказывали мне, но я так никогда не знаю, что выйдет из того, что я пишу, и куда оно меня заведет, что я сам не знаю, что я пишу теперь”¹⁴⁴. Наконец, через одиннадцать лет у него вылилось его удивительное “Воскресение”, произведшее, как мне известно из многих источников, сильнейшее впечатление на души многих молодых людей и заставившее их произвести по отношению к самим себе и к житейским отношениям нравственную переоценку ценностей»¹⁴⁵.

История Кони, рассказанная Толстому, находит свое подтверждение в воспоминаниях одного из крупнейших адвокатов того времени, Николая Платоновича Карабчевского (1851–1925). События, описываемые им, относятся к зиме 1874–1875 годов:

«Я уже упоминал о том, что в новой меблированной квартире, куда я переехал, у меня завелось случайно новое знакомство. Рядом с моей комнатой проживал некто Т-ский. Это был господин хорошей дворянской фамилии, окончивший года два назад курс в Александровском лицее¹⁴⁶. Он не имел определенных занятий, не искал служебного положения, был наклонен к созиданию своей собственной философской системы и жил весьма скромно на небольшой доход с родового, порядочно таки разоренного предками, имения и сверх того получал еще ежемесячно классические восемнадцать рублей, которые от казны выдаются каждому окончившему курс правоведу и лицеисту, впредь до получения ими штатного места.

Т. с своими, немного по-калмыцки, широко расставленными, горевшими вечно, как угли, глазами, черною, словно нарисованною, бородою и неподвижным, несколько деревянным, смуглым лицом, слегка тронутым оспою, что его значительно смягчало и делало почти привлекательным, — был личностью довольно любопытною. Достаточно сказать, что именно с ним, в качестве присяжного заседателя, приключилась та, наделавшая в свое время столько шума в судебном мире, история, которая послужила много лет спустя Л. Н. Толстому внешней фабулой для его знаменитого “Воскресения”.

В то время, к которому относятся мои воспоминания, Т-ский как раз и переживал то особое душевное состояние, которое привело его к такому решительному шагу. Он только что отбыл в качестве присяжного заседателя свою сессию, закончившуюся, ко всеобщему скандалу, тем, что он официально через прокурора¹⁴⁷ сделал предложение о вступлении с ним в брак шестнадцатилетней¹⁴⁸ девушке проститутке, чухонского происхождения, осужденной за кражу составом присяжных заседателей, в числе которых был и он. Он выхлопотал разрешение и посещал ее в тюрьме.

В отличие от Нехлюдова, девушки этой он никогда ранее не знавал¹⁴⁹, и в этой-то черте и усматривал философски-общественное значение своего поступка. Подобно Нехлюдову, он на проститутке не женился и, кажется, не потому, чтобы от этого уклонилась сама осужденная. Впоследствии Т-ский уехал в деревню¹⁵⁰, где и женился на равной себе по общественному положению соседке и вскоре как-то неожиданно умер от бурных приступов совершенно непонятой врачами мозговой болезни»¹⁵¹.

Итак, в июне 1887 года сюжет будущего «Воскресения» впервые попал к Толстому. На тот момент он предполагал, что рассказ на этой основе напишет сам Кони, о чем и сообщил в июньском письме П. И. Бирюкову.

В апреле 1888 года Толстой в письме к Бирюкову вновь обращается к истории Розалии Онни и просит по возможности узнать у Кони, не отдаст ли он ему сюжет¹⁵².

В мае 1888 года Кони высылает Толстому свою книгу «судебных речей»¹⁵³ и просит прощения за волокиту с написанием истории Розалии Онни¹⁵⁴.

В ответ Толстой просит уже напрямую у Кони уступить ему сюжет¹⁵⁵, на что тот ответным письмом изъявляет свое согласие¹⁵⁶. Так по прошествии почти года с момента сообщения Толстому истории Розалии Онни он получает этот сюжет в свое распоряжение.

Еще осенью 1889 года Толстой раздумывал, брать ли ему сюжет в работу. Из воспоминаний А. М. Новикова: «Вскоре после моего приезда в Ясную Поляну приехал туда один из последователей Толстого, Владимир Васильевич Рахманов, с тем чтобы переписывать “Крейцерову сонату”, которую тогда доканчивал Толстой… Лев Николаевич ходил с ним гулять… Во время одной из таких прогулок Лев Николаевич передал Рахманову рассказ А. Ф. Кони о том, как судили одну проститутку, обвинявшуюся в краже, и во время процесса один из присяжных заявил, что он не может судить эту женщину, потому что он сам отнял у нее невинность и толкнул на ту дорогу, по которой она дошла до преступления. Передав этот рассказ Кони, Лев Николаевич предложил Рахманову обработать его. Рахманов стал горячо убеждать Льва Николаевича самому взяться за этот сюжет. Разговор об этом возобновлялся у них несколько раз, и однажды, уже в зале, при мне, Лев Николаевич, поддавшись, по-видимому, энтузиазму Рахманова, сказал ему: — Ну, подумаю, подумаю. Но если я напишу его, я посвящу его вам. — Ну, вот когда я вознесусь на небо живым от гордости, — ответил Рахманов»¹⁵⁷.

Толстой начал работу над текстом в конце 1889 года (первые дневниковые записи появляются в декабре месяце¹⁵⁸). Первоначально скромно именуясь «Коневской повестью» (по фамилии сообщившего сюжет Кони), за чуть более чем десять лет история Розалии Онни выросла в историю Катюши Масловой. Переписка Толстого за это время показывает ход работы над «Воскресением»¹⁵⁹, иногда крайне сложный и противоречивый¹⁶⁰, и из юридического мира, причастного к созданию романа, особо отметить необходимо три фамилии, все того же А. Ф. Кони, Н. В. Давыдова и А. А. Цурикова.

В 1895 году начали распространяться слухи о новом романе Толстого¹⁶¹ (хотя сам он опасался этого¹⁶²), и Кони пишет ему письмо, связанное с печатанием произведения.

Письмо Кони (29 июля 1895 года): «Дорогой и глубокоуважаемый Лев Николаевич, отрываясь на минутку от моих занятий (я ревизовал кавказские суды и удручен работою по приведению в порядок собранных материалов) и превозмогая мое нездоровье (вот уже второй год я сильно страдаю сердцем), пишу к Вам вследствие полученного мною письма Л. Я. Гуревич. Взволнованная появившимся в газетах известием о том, что Вы оканчиваете повесть, действие которой происходит в окружном суде (уж не история ли это Розалии Они? Как бы это было хорошо!), она обращается ко мне с просьбою замолвить за нее слово пред Вами, объясняя, что появление этой повести в ее журнале было бы для нее событием чрезвычайной важности ввиду того, что журнал ее переживает тяжелый кризис. Я не считаю себя вправе обращаться к Вам с такою просьбою, так как у Вас могут быть причины и соображения, по которым Вы находите нужным или желательным поместить новое произведение Ваше в другом каком-либо журнале, но не могу не сказать, что понимаю мотивы страстного желания Л[юбови] Я[ковлевны] иметь повесть Вашу у себя. Помимо вполне естественного издательского самолюбия, ею руководит опасение за будущность “Северного вестника”, в который она уложила все свои нравственные силы и материальные средства и гибель которого увлечет ее во всех отношениях в пропасть, да и не ее одну, а, вероятно, и отца ее с его гимназиею, средства которой в значительной степени пошли на поддержку журнала…»¹⁶³.

Ответное письмо Толстого (26 августа 1895 года): «Дорогой Анатолий Федорович, Давно уже пора бы ответить на ваше письмо; простите, что замедлил. Я нынче пишу Л. Я. Гуревич и пишу ей, что повесть, к[оторую] я пишу, я едва ли скоро кончу, а если и кончу, то отдам в Посредник. Очень мне жаль и ее и очень, по-моему, хороший журнал, если он в таком шатком положении. Очень, очень мне жаль, что давно не видал вас, и что вы не заехали к нам проездом на Кавказ. Утешаю себя мыслью, что доктора всегда врут и что ваше нездоровье не так опасно, как вы думаете. Впрочем, думаю, и от всей души желаю вам этого, если у вас его нет, веры в жизнь вечную и потому бесстрашия перед смертью, уничтожающего главное жало всякой болезни. Пишу я, правда, тот сюжет, кот[орый] вы рассказывали мне, но я так никогда не знаю, что выйдет из того, что я пишу, и куда оно меня заведет, что я теперь сам не знаю, что я пишу теперь. Прощайте. Дай бог вам наибольшей близости к нему, и тогда все будет хорошо. Любящий вас Л. Толстой»¹⁶⁴.

Через четыре года Кони вновь пишет Толстому, указывая на некоторые сугубо юридические неточности в романе.

Письмо Кони (17 сентября 1899 года): «Распечатываю письмо, дорогой Лев Николаевич, чтобы сказать несколько слов по поводу прочитанного мною вчера известия о содержании “Воскресения” в изложении какого-то француза, посетившего Вас. По его версии соблазнитель молодой девушки — прокурор. Относясь с благоговением к Вашему творчеству и уверенный заранее в глубочайшем впечатлении, которое произведет это Ваше новое произведение, беру, однако, на себя смелость напомнить, что в действительной житейской драме, рассказанною мною Вам, — соблазнитель не был прокурором, а старшиною присяжных заседателей. Если Ваша соблазненная обвиняется в серьезном преступлении, то прокурор не мог не видеть и не знать ее до суда, обязанный следить за главнейшими следствиями, доносить о ходе их министру и посещать тюрьму. Совсем иное было положение старшины присяжных, для которого появление его жертвы было совершенною неожиданностью. Да и роль его представляла гораздо бóльшее испытание. Прокурор имел право отказаться от обвинения, право просить о снисхождении, наконец. Он лишь сторона, не решающая дела и имеющая противовес. Ужаснее положение присяжного, который должен (особенно при явных уликах или сознании) участвовать в решении и при всем желании иногда оправдать сталкивается с так называемым здравым смыслом своих случайных и неведомых ему товарищей, которые во имя ходячей морали требуют наказания, не желая ничего знать про мотивы и движущие причины деяния. Эти-то страшные коллизии между формальным исполнением долга и голосом проснувшейся совести и привели ко мне моего присяжного заседателя с требованием разрешения на брак…»¹⁶⁵.

Николай Васильевич Давыдов (1848–1920) был председателем Тульского окружного суда в 1893–1896 гг., а впоследствии возглавил Московский окружной суд¹⁶⁶. Будучи близко знаком и дружен с Толстым начиная с 1878 года¹⁶⁷ (когда стал прокурором Тульского окружного суда), он помогал ему в работе над «Воскресением». Вот так он описывает вспоминает об этом:

«Описывая суд над “Масловой”, Л. Н. просил, — пересылая мне корректурные гранки, получавшиеся им из редакции “Нивы”, издателю которой он продал в пользу переселявшихся с Кавказа в Канаду духоборов¹⁶⁸, право на первое издание “Воскресения”, — исправлять допущенные им в описании судебного процесса ошибки¹⁶⁹. Мне пришлось, тоже по просьбе Л. Н., написать имеющийся в романе отрывок кассационной жалобы, вопросы, резолюцию и т.п¹⁷⁰. В общем Л. Н. соглашался с моими замечаниями, за исключением, впрочем, одного, очень существенного, пункта, а именно, я советовал Л. Н., во избежание некоторой, как мне казалось, натянутости, не полной правдоподобности, вердикта присяжных заседателей по делу Масловой изложить их решение просто как обвинительное, отметив его кратко: “Да, виновна, но заслуживает снисхождения”; мне казалось, что обвинительный приговор не был бы невероятен, так как улики против Масловой были достаточные, а прошлое ее, то прошлое, которое было известно присяжным, а не то действительное прошлое “Катюши”, которое знали уже читатели, не говорило в ее пользу. Но, повторяю, Л. Н. не согласился со мной и оставил наличность допущенной присяжными формальной ошибки»¹⁷¹.

