Юлия Лялина
Магические изыскания Альмагии Эшлинг

© Лялина Ю., текст, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2024

Глава I,
в которой возвращается магия

О господине Эшлинге никто не говорил дурного – как, впрочем, и доброго. Живи он в столице – пожалуй, прослыл бы чудаком; но господин Эшлинг, на своё счастье, жил в шести днях пути оттуда, в родовом поместье «Тёмные Тисы» близ городка Грумблон, и по меркам тамошних обывателей, его состояние было достаточным, чтобы он считался не чудаком, а лишь слегка эксцентричным.

Хотя едва ли господин Эшлинг когда-либо задумывался о такой банальности, как счастье. Да и где жить, ему по большому счёту было всё равно: где угодно, лишь бы он был хозяином дома и имел возможность беспрепятственно заниматься магией.

* * *

Ещё каких-то полвека назад магия считалась «бабушкиными сказками», наивными нелепицами, годными лишь для увеселения – или устрашения – детворы, и заводить о ней разговор в приличном обществе было не принято даже после пары бокалов горячительного, употреблённых в компании единомышленников.

Но одним промозглым октябрьским вечером члены мужского клуба «Абельвиро» позволили себе чуть больше спиртного и чуть меньше сдержанности, чем обычно.

Кто из них первым дерзнул упомянуть магию? Кажется, смешливый Джонатан Уилкомби – да, наверняка это был он, уж ему-то было не занимать сообразительности и смелости. Так вот, молодой господин Уилкомби, заскучав от пошедших на третий круг жалоб, вызванных урезанием содержания и прочими попытками достопочтенных родственников приструнить своих сыновей, внуков и племянников, вдруг заговорщически подмигнул господину в соседнем кресле, своему давнему приятелю Терренсу Дирфуссу, и спросил, как бы между прочим и приватно, но в то же время с расчётом быть услышанным всеми:

– Кстати, видел тебя давеча у шатра Безумной Нэн. Неужто ты всё же решился потратить монету-другую на её предсказания или побрякушки?

Господин Дирфусс уподобился факелу – вспыхнул всем веснушчатым лицом, до корней ярко-рыжих волос:

– Н-нет! Ты, должно быть, меня с кем-то спутал, я не верю в эти бредни!..

Размеренный гул бесед, изредка прерываемый восклицаниями, фырканьем или смешками, утих настолько, что стали явственно слышны треск поленьев в камине и строгое тиканье напольных часов, отсчитывавших время заседаний клуба с самого его основания.

Господин Уилкомби, убедившись, что очутился в центре внимания, принял торжественный вид магистра, выступавшего перед непосвящёнными. Однако напускная серьёзность была неспособна скрыть озорные искры предвкушения, плясавшие в его глазах:

– А я вот, кажется, готов поверить. Во всяком случае… – его рука нырнула за пазуху и выудила потрёпанную книжицу размером едва ли с четверть писчего листа, – …кое-какие фокусы из этого «дневника чародея», давеча приобретённого мною у Нэн, взаправду работают.

Безумная Нэн, или, как она называла сама себя, Всезрящая Госпожа Нэниэлль, появилась в столичном Денлене на исходе лета: раскинула шатёр, почти целиком состоявший из дыр и заплат, прямо на рыночной площади, заняв место торговца глиняными горшками. Торговец предпринял попытку отвоевать свой клочок земли, но Нэн… Если держаться приличий и не вдаваться в подробности, можно сказать так: Нэн устроила такое, что торговец горшками предпочёл как можно скорее убраться подобру-поздорову, перевязав кровоточащие царапины и бормоча себе под нос что-то про полоумную ведьму.

Торговец горшками ошибся: ведьмой Нэн не была. Пусть и отчаянно желала быть. Для неё обветшавшие предания, наставительные присказки, никем не воспринимаемые всерьёз «бабушкины сказки» были весомее, чем королевский указ, реальнее, чем отражение в мутном осколке зеркала, любимее, чем отец и мать – которых она, впрочем, не помнила.

Не помнила Нэн и саму себя – или не хотела признаваться в своём истинном происхождении: все попытки кухарок-покупательниц, задиристых бродяжек и даже городских стражников разузнать, кто она, наталкивались на один и тот же ответ: «Всезрящая Госпожа Нэниэлль, последняя ученица детей леса, наследница священных тайн чародейства».

– Гадалка, штоль? – смекнула торговка резными ложками, которая была родом из тех мест, где старики ещё почти не шутя рассказывали внукам и правнукам про подменышей, про сон-цветы, про танцы невидимок…

– Лучшая из лучших, – царственно кивнула Нэн и одарила торговку беззубой улыбкой.

Однако единственным, что Нэн удавалось правильно нагадать, оставалась дурная погода (и потому Нэн для верности сулила ненастье всем немногочисленным посетителям, встречая их пасмурным пророчеством вместо приветствия); а единственным чудом, которое можно было бы ей приписать, оказалось хорошее настроение начальника стражи, уберёгшее Нэн от незавидной участи и позволившее остаться на рыночной площади – диковинкой и посмешищем одновременно.

Любая диковинка притягивает внимание – благосклонное или не очень. Любое отступление от заведённого порядка будоражит любопытство. Особенно подвержены любопытству люди, ещё не вошедшие в зрелые лета и имеющие в своём распоряжении излишек свободного времени. Иными словами, слухи о Нэн дошли и до членов клуба «Абельвиро» – респектабельных настолько, что никто из них не позволял себе упоминать имя Нэн вслух, и любопытных настолько, что некоторые из них решились увидеть знаменитую Безумную Нэн собственными глазами. В числе решившихся оказались господин Уилкомби и господин Дирфусс – с каким бы жаром последний ни отрицал интерес к «этим бредням».

Увы, «бредни» были самым подходящим описанием для речей Нэн: разум давно покинул её – а магии в ней и вовсе отродясь не бывало. Однако помрачение не помешало – а может, даже помогло – где-то раздобыть её сокровища. Отрадой и гордостью Нэн были засаленные гадальные карты, талисманы (потрескавшиеся кристаллы, ранее бывшие подвесками люстр или чем-то в том же духе), шкуры магических тварей (при ближайшем рассмотрении оказавшиеся обычной змеиной кожей, пучком сорочьих перьев и неправильно снятой – скорее, неумело ободранной – шкуркой крысы, уже очевидно, подгнившей), сакральные манускрипты…

Собственно, манускрипт – или хоть что-то отдалённо похожее на таковой – был один, та самая потрёпанная книжица, которую с гордостью продемонстрировал товарищам господин Уилкомби. Вторым «манускриптом» был сложенный вдвое писчий лист, на котором прыгали, извивались и врезались друг в друга абсолютно бессмысленные строчки – возможно, написанные самой Нэн, если только она была обучена грамоте, в чём при виде неё усомнился бы любой здравомыслящий человек.

Выпуклые глаза Безумной Нэн силились разглядеть грядущее, но не могли разглядеть даже настоящее. И всё же кое в чём она проявила больше зоркости, нежели многие до неё: один из её товаров взаправду хранил на себе отпечаток магии – запретной, забытой, покинувшей людей много поколений назад.

Возможно, товар счастливо избегнул уничтожения потому, что был сущей безделицей – по меркам тех, в чьих телах магия текла как кровь. Возможно, его просто не заметили: корчуя деревья, немудрено пропустить чахлый росток. Так или иначе, он уцелел, неведомыми путями попал в скрюченные руки Безумной Нэн, а от неё за пару серебряных монет перешёл в распоряжение господина Уилкомби.

Того господина Уилкомби, который не верил в чудеса – но так хотел поверить. Книжица бросила ему вызов: он не понимал в ней ни строчки. Хотя все буквы и даже слова казались знакомыми, смысл написанного ускользал, как дразнящий болотный огонёк, утекал, как вода сквозь пальцы. Однако каким-то чутьём, которое столько раз помогало ему заключать выигрышные пари и выходить сухим из воды, господин Уилкомби сознавал, что перед ним не бессмысленные каракули, а наоборот – больший смысл, чем он пока был способен постичь. Книжица превратилась для господина Уилкомби из пустой забавы в любимое увлечение, а затем едва ли не в одержимость. Бессонные ночи, смелые догадки и обескураживающие провалы, ворох исписанной бумаги – того количества листов хватило бы, чтобы переписать на них всю книжицу десять раз, от первой буквы до последней точки… Это была дуэль с неизвестным автором, который ходил по земле в те времена, когда старейший из ныне живущих представителей рода Уилкомби ещё не появился на свет.

Мало обладать острым умом – в придачу недурно бы иметь непоколебимое упорство. Господин Уилкомби был щедро одарён и тем, и другим. Он совершил чудо – нашёл смысл в бессмыслице, расшифровал измучивший его текст. А затем совершил новое чудо – одно из тех, которым учила книжица.

И вот в полутёмной, освещаемой лишь камином, свечами да огоньками сигар и курительных трубок зале мужского клуба «Абельвиро» господин Уилкомби поднялся из кресла, окинул взглядом присутствующих, поднял руку, успокаивая недоверчивый, восторженный, издевательский гвалт других господ. И во всеуслышание заявил, что готов сотворить волшебство – прямо здесь, прямо сейчас.

Повисла тишина. Но лишь на секунду.

– Превратись в крысу! – выкрикнул господин Дирфусс, всё ещё уязвлённый раскрытием тайны его визита к Безумной Нэн.

– Построй дворец за одну ночь! И подари его мне, – хохотнул господин Рондо, во всей наружности которого не было ни единого острого угла; у него даже голос был каким-то округлым.

– Глупости это всё, – проворчал господин Гаммль, который в свои неполные тридцать лет казался вдвое старше. – И вы, господа, не лучше. Как не стыдно потакать дурачествам?

– А ты можешь?.. – начал было тщедушный господин Форта, но договорить ему не дали.

Господин Уилкомби вновь поднял руку – уже не успокаивающе, а повелительно. В нём как будто прибавилось росту. Господин Уилкомби сейчас был на высоте – и он прекрасно это осознавал.

– Господа, позвольте начать с простого. Дабы не напугать никого из многоуважаемых членов клуба, – крупные зубы господина Уилкомби сверкнули в улыбке. – Итак, прошу внимания. Видите этот бокал, как раз удачно опустевший? Смотрите…

Господин Уилкомби начал нараспев декламировать что-то, что можно было бы принять за детскую считалку – если бы удалось разобрать хоть слово. На последнем слоге голос господина Уилкомби взлетел к потолку залы, к чердаку, к крыше и ещё выше, к хмурому небу; а указательный палец нацелился на бокал в обвинительном жесте. И полумрак сделал отчётливо видимым то, что мог бы скрыть своим сиянием солнечный свет: с указующего перста господина Уилкомби сорвалась тонкая молния и вонзилась в бокал. Дзынь! С громким умирающим звуком бокал распался на множество осколков.

Сгустилось молчание. Господин Уилкомби, будучи полностью удовлетворён результатами выступления, утомлённо выдохнул и потянулся за платком, чтобы промокнуть лоб, на коем выступили капли пота, крупные, как от лихорадки. Остальные члены клуба переводили изумлённый взгляд с осколков бокала на господина Уилкомби, и снова на осколки, и снова на господина Уилкомби. Подыскивали слова, способные выразить всю гамму завладевших ими чувств, – и не находили.

…А затем как-то все одновременно нашли.

Тем вечером заседание мужского клуба «Абельвиро» продлилось столько, сколько никогда не длилось ни прежде, ни впоследствии. Тем вечером всё изменилось: магия перестала быть сказкой – она стала явью.

* * *

Прошли годы, пролетели десятилетия. Теперь никого было не удивить обсуждением магии – напротив, удивительным было бы ни единого раза не упомянуть её в беседах. О магии говорили так же, как говорят о наводнениях, о королевских указах, о свадьбах и похоронах, – как о чём-то одновременно близком и далёком, несоизмеримо большем, чем одна человеческая жизнь, и способном изменить эту жизнь до неузнаваемости.

Кем стал бы господин Эшлинг, не узнай он о магии ещё в ту благословенную пору, когда носил матросский костюмчик, стрелял из игрушечного ружья, ставил силки для ловли птиц, сбегал от строгого гувернёра на реку купаться и удить рыбу? Как знать. Возможно, он стал бы ещё одним из тех добродушно-скучных землевладельцев, чьей единственной отрадой являются карточные партии с соседями, или охота, или трубочка крепкого табака. Таким же, какими были его отец, и дед, и прадед. Но судьбу господина Эшлинга изменил один потрёпанный газетный лист.

В тот поворотный день господин Эшлинг, пока носивший пристёгнутое к фамилии уточнение «младший», упросил господина Эшлинга-старшего, своего почтенного отца, взять его с собой в Грумблон. Господин Эшлинг-старший собирался туда по делам, связанным с его поместьем «Тёмные Тисы», а заодно намеревался проведать младшую сестру, вышедшую замуж за грумблонского торговца господина Хэндля и минувшей весной подарившую супругу первенца.

Закутанный в батист и кружева кузен мало интересовал господина Эшлинга-младшего. Как и всё семейство Хэндлей в целом. Что было по-настоящему интересным, так это магазин игрушек, расположенный совсем рядом с домом грумблонских родственников. Если только уговорить отца возвращаться чуть иной дорогой…

Однако все игрушки оказались забыты, едва господин Эшлинг-младший, заскучавший в доме Хэндлей, от нечего делать расправил найденную упаковочную бумагу, в роли коей выступал тот самый газетный лист, и медленно, по складам начал читать истёршиеся буквы.