Воспоминания Давыдова опубликованы в виде фрагмента его воспоминаний о Толстом в книге «Из прошлого», вышедшей в 1914 году.

Однако существует очень подробная, на 12 листах, рукопись Давыдова, озаглавленная им самим как «Воспоминания Н. В. Давыдова о работе Льва Николаевича Толстого над его романом “Воскресение”»¹⁷². В левом верхнем углу рукописи стоит пометка, что текст также отправлен Кони и в Толстовское общество (неразборчиво для какой цели). Рукопись не датирована, но написана в старой орфографии и, по-видимому, уже после смерти Толстого.

Рукопись начинается с воспоминаний Давыдова об общем отношении Толстого к уголовному суду, их спорах по этому вопросу (многое здесь перекликается со статьей Давыдова «Лев Николаевич Толстой и Суд»¹⁷³. Далее он пишет, что предоставлял ему для прочтения большое количество гражданских и конечно же уголовных дел окружного суда, включавших материалы полицейского дознания, предварительного следствия, предания суду, судебного следствия с подготовительной к нему стадией, обращения приговора к исполнению и указы Уголовного кассационного департамента Правительствующего Сената. Толстой подробно расспрашивал о подготовляемых судебных актах, а также «раза два» был в окружном суде и мировом съезде. Дальше Давыдов в деталях излагает посещение Толстым в 1895 году процесса, на котором «фигурировали бы так или иначе проститутки» (об этом процессе еще будет сказано далее), его визиты в тульскую и крапивенскую тюрьмы. Отдельно им описывается помощь Толстому в работе над окончательной редакцией романа.

Однако сотрудничество с Давыдовым началось у Толстого задолго до появления последних редакций «Воскресения». Уже в 1890 году Толстой по его приглашению наблюдает за судебными заседаниями Тульского окружного суда: на первый процесс он, правда, опаздывает¹⁷⁴, но вот на второй, выездную сессию окружного суда с присяжными заседателями в уездном городе Крапивна, поспевает.

Выездная сессия Тульского окружного суда в г. Крапивне проходила с 26 ноября по 1 декабря 1890 года. На 27 ноября с участием присяжных заседателей было назначено три дела: 1) о крестьянине Дмитрии Дмитриеве Потапове и лишенном особенных прав запасном канонире Семене Яковлеве Бузанове, обвиняемых в краже; 2) о крестьянах Иване Трофимове Зайцеве, Федоте Иванове Стаханове, Егоре Федорове и Михаиле Ларионове Труновых, обвиняемых в убийстве; 3) о запасном рядовом Василии Павлове Майорове, обвиняемом в грабеже¹⁷⁵.

Вместе с дочерью Марией Львовной и племянницей Верой Александровной Кузминской Толстой наблюдал за процессом над четырьмя крестьянами деревни Ясная Поляна (Зайцев и др.), убившими в пьяном виде односельчанина-конокрада¹⁷⁶. Из четверых обвиняемых, преданных суду по п. 3 ст. 1453 Уложения (убийство с обдуманным заранее намерением из засады; наказывалось каторгой на срок от 15 до 20 лет или без срока), самый младший, 18 лет, был оправдан, а трое других были признаны виновными в убийстве, совершенном в запальчивости или раздражении (ч. 2 ст. 1455 Уложения), и приговорены: один — к заключению в тюрьме на срок три года и три месяца, а двое других, самых старших, — к лишению всех особенных прав состояния и ссылке в Сибирь на поселение¹⁷⁷. Воспоминания Толстого об этом процессе были нелицеприятны: «жара и стыдная комедия».

Дневниковая запись за 27 ноября 1890 года: «Встал очень рано, пошел ходить, к пол[иции] и потом — в острог. Опять убеждал подсудимых быть единогласными; напились кофе, и пошел в суд. Жара и стыдная комедия. Но я записывал то, что нужно б[ыло] для натуры»¹⁷⁸.

В письме А. В. Алехину от 2 декабря 1890 года Толстой замечает: «Я съездил хорошо и успешно. Одного совсем оправдали, а трем очень смягчили»¹⁷⁹.

В дневнике Софьи Андреевны за 5 декабря 1890 года такая запись: «Левочка собирался в Крапивну с Машей, Верой Толстой и Верой Кузминской. Была метель и холод. Но удержать их я была не в силах. Там был суд, и, благодаря влиянию Левочки, преступников-убийц приговорили к очень легким наказаниям: поселению вместо каторги. Вернулись поэтому все очень довольные»¹⁸⁰.

Газетный отчет о посещении Толстым этого процесса подробно излагает обстоятельства дела, посещение Толстым тюрьмы в день перед судом, битком набитый зал суда в ожидании того, что Толстой будет сам защищать обвиняемых… «Собрались. Все устремили свои взгляды на графа. Граф сидел в публике. Увы! разочарование. Граф не защищает. Действительно, граф еще с вечера долго беседовал с защитником и передал ему план защиты, а сам остался наблюдателем. Но зато крапивенская публика насмотрелась вдосталь на графа Толстого. Граф был вместе с дочерями своими (неточность, с дочерью и племянницей. — Г. Е.). Одет был в свою серую суконную блузу, уже поношенную, подпоясан ремнем, обут в валеные сапоги. Он очень постарел. Все время, как шло разбирательство дела, граф писал в своей записной книжке, всматривался в лица присяжных, но был все время безмолвен»¹⁸¹.

Давыдов вспоминал также, что «Л. Н. …уже специально для ознакомления с бытом и личностями женщин, отдавшихся проституции, их “хозяек” и “гостей”, при том на уголовной почве, просил доставить ему возможность быть в заседании суда, на котором рассматривалось бы какое-нибудь преступление, имевшее место в указанном кругу. Такое дело случилось как раз в Туле, а именно покушение на убийство в публичном доме проститутки одним из посетителей дома. И извещенный мною Л. Н. присутствовал на этом заседании»¹⁸².

Толстой, как можно судить из газет, посетил заседание Тульского окружного суда 30 октября 1895 года¹⁸³, где слушалось дело по обвинению крестьянина («мещанином» и Гессен, и Давыдов ошибочно называют его ввиду, видимо, того, что обвиняемый проживал в городе) Алексея Александрова Грызлова в покушении на убийство¹⁸⁴. Суть дела, по краткой газетной хронике, состояла в следующем: 16 мая, в третьем часу ночи, подсудимый, будучи в нетрезвом виде, явился в дом Игнатьевой, что в Кашинском переулке¹⁸⁵, где, поссорившись с девицей Екатериной Бонифатьевой, проживающей в том же доме, нанес ей складным ножом в левый бок опасную рану¹⁸⁶.

Более подробные воспоминания Давыдова об этом посещении Толстым суда так обрисовывают события: «В то время, когда им подготовлялось и писалось “Воскресение”, Лев Николаевич посещал заседания суда, и раз, по его просьбе, я провел его в Тульский суд, где рассматривалось с присяжными заседателями дело по обвинению одного молодого Тульского мещанина в покушении на убийство молоденькой проститутки. В качестве свидетелей по этому делу были вызваны и давали показания сама потерпевшая, товарки ея и хозяйка того дома, где знакомый “гость” ударил ножом в бок несчастную девушку. Присяжные признали мещанина виновным, но лишь в нанесении раны, хотя потерпевшая настаивала на том, что подсудимый хотел ее лишить жизни. По окончании заседания Лев Николаевич подошел к потерпевшей и стал ей говорить о том, что лучше бы она сделала, если бы простила своего обидчика, особенно теперь, когда он приговорен к тюрьме, что злоба к нему лишь тяжесть для нее самой. Но хорошие слова незнакомого странного старика не произвели на девицу надлежащего впечатления; она, кажется, даже обиделась, приняв их за насмешку, и ответила Льву Николаевичу грубо, резко и именно со злобным тупым выражением»¹⁸⁷. Слова Толстого о прощении, как поясняет Давыдов, были вызваны тем, что в случае примирения подсудимого (признанного виновным всего лишь в нанесении раны) с потерпевшей наказание могло не назначаться¹⁸⁸.