Газету «Вестник Волшебства» учредили и выпускали члены клуба магов «Абельвиро». Председатель клуба господин Уилкомби был по совместительству издателем газеты. В те времена «Вестник Волшебства» ещё не снискал того успеха, каким по праву гордился впоследствии, и иногда бывало, что покупатели, привлечённые ажиотажем, разгоревшимся вокруг магии и всего с нею связанного, оказывались разочарованы и использовали газету не по прямому назначению, силясь извлечь из неё хоть какую-то пользу. Такая судьба, видимо, постигла и газетный номер, обрывок коего с трепетом держал в руках господин Эшлинг-младший: господин Хэндль вёл торговые дела со столицей, и либо он сам, либо кто-то из его помощников додумался сделать из не пригодившейся газеты упаковку. Таким замысловатым путём фрагмент «Вестника Волшебства» попал из столичного Денлена в провинциальный Грумблон и из рук разочарованного покупателя в руки редкого человека, кто способен был увидеть в листе бумаги, помятом и надорванном, подлинное сокровище.

В тот день господин Эшлинг-младший с позволения слегка удивлённого мужа своей тётки осмотрел чуть ли не все свёртки в доме Хэндлей, прибывшие из Денлена. Увы, ни на одном из них не было ни слова про магию, да и вообще каких-либо слов: обычная обёрточная бумага, где-то грубая, обмотанная такими же грубыми шнурами и противно шуршавшая, где-то гладкая и перевязанная цветными лентами.

Господин Хэндль, заинтересовавшись столь сильной увлечённостью, забрал – не без труда и лишь после клятвенного обещания вернуть вскорости и в целости – у господина Эшлинга-младшего тот самый газетно-обёрточный лист и сам попробовал вчитаться. Уже на второй строчке ему стало непонятно, а на пятой – бесповоротно скучно. Что за белиберда! Но щадя чувства супруги и её племянника, господин Хэндль удержался от высказывания нелестной оценки и похвалил увлечение мальчика столь сложными материями. Тем не менее, как затем и господин Эшлинг-старший, он счёл это кратковременной блажью, свойственной юности погоней за необычным и новомодным, которая через месяц-другой пройдёт сама собой.

…Она не прошла. И не утихла, а наоборот, разгорелась. Единственным подарком, который господин Эшлинг-младший настойчиво просил ко Дню рождения, была подписка на «Вестник Волшебства» – только это, ничего другого, ни набор солдатиков, ни новую удочку не надо, дорогой отец, лучше оформите мне подписку!..

Унаследовав поместье «Тёмные Тисы», господин Эшлинг-теперь-уже-не-младший и вовсе освободился от каких-либо ограничений. Всё время, все силы, все чаяния он посвятил магии. Пока лишь теории, ведь единственная официально известная книга, посредством коей можно было творить волшебство, хранилась у председателя клуба магов «Абельвиро» господина Уилкомби. Прикоснуться к тайнам заветной книги могли сугубо члены клуба. Чтобы получить шанс на вступление в клуб, сперва нужно было удостоиться приглашения на одно из его заседаний, а это господину Эшлингу всё никак не удавалось, несмотря на то что он заваливал редакцию «Вестника Волшебства» письмами с прошениями и статьями собственного авторства, в которых излагал свои гипотезы и изыскания.

Однажды его письмо даже опубликовали! Правда, лишь фрагмент и в не слишком лестном ключе… Постоянный сотрудник «Вестника Волшебства» господин Рондо (племянник и наследник того округлого весельчака, который когда-то в шутку предложил господину Уилкомби возвести дворец за одну ночь) в статье разбирал – или, говоря прямо, высмеивал – «чрезвычайно остроумные идеи, высказываемые провинциальными магами»; досталось от него и господину Эшлингу. Едва господин Эшлинг, листая свежий номер «Вестника Волшебства», дошёл до строк: «…а вот, вот, между прочим, неординарная гипотеза некоего господина А.Э.», как у него перехватило дыхание и быстро-быстро забилось сердце, обычно вялое даже за азартной игрой, даже на охоте, даже в присутствии очаровательнейших из соседок. Это ведь он всегда подписывался «А.Э.», ошибки быть не могло, и далее господин Рондо цитировал его письмо!..

Не сразу до господина Эшлинга дошла едкая суть статьи господина Рондо. А когда оная наконец проникла сквозь радостную взбудораженность, разошедшееся сердце замерло, упало и едва не разбилось. Схожие чувства испытывает пылкий влюблённый, когда осознаёт, что всё минувшее время ветреная красавица не выражала ответную склонность, а лишь забавлялась им.

Но господин Эшлинг был слишком приземлён, чтобы зачахнуть от тоски. И слишком упрям, чтобы сдаться. Темноволосый и темноглазый, кряжистый, как дуб, и такой же непоколебимый, он любое дело доводил до конца, вот и теперь просто решил работать больше.

Да вдобавок, так или иначе, а его письмо опубликовали в «Вестнике Волшебства»! И что бы там этот напыщенный господин Рондо о себе ни возомнил, он не единственный сведущий в магии и не главный среди сведущих. Может быть, однажды с идеями господина Эшлинга ознакомится кто-то способный оценить всё их новаторство, к примеру многоуважаемый господин Уилкомби – или аж сам господин придворный маг…

Господин Эшлинг, вопреки привычке запираться в кабинете и почти не покидать оный, начал путешествовать по окрестностям. Не чтобы наносить визиты соседям, само собой (соседи прекрасно обходились без него – как и он без них), а чтобы искать магические артефакты.

Давно сделалось очевидным, что раньше магии в Бонегии было больше, она была сильнее, текла бурным потоком, а не жалким ручейком, как ныне. Однако, по невыясненным причинам, магическое искусство было утеряно, забыто. Исчезли записи, пропали инструменты, испарились любые вещественные свидетельства той эпохи, за исключением одной-единственной книжицы. Так отчего бы не поискать утраченное? Уж если члены клуба магов «Абельвиро» не считали ниже собственного достоинства посылать своих людей то в один конец страны, то в другой – в погоню за разными диковинками, о которых шла молва, будто те наделены волшебными свойствами.

Господин Эшлинг никого не посылал – он не мог доверить столь щепетильное дело чурбанам вроде лакея Джилкинса, неспособным отличить бриллиант от хрусталя, не то что магический артефакт от бесполезной побрякушки. Предпочитал всё делать сам: уж он-то знал толк в магии!

Увы, в большинстве случаев к продаже предлагались именно бесполезные побрякушки. А в меньшинстве – откровенный хлам. Господин Эшлинг приобрёл-таки пару безделушек – скорее, не желая возвращаться с пустыми руками, чем испытывая в приобретениях истинную потребность. У себя дома он добросовестно проверил их по всем пунктам, о которых вычитал в «Вестнике Волшебства». Результаты проверки ничем его не порадовали. И безделушки были навеки убраны с глаз долой.

Но и после этой неудачи господин Эшлинг не отчаялся. Он решился на самое дальнее путешествие в своей жизни – на другой конец страны, далеко на север, в край непроходимых лесов и Проклятых гор. Там до сих пор пели песни о лесном народе, там по-прежнему защищали дома и детей оберегами, там, похоже, ни на единый день не прекращали верить в магию.

Однако господина Эшлинга интересовали не песни и не амулеты. Он ехал свататься.

О поселениях близ Проклятых гор шла дурная слава: дети там чаще рождались немощными и чаще умирали, взрослые чаще впадали в помешательство. Случайный гость ощутил бы там одно-единственное желание: как можно скорее уехать прочь.

Впрочем, были и слухи иного толка: о том, что некоторые тамошние рода восходили к великим чародеям прошлого, а может, даже имели в себе каплю крови детей леса.

Одним из таких родов – древним, именитым, но почти угасшим, едва-едва живым, как иссохшее дерево, с трудом способное выпустить по весне хотя бы пару-тройку листьев, – были Моны из поместья «Монлинн». И в семье Монов как раз была девица на выданье – старшая сестра нынешнего хозяина «Монлинна» и последняя, кроме него, представительница семьи госпожа Унельма Мон.

Господин Эшлинг ни разу не видел госпожу Мон прежде, ни во плоти, ни хотя бы на портрете, да и не особо стремился узнать, какова она собой. Не волновали его и слухи о том, что род Монов уже не первый век терзала хворь, из-за каковой он совсем выродился и чуть ли не в каждом поколении приносил нового помешанного. Господина Эшлинга интересовали в госпоже Мон лишь две вещи: её кровь и её приданое.

– Да забирайте! – воскликнул нервически худощавый господин Мон, когда господин Эшлинг озвучил свои притязания.

Как показалось господину Эшлингу, в голосе господина Мона не было ни тени сожалений – напротив, чуть ли не облегчение.

Предметом разговора была фамильная реликвия, последняя драгоценность семьи Монов. Скромный хрустальный колокольчик, по преданию, принадлежал ещё основателю рода, прославившемуся магическим талантом, но жившему так давно, что в памяти потомков сохранилось лишь его имя – Ульма (на взгляд господина Эшлинга, имя было какое-то женственное; впрочем, господин Эшлинг любезно извинил легендарному чародею эту маленькую странность). Одна беда: колокольчик был сломан, у него отсутствовал язычок. Но господин Эшлинг счёл, что это дело поправимое: сначала надо заполучить колокольчик (с прилагающейся к нему госпожой Мон), а затем уж разбираться в его древней магии.

Господину Эшлингу не послышалось, господин Мон действительно был почти счастлив избавиться от фамильной реликвии: в присутствии немого колокольчика господин Мон сам как будто немел, ему тяжко было даже смотреть на треклятый колокольчик, не то что прикасаться к нему.

Устроить судьбу сестры, всерьёз рисковавшей остаться старой девой, господин Мон тоже был рад. Сватовство господина Эшлинга, о котором Моны до той поры ни разу не слышали, стало неожиданностью – но неожиданностью приятной: господин Эшлинг держал себя как человек честный и респектабельный, его костюм не отличался изяществом, однако выглядел новым и добротным, карманные часы были золотыми, трость была из чёрного дерева с костяным набалдашником. Такой господин мог бы помочь твёрдо встать на ноги госпоже Мон, склонной витать в облаках. Такой господин мог бы позаботиться о ней.

Госпожа Мон, хоть и внимала соображениям брата с привычно отсутствующим выражением лица, услышала их и приняла. Господин Эшлинг был лучшим из всех претендентов на её руку. В том числе потому, что был единственным.

Первым вопросом, который господин Эшлинг задал госпоже Мон, после того как господин Мон представил их друг другу, был: «Как вы относитесь к магии?»

Госпожа Мон в ответ слегка приподняла тонкие брови цвета пшеницы, её устремлённые в неведомую даль серо-голубые глаза вперились в лицо приехавшего за ней господина. С её губ не слетело ни слова, но они неуверенно изогнулись в улыбке. Возможно, брат был прав. Возможно, этот человек – самая подходящая партия для неё.

Как это нередко бывает, после обряда бракосочетания пора надежд сменилась порой разочарований. Госпожа Эшлинг осознала, что муж полностью к ней равнодушен: ему важна была не она сама, а то, что она могла ему дать. Господин Эшлинг, в свою очередь, пришёл к выводу, что «причуды» его жены – обыкновенные рассеянность и шалящие нервы, свойственные женщинам, долгое время лишённым возможности вступить в брак.

Да и хрустальный колокольчик обманул ожидания господина Эшлинга, оказавшись такой же бесполезной побрякушкой, как те, которые он порой покупал, проверял и отправлял в вечную ссылку.

И как будто всего этого было мало, госпожа Эшлинг нанесла господину Эшлингу ещё один удар: ровно через девять месяцев после свадьбы она родила ребёнка – и какого же?! Не мальчика – наследника и будущего мага (всем ведь известно, что склонностями к магии наделены лишь мужчины), а девочку.

Но господин Эшлинг привык стоически встречать разочарования. Если нельзя было обрести желаемое, оставалось лишь приноровиться к имевшемуся. Господин Эшлинг пообещал себе, что обучит дочь всем открывшимся ему премудростям магии – и она, возможно, сумеет-таки стать ему полезной в его изысканиях, хотя бы в качестве секретаря. Тем более что у неё, в отличие от него, потерявшего столько лет впустую, прежде чем он узнал про магию, будет фора: дочь начнёт учиться сразу, с колыбели.

Печатью, скрепившей решение, стало имя: господин Эшлинг нарёк дочь Альмагией.

Глава II,
в которой приходит смерть

– Госпожа Эшлинг, госпожа-а-а Эшлинг!.. – донёсся пронзительный зов откуда-то сзади.

Альма открыла глаза и со вздохом обернулась.

Так и есть, звавшая её девушка показалась на пригорке и, подхватив юбки, поспешила вниз – к плакучей иве, которая склонялась к самой воде и пышной завесой ветвей почти скрывала Альму от остального мира.

Почти.

Альма почему-то любила приходить сюда, под сень дерева, чьи ветви, текуче колыхавшиеся от дуновений ветра, напоминали водоросли, колеблемые потоками воды. Здесь было прохладно, тихо, спокойно – так и тянуло задремать. И Альма дремала. А на границе сна и яви, сплетаясь из шёпота ветра, шелеста листвы и плеска волн, ей слышалась колыбельная – тихая, грустная, нежная.

Отец и послушная ему прислуга почему-то не любили приходов Альмы сюда и всячески старались им воспрепятствовать. Некоторое время назад ей вовсе запретили выходить на прогулку далее придомового цветника, и Альма послушно выдержала неделю – а затем пропала.

Водилась за ней такая особенность: вроде бы молодая госпожа постоянно на глазах, вот только что была рядом – и вдруг куда-то запропастилась. Как сквозь землю провалилась.