Еще более подробные воспоминания об этом посещении Толстым суда оставил Гессен, на тот момент кандидат на судебные должности при Тульском окружном суде: «Великий писатель закончил тогда “Воскресенье” и читал его в рукописи Давыдову, навещавшему Ясную Поляну… Относительно …Воскресенья Давыдов отметил несколько неточностей в изложении хода судебного разбирательства и условился дать знать в Ясную Поляну, когда в суде будет слушаться какое-нибудь интересное дело, чтобы Толстой приехал непосредственно ознакомиться с ходом судебного заседания. Такой день и наступил, но Толстому не дано было увидеть обычное заседание. Оно не было бы торжественней, если бы в зале присутствовал сам министр юстиции: судьи одеты были строго по форме, а не в разнокалиберное штатское платье с заменой лишь пиджака небрежно напяленным разстегнутым сюртуком, и не только докладчик, но и остальные судьи, обычно во время заседания не отрывающие глаз от лежащих перед ними поверхностно подготовленных дел, внимательно следили за допросом подсудимого и свидетелей, и присяжные заседатели старались не ударить лицом в грязь, хотя украдкой все посматривали на знаменитого гостя, сидевшего в пальто поверх черной, подпоясанной ремешком рубашки, в глубине залы и тщетно старавшегося сделать себя незаметным, и судебный пристав тоже явно отдавал себе отчет в величавости обстановки и не бормотал про себя, a громко и четко возглашал, обводя публику строгим взглядом: “Суд идет! Прошу встать!” К слушанию назначено было дело по обвинению мещанина в нанесении раны девице, а сущность заключалась в том, что молодой, молчаливый парень долго убеждал девицу из публичного дома бросить свое ремесло и выйти за него замуж, она же водила своего поклонника за нос, пока наконец тот не вышел из себя и пырнул ее ножом в живот, В качестве свидетельниц и были вызваны все девицы веселого дома, в котором происшествие разыгралось, во главе с пухлой хозяйкой, все густо нарумяненные, в модных огромных шляпах, и насытили зал запахом духов. Конечно, и я не преминул забежать на короткое время в зал, чтобы внимательно разглядеть обожаемого писателя, которого я видел впервые. А позже ко мне явился курьер Давыдова: “Вас просит председатель”. В кабинете у него (это был перерыв заседания) я увидел Толстого и у дверей переминающегося с ноги на ногу крестьянина. Представив меня Толстому, Давыдов сказал: «Возьмите, пожалуйста, этого просителя и выясните, что ему нужно. Это, очевидно по вашей части!» Я поклонился и пригласил незнакомца следовать за мной, а Толстой, строго на меня смотря из-под густых бровей, заговорил своим грудным голосом, объясняя, о чем крестьянин ходатайствует. Не прошло и получаса, как меня вновь вызвали к Давыдову. Теперь я застал его одного и по сниженному басу понял, что разговор предстоит неслужебный. “Я собственно и сам знал, что просителю не к вам, а в нотариальный архив следует обратиться, но не сетуйте, что вас потревожили, мне хотелось познакомить вас с Львом Николаевичем”. Я разсыпался в благодарностях; если бы это было не в служебном кабинете, бросился бы его целовать. “Ладно, ладно — продолжал он — если вам приятно, приходите к обеду. Будет Толстой”. Это лестное приглашение совсем вскружило голову и такое исключительное внимание погубило меня. Придя к Давыдовым, я застал дам, милую хозяйку и дочь, в большой ажитации. Настроение было не менее торжественное, чем в суде. Первым делом приказано было убрать с закусочного стола водку, без которой никогда за обед не садились, той же участи обречено было и вино и папиросы и даже “зольницы” — так называл Давыдов пепельницы. Хозяин с гостем приехали с небольшим опозданием и Лев Николаевич был явно раздражен. Присяжные заседатели вынесли — вероятно, не без влияния присутствия Толстого — оправдательный вердикт, которым пострадавшая и ея окружение остались очень недовольны. Лев Николаевич подошел к ней и стал убеждать выйти замуж за оправданного, чтобы искупить грех, в который она его вовлекла и тяжесть которого присяжные с него сняли. А она вызывающе подбоченилась и нагло (Катюше Толстой умел это прощать) ответила: “А вам какое дело?” Небрежно, так сказать — безчувственно, здороваясь с нами, Толстой спросил: “А если бы его признали виновным, какое было бы наказание?” и услышав, что угрожали арестантские роты, всплеснул руками: “Как это ужасно! Какой размах маятника от свободы до арестантских рот! Что только должен был сегодня перечувствовать этот несчастный человек!” …Весь обед прошел очень оживленно в рассказе и репликах Давыдова, после чего мы перешли в будуар… Я сидел с дамами, а Л. Н. стоял у стола и взял в руки лежавшую толстую книгу инфолио Вышеславцева о Рафаэле. Давыдов подошел к нему и заговорил об иллюстрациях в этой книге. Л. Н. несколько минул молча слушал, но становился все угрюмей и вдруг с силой швырнул книгу на стол. “Нет! Я не могу успокоиться. Помилуйте, схватили человека, проделали над ним отвратительную комедию и отпустили на все четыре стороны”. — “Однако, вы же сами, Л. Н., обратили внимание на переживания, которые сегодня подсудимый должен был испытать”. Толстой сильно возвысил голос: “Вот в том то и дело! Кто дал им право присваивать себе такую власть над человеком и издеваться над ним, устраивая эту комедию суда!”…»¹⁸⁹.

Давыдов также снабжал Толстого судебными материалами¹⁹⁰ и отвечал на его многочисленные вопросы процессуального свойства. В заметках П. А. Сергеенко¹⁹¹ есть такое полушутливое воспоминание от 15 мая 1899 года: «Л. Н. беседовал, т. е. скорее доил по части юридических тонкостей Давыдова, который обстоятельно давал ему объяснения…»¹⁹².

Дневниковая запись Толстого за 12 июля 1895 года: «Был у Давыд[ова], и он у нас. Записал от него ход дела»¹⁹³.

В записной книжке предположительно за 1895 год встречается напоминание, возможно адресованное Давыдову: «Спросить: 1) злоупотребления таможенные, 2) злоупотребления наживы военных, 3) как секут плетьми, 4) где вместо Кары»¹⁹⁴.

В другой записной книжке за 1895 год напоминание уже прямо адресовано Давыдову: «Спросить у Давыдова: 1) Порядок суда. 2) Как следуют мужья за женами? 3) Как совершается брак?»¹⁹⁵.

В записной книжке за 1896 год находится безадресное напоминание: «1) Как водят конвойные? 2) Как едят, когда их водят? 3) Есть ли всенощная? 4) Какой образ в камере? 5) Как вызывают на свидан[ие]? 6) Как ходят в церковь, через какие комнаты? 7) Можно ли видеть мущин? 8) Где моют[ся] женщины?»¹⁹⁶.

В записной книжке за 1898 год имеются два безадресных напоминания: «Как водят солдаты, сменяют[ся] ли? Могут ли поесть? Кто отпускает из суда?» и «1) едят вместе или нет? 2) где? 3) Назначение дел. 4) Время засед[аний]. 5) Кто отпускает из суда?»¹⁹⁷.

Большое количество интересовавших Толстого вопросов в том числе юридического плана приведено в качестве приложения к опубликованным черновым редакциям романа¹⁹⁸.

К слову, если проследить ранние редакции «Воскресения», то становится видно, что юридическая часть романа стала насыщаться подробностями именно с 1895 года, по мере погружения Толстого в судейский мир¹⁹⁹.

Посещение Толстым судебных заседаний отразилось на страницах романа. Если сопоставить дневниковые записи с текстом «Воскресения», то иногда можно увидеть совпадение достаточно мелких деталей.

Так, о заседании в конце ноября 1890 года Толстой оставил следующую запись²⁰⁰ (по ней видно, что он наблюдал не одно только заседание по делу об убийстве²⁰¹) (рис. 1).

11 апреля 1895 года Толстой посетил заседание Московского окружного суда с присяжными заседателями (рис. 3).

В записных книжках Толстого за лето 1895 года есть еще такой фрагмент о посещении им скорее всего Тульского окружного суда (поскольку лето того года он провел в Ясной Поляне) (рис. 3).

Газетный отчет о посещении им суда: «Вчера в VII отделении окружного суда, в среде немногочисленной публики, собравшейся слушать неинтересные дела о пустых кражах, был и гр. Л. Н. Толстой. Наш маститый писатель был не в обычной блузе, каким его рисуют на портретах, а в костюме европейского покроя. Граф живо интересовался всем ходом судебного следствия, прений и даже формальностями по составлению присутствия суда. Все время у него в руках была записная книжка, куда он часто вносил свои заметки. Слух о пребывании гр. Л. Н. Толстого быстро разнесся по всем коридорам суда, и в Митрофаньевскую залу то и дело заходили посмотреть известного писателя. Все удивлялись лишь тому, что граф Л. Н. выбрал так неудачно день, когда рассматривались совершенно неинтересные дела»²⁰².

Что касается неудачности выбранного дня, то это, видимо, объясняется совпадением ряда обстоятельств. Вернуться к «Воскресению» (тогда еще «Коневской повести») после долгого перерыва Толстой решил в марте, исходя из дневниковой записи от 12 марта²⁰³. Прошел месяц после этой записи прежде чем он посетил суд. За этот месяц, судя по дневникам, Толстой продолжил глубоко переживать смерть младшего сына, Ванечки, да и суд «завершал» сессии с присяжными в преддверии великопостных и пасхальных неприсутственных дней (в том году с 30 марта по 9 апреля). Поэтому он и посетил суд 11 апреля, в первый рабочий день новой судебной сессии. То, что это были «совершенно неинтересные дела», наоборот, было достаточно удачно, поскольку Толстому для его целей как раз и была интересна судейская рутина, которая впоследствии отобразилась на страницах романа. (Сам он так отозвался о суде: «За это время был в суде. Ужасно. Не ожидал такой неимоверной глупости…»²⁰⁴.)

Как следует из списка дел, назначенных в тот день в Московском окружном суде к слушанию по I и VII уголовным отделениям, слушалось всего семь дел, из них три — о различных кражах²⁰⁵. Далее Толстой пишет о Баланине, который пытается «выгородить бедну[ю] жен[щину]» — в этот день слушалось дело о крестьянине Баланине, он же Краснов, и Григорьевой, обвинявшихся по ст. 1647 Уложения (кража со взломом). Именно в этом преступлении будет обвиняться юноша во второй день судебной сессии в романе.

Им была оставлена подробная запись о ходе процесса.

В завершение нужно упомянуть Александра Александровича Цурикова (1849–1912), который служил уездным членом Тульского окружного суда по Чернскому уезду в 1890–1899 гг., а позднее, в 1901–1912 гг., — членом Московской судебной палаты по гражданскому департаменту. Личное его знакомство с Толстым произошло, видимо, в 1880-х гг.²⁰⁶, однако помогать ему в работе над «Воскресением» он стал достаточно поздно, по сути, на корректурной стадии.

Сын Толстого, Сергей Львович (1863–1947), оставил такие воспоминания о помощи Цурикова: «…отец… поручил Н. Л. Оболенскому²⁰⁷ пригласить в Ясную Поляну моего приятеля, юриста А. А. Цурикова

[27 Ноября. Крапивна. В заседании Окружного суда.] Свидетеле[й] к присяге, хотя ее никому не нужно. Клянусь. Суд сам себе поставил вопросы. И на кого возложи[ть] судебн[ые] издерж[ки]. Запыхавшийся обморожен[ный] присяжный. Священ[ник] толстый, жирный, кудрявый, с орденом. Пристав в pince-nez. Присяжный Коршун в калошах. 1) Вопросы, 2) Секретарь, 3) Чтение, 4) разгов[оры:] «Действ[ительно] вы растрати[ли]»; 5) вопросы ему, 6) прокурор, 7) постановка вопросов, 8) Выход, решение. Докт[ор] взяточник. Жуюр с протокол[ом]. Образ Спасителя, и в голуб[ой] лент[е] и генер[ал]-адъют[антском мундире] государь смотрит. Сукно, возвыш[ение], сукно стелется складками, пюпитр точеный. Чтение дела — Введи подсудимых — Присяжный повер[енный] страдает — катаром сочленений, ревматизмом — зубной болью — отпустят. Вертеть колесо, перекличка — присяга — Избрание старши[ны]. Веществен[ные] доказательств[а]. Речь председ[ателя] к присяжным. Вопросы подсудимому — (В лог, назыв[аемый] черторой.) Садитесь — Свидетелей присяга. Вывесть свидетел[ей]. Один остается. Плавает, пинжак торчит. «Говорите громче». зуб нет. — Осмотр трупа, описание длинное места. Камень пуд 20 ф[унтов]. Длина веревки 2 ар[шина] 9 верш[ков] — осмот[р]. Речи сторон. — Вопросы подсудимому. Вопросы. Поучения в резюме, как отвечать на вопросы, как маленьким детям. Наставление присяжным. Выход. Красн[ые], потные, все оживленно переговариваются. Судейские пьют чай. Оправдана. — Что сделать с веществ[енными] до[казательствами]²⁰⁸.

Старичок-священник, …в коричневой рясе с золотым крестом на груди и еще каким-то маленьким орденом, приколотым сбоку на рясе…
Судебный пристав …сказал…, надевая pince-nez и глядя через него.
…портрет во весь рост генерала в мундире и ленте…
…за покрытый зеленым сукном стол…
Когда кончилось наконец чтение наружного осмотра, председатель тяжело вздохнул и поднял голову, надеясь, что кончено…
…он очень долго объяснял присяжным, с приятной домашней интонацией, то, что грабеж есть грабеж, а воровство есть воровство…
…и тотчас же начался оживленный разговор…
«Вещественные по делу сему доказательства продать, кольцо возвратить, склянки уничтожить».

Рисунок 1

11 апреля. Московский Окружной Суд. Заявления о неявка[х]. Лобызаете Вы не только руку, но перстами (?) в чем все Стр[адание] Христа. Права и обязанности. Права и милость в судах… ред[ко] пра[вда] милость. Не правда 1) Вход подсуди[мых] 2) Вход присяжн[ых]. 3) Вход суда 4) Перекличка 5) Речь попа 6) присяга 7) Речь председ[ателя] Опять ввод подсудимых и судей. 1) Опрос: имя, отч[ество] подсуд[имых]. 2) Свидетели — не явились. 3) Отвод присяж[ных]. 4) Замена запасны[ми]. 5) Чтение обв[инительного] акта. Баланин, если признает, то может рассказать. В узле? Купец был у вас? Где встретил Гр[игорьева]²⁰⁹? Привелось. Под судом не был[и]? Подсудимые чужие? (к прокурору) Не имеет ничего против? К присяге священник идет? присягнули, а все-таки пугает ответствен[ностью]. Вопросы прокур[ора] Вы в к[аком] часу пошли? Вы туда шли? Контора далеко? Несколько шагов. Что у вас украли? Чугун тяжелый — скольк[о] вре[мени] отсутствов[али]? — что вы? (повторяет ее слова) на какую улицу? (Свид[етель] сердится, п[отому] ч[то] он говорит чепуху.) полчаса расспрашивает Допросы защитника Предъявить вещест[венные] доказательст[ва]. Позвольте мне посмотреть. Замок показывают, как редкость. Прокурор из себя выходит, чтобы загубить бабу. Городовой показывает смело. Каким путем они их стали? Сядьте. Чтение осмотра при дворниках — кре[стьянин] так[ой]-то, такой-то волости и т. д. 6 месяцев под стражей. Речь прокурора. Челов[ек], к[оторый] нарушает преграды, можно так выразиться. Кража со взломом. Юноша прок[урор] старается, чтоб Балан[ин] не мог выгородить бедну[ю] жен[щину]. Постановка вопрос[ов]. Виновен ли крест[ьянин], т[ак] к[ак] тайно похитил и т. д. Речь председ[ателя] к присяжным — резюме. предс[едатель] тоже доказывает и плохо Жандарм усовещивает? Звонок и сабл[и]²¹⁰.

Председатель шептался в это время с членом налево и не слыхал того, что говорила Маслова, но для того, чтобы показать, что он все слышал, он повторил ее последние слова.
…теперь вели на суд, после шести месяцев пребывания в тюрьме с убийцами и воровками.
Он был очень честолюбив и твердо решил сделать карьеру, и потому считал необходимым добиваться обвинения по всем делам, по которым он будет обвинять.
…жандарм подошел к этой двери и, выхватив саблю из ножен и положив ее на плечо, стал у двери.

Рисунок 2

Сказано и в повести, в кот[ором] часу? 1) присяжные, 2) Суд, 3) подсудимы[е]. 1) Имя, отчество, фам[илия], звание, года, вера. 2) Семейное положение, занятие. 3) Не был ли под судом? — Все ли свидетели явились? Судеб[ный] при[став]. Удаление свидетелей. Секретарь читает о присяжных. Отпрашива[ются], штраф[уются]. Пополняется список присяжн[ых]. Отвод их. Выбираются по жребию 12 ч[еловек]. Присяга. Еврей. — Разъяснение прав, спрашивать через предс[едателя], иметь бумагу и каранд[аш], осматривать веществ[енные] доказ[ательства]. Уходят избирать старшину (на возвыш[ении]). Чтение обвинитель[ного] а[кта]. Вопрос — признает ли он себя виновным. Признает себя винов[ным]. Предс[едатель] говор[ит]: расскажи, как было дело. Эксперт. Вводятся свидетели. Опрос свидетелей. Стороны как хотят спрашивать под присягой. 1) Привод ко присяге. Уводят всех, кро[ме] одного. — Предс[едатель] говорит подсуд[имым], что могут возражать свидетел[ям]. Прошу прочесть одобр[ительное] свидетельство — Объявляю следств[ие] оконченным. Изложение дела. — Прокурор всегда в пределах обв[инительного] акта. Защитник. Прокурор. Опять защитники. Подсудимые. Читаются вопросы. Защитник просит. Глупый вопрос. Суд утвержд[ает] вопросы и говор[ится] резюме. — Объяснение: что есть убийство — какое. «Состав преступления». Учить их, как решать. Не забудьте право — Вручаю вам присяжный лист. Предс[едатель] читает вопросы и Старшина читает. Спрашивает прокурора о мере наказания. Защита просит снисхождения. Удаляются. Предс[едатель] садится и читает²¹¹.

…Нехлюдов пошел в кабинет, чтобы справиться в повестке, в котором часу надо быть в суде…
— Судились когда прежде?
…приказчик еврейского происхождения…
…они могут спрашивать подсудимых через председателя, могут иметь карандаш и бумагу и могут осматривать вещественные доказательства…
— Так расскажите, как было дело, — сказал он, облокачиваясь на спинку…
Потом, после допроса сторон, как они хотят спрашивать: под присягой или нет…
…председатель спросил прокурора, каким наказаниям он полагает подвергнуть подсудимых.
— Суд удалится для постановления решения, — сказал председатель, вставая.

Рисунок 3

(члена суда по Чернскому уезду) проверить, насколько верно описан суд над Катюшей Масловой, и поправить, что не верно. Утром 25 октября (1898 года. — Г. Е.) Цуриков приехал для этого в Ясную Поляну… 1 ноября Цуриков опять был в Ясной Поляне и, как он пишет в своем дневнике, переделал всю десятую главу “Воскресения”. На другой день утром прочел Льву Николаевичу. Он весьма одобрил и отдал в переписку набело, а там на ремингтоне, и глава пошла в печать»²¹².

В дневнике Цурикова остались такие воспоминания о его помощи Толстому. Запись за 22 октября 1898 года: «Получил из Ясной письмо. Лев Николаевич кончил “Воскресение” и зовет меня как юриста прочесть и посоветоваться на счет наказания, сроков, обжалования и т. п. Пишет его зять Николай Оболенский»²¹³.

Первое свое посещение Ясной Поляны для прочтения «Воскресения» (25 октября 1898 года) Цуриков описывал так: «Утром 25 на почтовой паре приехал в Ясную. Застал Льва Ник., Тат. Льв. Оболенскую, уезжающих в Москву Сергея Тол. и В. Кузьминскую, Ал. Петр. какого-то простолюдина из Пензы и к вечеру С. С. Федоров. Прямо принялся за чтение черновиков новой повести “Воскресение”. Старик все подходил, смотрел где я читаю, какое место. Просил прямо в тексте делать поправки, зачеркивать и надписывать. Крупная ошибка в ст. закона. Обвинение должно быть по 4 и 5 п. 1453 ст. Уложения. Вопросы присяжным по этим признакам преступления, а у него отдельно кража денег и отдельно отравление и так в обвинит. акте и в вопросах присяжным и в их прениях в сов. комнате и в их ответах. Все пришлось переделать²¹⁴. Наказание Катюше осталось тоже 4–6 л. каторжных работ. Нелогичность приговора осталась та же т. е. отвергли 4 п. 1453 ст. и по ошибке признали 5 пункт. Кассацион. жалобы те же. Все остальное так как и прежде. Одежду арестантки пришлось изменить; Светлую заутреню тоже. Слова церковных песнопений не точно были переданы как напр. Радуйтеся люди вместо “людие веселитеся” и т. д. Третьей части еще не читал и обещал вернуться в Ясную на этих днях дочесть и написать обвинительный акт. Ужасно странно и робость берет так относиться к тексту, написанному рукой самого Толстого. Он все подходил и смотрел как и что. Просил без стеснения зачеркивать и надписывать. Я было хотел на отдельном листе писать заметки, а он просил прямо в тексте. Надо было некоторые места прям вычеркнуть, как напр. оговорку что на другой день пр. не разъяснял присяжным их обязанностей, между тем как этот закон обнародован в 90 годах, а дело слушается в 80 годах и т. п. подробности. Очень он был ласков и мил и любовен. Много рассказывал, много спорил, так и сыпал ослепительными молниями. Огромное действие произведет “Воскресение”. Это могила Суду или лучше сказать всей той лжи, которая в судах свила себе прочное гнездо»²¹⁵.

После этого Цуриков уехал в Москву и через несколько дней вернулся в Ясную Поляну: «1-го вечером я поехал с пьяным извозчиком на паре в Ясную Поляну… приехал в Ясную Поляну заспанный. Застал за ужином Льва Николаевича, Илью и Сергея, Тат. Льв. Оболенскую и двух приезжих… Прямо засел я за работу и переписал, т. е. переделал всю X главу “Воскресения”. На другой день утром прочел Льву Николаевичу, он весьма одобрил и я отдал в переписку набело, а там на ремингтон и пошла в печать. Днем дочел остальные главы и сделал заметки»²¹⁶.

В дневнике Цурикова за 23 ноября 1898 года есть также следующая заметка: «Привез для изучения и для Л. Ник. дело Ушакова об отравлении по 1451 ст. Ул.»²¹⁷. Оно сохранилось в архиве как дело о крестьянине Демьяне Федорове Ушакове, обвиняемом в отравлении жены Анны Зотовой²¹⁸. Это достаточно простое по фабуле дело (муж отравил жену, на которой женился против своей воли по настоянию родителей и от которой хотел избавиться, женившись на другой девушке) окончилось обвинительным вердиктом присяжных. Цуриков затребовал его письмом от 13 ноября 1898 года и вернул обратно 9 января 1899 года. Возможно, за это время он посылал его Толстому (или как-то комментировал в переписке), однако каких-либо текстуальных или ситуационных совпадений между делом и романом нет. Если его Толстой и видел, то он мог дополнительно сверить с ним ход процесса, описанный в романе, и точность процессуальных формулировок.

В дневнике Софьи Андреевны за 1899 год встречается следующая запись: «17 января. У Льва Николаевича был Мясоедов²¹⁹ и смотритель тюремного замка в Бутырках²²⁰, который дал ему очень много указаний по технической части тюремного дела, заключенных, их жизни и проч. — все это для “Воскресения”»²²¹. В записях за 18 и 19 января того же года отмечено, что опять приходил И. М. Виноградов «для сведений по тюрьме, пересыльных и проч.»²²² Помощь Толстому в собирании сведений о тюремном быте также оказывал В. А. Маклаков²²³. В его письме к Толстому от 15 сентября 1898 года содержится много сведений о тогдашнем тюремном быте²²⁴.

В заметках П. А. Сергеенко есть такое воспоминание от 18 декабря 1898 года: «Мне показалось, что В. А. Маклаков был приглашен к обеду, главным образом, как адвокат, чтобы узнать от него некоторые подробности обстановки. Очень занимает Л. Н. вопрос, как в тюрьме, как живут. Хорошо бы бывшего смотрителя, чтобы сидел и рассказывал, и какого-нибудь сидевшего в тюрьме. После обеда Л. Н. все расспрашивал Маклакова, как происходят заседания в сенате, какие департаменты, какие костюмы у сенаторов, как говорят. Когда Маклаков сказал о погонах, Лев Николаевич сейчас записал…»²²⁵.