Поначалу Джулс – та самая гувернантка с пронзительным голосом, совсем юная, лишь парой лет старше Альмы, – в панике бросалась к горничным, к экономке, к садовникам, а как-то раз, не сумев отыскать подопечную до наступления сумерек, даже решилась постучаться в кабинет господина Эшлинга: быть может, госпожа проводит время с отцом? Предположение абсурдное, учитывая взаимоотношения двух Эшлингов, но ничего лучше бедная сбившаяся с ног Джулс уже не могла измыслить…

– Альмагия, по какой причине ты сбежала от своей гувернантки? – холодно осведомился господин Эшлинг, когда Альма, вдосталь наловив светлячков в банку из-под варенья, вернулась домой как ни в чём не бывало. К тому времени солнце нырнуло за горизонт, и слуги спешно готовили фонари, чтобы броситься во тьму на поиски молодой госпожи.

Альма вздрогнула и крепче прижала к себе банку со светлячками. Пойти гулять в одиночку казалось такой хорошей идеей, Альме всегда было проще одной, чем с кем-то. Но теперь охватили запоздалые сомнения: когда отец называл её полным именем, это не предвещало ничего хорошего. А при взгляде на заплаканную Джулс, смотревшую в пол, тихонько шмыгавшую носом, не решаясь высморкаться и вообще лишний раз пошевелиться из страха перед господином Эшлингом, Альме и вовсе сделалось тоскливо.

После того случая Джулс везде следовала за Альмой по пятам, пасла её, как худосочная овчарка. А пристыженная Альма аж до следующей весны никуда не пропадала.

На самом деле они с Джулс неплохо ладили – даром что Джулс иногда командовала Альмой так, будто была её хозяйкой, а не гувернанткой.

Но вот пришла весна, сквозь белизну проступила зелень, солнце налилось румянцем, расцвели первые, а затем и вторые-третьи-четвёртые цветы, в полях запрыгали пробудившиеся от зимнего сна длинноухие большелапые кролики, птицы принялись выводить свои лучшие рулады… И Альму вновь потянуло прочь из дома, на природу. На свободу. Она хотела пойти куда глаза глядят, сполна насладиться пробудившейся жизнью и спокойным одиночеством. Отчий дом казался темницей: солнечный свет проникал туда неохотно, с усилием; со всех сторон обступали сурово взиравшие портреты, громоздкая мебель, массивные стены; сам воздух там был густым, тяжёлым, давящим.

Молодым госпожам предоставлено немало способов скрасить досуг: устроить чаепитие для фарфоровых кукол, записать новое стихотворение в альбом наперсницы, разучить с кузеном несколько па для танцевального вечера… Достойные занятия, развлекающие многих. Но не Альму. В «Тёмные Тисы» никто не наносил визитов – разве что поверенный, господин Бенго, изредка приезжал по делам. Однако дело было не только в отсутствии гостей. Если бы кто-нибудь спросил Альму, почему она чурается игр, тяготится пребыванием в родном доме, а вместо этого любит бродить по лугам, рощам и речному берегу, казалось, без малейшей цели, то она бы опустила серо-голубые – того невинного оттенка, какой присущ младенцам, – глаза и молча пожала плечами, то ли не желая отвечать, то ли сама не зная ответа.

А вот у кухарки и кой-кого из прачек ответ имелся. Одно слово: подменыш! Прямо этого никто не говорил – по крайней мере, не говорил во весь голос, в присутствии Альмагии Эшлинг и тем паче господина Эшлинга. Но шепотки шуршали: шу-шу-шу, а глаза-то! Шу-шу-шу, а мать-то!

Кстати сказать, собственной заурядностью и рождением девочки госпожа Эшлинг не исчерпала перечень скорбей, которые претерпел от неё господин Эшлинг. Супруга умудрилась подвести его ещё раз – когда умерла.

Госпожа Эшлинг умерла родами – так, не вдаваясь в подробности, объяснили Альме, когда та подросла настолько, чтобы осознать нехватку чего-то – кого-то – очень важного в её жизни и начать задавать вопросы.

Само собой, сиротку жалели все – от дворецкого Одана до конюха Перкса. Все, кроме её собственного отца. Господин Эшлинг ни разу не дал оснований заподозрить в нём тоску из-за безвременной кончины супруги и сострадание к своему единственному ребёнку. Он вёл себя стоически – или, по мнению некоторых, бессердечно. Не испытывал ли он чувств, скрывал ли их? Достоверно было известно одно: господин Эшлинг сделался ещё молчаливее, отгородился от общества и окончательно переселился в кабинет, выходя оттуда до крайности редко.

Как же его планы по обучению дочери магическому искусству? Даже тут злосчастного господина Эшлинга подстерегала неудача. Для начала, он понятия не имел, как обращаться с маленькими детьми. Особенно с девочками. Он попробовал было читать младенцу Альмагии свои научные труды – однако это быстро прискучило им обоим. Няня, почтительно, но непреклонно выпроваживая господина Эшлинга из детской, где неблагодарная Альмагия заходилась плачем после особо мудрёной статьи, которую господин Эшлинг, увлёкшись, принялся читать во весь голос, строго, почти свирепо, как бы нападая на воображаемых оппонентов (особенно на бесчестного господина Рондо!), прошептала, оправдываясь и оправдывая: «Простите мне мои слова, господин, но боюсь, она ещё слишком мала для учёбы…» и тем самым выразила общее мнение всех троих.

Год спустя господин Эшлинг подарил дочери на её второй день рождения ручное зеркало в серебряной оправе – как известно, наипервейшую вещь в арсенале любого мага. Да и для женщин зеркала были практически жизненной необходимостью, не так ли? Альмагия обхватила ручку зеркала как погремушку, встряхнула подарок, убедилась в его полнейшей беззвучности, а следовательно, бесполезности и разочарованно разжала пальчики. Господин Эшлинг, запоздало спохватившись, попытался поймать зеркало у самой земли – но в итоге лишь поранился осколками.

После ещё пары провальных попыток господин Эшлинг уверился, что воспитание ребёнка – сугубо женское дело, и полностью вверил дочь заботам няни, а затем и гувернантки.

Первой гувернанткой Альмы была не веснушчатая резкоголосая Джулс, а почтенная госпожа Эстиминда – высокая, чопорная, со смоляными волосами, в которых уже серебрилась седина, и с крепко сжатыми губами. Она была прямая, как жердь, и такая же тощая. Она обладала всеми знаниями, которые приличествуют госпоже из хорошей семьи, и готова была поделиться ими в обмен на вполне умеренную плату, стол и кров.

Жизнь и время не были милосердны к госпоже Эстиминде, и та, в свою очередь, не была склонна к сантиментам. Каждый день она будила воспитанницу на рассвете, поторапливала с умыванием холодной водой, заблаговременно принесённой в тяжёлом скользком кувшине, помогала девочке привести себя в надлежащий вид, позволяла наскоро утолить голод – и усаживала за массивный стол, на котором уже ждали учебники, бумага, чернильница, писчие перья, промокашка… Всё, что нужно, дабы вложить в голову юной госпожи Эшлинг хоть немножечко толка.

Господин Эшлинг, не до конца утративший надежду хоть как-то приспособить дочь к магической науке, набросал план занятий и приложил необходимые, по его мнению, книги и рукописи. Госпожа Эстиминда с прохладным уважением приняла всё вверенное, в минуты досуга пролистала для ознакомления, громко фыркнула – и убрала с глаз долой. Пожалуй, даже язвительный господин Рондо не был об изысканиях господина Эшлинга столь низкого мнения, какого была господа Эстиминда. Разумеется, ей хватало благовоспитанности и благоразумия держать мнение о нанимателе при себе. Однако учить Альму она взялась не по плану господина Эшлинга, а по своему собственному, помогшему ей взрастить уже дюжину воспитанниц.

Увы, шила в мешке не утаишь. Однажды во время редких минут отвлечения от дел магии господин Эшлинг обратил отеческий взор на дочь и с неприятным изумлением осознал, что его опять подвели. Что госпожа Эстиминда не научила – даже не попыталась! – его Альмагию ничему из того, что он наметил.

Что за разговор произошёл у господина Эшлинга с госпожой Эстиминдой, Альма не знала – беседа велась за закрытыми дверями, а самой Альме было велено пока погулять в цветнике и возвратиться через полчаса. Но девочка покинула дом не сразу; голоса обоих собеседников порой взлетали столь высоко, что суть происходящего она сумела для себя уяснить. И поспешила по обыкновению исчезнуть: ей совсем не хотелось вот-вот столкнуться с разгневанным господином Эшлингом, сердитой госпожой Эстиминдой либо ими обоими.

Когда вернувшаяся Альма поднялась к себе, госпожа Эстиминда заканчивала паковать свой дорожный сундук. Её спина была ещё прямее, чем обычно, а губы сжались в тонкую-тонкую линию. Однако едва госпожа Эстиминда перевела взгляд на Альму, её лицо непривычно смягчилось, в нём стала видна не суровость, а горечь.

– Подойди ко мне, – госпожа Эстиминда поманила Альму и принялась обратно разбирать сундук.

Хотя… Нет. Она извлекла оттуда лишь книги – некоторые из тех, по которым учила воспитанниц, и тех, которые читала сама.

– Возьми хотя бы их – это всё, чем я могу тебе помочь, бедное дитя…

Госпожа Эстиминда резко отвернулась, оставив Альму самостоятельно справляться со всепоглощающим недоумением.

Альме не единожды доводилось слышать слова сочувствия – изредка высказываемые в лицо, чаще выдыхаемые за спиной. Особенно в нежном детстве, когда воспоминания о покойной госпоже Эшлинг и жалость к её осиротевшему ребёнку были ещё свежи, не успели потускнеть, покрыться пылью и уйти в тень забвения, оттеснённые более насущными делами. Но с чего было жалеть Альму сейчас – да вдобавок кому, неизменно твёрдой и сухой почти до треска госпоже Эстиминде!

Может, дело было в сегодняшнем разговоре госпожи Эстиминды с господином Эшлингом? Но судя по всему, отец не сердился на Альму, не собирался запирать её в комнате или каким-либо иным образом наказывать. Его отношение к ней оставалось таким же, каким было всегда. Всё было как обычно. Всё было в порядке. Ведь так?

У Альмы отчего-то защипало в носу – будто она поднесла цветок к самому лицу, чтобы ощутить его аромат, и вместе с ароматом вдохнула едкую пыльцу. Или будто ей вдруг стало грустно. Но ей, не считая очевидно скорого отъезда госпожи Эстиминды, было не о чем грустить: она не терпела нужды, не страдала от хворей – напротив, она была дочерью почтенного господина, была обеспеченной всем необходимым юной госпожой.

Не было оснований испытывать грусть. И всё же грусть нахлынула – не ища оснований, не дожидаясь приглашения.

Альма, сама не зная почему, обхватила в объятии жёсткий узкий стан госпожи Эстиминды, с прерывистым вздохом уткнулась лицом в плотную ткань. И спустя секунду почувствовала, как ей на плечи мягко опустились тяжёлые руки.

Строгая гувернантка никогда не позволяла себе нежностей в отношении воспитанниц, чтобы не баловать их, чтобы приучить их держаться с достоинством в любой ситуации. И всё же сейчас, на прощание, госпожа Эстиминда на краткий миг обняла Альму, разделила с ней незваную грусть.

Воспитанницы госпожи Эстиминды происходили из разных семей, Где-то матери больше интересовались светской жизнью, чем собственными детьми, где-то отцы обделяли родительской любовью дочерей в пользу сыновей, где-то Великое Неведомое благословляло родителей пятью дочерями подряд, и те, подрастая, начинали невольно соперничать между собой… Но нигде ещё на памяти госпожи Эстиминды дочерям не доставались в отцы такие самодуры, собиравшиеся загубить всю их будущность, как господин Эшлинг. Он даже гувернантку для дочери пригласил позже, чем было заведено, словно позабыв об этом родительском долге. А затем, вплоть до минувшего утра, не торопился давать гувернантке расчёт, и его дочь вновь и вновь оттачивала навыки чистописания, выразительного чтения вслух, изъяснения на сидрийском[1], рукоделия, игры на фортепьяно и других школярских добродетелей, хотя по возрасту ей пора было переходить к совсем иным наукам. Юная Альмагия Эшлинг входила в пору, ей пришло время обучаться искусству светской беседы, чуткости к моде, ведению дома, упражняться в бальных танцах, готовиться к дебюту. Госпожа Эстиминда пыталась деликатно поднять эту тему в беседах с господином Эшлингом – когда ей изредка удавалось перехватить его за пределами кабинета. И что же? Господин Эшлинг слышать об этом не желал. Он не приглашал учителей, не устраивал танцевальных вечеров, не выезжал, даже с соседскими семьями прервал сношения. Хуже того, собирался набить голову дочери отборнейшей чушью. И навеки оставить Альмагию томиться без подруг, без кавалеров, без возможностей счастливо устроить жизнь – или хотя бы просто освободиться от полубезумных прожектов отца, не видевшего ценности ни в ком и ни в чём, кроме своей несуразной магии.

Трезвомыслящая госпожа Эстиминда не верила в магию. По крайней мере, не верила, что хоть что-то магическое было присуще господину Эшлингу: если все чародеи были подобны ему, то магии воистину лучше было не существовать! Но под занавес нынешней беседы, когда стало кристально ясно, что госпожу Эстиминду сейчас выставят за дверь без каких-либо рекомендаций, она позволила себе удовольствие пригрозить, что расскажет всем, кто только изъявит готовность слушать, о магических изысканиях господина Эшлинга. Она надеялась, что угроза возымеет действие, однако не догадывалась, что эффект окажется столь сокрушительным. Господин Эшлинг, нелепо булькнув, подавился очередным упрёком и перешёл к запретам, до крайности напоминавшим просьбы.

О, разумеется, этот человек хотел славы! Однако с годами его себялюбивая и неоднократно уязвлённая натура стала опасаться очередной подлости со стороны жестокого мира – господин Эшлинг боялся, что результаты его многолетних исследований кто-то дерзнёт похитить, присвоить себе. И тогда господин Эшлинг потеряет всё!.. Даже подумать страшно.

А если среди слушателей госпожи Эстиминды и не сыщется подлеца, способного на похищение, то почти наверняка эта мстительная карга всё переврёт, извратит, представит в наихудшем свете, сделав из господина Эшлинга посмешище. Нет, ничего подобного категорически нельзя было допустить.

В итоге госпожа Эстиминда покинула «Тёмные Тисы» так скоро, как только было возможно в сложившихся обстоятельствах, получив лаконичные, но хвалебные рекомендации и лишившись большей части книг, позволения кому-либо рассказывать о деятельности господина Эшлинга и последней надежды на светлое будущее своей воспитанницы Альмагии Эшлинг.

* * *

Госпожа Эстиминда была умной и опытной наставницей, достаточно повидавшей жизнь. Вне всяких сомнений, её мрачное невысказанное пророчество сбылось бы. Если бы в привычный ход вещей не вмешался случай.

Господин Эшлинг запасся всем необходимым, засучил рукава и взялся за обучение дочери сам, более никому не доверяя эту обязанность. И что же? Его Альмагия была почтительна, была послушна, была старательна: она выполняла все указания, читала многословные фолианты, вычисляла траектории небесных тел, наизусть зубрила собранные господином Эшлингом биографии и труды магов из клуба «Абельвиро», красивым почерком без помарок (госпожа Эстиминда знала своё дело!) переписывала сумбурные, пестревшие правками и кляксами статьи господина Эшлинга. Но всё перечисленное она проделывала чисто механически, как затейливая кукла, внутри которой сжимались-разжимались пружины и вращались шестерёнки. Альмагия читала, писала, вычисляла, заучивала – но в её серо-голубых глазах ни разу не промелькнул хотя бы отблеск интереса, хотя бы бледное подобие той страсти к магии, которая пламенела в душе господина Эшлинга.

Альмагия оказалась такой же, как её мать. Без малейшей склонности к магии. Удручающе заурядной. Подхваченный ветром ивовый листик был ей стократ милее, чем печатный лист свежего выпуска «Вестника Волшебства». Господин Эшлинг мог в поте лица работать у себя в кабинете от рассвета до заката, увлечённый очередной гипотезой, – а она? Дай ей волю, она день-деньской только и делала бы что гуляла, бессмысленно таращась на реку, на деревья и что там у неё ещё.

Несколько лет господин Эшлинг пытался привить дочери вкус к магии. Однако у неё в организме, видимо, попросту не было органа, отвечавшего за этот вкус – и впрямь неординарный, присущий лишь избранным. И господин Эшлинг отступил, не желая более мучить ни дочь, ни себя.

Великое Неведомое не дало ему то, чего он искал, о чём исступлённо молил. Что ж, значит, во всём бескрайнем мире господин Эшлинг был вправе рассчитывать лишь на самого себя.

Он не опустил руки и после этой неудачи. Только стал ещё молчаливее, ещё замкнутее. Ещё усерднее. Все силы души и тела он направил на свой, как он называл его, великий труд – грандиозную монографию, подводившую итоги его исследованиям за минувшие десятилетия. Черновики заполонили стол господина Эшлинга, а уж сколько скомканных листов бумаги оказалось выброшено, сколько писчих перьев оказалось изломано, и вовсе не поддавалось исчислению. Наконец, господин Эшлинг собрал из разрозненных множеств одно целое. Аккуратно переписал – сам, не препоручив работу Альмагии. Сложил в пухлую стопку, упаковал, обвязал шнуром, для верности запечатал сургучом, сделав оттиск фамильным перстнем. Более того – впервые за много лет засобирался в дорогу! Не до столичного Денлена, а лишь до близлежащего Грумблона (передать письмо почтовым службам там было, по его разумению, хоть чуть-чуть да надёжнее: из рук в руки самому почтмейстеру, да вдобавок аж на полдня пути ближе к столице – к издателям «Вестника Волшебства», к магам из клуба «Абельвиро»!), но всё же для такого домоседа это было большим шагом.

Господин Эшлинг сделал всё от него зависевшее. Всё, что только мог сделать. Далее оставалось запастись терпением и с трепетом, в коем он не признавался никому, даже самому себе, ожидать результатов.

* * *

Господин Эшлинг привык завтракать у себя в кабинете и в тот день не изменил привычке. Однако вскоре после завтрака прибыл свежий выпуск «Вестника Волшебства» – единственный гость, которому хозяин дома всегда был рад, ради которого ненадолго прерывал затворничество, которого выходил встретить на пороге, оказывая ему честь, коей не удостаивался более никто.

В тот день господин Эшлинг не вышел.

Дворецкий Одан самолично понёс газету хозяину. Деликатно кашлянул у порога, мягко взялся за дверную ручку.

Дверь оказалась заперта.

Это тоже было вполне в характере господина Эшлинга: погружаясь в изыскания, он переставал существовать для мира – а мир переставал существовать для него. В часы самой напряжённой работы – чтения чего-то особо важного или написания очередного письма в редакцию «Вестника Волшебства» – господин Эшлинг запирал своё убежище, дабы никто из домочадцев не потревожил его даже мимолётно, ненароком.

Дворецкий выждал приличествовавший срок и повторил попытку.

Дверь всё ещё была заперта. Не открылась она и для принесённого обеда – и вот это было уже непривычно: разумеется, господин Эшлинг ничто не любил так сильно, как магию, – но всё же сытная трапеза была почти столь же любезна его сердцу (или, скорее, желудку).

В нарушение неписаных правил для слуг, было решено постучать. Покричать. А затем – взломать дверь.

В тот день Альмагия Эшлинг осталась круглой сиротой.

Глава III,
в которой «Тёмные Тисы» приоткрывают завесу тайны

Господин Эшлинг умер так же, как жил: отгородившись ото всех, наедине со своей драгоценной магией. Вернее, с мечтой о ней – ведь ни разу, невзирая на все старания, ему не удалось ни увидеть, ни создать ничего хоть сколько-нибудь волшебного. Господин Эшлинг был из тех, кто обречён, изнемогая, вечно бежать за прекрасным миражом – и никогда его не достигнуть.

Свежий выпуск «Вестника Волшебства», как и все прочие, ни единым словом не упомянул великий труд некоего А.Э., исследователя магии из окрестностей Грумблона.

Неужели пухлый свёрток, бережно обвязанный шнуром и запечатанный сургучом с оттиском фамильного перстня, затерялся в дороге, не достиг адресата? Но государство Бонегия по праву гордилось своей почтовой службой почти так же, как гордилось своим флотом, да и почтмейстер пообещал оказать всё возможное содействие в наискорейшей и наивернейшей доставке свёртка по адресу.

Значит, великий труд был доставлен. Получен. Вероятно, даже прочитан. Но – не оценён.

Вновь господину Эшлингу не повезло: он, в отличие от некоторых живописцев и скульпторов, терпевших лишения и насмешки при жизни, зато возвеличенных после смерти, не обрёл признания и сойдя в могилу.

Но как же его дотошность, как же его усердие? Господин Эшлинг гордился внимательностью к мелочам, придавая тем куда больше значения, чем они имели на самом деле. Стоило «Вестнику Волшебства» хотя бы вскользь упомянуть, что лунные затмения оказывают влияние на чародейские ритуалы, как господин Эшлинг бросался к телескопу; стоило самому господину Эшлингу где-нибудь выведать «заслуживавшую доверия информацию» (иными словами, как-либо упоминавшее магию предание, или поверье, или сказку), как он принимался проверять и перепроверять её, сверяясь со справочниками, производя расчёты, ставя опыты.

Увы, как он ни бился, ему не удалось высечь ни единой искры подлинного чародейства. За мелочами господин Эшлинг не видел главного.

Показательна была история с безъязыким хрустальным колокольчиком – фамильной реликвией Монов из «Монлинна», полученной господином Эшлингом в качестве приданого его супруги и, согласно легенде, наделённой древней магией. Господин Эшлинг преисполнился уверенности, что стоит лишь починить колокольчик, приделав ему новый язычок, – и всё сладится. Навёл справки о стеклодувном и ювелирном деле, приобрёл несколько схожих колокольчиков, образцы хрусталя, серебряные цепочки, инструменты… Теория была изучена, руки – кое-как натренированы опытами с «запасными» колокольчиками, и господин Эшлинг рискнул приступить к таинству. Однако его усилия не были вознаграждены: оказалось решительно неясно, как чинить реликвию и не сломать её при этом окончательно. Господин Эшлинг так и не сумел дать голос немому колокольчику – только добавил ему царапин. Переборов себя, посовещался с антикваром – и услышал, что колокольчик невосстановим, да и восстанавливать его нет резона: колокольчик вовсе не выглядел древним, ему было от силы четыре десятка лет – в конце прошлого века подобные безделушки как раз были весьма популярны, и именно с таким узором, поглядите-ка, милостивый господин, заместо вашего сломанного отчего бы вам не приобрести вот этот или вон тот исправные, такие же, ничуть не хуже…

Кругом обман. Кругом разочарования. И однажды упрямое сердце господина Эшлинга не выдержало груза обид.

* * *

Само собой, Альма не наследовала отцу: лишь в немногих семьях – тех, чьи корни были сидрийскими, – закон, следуя традициям Сидрии, дозволял женщинам вступать в права наследования наравне с мужчинами.

Наследником покойного господина Эшлинга должен был стать его кузен – о котором не было известно ничего, кроме того, что его дед, младший брат деда господина Эшлинга, когда-то, так же не имея оснований претендовать на наследство, в поисках лучшей доли отправился к морю, в портовый город Морирол, где сперва нанялся на корабль матросом, а затем, подрастя в звании, отслужив своё и скопив кой-какой капиталец в придачу к назначенному отцом содержанию, обосновался на суше, купил трактир, женился и произвёл на свет потомство.

Впрочем, юридическо-генеалогическими тонкостями занимались поверенные, а молодой госпоже Эшлинг было не до того.

Хотя до чего ей вообще было дело? Она не пролила над отцом ни слезинки. Не рыдала, не стонала, не заламывала руки, не падала в обморок – даже когда гроб опускали в землю. Знай себе гуляла с утра до вечера, глядя не пойми куда, – как обычно.

Слухи, утихшие давным-давно, теперь возобновились: поговаривали, молодая госпожа Эшлинг не человек. Или просто бесчеловечна.

Когда она была мала, злые языки твердили, что Альмагия Эшлинг – вовсе не Альмагия Эшлинг, а самый что ни на есть подменыш. Откуда взялись эти домыслы? Ведь ребёнок не отличался экстраординарным аппетитом, не капризничал сверх обыкновенного, даже наоборот, если уж на то пошло, был скорее тихим, чем громким. И всё же люди замечали – или верили, что замечали, – в малютке Эшлинг какую-то инаковость, чуждость.

Однако животные не чуяли в ней угрозы, никаких необъяснимых явлений или пропаж не происходило, а когда всё-таки случилось таинственное исчезновение свежих – с пылу с жару! – коричных плюшек прямо из-под носа у кухарки, то виновным, как вскорости выяснилось, оказался её же собственный сынишка-сорванец вместе с хитроумным приятелем.

Когда Альмагия Эшлинг переступила невидимую грань, отделявшую девочку от девушки, поток злословия окончательно иссяк: раз молодая госпожа не сбежала раньше, то теперь уж точно не сбежит.

Дело в том, что подменышей звал лес. Некоторые исчезали, едва научившись ходить; иные – чуть погодя. Но ни разу не бывало такого, чтобы подменыш вошёл в пору, оставшись в доме своих не родных родителей.

Во всяком случае, так гласили предания. Те предания, которые народ Бонегии давным-давно перестал воспринимать всерьёз. Но полвека назад вернулась магия – а вместе с ней вернулись страхи.

* * *

Почему Альма не лила слёз по отцу? Потому что не чувствовала горя. Она чувствовала лишь пустоту.

Пустым казался и дом – лишившийся старого хозяина и пока не обрётший нового. Альма не ощущала себя его хозяйкой, да и не была ею; до сей поры они с домом, скорее, сосуществовали, оба покорные воле господина Эшлинга. Теперь их связь исчезла.

Внешне ничто не изменилось: всё тот же полный штат слуг (слишком большой для двух господ, но господин Эшлинг упрямо содержал всё так, как было при его отце, а до того при его деде. И ежели ему вдруг казалось, что слугам нечем заняться, то он немедля придумывал для них занятие – не важно, была в том взаправдашняя нужда или нет), всё тот же распорядок, всё та же обстановка, всё те же кушанья.

Горничные без устали хлопотали, наводя чистоту и поддерживая иллюзию жизни. Изрядная часть дома годами обходилась без хозяйского внимания, однако на мебель не опускались чехлы, призванные защитить её от пыли, ставни не захлопывались намертво, зеркала и полы не тускнели, углы не зарастали паутиной. Каждая комната оставалась жилой – или, по крайней мере, казалась таковой. «Тёмные Тисы» в любой момент были готовы принять пышную ватагу гостей – вот только некого было принимать.

Все притворялись, что всё идёт как прежде. Каждый день повторял предыдущий, «Тёмные Тисы» замерли в смутном промежутке между старым и новым.

Замерла и Альма.

Зато Джулс – бывшая гувернантка и нынешняя камеристка – плакала за двоих горючими слезами. Ей было жаль и старого господина, и молодую госпожу, и саму себя. Господин Эшлинг всегда держал полный штат прислуги – а сохранит ли заведённый порядок его наследник? Не даст ли он расчёт Джулс или Никсу?

Лакей Никс – сын дворецкого Одана – был красавцем хоть куда, и пускай иногда позволял себе замечать, как ему строит глазки младшая кухарка, гораздо больше знаков внимания оказывал Джулс. Та с замиранием сердца ждала, что всё у них сладится, что душка Никс сделает ей предложение, что молодая госпожа благословит их и, возможно, одарит перед свадьбой… Но теперь будущее было смутно. Нельзя было ожидать, можно было лишь надеяться.