И из его же воспоминаний от 27 января 1899 года: «У Л. Н. Беседа в нижней гостиной. Председатель суда Денисенко. Таганрожец. У него симпатичное моложавое лицо с жидкой растительностью. Говорит он складно и колоритно, но ко всем относится с зацепкой. Подробное расспрашивание Денисенко относительно судейских частностей. Как устроена тюрьма там-то, как решетка, как происходит свидание и т. д.»²²⁶. Имеется в виду Иван Васильевич Денисенко (1851–1916), тогда — председатель Воронежского окружного суда (1888–1904 гг.). Был женат на племяннице Толстого, Елене Сергеевне Толстой (1863–1942), внебрачной дочери его сестры Марии Николаевны Толстой (1830–1912) от Гектора де Клена (1831–1873). После ухода Толстого, именно к ним в Новочеркасск он планировал поехать как один из вариантов бегства.

Дальнейшая история создания и опубликования «Воскресения» уже лишена сколько-нибудь значимых «юридических» моментов.

III. Время и место действия. Исторические прототипы

Точный год действия романа можно лишь предположить по косвенным признакам²²⁷. В приговоре окружного суда указывается десятилетие – 1880-е годы (последняя цифра Толстым опущена).

В тексте есть следующие временные привязки²²⁸. Нехлюдов соблазнил Катюшу десять лет тому назад (от момента суда — «…что могла сделать та Маслова, которую он знал невинной и прелестной девочкой 10 лет тому назад»), произошло это когда он заехал к тетушкам, догоняя свой полк, весной, в марте (на Страстной седмице), а поступил он «в военную службу после объявления войны Турции». Однако война Турции была объявлена 12 апреля 1877 года, а окончилась 19 февраля 1878 года. При этом «Дмитрий ехал на войну, где мог быть ранен, убит», и по роману он действительно воевал. Хронологические неувязки (в марте 1877 года войны еще не было, тогда как к марту 1878 года она уже кончилась) можно разрешить в пользу 1877 года (к тому же Пасха в том году была именно в марте, 27-го числа), поскольку то, что война с Турцией неизбежна, было очевидно уже к концу 1876 года.

Соответственно, примерный год действия романа (судебный процесс) — не ранее весны 1887 года, и если принять указание в «десять лет» за точное, то это именно 1887 год²²⁹. Несогласованность в датах, правда, здесь будет в том, что первое свидание Нехлюдова с Катериной в тюрьме происходит в воскресенье («на следующий день, в воскресенье, в 5 часов утра…»), через два дня после суда, а в 1887 году 28 апреля (день суда) — это вторник²³⁰.

С другой стороны, можно выстроить и альтернативную хронологическую привязку: «На седьмом году ее пребывания в доме терпимости и на восьмом году после первого падения, когда ей было 26 лет, с ней случилось то, за что ее посадили в острог и теперь вели на суд, после шести месяцев пребывания в тюрьме с убийцами и воровками».

Восьмилетний разрыв отсылает нас к 1885 году; однако год между «первым падением» и началом пребывания Катерины в доме терпимости сомнителен с учетом того, что за этот год она должна была успеть выносить ребенка, родить его, а потом за три месяца пожить у лесничего, тетки, барыни, с писателем (к слову, в другом месте романа с ним «она сошлась на второй год своей жизни на свободе», т. е. на девятый «после первого падения», что опять-таки нас склоняет к разрыву в 10 лет) и приказчиком. К тому же 1885 год маловероятен как год суда еще по двум сугубо юридическим моментам: во-первых, в четвертом кассационном поводе ссылка будет сделана на ст. 816 УУС, которая в той редакции, что подтверждает довод адвоката, появилась лишь с принятием закона от 15 мая 1886 г.²³¹; во-вторых, порядок выступлений в Сенате, отраженный в романе (сначала адвокат, а потом заключение обер-прокурора), был введен в практику только в 1887 году, с принятием закона от 16 февраля 1887 г.²³² Еще одна хронологическая неувязка в этом фрагменте состоит в том, что преступление, по обвинительному акту, было совершено 17 января, а процесс в суде первой инстанции проходил 28 апреля, и это никак не дает «шести месяцев пребывания в тюрьме с убийцами и воровками».

Очевидно, что Толстой вряд ли сознательно выбрал какой-то год и потом утаил его; скорее, он примерно поместил своих героев в конец 1880-х годов²³³.

Что касается места действия, то суд первой инстанции проходит в одном из окружных судов Российской Империи, которых на момент создания текста было свыше 100. Однако круг поисков нужного города сужается после слов одного из сторожей в здании суда:

«– Где окружный суд? — спросил Нехлюдов у одного из сторожей.

— Какой вам? Есть гражданское отделение, есть судебная палата.

— Я присяжный.

— Уголовное отделение. Так бы и сказали. Сюда направо, потом налево и вторая дверь».

Это значит, что в одном здании помещаются и окружной суд, и вышестоящая судебная инстанция — судебная палата, коих на момент создания романа в России было 13.

Дальнейшая локализация относительно проста. Из числа 13 судебных палат можно исключить Иркутскую, Ташкентскую, Тифлисскую и Варшавскую, поскольку на территориях, подпадавших под их юрисдикцию, не было в то время суда присяжных²³⁴. Маловероятно, чтобы Толстой поместил действие романа на национальные окраины (Вильно) или прямо в Сибирь (Омск). Это точно не Санкт-Петербург, потому что в Сенат Нехлюдов едет из другого города, а смерть купца Смелькова вызывает подозрения у купца Тимохина, вернувшегося из столицы («По прошествии нескольких дней возвратившийся из Петербурга купец Тимохин, земляк и товарищ Смелькова, узнав обстоятельства, сопровождавшие кончину Смелькова, заявил подозрение…»).

Из оставшихся городов в Москве, Казани, Киеве, Одессе, Саратове и Харькове судебные палаты размещались в одном здании с окружными судами. «Дворянская улица»²³⁵ была в Одессе, Саратове и Харькове (до 1879 года), тогда как в Москве были Большая и Малая Дворянские улицы.

Несколько раз в романе прямо или косвенно указывается, что это Москва:

«Воспитаем так не одного, а миллионы людей, и потом поймаем одного и воображаем себе, что мы что-то сделали, оградили себя, и что больше уже и требовать от нас нечего, мы его препроводили из Московской в Иркутскую губернию, — с необыкновенной живостью и ясностью думал Нехлюдов…

…На другой день, только что Нехлюдов оделся и собирался спуститься вниз, как лакей принес ему карточку московского адвоката.

…Его планы, составленные в Москве, казались ему чем-то в роде тех юношеских мечтаний, в которых неизбежно разочаровываются люди, вступающие в жизнь.

…Приехав в Москву, Нехлюдов первым делом поехал в острожную больницу объявить Масловой печальное известие, о том, что Сенат утвердил решение суда и что надо готовиться к отъезду в Сибирь».

Смерть Смелькова происходит в гостинице «Мавритания». В Москве в конце XIX века действительно были ресторан и гостиница «Мавритания» расположенные в Петровском парке (приблизительный современный адрес — Петровско-Разумовская аллея, 12А, и далее вглубь, в сторону улицы Верхняя Масловка, 17).

Ресторан и гостиница «Мавритания» принадлежали в конце XIX века купцу И. Ф. Натрускину.

Вот описание этого места: «Ресторан “Мавритания” в Петровском парке имел не только зеркала, ковры, пальмы и окна, затянутые красными занавесками. Поражали воображение огромная кухня, выложенная фарфоровыми плитами, столы, покрытые мраморными досками, и ледник, в котором хранилось до двух тысяч возов льда! Ресторан стоял в саду. К зданию его примыкали крытая, держащаяся на металлических колоннах галерея, рассчитанная на 200 человек, большая ротонда в мавританском стиле, роскошно отделанная, с камином, а также русская изба, за которой начинался так называемый “Международный проспект”, а проще говоря, широкая аллея. По обеим сторонам ее располагались павильоны и беседки большей частью с балконами в японском, турецком, французском, египетском, индийском и итальянском стилях…»²³⁶.

Нюанс, однако, заключается в том, что ресторан «Мавритания» работал только в теплое время года (тогда как смерть купца имеет место в январе), а гостиница при ресторане была выстроена позднее событий романа, в 1890-е годы.

За десять дней до слушания дела Масловой в Сенате, 17 мая 1887 года, в «Мавритании» ужинал П. И. Чайковский: «Воскр. Москва. 17 мая. Проснулся около Твери с страшной головной болью и мигренью. После Клина стало несколько лучше. Остановился в “Московском”. Алеша был тут, я очень обрадовался. Завтракал. Пошел к милым Губертам. Застал обоих. Посидевши поехал домой и поспал. Гроза. Ожидание. С Губертами в коляске в Парк[,] пешком в Петр. Разум. Ужин в “Мавритании”»²³⁷.

От зданий бывшей «Мавритании» остался лишь перестроенный, видимо, позднее событий романа корпус по адресу Петровско-Разумовская аллея, 12А, стр. 2.

В одной из ранних версий Нехлюдов перед заседанием встречается со знакомым адвокатом, и тот говорит о «знаменитой круглой зале», где слушались дела «[игумении] Митрофании, Струсберга»²³⁸.

Дело игумении Митрофании (в миру баронессы Прасковьи Григорьевны Розен) по обвинению в подлогах и хищениях слушалось в Московском окружном суде с участием присяжных заседателей 5–19 октября 1874 года. В слушаниях принимали участие видные адвокаты того времени (в частности, А. В. Лохвицкий, Ф. Н. Плевако), а процесс проходил под председательством П. А. Дейера (председателя Московского окружного суда в 1870–1877 гг., а впоследствии сенатора Департамента, известного, в частности, как докладчик дела Веры Засулич (решение № 1878/34)). Кассационное решение по обвинительному приговору по этому делу опубликовано за № 1875/317.

Материалы этого действительно очень громкого дела широко известны и опубликованы²³⁹. Под впечатлением этого дела А. Н. Островский написал пьесу «Волки и овцы», да и многие другие писатели второй половины XIX века упоминали так или иначе игумению Митрофанию.

Со временем этот круглый зал в Московском окружном суде стал называться «Митрофаньевским»²⁴⁰.

Дело Струсберга — это также громкий процесс о многомиллионных аферах в Московском коммерческом ссудном банке, слушавшееся в Московском окружном суде с участием присяжных заседателей 2–24 октября 1876 года под председательством П. А. Дейера (главным обвиняемым был Бетель-Генри Струсберг). Одним из защитников по делу выступал Ф. Н. Плевако. Именно в связи с этим делом Император Александр II сказал наследнику престола, Цесаревичу Александру Александровичу, в ответ на ходатайство о прекращении дела, что «это дело суда, и не Нам с Тобой в него вмешиваться». Кассационное решение по обвинительному приговору по этому делу опубликовано за № 1877/95²⁴¹.