* * *

Призрачный звон колокольчика. Едва различимый шорох. Или то был шёпот? В нём угадывался зов. И Альма на цыпочках заскользила по коридору.

Эта часть дома была незнакомой. Или её исказила ночная тьма?

В руках Альмы не было ни свечи, ни хотя бы лучины. И всё же она ясно видела, куда ступала. Но не дальше, чем на пару шагов вперёд. Этого хватало, дабы ни обо что ни запнуться и ни с чем не столкнуться, однако недоставало, дабы разглядеть источник звона и шёпота: он неизменно оставался чуть впереди, не исчезая, но и не приближаясь, как бы Альма к нему ни стремилась.

Коридор был подобен пещере: длинный – длиннее, чем любой коридор «Тёмных Тисов»! – и со всех сторон обволакивавший тьмой, которая могла скрывать что угодно.

Вот печальный звон перестал убегать, замер у одной из дверей. Альма толкнула тяжёлую створку. Безрезультатно – дверь оказалась заперта. Однако за ней что-то было – что-то важное, звавшее Альму, должное увидеться с ней. Что-то…

Судорожно вдохнув, Альма распахнула глаза. И тут же заслонила их рукой, облачённой в батист ночной сорочки: утреннее солнце, не встречая преград (кто только откинул занавесь балдахина и отдёрнул тяжёлые шторы?…Ах да, сама Альма минувшей ночью. Ведь так?), на мгновение ослепило её. Резкий свет ударил по глазам, выжег из памяти тьму ускользавшего сновидения.

Но подспудная тревога осталась. Незаданный вопрос, неразгаданная тайна, неведомая печаль, тенью лёгшая на душу.

Весь день Альма не находила себе места и была рассеянна сверх всякой меры: даже кабы захотела, не сумела бы припомнить, что ела на завтрак или о чём говорил ей дворецкий Одан.

Не помогла возвратить душевный покой и привычная прогулка: после завтрака погода нахмурилась, и вскоре зарядил промозглый дождь, сбивая с деревьев огненно-рыжие и алые листья, превращая тропинку в раскисшее месиво, крадя из-под одежды запасы тепла. Пришлось Альме вернуться домой.

Дома стало только хуже.

Так бывает, когда неосторожным движением коснёшься необработанной древесины или ощетинившегося иголками растения: ты уже и думать о том забыл, но вскоре в уколотом пальце начинает тлеть боль, не давая покоя и не ослабевая, а виновник боли – крохотная заноза – столь мал, что без должной сноровки его не найти ни взглядом, ни чувством, и кажется, будто болит не точка укола, а весь палец сразу.

Самой себе Альма объяснила нежданную перемену в настроении тем, что глухая, не находившая выхода тоска по отцу слегка улеглась, уступив место думам о будущем.

Будущее было смутным.

Намедни поверенный господин Бенго сообщил, что ему удалось отыскать дядюшку Альмы, нового хозяина «Тёмных Тисов» – капитана Джуриниса Эшлинга. Точнее, удалось навести справки о нём: капитан Эшлинг был в море, и ждать его возвращения стоило не ранее конца осени. Сойдя на берег и получив известие о наследстве, он наверняка вскорости прибудет в «Тёмные Тисы». Выставить Альму за порог капитан Эшлинг не сможет (откуда у неё столь мрачные мысли?..): завещание предписывало ему обеспечить ей кров и содержание вплоть до вступления Альмы в брак.

Хитро, хитро. Не иначе как въедливый господин Бенго, ведавший делами ещё отца покойного господина Эшлинга, подсказал такую формулировку. Потому в интересах капитана Эшлинга было поскорее устроить брак племянницы. А может, даже…

Альма поморщилась, будто съела нечто кислое. Вероятно, покойный господин Эшлинг и многоопытный господин Бенго предполагали, что капитан Эшлинг лично составит счастье Альмы, и две ветви рода Эшлингов благополучно соединятся под сенью «Тёмных Тисов». Учитывая, что до недавних пор Альма не знала о самом существовании дядюшки, такие стремительные перспективы мало согласовывались с её планами.

А каковы, собственно, были её планы? Хотела ли она остаться в этом доме, где никогда не чувствовала себя хозяйкой, не могла дышать полной грудью, не была по-настоящему счастлива? Однако если не «Тёмные Тисы» – то что?

Искать убежища при святилищах Великого Неведомого? Но поселения близ святилищ являлись последней надеждой для тех, кому более некуда было пойти, и Альме не следовало претендовать на убежище там, ведь это значило бы занять чужое место – место того, кому помощь была нужнее.

Пойти в гувернантки, как госпожа Эстиминда, и жить гостьей-работницей в чужих домах? Но Альма и в собственном детстве не умела обращаться с детьми. Вдобавок изрядно сомневалась, что обладает хоть толикой воспитательских талантов госпожи Эстиминды.

А может, содержания хватит для путешествия? Альма никогда не бывала даже в близлежащем Грумблоне. А уж столичный Денлен или таинственный север, где находился отчий дом её покойной матери…

Всеми этими размышлениями Альма добилась лишь того, что теперь её снедали две тревоги вместо одной.

* * *

День за днём, ночь за ночью не было просвета: ливень сменялся моросью, на смену мороси приходил туман, а если изредка воздух и избавлялся от излишков воды, то оная продолжала нависать над головой сизыми тучами, закрывавшими всё небо.

Однако ничто не длится вечно, и когда неделю спустя Альма, допоздна засидевшаяся с рукодельем у пылавшего жаром камина в гостиной, поднималась к себе, разгоняя стылую тьму тёплым огоньком свечи, она заметила, что в окна сочился молочно-белый свет показавшейся из-за туч луны.

Перед сном, уже заплетя волосы в косу, переоблачившись в ночную сорочку, отпустив Джулс, осторожно державшую за длинную ручку раскалённую угольями грелку, Альма подошла к окну, чуть отвела в сторону плотную ткань. Луна всё ещё глядела с небес, разогнав теперь не только тучи, но и полупрозрачную дымку, прежде скрывавшую звёзды. Отмытые дождём, серебристо-звонкие – казалось, подуй ветер, и они зазвенят, как колокольчики.

Оставив штору слегка отодвинутой, Альма нырнула в нагретую постель и мгновенно провалилась в сон.

Одна звезда зазвенела. Или не звезда?..

Вновь коридор тьмы. Бесшумные шаги, беззвучное дыхание. Ноги были босыми – но их не облизывал холодный сквозняк. В руках не было свечи – но путь был виден. Слышен. Ощущаем. Как и цель пути, источник призрачного зова.

Знакомая дверь. Запертый замок. Но что если?..

Пробуждение вновь вышло резким, ярким. Однако на сей раз солнце не слепило глаза. И на сей раз сновидение не истаяло на дневном свету.

* * *

– Вы что-то хотели, госпожа? – экономка Одан, супруга дворецкого Одана, присела перед Альмой в реверансе.

– Да! Мне нужны ключи.

– Какие именно ключи? – почтительно уточнила экономка.

Действительно, какие? Осенённая догадкой, Альма так торопилась, что пока не попробовала отыскать наяву загадочную комнату – если оная вообще существовала в «Тёмных Тисах», не была порождением фантазии или причудой сновидений.

– Хм-м… – Альма задумалась, но быстро решилась. – Все. Все ключи ото всех помещений этого дома, какие только есть.

По лицу экономки пробежала тень – или показалось? Чуть помедлив, экономка всё же извлекла из складок подола увесистую связку ключей – неужто в «Тёмных Тисах» было столько комнат?

– Извольте, госпожа. Разрешите сопровождать вас?

Естественный вопрос от хранительницы ключей, от управительницы хозяйством, от предводительницы служанок. Естественным ответом на него было бы: «Да, разумеется».

– Нет, – ответила Альма. И поспешила добавить: – Я бы хотела побыть одна.

– Слушаю, госпожа, – вновь сделала реверанс экономка Одан, не поднимая глаз.

Ни один из коридоров не был похож на тот, что Альма видела во сне. Но лишь один мог им быть – коридор на втором этаже северного крыла, ведший к вечно пустовавшим гостевым комнатам.

И лишь одна дверь могла быть той самой дверью – та, которая окажется заперта.

Альма проверяла комнату за комнатой. Все они были открыты. В одной из них горничные как раз были заняты очередным бессмысленным взбиванием перин, на которых никто не спал; появление Альмы оборвало их заученные движения, горничные всполошились и тоже, как экономка Одан ранее, присели перед молодой госпожой, ожидая вопросов или поручений.

Спросить их значило бы раскрыть свою тайну. Альма кивнула горничным, похвалила их усердие и удалилась.

Когда ищешь драгоценный перл в миске зерна, почти наверняка он окажется на самом дне. Правильный ответ любит скрываться среди неправильных, прятаться за ними, насмешливо мучить искателя, отнюдь не торопясь идти ему в руки. Так было и сейчас. Альме пришлось перебрать все доступные варианты, прежде чем она сумела найти единственно верный.

Та самая комната оказалась последней в коридоре. Рука Альмы, привычным движением опустившаяся на дверную ручку и ощутившая её холод, встретила сопротивление, дверь не поддалась. Неужели?..

Сердце забилось чаще. В такт ему – или ещё быстрее, ещё громче – зазвенели ключи в связке, которые Альма принялась перебирать. Найти дверь – лишь полдела, её надо было открыть. Необходимо. В тот миг это казалось Альме таким важным, будто на кону была её жизнь.

Со звоном ключей слился иной звон, далёкий, призрачно-прозрачный… Ах, нет, померещилось.

Ключ за ключом, всё не то. Но вот потемневшая от времени бородка одного из ключей полностью погрузилась в замочную скважину, вот ключ провернулся, замок щёлкнул, дверь скрипнула.

Альма шагнула в комнату.

Стены были увешаны пейзажными акварелями, среди коих преобладали речные и озёрные виды. Но Альма не видела ни одного из пейзажей, не глядела на них – её вниманием безраздельно завладел единственный в комнате портрет. Искусный, явно принадлежавший кисти мастера, а не развлекавшегося уроками живописи землевладельца, он отличался редкой выразительностью. Однако был написан с лёгкостью на грани небрежности, наспех, тонким слоем, стремительными мазками; изображённые черты лиц были аккуратными, а наряды и фон – почти условными. Это придавало портрету воздушность и в то же время некую незавершённость, он был более похож на этюд, нежели на финальное полотно.

Впрочем, ни одна из этих критических мыслей не посетила Альму – любые размышления смыло накатившим ощущением, будто она смотрелась в зеркальную водную гладь. Или просто в зеркало.

Это был портрет молодой женщины, прижимавшей к себе младенца и то ли задумчиво, то ли печально склонившейся к его мягким каштановым локонам. Глаза ребёнка тоже были цвета тёмного дерева – а вот глаза женщины, светло-неземной, будто дева вод, заблудившаяся на земле, были… Тот самый туманный серо-голубой цвет… Альма глядела в свои собственные глаза.

Тихое покашливание вывело – вытряхнуло – её из зачарованности. В дверях стояла экономка Одан, которая, похоже, всё-таки сопроводила молодую госпожу – не нарушая её уединения, ничем не выдавая своего присутствия, как тихий призрак, тем не менее готовый в любой момент выйти из тени, если сочтёт необходимым. Видимо, сочла.

– Кто… кто она? – голос плохо слушался, однако было необходимо выяснить, что за женщина изображена на холсте, незнакомая, далёкая, но отчего-то заставлявшая неметь и трепетать.

– Госпожа Эшлинг, – голос пожилой экономки в этой потаённой комнате тоже звучал тише обычного.

А? Что? Хм, ну да, следовало ожидать: какое ещё имя могла носить женщина, чей портрет украшал стены «Тёмных Тисов», если не имя Эшлингов? Но то был не полный ответ, не вся правда, которую Альма отчаянно желала узнать.

– Каким родством мы с ней связаны?

Господин Эшлинг давно запретил говорить об этом. Молодая госпожа Эшлинг сейчас спрашивала об этом. Слово старого хозяина против слова молодой хозяйки. Слово мертвеца против слова живой.

Экономка Одан едва слышно вздохнула. И приняла решение:

– Она ваша мать, госпожа.

Глава IV,
в которой исчезает прежняя хозяйка

Невозможно. Унельма Эшлинг умерла родами. Это все знали, это все повторяли – с тех пор как господин Эшлинг счёл дочь достаточно взрослой для правды.

Для правды ли?..

И у Унельмы Эшлинг не было иных детей, кроме Альмы! Мать произвела Альму на свет через девять месяцев после свадьбы, это были её первый брак, первый и единственный ребёнок.

– А дитя в её объятьях?.. – Альма красноречиво взмахнула рукой, неспособная облечь в слова обуревавшие её чувства.

– Это вы, госпожа.

Альма впилась взглядом в нарисованное лицо, ничем не похожее на её собственное. Впрочем, много ли сходства может быть меж младенцем и девушкой?…Но у них даже глаза были разными!

Рёбра заболели от тугой хватки корсета – и лишь тогда Альма заметила, как участилось её дыхание, как высоко поднималась грудь, как неистово стучало сердце.

Привычная реальность пошатнулась, но Альма всё ещё оставалась дочерью почтенного господина Эшлинга, благовоспитанной молодой госпожой. А молодой госпоже негоже терять лицо – ни перед кем и никогда. Вспомнив о приличиях и об уроках госпожи Эстиминды, глубоко вдохнув в попытке если не успокоиться, то хотя бы создать видимость спокойствия, Альма обратилась к пожилой экономке с полуприказом-полупросьбой рассказать всё, что та знала.

* * *

Когда в «Тёмных Тисах» наконец появилась хозяйка, кто-то из слуг боялся перемен, кто-то надеялся на них. Однако заведённый порядок остался незыблем: молодая жена господина Эшлинга, привезённая им с севера, не питала ни малейшей склонности к ведению дома.

Сложно было сказать, к чему вообще она питала склонность: в отличие от своего мужа, рьяно увлечённого делами магии, новоявленная госпожа Эшлинг была равно безразлична ко всему, почти не давала экономке указаний, почти ни с кем не говорила.

Если у неё и был какой-либо интерес, то лишь один – река: госпожу Эшлинг часто замечали прогуливавшейся по берегу или бездвижно стоявшей у самой воды, будто для неё плеск волн всецело заменял и людскую речь, и людское общество.

Когда стало ясно, что госпожа Эшлинг готовится подарить супругу наследника, надежда вновь осияла «Тёмные Тисы». Слуги ловили малейшие намёки на пожелания госпожи и спешили упредить любую её прихоть. Господин Эшлинг стал реже уединяться в кабинете и больше времени проводить в обществе супруги. В оказываемых ей знаках внимания он дошёл до того, что сам вовлекал её в беседу и несколько раз сопроводил в прогулках.

Впрочем, вскорости господин Эшлинг снова поддался зову магии, заперся в кабинете и перестал покидать дом – зато приставил к госпоже Эшлинг двух крепких служанок, должных сопровождать её всегда и везде.

А что же сама госпожа Эшлинг? Наполнилось ли её сердце радостным предвкушением, столь свойственным будущим матерям? Если и так, внешне это не проявилось: госпожа Эшлинг была подобна водной глади над тихим омутом, и никто не мог донырнуть до её мыслей и чувств.

Однако рождение дочери – маленькой Альмагии – изменило её. Госпожа Эшлинг будто очнулась от долгой дрёмы и с недоумением озиралась по сторонам, силясь понять, где она и как сюда попала. С энергичностью, ни разу не замеченной за нею прежде, она, едва оправившись от родов, стала наносить визиты и принимать гостей, скупать акварели и поэтические сборники, бисер и шелка для рукоделья. А когда в одном из соседских имений остановился погостить известный живописец Литарефни, однажды удостоившийся чести писать портрет младшего принца, поспешила свести с ним знакомство. Живописец, пленённый нездешним очарованием госпожи Эшлинг, предложил написать её портрет – тот самый, увиденный Альмой в комнате, где мать никогда не жила, но куда были сосланы доживать милые её сердцу вещи.

Портрет остался незавершённым: срочные дела вырвали Литарефни из провинциальной идиллии, призвали в столицу. И всё же живописец успел запечатлеть на холсте главное и самолично вручить картину госпоже Эшлинг как прощальный подарок. Госпожа Эшлинг оценила дар столь высоко, что заказала специально для него редкого изящества раму и повесила портрет у себя в будуаре.

Увы, волна оживления схлынула так же неожиданно, как нахлынула. С каждым днём госпожа Эшлинг становилась всё тише, всё задумчивее, всё рассеяннее. Никто из слуг более не видел улыбки на её лице. Даже когда ей приносили малышку Альмагию и госпожа Эшлинг брала дочь на руки, уголки её губ оставались опущены, а глаза наполнялись туманной тоской.

Как мать и дочь проводили время вместе, никто не знал: госпожа Эшлинг отсылала няню Альмагии из комнаты. Но закрывая за собой дверь, няня успевала заметить, что госпожа Эшлинг сжимала дочь в объятиях и склоняла к ней голову, напевая песню, которую можно было бы счесть колыбельной, не будь она столь печальной.

Госпожа Эшлинг вновь потеряла интерес к людскому обществу и возвратилась к речному уединению. Сопровождения из двух служанок при ней уже не было, так что она оказалась полностью предоставлена самой себе. Господин Эшлинг более никого не посылал ей в помощь – он вообще будто забыл о существовании жены.

Зато прислугу к госпоже посылал дворецкий Одан, когда звучал первый гонг к ужину, а госпожа ещё отсутствовала, или когда во время её прогулки на небе сгущались тучи, обещая скорый дождь. Все служанки превосходно выучили привычки хозяйки, и отыскать её для них не составляло труда: госпожа Эшлинг неизменно обнаруживалась или у реки, или на тропинке, ведшей к берегу.

Промежду собой служанки шушукались о том, что хозяйка не просто замирает у воды, а, как бы это сказать, разговаривает с ней. Однако экономка Одан, застав служанок за эдаким шушуканьем, строго-настрого запретила им проявлять неуважение к госпоже – пусть та и никак не могла бы о нём узнать.

Слуги привыкают к любым предпочтениям и особенностям своих господ, будь то обыкновение подремать после завтрака до самого ужина с перерывом на короткий, но сытный обед, или непереносимость фиолетового цвета, или выращивание в аквариуме тритонов, или что угодно ещё. Привыкают, подстраиваются, предугадывают. Если некий господин питает склонность к рыбной ловле, то без малейшего напоминания в урочный час ему будут поданы все его снасти, заботливо проверенные и при необходимости починенные, а также свежайшая наживка и корзина для пикника на случай, если господин захочет перекусить, нагуляв аппетит на свежем воздухе. А рядом будут стоять дворецкий, ожидающий указаний на время отсутствия господина, и мальчишка, готовый нести всю рыболовецко-пикниковую поклажу.

Няня Альмагии привыкла к тому, что госпожа Эшлинг заходит проведать дочь перед сном и, убедившись, что всё в порядке, полностью вверяет малышку заботам няни до утра. Однако тот летний вечер был иным. Для начала, госпожа Эшлинг задержалась на прогулке, и посланная дворецким Оданом служанка едва успела найти и привести её домой до второго удара гонга, так что госпожа Эшлинг, вопреки приличиям, не переоделась к ужину. Затем, сразу после трапезы, госпожа Эшлинг вызвала няню с маленькой Альмагией и провела наедине с дочерью чуть больше времени, чем обычно. А когда наконец возвратила дочь няне, выглядела не такой рассеянной, как в последние недели, – в глубине её серо-голубых глаз плескалась не то тревога, не то предвкушение. И в завершение, когда няня ночью убаюкивала отчего-то проснувшуюся малютку, на пороге детской возник белый призрак – госпожа Эшлинг в одной лишь ночной сорочке и с распущенными светлыми волосами. Почти не обращая внимания на няню, госпожа отослала её, велев вернуться через час.

Няня не посмела перечить. Оглянувшись при выходе из комнаты, она увидела, что шторы отдёрнуты, комната залита серебряным светом полной луны, а белая фигура безмолвно склоняется над колыбелью.

В этой ситуации не было ничего страшного – мало ли, матери приснился ночной кошмар про её дитя, и она, не помня себя от беспокойства и не вполне отогнав сонный морок, поспешила в детскую, забыв даже накинуть шлафрок. И всё же на душе у няни было неспокойно: так необычно госпожа Эшлинг вела себя, так пронзительно сияла луна, да и малютка Альмагия отчего-то проснулась посреди ночи, хотя всегда была тихим и крепко спящим ребёнком…

Няня не использовала дарованный ей час ни для каких личных нужд – она проникла в соседнюю комнату и села у самой стены, отделявшей комнату от детской, принялась бдительно ловить каждый звук: не призовёт ли её госпожа Эшлинг раньше оговорённого срока, не раздастся ли плач Альмагии?

Но минута утекала за минутой, весь дом был погружён в тёмный покой, и глаза няни потихоньку начали закрываться.

Звон! Далеко внизу, в гостиной на первом этаже, старинные часы пробили час пополуночи. Значит, через полчаса няне следовало вернуться к обеим своим госпожам. Только вот отчего-то ей не хотелось ждать, хотелось войти – ворваться! – в детскую немедля. Но приказ госпожи…

Борясь теперь уже не со сном, а с тревогой, няня подошла к окну взглянуть на сиявший в вышине серебряный шар. И обомлела. Внизу виднелся белый призрак – казалось, летевший над травой, а не бежавший по ней, настолько быстро он передвигался. Она. Госпожа Эшлинг. Обеими руками прижимавшая к груди какой-то свёрток…

Няня бросилась в детскую. Детская – и колыбель – были пусты.

Задохнувшаяся от ужаса няня метнулась к лестнице, скорее, вниз по ступенькам, через холл ко входной двери, во двор, в погоню!..

Няня не успела забить тревогу, не успела и подумать об этом – нельзя было терять ни секунды. Она сама не понимала, что её так испугало: разве не могла мать просто выйти подышать освежающим ночным воздухом, заодно взяв с собой своё дитя, дабы ему лучше спалось?

Нет. Эта – не могла.

Холодный свет луны делал чёрное ещё чернее, а белое – ещё белее. В панике озиравшаяся по сторонам няня разглядела фигуру, которая была уже далеко, но белела посреди ночного поля так, будто сама испускала свет. Хотя и не будь она видна, найти её было бы несложно: госпожа Эшлинг направлялась туда же, куда обычно. К реке.

Няня закричала в попытке дозваться госпожу, подхватила юбки и со всех ног бросилась в погоню.

…Она опоздала. На берегу никого не было. Реку обрамляла тишь. Ни одна ветвь не колыхалась, ни одна тень не шевелилась. Сам воздух замер, будто течение времени остановилось.

Но что это там, в воде, тёмное пятно посреди сияющей лунной дорожки? Небольшое, округлое, похожее на болотную кочку… или человеческую голову. Голову кого-то, кто зашёл столь далеко от берега, что ещё через пару-тройку шагов совсем скроется под водой.

Нечто погрузилось в воду. Лунная дорожка вновь разгладилась, мерцая так умиротворяюще, будто ровным счётом ничего не произошло. Однако вдруг серебряные блёстки оторвались от воды, приподнялись над ней и закружились в воздухе там, где секунду назад была голова (голова ли?), приветственно зазвенели и в вихре-танце сделались похожи на венец…

Няня замерла, ни жива ни мертва от страха. Она уже не знала, что видит, а что ей только чудится. Не знала, что делать. Не знала, как ей теперь возвращаться в «Тёмные Тисы» – да и сумеет ли она вернуться?

Резкий звук разрушил тихую магию ночи. Резкий, земной, человеческий – плач ребёнка.

Няня всполошилась, отыскивая источник плача, столь ей знакомого. И под сенью плакучей ивы, чья завеса спускалась почти до самой воды, обнаружила искомое – вверенную её заботам маленькую госпожу.

Альмагия плакала так, как не плакала ни разу прежде, её личико совсем сморщилось, а пелёнки оказались мокры насквозь. Не по той причине, каковая типична для младенцев, – нет, вся ткань пропиталась водой, будто младенца окунули в реку… или занесли в реку, а затем, по неведомой причине, вынесли обратно на берег и оставили лежать на земле.

Няня сорвала с себя передник и чепец, изо всех сил постаралась приспособить накрахмаленную ткань для вытирания и укутывания ребёнка, подхватила заливавшуюся слезами Альмагию на руки и побежала назад, домой, в «Тёмные Тисы», в безопасность – помчалась так, словно за ней гнались все зримые и незримые призраки этих земель.

Путь от реки казался втрое длиннее, чем путь к оной, – и всё же не успели старинные часы в гостиной пробить без четверти два пополуночи, как обессиленная няня достигла цели. И сразу бросилась к той, оповестить которую ей стоило с самого начала, – к экономке Одан.

Грубо выдернутая из сна экономка сперва подумала было, что на няню напало умопомешательство: столь сбивчивым и бурным был её рассказ, столь громко плакала никак не унимавшаяся Альмагия. Однако мастер остаётся мастером даже в неординарных обстоятельствах. Экономка Одан решительно отобрала у няни Альмагию, взамен вручила свечу и велела освещать им всем путь к покоям госпожи.

Никого более из слуг осмотрительная экономка решила пока не поднимать по тревоге: если в безумном рассказе няни была хоть крупица истины, то… По крайней мере, сперва надо было обсудить всё с господином. И не дать ни тени, ни малейшему намёку на тень пасть на почтенное имя Эшлингов.

Чем ближе маленькая процессия подходила к покоям госпожи Эшлинг, тем медленнее и неувереннее становились шаги няни, она едва не запиналась. И что это за звук? Неужто зубы няни стучали от страха? Экономка строго шикнула на няню, напоминая о долге, и та, ободрённая не столько увещеванием, сколько осознанием, что она в этом страшном коридоре не одна, расправила сжавшиеся плечи и, почти не дрогнув, отворила дверь.

В глаза ударил пронзительный лунный свет: все шторы были не просто отдёрнуты – они были сорваны и бесформенными тёмными грудами валялись на полу. Окна были распахнуты, и налетевший порыв ветра едва не задул свечу, перепугав не только няню, но и обычно невозмутимую экономку; последняя, впрочем, сумела скрыть свой испуг – в отличие от первой, так натерпевшейся за эту безумную ночь, что не удержалась от восклицания.

Второе восклицание сорвалось с губ няни, когда она разглядела постель госпожи Эшлинг – всю измятую, разворошённую, с одеялом, сползшим до пола, и одной из подушек, валявшейся прямо на полу.

Третье восклицание – самое громкое, самое испуганное и на сей раз двойное, ибо даже строгая экономка не сумела удержаться от выражения удивления пополам с ужасом, – раздалось, когда Альмагия, внезапно успокоившаяся у опустевшего ложа матери, что-то загугукала и наконец распахнула до того зажмуренные от плача глаза. Глаза, посветлевшие за одну ночь, неотличимые теперь по цвету от глаз её бедной родительницы, ещё более светлые под холодными лучами луны – или сиявшие вместе в ней нездешним серебром.