Это дело послужило сюжетной основой картины В. Е. Маковского «Крах банка» (1881 год), находящейся в Третьяковской галерее, его упоминает Ф. М. Достоевский в «Дневнике писателя»²⁴².

В «Анне Карениной» Левин так говорит об этом деле:

«В публичном заседании Комитета было много народа и почти все общество. Левин застал еще обзор, который, как все говорили, был очень интересен. Когда кончилось чтение обзора, общество сошлось, и Левин встретил и Свияжского, звавшего его нынче вечером непременно в Общество сельского хозяйства, где будет читаться знаменитый доклад, и Степана Аркадьича, который только что приехал с бегов, и еще много других знакомых, и Левин еще поговорил и послушал разные суждения о заседании, о новой пьесе и о процессе. Но, вероятно вследствие усталости внимания, которую он начинал испытывать, говоря о процессе, он ошибся, и ошибка эта потом несколько раз с досадой вспоминалась ему. Говоря о предстоящем наказании иностранцу, судившемуся в России, и о том, как было бы неправильно наказать его высылкой за границу, Левин повторил то, что он слышал вчера в разговоре от одного знакомого.

— Я думаю, что выслать его за границу все равно, что наказать щуку, пустив ее в воду, — сказал Левин. Уже потом он вспомнил, что эта, как будто выдаваемая им за свою, мысль, услышанная им от знакомого, была из басни Крылова и что знакомый повторил эту мысль из фельетона газеты»²⁴³.

Все это определенно указывает на Московский окружной суд (известный сегодня как Сенатский дворец в Московском Кремле).

Что касается исторических прототипов, то, опуская главных героев-неюристов, в чертах действующих лиц второго плана угадываются многие современники Толстого из юридического мира (или, по меньшей мере, можно их достаточно условно соотнести с кем-то из этого мира, хотя бы этого и не было в замысле Толстого).

Так, в суде первой инстанции, по мнению Н. К. Гудзия²⁴⁴, фамилия товарища прокурора — Бреве — косвенно указывает на товарища прокурора Тульского окружного суда в 1870–1873 гг. Вячеслава Константиновича фон-Плеве²⁴⁵ (1846–1904), который к моменту своего убийства бомбой эсера Созонова являлся министром внутренних дел. Н. К. Гудзий прослеживает осведомленность Толстого о фон-Плеве к Давыдову (что, впрочем, маловероятно, так как последний приехал в Тулу в качестве прокурора только в 1878 году) и тульским знакомым Толстого. Более вероятно, что осведомленность Толстого о фон-Плеве происходила, во-первых, из того, что он был товарищем прокурора по Чернскому и Крапивенскому уездам Тульской губернии²⁴⁶ и, во-вторых, из того самого «дела о быке», в котором фон-Плеве как товарищ прокурора по Крапивенскому уезду подписывал некоторые процессуальные документы. Если внимательно прочитать письма Толстого к тетке, то там можно увидеть достаточно уничижительную характеристику фон-Плеве как уездного товарища прокурора: «…Справляюсь, от кого зависит сделать обвинение или прекратить. От одного тов[арища] прокурора, большей частью мальчика, лет 20 (это именно фон-Плеве на тот момент. — Г. Е.). — Если тов[арищ] прок[урора] такой же, как следователь, то, конечно, — я в остроге на 4 месяца… На суде тов[арищ] прокурора публично заявляет, что я не могу быть присяжным, потому что я обвиняюсь в преступлении по ст. 1466, т. е. в убийстве (вы понимаете, как это приятно) (и это опять, исходя из журнала заседаний Тульского окружного суда, фон-Плеве²⁴⁷. — Г. Е.) ». Может быть, в 1890-х годах, вспоминая ту неприятную историю более чем двадцатилетней давности и зная о том высоком положении, которого фон-Плеве достиг, Толстой действительно решил уколоть давнишнего знакомого²⁴⁸.

В одной из ранних редакций романа фамилия адвоката, ведущего дело Масловой в Сенате, — Файницын²⁴⁹ (в окончательном тексте он Фанарин²⁵⁰). Составитель комментариев к этим редакциям отмечает сходство этой фамилии с Иваном Яковлевичем Фойницким, товарищем обер-прокурора Департамента в 1876–1899 гг., сенатором Департамента в 1899–1911 гг.²⁵¹

В Сенате уловить реальные прототипы сенаторов и товарища обер-прокурора по тексту романа затруднительно. Нам лишь говорится:

«Узнав от Нехлюдова, когда будет слушаться дело Масловой и кто сенаторы, он улыбнулся.

— Как раз все три типа сенаторов, — сказал он. — Вольф — это петербургский чиновник, Сковородников — это ученый юрист и Бе — это практический юрист, а потому более всех живой, — сказал адвокат. — На него больше всего надежды.

…Бе был либерал самого чистого закала. Он свято хранил традиции шестидесятых годов и если и отступал от строгого беспристрастия, то только в сторону либеральности…

…Сковородников был материалист, дарвинист и считал всякие проявления отвлеченной нравственности или, еще хуже, религиозности не только презренным безумием, но личным себе оскорблением».

На 1887 год из ученых-юристов в Департаменте заседали Г. К. Репинский, Н. С. Таганцев и Н. Н. Шрейбер (все трое были сенаторами и на момент окончания романа, хотя Н. С. Таганцев уже был первоприсутствующим в Департаменте и очевидно являлся наиболее известным ученым из всех).

В одной из ранних редакций романа дана подробная уничижительная характеристика Сковородникова как ведшего развратную жизнь, злоупотреблявшего алкоголем и т. п.

«Приехал и Сковородников, ученый сенатор. Это был рябой грузный человек, похожий на медведя, ходивший так своими толстыми ногами, что он ворочал всем тазом. Сковородников обладал огромной памятью и потому блестяще кончил курс, получил дипломы магистра и доктора прав, читал лекции какого то права, а потом стал служить и нашел, что это гораздо покойнее, но не бросал своих ученых занятий в разных комиссиях, за участие в которых он получал хорошее жалованье. Он был женат, но жена уже давно бросила его, и он вел холостую грязную жизнь и, кроме того, пил, как он полагал, запоем. Свою развратную жизнь он нетолько не осуждал, но как будто даже немножко гордился ею в том смысле, что вот, мол, какой умный и ученый человек, a имеет слабость. Он считал себя очень умным и очень ученым человеком, потому что, не имея никаких своих мыслей и не упражняя свою мысль, он запоминал все, что ему нужно было запоминать; а нужно ему было запоминать то, что различные ученые писали прежде и теперь о тех глупых и, очевидно, тщетных усилиях людей механическим и насильственным способом достигнуть справедливости. Он и помнил очень многое в этой области и знал, где что можно найти касающееся этой области, умел, (хотя и очень нескладно), но всетаки умел кое как компилировать из всех этих чужих мнений то, что требовалось, и потому сам себя считал ученым и очень умным человеком. И все знавшие его считали его таким, в особенности потому, что он при этом был грязен, груб и развратен. Предполагалось, что если бы у него не было особенных, необыкновенных качеств, он не мог бы себе позволять быть такою свиньею. То, что он презирал всех тех людей, которые не знали всего того, что он знал, еще увеличивало его престиж. И он читал лекции и был членом комитетов исправления законов»²⁵².

Учитывая, что обе фамилии, «Таганцев» и «Сковородников», в качестве своей основы отсылают нас к посуде, можно предположить, что Толстой имел в виду именно Н. С. Таганцева, сознательно придав ему отталкивающие черты, которых тот, по воспоминаниям современников, вовсе не имел²⁵³.

Ну или только совсем чуть-чуть. В воспоминаниях Э. П. Беннингсена есть такой любопытный отрывок о Таганцеве: «3-й класс был, если можно так сказать, вводным к изучению права, которое по существу и серьезно мы начали изучать только во 2 классе. Центральным было в нем уголовное право, которое читала нам тогдашняя международная знаменитость проф. Н. С. Таганцев. Уже старик, в это время перенесший 1-й удар, он был еще весь полон жизни, и курс общего уголовного права читал великолепно; особое уголовное право, которое он читал на следующий год, его интересовало меньше. Громадным достоинством Таганцева было то, что он все излагал удивительно просто и понятно, вплоть до самых сложных философских систем. Очень милый человек и приятный собеседник в частной жизни, Таганцев был, однако, очень требователен на экзаменах, и его предмет (около 2000 печатных страниц) только во 2-м классе все знали назубок. Обращал он внимание и на усвоение его. Так, припоминается мне изгнание им из Училища одного идиотика, поступившего прямо в специальные классы — некоего Гротенгельма. Обладая усидчивостью и прекрасной памятью, он, несмотря на свою ограниченность, благополучно перебирался из класса в класс, хотя и был общим посмешищем. Таганцев решил с основанием, что выпустить его из Училища будет позором для всего учебного заведения, и срезал его на вопросах, которые обнаружили исключительно формальное усвоение Гротенгельмом всего курса. Таганцев был человек общительный, что называлось “душа общества”, и не прочь был выпить, причем на вопрос, чего ему налить, неизменно отвечал: “Пью все, кроме керосина”»²⁵⁴.

Причины такой возможной неприязни Толстого к Таганцеву можно предположительно реконструировать через письма и воспоминания Кони. Его обширная переписка с Толстым в 1890-е гг. (время написания романа) показывает озабоченность Толстого религиозными делами в судебной практике в целом и в Сенате в частности²⁵⁵. А по словам того же Кони, в религиозных делах в Сенате Таганцев иногда «был узок, формален и односторонен в толковании карательного закона о богохулении, кощунстве, оскорблении святыни и т. п., жесток и бездушен в его применении»²⁵⁶. Возможно, отголоски о Таганцеве, доносившиеся из Сената (в том числе через Кони²⁵⁷), и повлияли на такое отношение Толстого к первому.

Из «либералов самого чистого закала» в Департаменте на тот момент можно назвать Д. А. Ровинского (к моменту окончания романа его уже не было в живых). По описании Бе как патриархального вида старичка сложно судить, что Толстой имеет в виду под словом «патриархальный», однако слова «пиджачок», «старичок» скорее наводят на мысль о сухощавом телосложении Бе. Ровинский же, по воспоминаниям Кони, был «коренастый, с огромною лысиною, …с начинавшеюся у подбородка окладистою бородою…»²⁵⁸.

Н. К. Гудзий полагает, что «фамилии сенаторов у Толстого — Бе, Сковородников и Вольф, очевидно, пародируют фамилии реальных сенаторов того времени — Цеэ²⁵⁹, Таганцева и Фукса²⁶⁰, но внутреннего сходства между ними и сенаторами — персонажами Толстого нет»²⁶¹. Отсутствие сходства, тем не менее, не исключает возможности пародийного высмеивания того же Таганцева, что показано выше.

Также в одной из ранних редакций романа про председательствующего в заседании Никитина говорится, что «председательствующий Никитин был бездетный человек, холодный, злой, гордый и снедаемый неудовлетворенным честолюбием. Он был одним из членов верховного суда, приговорившего убийц первого марта к повешению…»²⁶².