* * *

К следующему вечеру у маленькой Альмагии была новая няня. Прежняя слегла с жестокой лихорадкой – нервического происхождения, как предположил призванный к Альмагии (ну и к няне заодно) доктор. Во всяком случае, никаких иных поводов для внезапных жара и забытья доктору отыскать не удалось. И хотя переживания (а переживать было из-за чего: все «Тёмные Тисы» облачились в траур, оплакивая безвременную кончину госпожи Эшлинг) редко приводили к столь прискорбным последствиям, какие тут ещё могли быть причины?..

Об истинных причинах знали только три человека: впавшая в болезненное забытьё няня, экономка Одан и господин Эшлинг, которого экономка, вопреки правилам, предписывавшим слугам охранять ночной покой своих господ, разбудила сразу после того, как собственными глазами убедилась в правдивости фантастического рассказа няни – или, по крайней мере, изрядной его части.

Большую часть произошедшего удалось сохранить в тайне. Рассудок бедной госпожи Эшлинг помутился, и она бросилась в реку, оставив безутешных мужа и дочь, – вот и всё, что стало известно окружающим.

Новоиспечённый вдовец, впрочем, был не столь уж безутешен – напротив, он оживился, услышав ту часть истории, в которой описывалось преображение глаз дочери. Однако господина Эшлинга не замедлило постигнуть очередное разочарование: при свете дня его Альмагия выглядела как обычно (ну, насколько он её помнил – а помнил, стоило признать, весьма смутно).

После этого казуса доверие господина Эшлинга к рассказу няни, и без того невеликое, и вовсе почти исчезло. Господин Эшлинг пришёл к выводу, что разиня няня попросту заснула во время исполнения обязанностей, была замечена за этим и с перепугу сочинила небылицу себе в оправдание. Он остался вполне доволен собственной проницательностью, а верная экономка не посмела ему возразить.

Но вот угроза репутации, в отличие от всех этих бредней, была вполне реальной. Её господин Эшлинг допустить не мог. В соответствии с его указаниями дело предстало в наиболее прозаическом и извинительном свете, а на всё, что могло хоть как-то повредить роду Эшлингов, был наброшен покров молчания.

* * *

Экономка Одан почтительно умолкла, завершив рассказ.

Альма, на всём его протяжении не издававшая ни звука, продолжала безмолвствовать.

Повисла тяжёлая тишина.

– Няня… – собственный голос показался Альме чужим, незнакомым. – Что стало с ней? Могу я её увидеть?

Экономка покачала головой:

– Мне очень жаль, госпожа.

– Что произошло?! – надежда расспросить единственного человека, видевшего все невероятные события той ночи своими глазами, едва появилась и тут же разбилась вдребезги. – Это всё та горячка, она её погубила?

– Нет, через две недели кризис миновал, и ещё через пару недель бедняжка сумела встать на ноги… Но её больше нет в «Тёмных Тисах».

Альма непонимающе моргнула. Отец отослал няню в деревню? Или… случилось что-то иное?

– Если её нет здесь, то где она тогда есть? Мне нужно знать!

На последних словах Альмы экономка поглядела на неё с сомнением – чего не позволяла себе никогда, считая опасно близким к неучтивости. Слово хозяина или хозяйки в доме – закон. И всё же…

Возможно, в нынешнем настроении экономка Одан вовсе не начала бы этот разговор, в соответствии с велением покойного господина скрыв от молодой госпожи всё, что могло ей повредить. Однако негоже бросать дело на полпути. Раз экономка начала рассказывать – она решила рассказать всё:

– Ваша няня покинула нас: пережитое слишком сильно повлияло на неё. Она обратилась к вашему уважаемому отцу с просьбой отпустить её поселиться при одном из святилищ Великого Неведомого, и он в своей доброте не отказал ей. Вы знаете, что это значит, госпожа.

Альма знала. Поселения при святилищах Великого Неведомого были пристанищем для тех, кто пережил больше, чем мог вынести, для тех, кому более не было места в прежнем мире. Последней надеждой для отчаявшихся, тихим убежищем для потерявших покой. Переходя под защиту Великого Неведомого, люди порывали с миром – и мир не имел права преследовать их.

Путеводная нить появилась – и сразу оборвалась. Открывшаяся правда не принесла облегчения, она принесла лишь новую тяжесть. Мрачная громада «Тёмных Тисов» навалилась всем своим весом, отсекая от солнца, вышибая воздух из лёгких, едва не раздавливая.

Экономка Одан кашлянула, деликатно привлекая внимание:

– Если мне позволено будет сказать, госпожа, не стоит относиться к покойнице слишком строго: она совершила ошибку, но и заплатила за неё сполна, да утешит Великое Неведомое её душу…

Альма не стала дослушивать, резко дёрнула головой и покинула комнату. Направилась вниз, на первый этаж, в другое запертое помещение. В кабинет отца.

Бац! – ударилась о пол стойка для тростей, стукнулись набалдашники.

Шурх! – разлетелись в стороны исписанные листы бумаги.

Кр-р-рак! – треснула запущенная в стену табакерка. Её крышка распахнулась, в воздух взметнулось облачко нюхательного табака. Тяжело дышавшая Альма необдуманно вдохнула – и тут же чихнула, закашлялась, затёрла глаза.

Первые выступившие слёзы были вызваны табаком. Остальные полились без малейшего его участия, как дождь, начинающийся с нескольких неуверенных капель, а затем превращающийся в ливень.

Задушенно всхлипывая и кусая губы в попытках сдержать стон, Альма опустилась на пол прямо где стояла, перед письменным столом господина Эшлинга.

Стол, как и весь кабинет, выглядел так, будто хозяин отлучился только что и ненадолго: один из ящиков выдвинут, да так и оставлен, столешница в потёках свечного воска и пятнах чернил, на ней небрежно разбросанные книги вперемешку с письмами и черновиками, рядом отброшенное перо и заляпанная промокашка, на почётном месте – недочитанная газета, раскрытая на одном из последних разворотов.

Учинённый Альмой разгром лишь добавил пару штрихов к и без того царившему в кабинете беспорядку.

Несомненно, строгая экономка Одан схватилась бы за сердце (или за нюхательную соль) при одном взгляде на столь неподобающее состояние одной из комнат вверенного её заботам дома. Однако экономку, равно как и горничных, господин Эшлинг держал в отдалении от своего логова. Лишь иногда он сдавался под натиском и дозволял провести лёгкую уборку – но сам при этом оставался в кабинете и зорким коршуном следил, чтобы ничто из его сокровищ не было выброшено, убрано или просто переставлено на другое место: он уверял, что все вещи разложены сообразно особому порядку, в коем он прекрасно ориентируется, а нелепая деятельность прислуги только привносит сумятицу.

Нежданная смерть господина Эшлинга никак не повлияла на его кабинет: слуги слишком привыкли ничего там не касаться без хозяйского разрешения, а Альма на вопрос ожидавших её вердикта дворецкого и экономки сказала оставить всё как есть. Она собиралась сама позже прийти сюда, перебрать бумаги, отделяя нужное от ненужного, однако раз за разом откладывала намеченное дело. До тех пор, пока не ворвалась в отцовский кабинет, отравленная горечью и полыхавшая гневом.

Экономка Одан посоветовала ей не сердиться на мать. Данный совет был полезен не более, чем совет не упрекать воду за то, что она мокра. Узнав о судьбе Унельмы Эшлинг, Альма как наяву увидела сломленную женщину, для которой такой исход, похоже, был единственным шансом спастись из «Тёмных Тисов». Сколь бы призрачными ни были её надежды на счастье в обнищавшем поместье «Монлинн» близ Проклятых гор, после того как она связала себя узами брака с господином Эшлингом, у неё не осталось и таких. Господин Эшлинг не принёс ей счастья. Как не принёс и Альме, и самому себе. «Тёмные Тисы», невзирая на всё их внешнее благополучие, были домом одиночества и несбывшихся надежд.

Гулкий бой часов заставил Альму вздрогнуть – так близко он раздался, будто часы зловеще подкрались к ней со спины.

Звук подействовал отрезвляюще. Альма вспомнила уроки гувернантки – всегда безупречной, всегда благообразной госпожи Эстиминды, взяла себя в руки, поднялась с пола и шагнула к массивному столу. Она должна разобрать бумаги – и она разберёт их.

А затем начнёт готовиться к приезду капитана Эшлинга – дядюшки, которого ни разу в жизни не видела. Наследника её отца. Человека, от которого будет зависеть дальнейшая судьба «Тёмных Тисов» – а может, и самой Альмы.

Глава V,
в которой приезжает новый хозяин

По всей видимости, приезда капитана Эшлинга ждали не только в «Тёмных Тисах», но и чуть ли не во всей округе. Почтовые лошади быстры, однако в сравнении со слухами они подобны тихоходным улиткам.

После скоропостижной кончины отца Альма получила несколько сочувственных писем от соседей, с которыми не виделась долгие годы и от которых не ждала никакого участия к своей судьбе. Однако соседи выказали соболезнования, приличия предписывали ответить на оные, и вот возобновилась переписка, а затем и обмен визитами. И чем ближе был приезд капитана Эшлинга, тем чаще случались приглашения на обеды и танцевальные вечера, тем задушевнее беседовали с Альмой матери семейств, как бы между делом осведомляясь о её отношении к уважаемому родственнику и особенно о нём самом.

Капитан Эшлинг был холостяком. Это придавало ему в глазах местного общества почти такую же привлекательность, как право на наследование «Тёмных Тисов».

Вдобавок Альма не сочла нужным (или, по правде говоря, возможным – попробуйте-ка выдержать натиск одновременно заботливой матери и двух-трёх её незамужних дочерей!) скрывать известные ей сведения о карьере родственника. Капитан Эшлинг был вторым сыном моряка, по стопам отца и старшего брата сам пошёл во флот. Начав юнгой на двадцативосьмипушечном фрегате, он вскоре уже был матросом, а затем и вестовым. Отважный, верный, неукоснительно следовавший уставу и приказам, он был на хорошем счету у командования и сумел продвинуться по службе чуть дальше брата, погибшего лейтенантом. Однако на звании капитан-лейтенанта его карьера завершилась, он был отправлен в запас и обосновался в родном Морироле – портовом городе, где ему время от времени удавалось наняться капитаном на корабли торговцев, а как-то раз и искателей приключений.

На словах о приключениях глаза слушательниц загорались особенно ярко, но довелось ли капитану Эшлингу поучаствовать в чём-нибудь поистине неординарном, открыть новые земли, одолеть морское чудище или добыть сокровища, Альма не знала. Пожалуй, до сокровищ дело всё-таки не дошло – иначе дядюшка имел бы возможность распрощаться с морем значительно раньше, не дожидаясь получения наследства.

* * *

Минула осень, настала зима. И в один особенно тихий снежный день в «Тёмных Тисах» случился пусть ожидаемый (можно даже сказать, долгожданный), но всё же переполох. В поместье прибыл новый хозяин.

Вышедшая ему навстречу Альма мало что сумела разглядеть сквозь белые хлопья снега и тёмные складки просторной шинели. Первым и на тот момент главным впечатлением от дядюшки стала его военная выправка – в отличие от кряжистого, округлившегося в спине и в животе, то суматошного, то неподвижно-сосредоточенного господина Эшлинга, его кузен держался прямо, не позволял себе ни мешкать, ни суетиться. Все его движения были чёткими почти до резкости.

Резко прозвучал и его голос под сводами дома, давно привыкшего к хмурой тишине. Капитан Эшлинг приветствовал племянницу так, будто она была проштрафившимся матросом. Нет, ни единого грубого слова – напротив, дядюшка явно подбирал самые куртуазные обороты, какие только хранила его память. Однако громкость голоса и одна-две мимолётные запинки лишний раз подтвердили: отдавать приказы на борту корабля было для капитана Эшлинга куда привычнее, чем вести светские беседы.

Багаж тоже вполне соответствовал сложившемуся представлению: все пожитки капитана Эшлинга уместились в один морской сундук. Не новый и не изысканный, однако добротный и притягивавший взгляд – особенно взгляд Альмы, никогда не видавшей таких сундуков прежде. Природные узоры тёмного дерева дополнялись рукотворными узорами кованого металла: массивный замок, укреплённые углы. Вдобавок от сундука почудился какой-то странный запах, не то смолянистый, не то дымный, терпкий, сладковатый; не сразу Альма вспомнила, что так пахнет дёготь.

Знакомство вышло несколько скомканным и неловким для обеих сторон. Однако за ужином им выдалась возможность получше узнать друг друга.

Даром что капитан Эшлинг и покойный господин Эшлинг были троюродными братьями, капитан оказался по возрасту ближе к Альме, чем к её отцу. Хоть и ненамного. Природа, задумав начертать его облик, вооружилась не лекалами, а линейкой: прямые тёмные брови, прямой нос, прямая линия рта. Характер капитана Эшлинга был столь же прям: дядюшка без экивоков принялся расспрашивать Альму о положении дел в «Тёмных Тисах» (не единожды поставив её в тупик: слишком привыкла она ни во что не вникать, препоручая все дела поверенным, дворецкому и экономке), о планах на будущее, о том, свободно ли её сердце. На последнем вопросе Альма вздрогнула, испугавшись, что ей прямо здесь и сейчас будет сделано предложение. К счастью, капитан Эшлинг, заметив её смущение, не стал торопить события.

* * *

Всё познаётся в сравнении. Утренний капитан Эшлинг был не то что вечерний: намедни он был усталым после долгой дороги, а теперь, в полной мере воздав должное достоинствам «Тёмных Тисов», вдосталь выспавшись и подкрепившись, предстал истинным капитаном.

А весь дом сделался его кораблём, весь штат слуг – его командой. Послушной и расторопной, спешившей выполнить любой приказ нового хозяина. Хоть и, по мнению этого хозяина, несколько изнеженной и, пожалуй, чересчур многочисленной. Кому в голову взбредёт брать на шхуну сотню матросов? Так и здесь, штат слуг запросто можно было бы сократить. А лошадей на конюшне, напротив, было меньше, чем надобно.