Толстой здесь имеет в виду процесс над убийцами Императора Александра II, проходивший с 26 по 29 марта 1881 года в заседании Особого присутствия Правительствующего Сената для суждения дел о государственных преступлениях²⁶³. Эта характеристика сенатора как участника «первомартовского» процесса в устах Толстого имеет крайне уничижительное значение. После убийства Александра II и в преддверии суда с неизбежным смертным приговором Толстой отправляет Императору Александру III письмо с просьбой о помиловании осужденных²⁶⁴. Оно не возымело действия, хотя и было получено адресатом. О том, как казнь повлияла на его взгляды, Толстой впоследствии так пишет П. И. Бирюкову (3 марта 1906 года): «О том, как на меня подействовало 1-е марта, не могу ничего сказать определенного, особенного. Но суд над убийцами и готовящаяся казнь произвели на меня одно из самых сильных впечатлений моей жизни. Я не мог перестать думать о них, но не столько о них, сколько о тех, кто готовился участвовать в их убийстве и особенна А[лександре] III. Мне так ясно было, какое радостное чувство он мог испытать, простив их. Я не мог верить, что их казнят, и вместе с тем боялся и мучался за них и за их убийц. Помню, с этой мыслью я после обеда лег внизу на кожаный диван и неожиданно задремал и во сне, в полусне подумал о них, о готовящемся убийстве и почувствовал так ясно, как будто это все б[ыло] наяву, что не их, а меня казнят, и казнят не Ал[ександр] III с палачами и судьями, а я же и казню их, и я с кошмарным ужасом проснулся. И тут написал письмо… Не скажу, чтобы это отношение к письму имело влияние на мое отрицат[ельное] отношение к государству и власти. Началось это и установилось в душе давно, при писании “Война и Мир”, и было так сильно, что не могло усилиться, а только уяснялось. Когда казнь совершилась, я только получил еще большее отвращение к властям и к Алек[сандру] III»²⁶⁵.

В состав Особого присутствия Сената по «делу 1 марта» входили сенаторы Э. Я. Фукс²⁶⁶, Н. Н. Биппен²⁶⁷, Н. С. Писарев²⁶⁸, И. Н. Орлов²⁶⁹, А. И. Синицын²⁷⁰ и A. Б. Белостоцкий²⁷¹. На 1887 год в Департаменте из этого состава оставались Э. Я. Фукс (который соотносится с Вольфом) и И. Н. Орлов (которого, соответственно, можно условно соотнести с Никитиным).

IV. Восприятие романа в юридическом сообществе

Однажды А. М. Кузминский сказал А. Ф. Кони следующее: «Вы знаете, ведь Лев Николаевич терпеть не может “судебных” и, например, ни за что не хочет знать своего дальнего свойственника NN, а вас он искренно любит»²⁷².

Сам Кузминский не раз бывал просим Толстым (который иногда действовал через его жену, Татьяну Андреевну) способствовать ему в помощи по разным делам (не в интересах Толстого конечно же, а иных лиц, обращавшихся к нему), и на этой почве у них бывали столкновения.

Показательна здесь дневниковая запись Толстого за 23 октября 1890 года: «От Куз[минского] жестокое письмо. И вчера я его понял, как он пойман и как он именно одинок и жалок. Пойман он тем, что его служба требуется женой. И когда зашел он далеко — что дальше, то холоднее, черствее, жесточе служба, и все дальше любовь людей, все больше страх и недоброжелательство, и отношений с людьми меньше и меньше, и утешение одно — сознание власти. А за это еще меньше любви. И холодно, жутко и одиноко»²⁷³.

В письме к М. И. Разумниковой (25 февраля 1909 года) Толстой признается, что ему неприятно просить Кузминского, но у него нет иного выхода: «В тот самый день, когда я получил ваше письмо, я получил письмо от жены приговоренного к 20-ти годам каторжных работ, почтенного, вполне невинного человека, с просьбой написать письмо знакомому мне сенатору о том, чтобы он, так как дело перенесено в Сенат, смягчил участь подсудимого. И обращение ласковое к сенатору, и признание Сената существующим разумным учреждением, все это с моей стороны нехорошие поступки, но я не мог, не умел лучше сделать, как написать это письмо»²⁷⁴.

Правда, Толстой в мае 1909 года в письме к А. М. Хирьякову признает, что «Кузминский человек честный и правдивый, и я уверен, что если от него будет зависеть решение, то оно будет справедливое»²⁷⁵.

20 января 1910 года Толстой получил от Кузминского письмо с окончательным отказом исполнять его просьбы по судебным делам. В этом письме Кузминский писал, что при рассмотрении судебных дел он «постоянно стремился оградить себя от всевозможных посторонних влияний, не допуская никакого косвенного воздействия на вопросы моих основных убеждений и совести ни официального, ни частного, в какой бы форме оно ни выражалось»²⁷⁶. В дневнике Толстой записал: «Письма, — от К[узминскаго] глупое и гадкое. К стыду своему долго не мог победить недобраго чувства»²⁷⁷.

В. Ф. Булгаков вспоминал, что после получения этого письма «Толстой не мог слышать равнодушно о Кузминском, холодном, расчетливом петербургском бюрократе, и всем стало ясно, что новая встреча обоих стариков была невозможной»²⁷⁸.

По воспоминаниям Маковицкого, в конце января 1910 года «Л. Н. очень возмутился письмом (ответом) А. М. Кузминского, в котором Кузминский очень неясно излагает, что по своему сенаторскому положению или убеждениям не исполняет просьб Л. Н.»²⁷⁹.

После выхода «Воскресения» юридический мир в большинстве своем отплатил Толстому той же монетой, обрушившись на роман с критикой описания автором судебных порядков²⁸⁰.

Самой знаменитой публикацией стало анонимное открытое письмо, написанное автором под псевдонимом «Старый судья», с заглавием «Открытое письмо графу Л. Н. Толстому».

Рискованная и маловероятная, но все же возможная по ряду косвенных признаков атрибуция этого письма указывает на Николая Германовича Тальберга (1844–1910). В свое время, до середины 1880-х годов, он был судьей. Так, адрес-календарь на 1875 год указывает, что он был членом Вятского окружного суда²⁸¹ — и как в связи с этим регионом тут не вспомнить слова «Старого судьи» о судьях, «треплющихся на жалкой перекладной и в осеннюю слякоть, и в зимние холода по нашим невозможным грунтовым дорогам на так называемые выездные сессии…». Впоследствии, адрес-календарь на 1880 год указывает его как члена Симферопольского окружного суда²⁸², и именно в этом суде он упоминается в последний раз как состоящий на государственной службе в 1886 году²⁸³.

С 1889 года и до конца жизни он сотрудничал с газетой «Киевлянин» как ее постоянный обозреватель, где и появилось открытое письмо — будучи «Старым судьей» по меркам того времени (а ему было за 50 лет уже), он вполне мог написать и опубликовать его именно в этом издании.

Против этой версии говорят два обстоятельства. Во-первых, в том же «Киевлянине» в 1900 году появился уже подписанный им цикл статей «Дело правосудия в романе «Воскресение» гр. Л. Н. Толстого» (о нем еще будет сказано далее). Странно было бы одному и тому же автору публиковать две работы в одном месте, хотя и этому можно найти объяснение: анонимное письмо действительно очень резко и даже может показаться оскорбительным, тогда как «Дело правосудия…» выдержано в более спокойном, аналитическом тоне. Во-вторых, в «Деле правосудия…» отмечается, что «из романа не только нельзя сделать вывода о желании унизить судебное сословие, но, напротив, в нем можно найти указание для иного заключения», тогда как «Старый судья» придерживается совершено иной позиции (и опять-таки, может быть, к моменту написания «Дела правосудия…» — если его писал все тот же «Старый судья» — острая боль обиды за судейское сословие уже ушла или притупилась).

Опубликованное вначале в 1899 году в газете «Киевлянин»²⁸⁴, оно было перепечатано в официальном издании Министерства юстиции²⁸⁵. Автор письма, обращая внимание на положение Толстого в обществе как властителя дум, упрекает его в насмешке над современным ему судом. «Старый судья» утверждает об отсутствии у Толстого как незнакомого в деталях с судебным бытом нравственного права «третировать всех судебных деятелей или как пресыщенных сибаритов, преследующих подобно вашему председателю, лишь свои личные радости, или как очерствевших мумий, заглушивших в себе, подобно вашим судьям, естественное чувство жалости, участия и сострадания к человечеству и превратившихся в мундирных манекенов». Автор письма противопоставляет Толстого, живущего в Ясной Поляне, мыкающимся по углам безденежным судебным деятелям, а председателя суда, спешащего на встречу с любовницей, — засиживающимся после окончания заседания за отписыванием судебных решений или изучением предстоящих дел членов суда²⁸⁶. «Старый судья» защищает новый суд в сравнении со старым порядком судопроизводства, указывает, что «он воспитал в русском человеке чувство собственного достоинства». «За короткое время суд сделался лучшим достоянием русского народа: сюда он более доверчиво, чем к кому-либо другому, несет и свое горе, и свои нужды… Русский народ лучше вашего знает этих скромных непоказных тружеников и вернее вашего оценивает их». Завершается письмо упреком автора Толстому: «Для меня обидна та тенденциозность, которою проникнут ваш роман, тот умышленный подбор личностей и случайностей, который направлен к тому, чтобы отнять у суда то доверие, которым он столь заслуженно и честно доселе пользуется. Если вы, во имя вашего принципа, отрицаете суд в самой его идее, то для этого есть другие способы помимо извращения действительности».

Резкость «Старого судьи» вызвала своего рода ответную реакцию. В «Вестнике Европы» была напечатана короткая заметка²⁸⁷ с осторожной защитой рисуемых Толстым типажей как вполне возможных. Анонимный автор заметки говорит, что «наряду с легковесными председателями, индифферентами-членами суда, карьеристами-обвинителями, чересчур бойкими или чересчур робкими защитниками, есть и другие, вовсе на них не похожие; далеко не всегда судебное разбирательство оказывается всецело в руках людей, не понимающих или не желающих понимать важность своей задачи — но столь же бесспорно и то, что судебные будни напоминают иногда безотрадную картину, изображенную в “Воскресении”. Больше ничего и не надо, чтобы оправдать автора — если только Л. Н. Толстой нуждается в оправдании».

Более обстоятельный ответ «Старому судье» дан также анонимным автором («О. С.») в очерке «Несколько слов по поводу открытого письма к гр. Л. Н. Толстому Старого Судьи»²⁸⁸.

Предположительная атрибуция этой работы следующая. На титульном листе стоят только инициалы «О. С.». В архиве Кони есть издание этого очерка с дарственной надписью: «Его Превосходительству, Сенатору Анатолию Федоровичу Кони, учителю добра. От безгранично уважающего его автора»²⁸⁹. Разборчивая подпись в дарственной надписи отсутствует. Вместе с тем автор, как знакомый с Кони, скорее всего принадлежал к судейско-прокурорской среде и работал на 1900 год в Вильно (как подписан очерк в самом конце). Адрес-календарь на 1900 год указывает, что в Виленском окружном суде состоял членом суда единственный человек с инициалами «О. С.» — статский советник Осип Иванович Сердюков²⁹⁰.

Вся его судебная карьера была связана, по-видимому, с Виленским краем: в 1885 году он судебный следователь 2-го участка Виленского уезда²⁹¹, в 1887 году — член окружного суда²⁹², в 1888 году — товарищ прокурора Виленского окружного суда²⁹³. В 1895 году он опять указан как член Виленского окружного суда²⁹⁴. Последнее упоминание о нем в той же должности — в адрес-календаре на 1904 год²⁹⁵.

«Виленские губернские ведомости» указывают, что приказом старшего председателя Виленской судебной палаты от 17 сентября 1904 г. за № 24 статский советник Иосиф (имя, взаимозаменяемое обычно с именем Осип) Иванович Сердюков назначен нотариусом Виленского окружного суда в г. Вильно²⁹⁶. Последнее упоминание о нем в той же должности — в последнем пред-1917 года издании памятной книжки Виленской губернии в 1915 году²⁹⁷.

Правда, косвенно против такой атрибуции говорит самое начало очерка, где аноним говорит о том, что судье «трудно быть судьею в своем собственном деле», а потому он предлагает «пересмотреть дело вновь, по возможности, беспристрастно». Это указание либо на то, что «беспристрастный» автор — не судья (и тогда не Сердюков), либо на то, что он как действующий судья попробует избавиться от пристрастности.

Для автора очерка замысел романа состоит вовсе не в карикатуре на суд (которую к тому же нельзя было бы нарисовать на двух незначительных примерах, суде первой инстанции и Сенате), а судебная ошибка — всего лишь оправданный художественный прием. «…При описании судебной ошибки нельзя и ожидать, чтобы деятельность суда была выставлена с лучшей своей стороны. Но описание судебной ошибки не есть описание деятельности всего суда».

Переходя к достаточно непростому вопросу о том, насколько типичны выведенные персонажи для судейского корпуса в целом, автор утверждает, что картина, нарисованная Толстым, жизненна и правдива. Однако дальше следует достаточно неожиданный подход к персонажам романа: для автора очерка черты их характера, показанные Толстым, не составляют почвы для порицания. Да, судьи могут заниматься гимнастическими упражнениями, встречаться с любовницами, отвлекаться во время процесса, быть суеверными, курить, и все потому, что они тоже люди. «В общем товарищ председателя производит приятное впечатление не только своею внешностью: это человек вполне воспитанный; он учтив с товарищем прокурора, благосклонен к подсудимым, чувствителен к затруднению защитника, держит себя с достоинством». Такой же положительной оценки удостаиваются «Матвей Никитич» и товарищ прокурора, но не «строгий» член суда, который, по мнению автора, совершил «вопиющее беззаконие», отказавшись передать дело на рассмотрение нового состава присяжных.

Завершается очерк так: «Нет, “Воскресение” не есть озлобленная сатира. В нем излилась скорбь великого сердца над несовершенствами, заблуждениями и превратностями жизни… каждому мыслящему человеку следует задуматься над романом гр. Толстого, а в особенности тем людям, вольные и невольные ошибки которых могут так тяжело отражаться на судьбе их ближних».

Критическому разбору судейских и прокурорских персонажей в романе посвящена также анонимная публикация («Бывший прокурор, ныне судья»²⁹⁸) «Судебные деятели по Воскресенью графа Л. Толстого»²⁹⁹. От статьи, почти в самом начале которой говорится, что «под открытом письмом “старого судьи”… подпишется обеими руками всякий старый и молодой судья и прокурор», можно ожидать исключительно негативного отношения к роману. Автор начинает с повторения в общих чертах описания судейских персонажей в романе и замечает, что «невольно дрогнет сердце у всякого, кто подумает только о возможности исхода дела, переданного на обсуждение описанных присяжных и судебных деятелей». Однако «погрешил граф Толстой… в том, что такие личности попадаются как отдельные единицы, не играющие преобладающей роли и совершенно нейтрализуемые окружающей средою, а граф Толстой среди всего судебного персонала разыскал только их, выбрал их одних и вывел без этой среды». Дальше автор подмечает в описании персонажей такие обусловленные процессуальными нюансами неточности, которые, по его мнению, показывают их выдуманность, невозможность на практике. Так, «честолюбивый» товарищ прокурора, обвинявший всего в четвертый раз, не мог не подготовиться к сложному делу с тремя обвиняемыми и защитниками и не мог не знать, что чтение ненужных следственных актов только ослабляет внимание присяжных и потому не в его интересах; такой значимый процесс в крупном городе не мог не привлечь внимание публики, а между тем в зале всего три человека. Защитником Масловой не мог быть неопытный адвокат, потому что в столице или в больших губернских городах при назначении от суда защитников обычно выбираются опытные и могущие постоять за порученных им подсудимых, а по такому громкому делу наверняка нашелся бы и «охотник из лучших сил адвокатуры… без всякого вознаграждения»³⁰⁰. Завершается этот очерк все тем же призывом к властителю дум быть осторожным: «Всем еще памятно глубокое впечатление, полученное при известии о том, как граф Толстой, призванный в суд присяжным заседателем, объявил, что отказывается участвовать в суждении дел, так как не считает себя вправе судить других³⁰¹. Но никто тогда не ожидал, что для пропагандирования своих взглядов любимый и почитаемый писатель обрушится всею силою своего таланта на бедных и скромных тружеников и будет добиваться торжества своих идей путем тенденциозного подбора фактов, неверного их изложения и освещения».

Наряду с судейским корпусом и прокуратурой, с критикой описания Толстым судебным порядков выступила и адвокатура в лице своего видного представителя, Л. Е. Владимирова³⁰². В статье «Суд художника над судом присяжных» (с подзаголовком «письмо в редакцию»)³⁰³ в первых строках он называет роман «Воскресение» недоброй по замыслу и выполнению карикатурой на правосудие. «Русская магистратура последней трети настоящего столетия, героически выносящая колоссальный труд в самых неблагоприятных условиях жизни, имеет такие великие заслуги пред нашей общественностью, что защищать ее от необдуманных нападений было бы делом, умаляющим ее значение. Суд присяжных есть лучшее из существующих и существовавших когда-либо человеческих учреждений для решения, по совести и сущей правде, вопросов о человеческой виновности. Нападать на суд присяжных могут или ненавистники правильного суда вообще, или же люди не вдумавшиеся».

Но особо критикует Владимиров отношение Толстого к адвокатуре. Несчастный присяжный поверенный отделан в романе одним мазком гениального художника: «это был нанятый ими за 300 рублей присяжный поверенный», и слово «нанятый» при этом приведено авторской разрядкой. Вся сила этого мазка, по словам Владимирова, заключена в этом слове, и именно тут Толстой ошибается: «Неужели граф Толстой в самом деле допускает, что за гонорар защитник продает самую душу? Если бы граф Толстой изучил суд лучше, поглубже, то он бы знал, что внутренняя правда (опять слово в разрядке автора. — Г. Е.) самого будничного дела, развертываясь на суде, захватывает внимание всех деятелей его с такой силой, что председатель наверное забудет о назначенном свидании с какой-нибудь гувернанткой Кларой, члены суда — о методах лечения и женах, а защитник о гонораре. В уголовного защитника у нас брошено немало оскорблений. Мы к этому привыкли и находим действительное утешение в том, что все же мы нередко облегчаем страдания людей, имевших несчастие впасть в преступление».

Письмо Владимирова использует другой анонимный критик изображенных Толстым судебных порядков³⁰⁴. Для автора «грустное впечатление оставили на нас последние главы “Воскресения” Л. Н. Толстого³⁰⁵. Великий писатель земли русской, которого мы горячо любим и уважаем, возвел великую неправду на одно из достояний славной освободительной эпохи, откуда идет все, чем красна наша Русь. Вольно или невольно Л. Н. Толстой проявил явное недоброжелательство к новому суду и к наиболее дорогой его форме, суду присяжных». Дальше автор, как и Владимиров, упрекает Толстого в карикатурном изображении защитника, говоря «не может же Толстой думать, что за гонорар защитник продает душу».

Понимая критически-разрушительный пафос романа, даже близкие друзья Толстого из юридического мира или избегали прямо высказываться относительно судебной картины, нарисованной им в «Воскресении», или пытались показать, что Толстой в общем-то не погрешил сильно против истины либо если и погрешил, то совсем чуть-чуть. Более того, они, как это точно подмечено, попытались даже интерпретировать роман не как памфлет против правосудия, а как попытку целостного морально-обоснованного взгляда на правосудие (автор называет это «присвоением» Толстого юристами для укрепления в обществе идеи законности)³⁰⁶.

Так, ни в своих воспоминаниях о Толстом³⁰⁷, ни в работе о его драматических произведениях³⁰⁸ Кони специально не останавливается на оценке «Воскресения». И это неудивительно, поскольку ему, как и сенатору Бе из романа, свято хранившему «традиции шестидесятых годов», было, может быть, больно читать уничижительные строки о суде.

Однако есть несколько косвенных свидетельств отношения Кони к «Воскресению». Одно из них — это его рукописная пометка на страницах подаренного ему очерка «Несколько слов по поводу открытого письма к гр. Л. Н. Толстому Старого Судьи»³⁰⁹. Там, где речь идет о предрассудках (а напомним, больной катаром член суда был суеверен) и необходимости уважать их (на странице 7), Кони отчеркивает фрагмент и пишет «я сам с…» (к сожалению, последнее слово не разобрать). Может быть, этой пометкой Кони хотел сказать, что такое описание судьи не должно считаться унизительным? или что такое вполне возможно? или что-то еще? (На странице 6 есть еще одна рукописная пометка Кони, там, где автор говорит о том, что «гораздо приятнее было бы знать, что товарища председателя беспокоила мысль о необходимости вернуться к назначенному в 6 часов консилиуму у больной жены, которую он вынужден был покинуть дома, чтобы не отложить дела Масловой», однако она неразборчива.)

Другое содержится в сделанной неизвестной рукой (точнее, двумя руками разных авторов) записи его лекции с условным названием «Личные воспоминания о Толстом»³¹⁰. Кони так говорит о романе: «В нем много глубоких вещей. Как он (Толстой. — Г. Е.) там указывает, например, на власть, распределенную между разными органами и администрацией; но ни один из этих органов сам по себе не был дурным, ни один не виновен, а все в совокупности виноваты»³¹¹. И опять, может быть, этим Кони хотел сказать, что суд изображен правильно? что не было судебной ошибки? что это все то же провидение? или что-то еще?

В рукописных набросках Кони, связанных с читавшимися им публичными лекциями о Толстом, он пишет, что Толстой не отрицал суд, а лишь отмечал «недостатки личного состава» и отмечал их, по мнению Кони, в преувеличенном виде в «Воскресении»³¹².

Наконец, следы отношения Кони к небесспорным юридическим моментам в «Воскресении» несет на себе принадлежавший ему экземпляр романа, на котором рукой владельца отчеркнуты некоторые места, а в самом конце приведен перечень страниц с пометками и кратким комментарием Кони³¹³. Эти комментарии постольку, поскольку они связаны с «юридической» частью романа³¹⁴, в основном показывают критическое отношение к персонажам произведения и их процессуальным поступкам³¹⁵.

Друг Толстого на протяжении многих лет, Давыдов, в очерке «Лев Николаевич Толстой и Суд»³¹⁶ пытается изложить его взгляды «на эту отрасль государственно-общественной