Зато количеством тисов, давших поместью его имя, капитан Эшлинг остался вполне доволен: как и его далёкий предок, он видел в этих деревьях несомненную пользу. Когда в светлый – или наоборот пасмурный, погодных деталей история не сохранила, – день основатель рода Эшлингов, получивший земли от короля в награду за верную службу, впервые прибыл в новые владения, взгляд его упал не на реку, не на зверя или птицу, а на деревья с тёмными стволами и пышными зелёными кронами, дававшими густую тень. Сколько ценной древесины – годной и на оружие, и на строительство, и на мебель! Пускай и слегка ядовитой. В честь такой и родовое гнездо назвать не грех. К тому же тисовая древесина использовалась в кораблестроении, и через то зелёные деревья с кроваво-красными ягодами напоминали капитану Эшлингу о море.

Пользу в тисах видели не только основатель рода и нынешний глава оного, но и многие поколения хозяев «Тёмных Тисов», за исключением разве что отца Альмы, который не нашёл в магических книгах ни единого упоминания тисов, а потому был к ним полностью равнодушен. Как результат, за минувшие века число деревьев сократилось. Однако пусть тисов осталось не много – их всё ещё было достаточно. Во всяком случае, по мнению капитана Эшлинга.

Доход от поместья, насколько он успел узнать, был даже более чем достаточным. Капитан Эшлинг не привык тратить много, а род Эшлингов был настолько основательным, порой даже неповоротливым в своих делах, что, в отличие от некоторых более предприимчивых соседей, до сих пор не успел растратить фамильное состояние.

Добротный дом, обширные земли, солидный доход… В отрочестве мечтаешь о буре приключений; с возрастом начинаешь ценить тихую гавань. Или мечтать о ней, если у тебя её нет. Капитан Эшлинг и мечтать не смел: младший сын, потомок младшего сына, сошедший на сушу моряк – на что он мог рассчитывать? Судьба чаще насмехалась над ним, чем улыбалась ему. И вот он – полноправный хозяин «Тёмных Тисов»! Если счастье и недостижимо, то, по крайней мере, сейчас капитан Эшлинг был к нему ближе, чем когда-либо прежде.

О чём ещё он мог мечтать? Разве что о хозяйке для своего дома. О браке с достойной девушкой. Альмагия Эшлинг была достойной девушкой: дочь почтенного господина Эшлинга, выросла в «Тёмных Тисах», имела за собой хорошее приданое, вдобавок была молода и миловидна. Правда, чересчур нерешительна и задумчива. Задумчивость – это промедление; решение нужно принимать без проволочек, иначе рискуешь пойти ко дну. Враги ждать не станут. Терпение друзей тоже не стоит испытывать на прочность…Впрочем, в мирной жизни, да к тому же в характере женщины это не пороки, а вполне извинительные маленькие слабости. Во всём прочем малышка Альмагия отвечала чаяниям капитана Эшлинга.

Решено!

* * *

Когда капитан Эшлинг пригласил её на прогулку, Альма придумала благовидную отговорку прежде, чем успела задуматься, зачем вообще нужно отговариваться. Зачем добровольно отказываться от общества человека, которого ей, с какой стороны ни посмотри, следовало бы узнать поближе.

Как держать себя с дядюшками-кавалерами, госпожа Эстиминда её не учила. Вероятно, правильным было бы как-то поощрить его. Улыбнуться ему. Расспросить о службе. Что ж, за завтраком Альма затронула эту тему – и едва не утонула в морских терминах, едва не оглохла от терпкого голоса, слишком громкого даже для просторной столовой.

Входя в любое помещение, капитан Эшлинг немедля заполнял его собой – высокой широкоплечей фигурой, энергичными движениями, зоркими взглядами из-под нахмуренных бровей, громовым голосом. Становился центром внимания, осью вращения. Ценное качество для командира, но слегка обременительное для тех людей из его окружения, кто к такому не привык.

Вдвойне тяжко было становиться предметом пристального внимания капитана Эшлинга. Говорить с ним о том, что было ей неизвестно или не имело для неё значения, принимать его слегка неуклюжие ухаживания, делать шаг за шагом по направлению к неизбежному… и нежеланному. С ослепляющей ясностью Альма осознала, что не готова связать с капитаном Эшлингом свою судьбу.

Но был ли у неё выбор?

Снегопад завершился и оставил после себя белоснежное покрывало, укутавшее дом, сад и окрестности. Снежинки искрились на солнце, морозец обещал не люто пробрать до костей, а добродушно подрумянить щёки. Кто бы отказался от такого освежающего простора в пользу душного захламлённого кабинета?

Альма.

Она отговорилась от совместной прогулки необходимостью разобрать кабинет отца, который в прошлый раз, после открывшейся правды о жизни и смерти матери, скорее крушила, чем разбирала. Но посвящать капитана Эшлинга в подобные детали было излишне.

Если капитан Эшлинг и удивился отказу, он ничем этого не показал. И не изменил первоначальному плану, накинул шинель и шагнул за порог – он всё ещё привыкал к своим владениям, ему было интересно увидеть их в новом свете при сменившейся погоде.

А Альма сбежала от живого и настойчивого Эшлинга к мёртвому и безразличному. Впрочем, и при жизни отец не выказывал к ней даже десятой доли того интереса, какой ныне проявлял дядюшка. Трудно было назвать такое положение дел приятным – зато оно, по крайней мере, было привычным.

Привычным было и хранимое в кабинете: вот в подставке трость из чёрного дерева с костяным набалдашником, любимая трость отца, без которой он почти никогда не выходил. Вот атлас звёздного неба, который отец велел ей вызубрить наизусть. Вот проклятый «Вестник Волшебства», превративший отца в то, чем он стал, и доведший до могилы…

Утихший, едва-едва тлевший гнев вспыхнул вновь. Только направлен он был уже не на господина Эшлинга, а на газету о магии. И на саму магию – один сплошной обман, одурачивший господина Эшлинга и загубивший его жизнь.

Их жизни.

Несмотря на годы изучения магии, Альма так и не сумела заставить себя поверить в неё. В том, чем занимался отец, не таилось ничего волшебного – это было ясно как день. Глупые сказки. Суеверия и предрассудки, которыми предки объясняли то, что было для них непонятно и пугающе, и которые потомки раскопали ради развлечения.

Паршивая газетёнка!

Зашуршали страницы «Вестника Волшебства», которые Альма скрутила, будто прачка – бельё

…Призрачный хрустальный звон.

Вещий сон.

Собственные глаза, из карих превратившиеся в серо-голубые. Если только верить живописцу Литарефни и экономке Одан. Но пусть первого ещё можно было заподозрить в художественной вольности, зато вторая была слишком честна и слишком преданна хозяевам, чтобы сказать хоть слово лжи.

Руки Альмы бессильно опустились. Листы «Вестника Волшебства» с тихим шелестом упали на пол.

На свете существовали вещи, которые даже мудрая госпожа Эстиминда навряд ли сумела бы объяснить. Что уж говорить об Альме – у неё голова шла кругом. Увы, ответы, которых она отчаянно жаждала, были унесены в недоступные ей дали: в могилу, на дно реки, к святилищу Великого Неведомого.

В отчаянии решаешься на то, что нипочём бы не сделал в благостном расположении духа. Альма медленно, будто против воли, присела и подняла с пола злосчастные листы. Отнесла их к столу, встряхнула, расправила. Вчиталась. Может быть, хоть здесь она обретёт если не ответы, то хотя бы подсказку, где и как их искать?..

* * *

Первый удар гонга.

Альма вскинула голову, удивлённая и слегка смущённая. Неужто она так засиделась за старыми газетами, что потеряла счёт времени?

Надо было поспешить к себе и переодеться к ужину. А после трапезы – вернуться в кабинет отца, да не одной, а в сопровождении кого-нибудь из слуг: перенести стопки газет в библиотеку… нет, лучше в одну из пустовавших комнат на втором этаже.

Не всякий так печётся о фамильных драгоценностях, как покойный господин Эшлинг заботился о выпусках «Вестника Волшебства». За долгие годы – десятки лет! – он накопил их немалое количество. И его бумажная сокровищница приносила ему несравнимо больше радости, нежели золото или драгоценные каменья. Первым удовольствием было получить очередной выпуск газеты – свежий, ещё пахший типографской краской и путешествием, не успевший ни смяться, ни выцвести, манивший новыми тайнами и вызовами. Вторым удовольствием было прочесть его – жадно, залпом, будто припав к освежающему источнику в оазисе посреди пустыни. Третьим удовольствием было перечитать его, вдумчиво, делая пометки, занося в специальный каталог заголовки статей с краткими описаниями, дабы впоследствии всегда знать, в каких выпусках говорилось о защитных свойствах железа, а в каких – о пагубном влиянии ретроградной первой планеты. Четвёртым удовольствием было время от времени перечитывать избранные фрагменты в ожидании свежего выпуска. Даже оплата подписки оказывалась для господина Эшлинга не дорогостоящей повинностью, а очередной отрадой: никаких денег ему не было жаль на то, что он по-настоящему любил. Вдобавок подписка являлась обещанием новых удовольствий.

Трудно любить то, во что не веришь. Ещё труднее, если тебя усиленно этим пичкают, принуждая поверить. Альма не любила магию и почти не надеялась извлечь из «Вестника Волшебства» хоть какую-нибудь пользу. И действительно, первые пару-тройку выпусков она бегло пролистала, не найдя там ничего интересного для себя и лишь с отстранённым удивлением отметив, сколь много материалов выходило из-под пера некоего господина Рондо, будто он в своей жизни только и делал, что писал для газеты.

Но вот четвёртый выпуск… он был особым. Одним из тех, где примерно раз в год публиковались репортажи о чудесах, совершаемых господином Уилкомби – бессменным издателем «Вестника Волшебства», председателем клуба магов «Абельвиро» и первым чародеем современности.

Альме было неведомо редакционное закулисье, иначе бы она не удивлялась тому, что имя господина Рондо столь часто попадалось ей на глаза. Темы для публикаций распределялись между приближёнными господина Уилкомби; особой честью было получить дозволение писать о самом господине Уилкомби, и господин Рондо делал всё, чтобы удостаиваться её как можно чаще.

Лишь однажды, когда господин Рондо некстати захворал, репортаж о магических опытах господина Уилкомби доверили господину Толмиросу. Тот не имел родичей в клубе магов «Абельвиро», сам вступил в клуб каких-то полдесятка лет назад и в сравнении со старожилами был почти неприлично молод, но уж очень он был деятельным, и очень лёгким было его перо – господину Толмиросу удавалось даже сухие отчёты превращать в увлекательнейшее чтение.

Репортажи «Вестника Волшебства» о чудесах пестрели цветистыми эпитетами и восклицательными знаками. Основных целей у них было две: привлечение внимания читателей и укрепление авторитета господина Уилкомби – и без того, впрочем, несокрушимого, ибо господин Уилкомби оставался единственным (по крайней мере, из членов клуба магов «Абельвиро»), кому беспрекословно подчинялась магия.

Побочной целью, в которой господин Уилкомби с трудом признавался даже самому себе, а уж кому другому не признался бы и под пытками, было привлечение внимания господина придворного мага – могучего чародея Ирртума Блеккингара, о котором было достоверно известно лишь то, что он существует, что он стар (шутка ли – полвека на королевской службе!) и что он пользуется безграничным доверием правящего монарха. Господин придворный маг почти не покидал пределов королевской резиденции – и совсем никогда не имел сношений ни с кем из членов клуба магов «Абельвиро», к их изрядному недоумению, граничившему с досадой и порождавшему злословие.

Как матери с напускной серьёзностью пугают своих шаловливых отпрысков детьми леса, злокозненными фатаморами, которые придут и заберут их, так члены клуба магов «Абельвиро» в шутку пугали друг друга гневом господина придворного мага. Само имя его было среди них под негласным запретом – то ли с подачи господина Уилкомби, то ли просто в силу привычки. Для них господин придворный маг был чем-то средним между божеством и пугалом.

Кого-то чрезмерная восторженность отвращает. Кого-то – воодушевляет. Читатели «Вестника Волшебства» в большинстве своём были из вторых, а вот Альма едва не оказалась в числе первых: слишком уж высокопарным, слишком приторным было описание деяний господина Уилкомби, самого господина Уилкомби, ну и присутствовавших членов клуба заодно. Автор репортажа – опять господин Рондо, ну разумеется, – раздувал из мухи слона без всяких увеличивающих заклинаний. Было бы из чего делать столько шума: господин Уилкомби всего-навсего соорудил одноразовое гадательное приспособление, умевшее делать выбор лишь между «да» и «нет»…

Погодите-ка. А вдруг это как раз то, что Альме было нужно?

Она вернулась к началу инструкции. Так-так-так, серебряное блюдо… текучая вода, как минимум одну ночь отстоявшаяся под лунным светом… венок из ветвей тиса… Да нет же, рябины.

Альма непонимающе моргнула. Ну да, рябины. Как можно было вместо «рябины» прочесть «тиса»? Эти слова ведь ничем не похожи! Вот что происходит, когда живёшь в окружении тисов в «Тёмных Тисах»: везде тисы мерещатся.

Перечитала строчку: венок из ветвей тиса… Да что ж такое-то?!

Она вперилась взглядом в слово, прочла его по слогам, беззвучно шевеля губами, почти вслух: «ря-би-ны». Чёрным по белому написано, никакой ошибки тут нет.

…Но почему-то возникло ощущение, что есть. Что вот именно это слово режет глаз. Что оно – лишнее. Что вместо него должно быть другое. Обязано. Венок из ветвей рябины разрушал всю инструкцию так, как портит слаженную мелодию единственная фальшивая нота.

Да и выглядело-то слово странно, будто раздваивалось под пристальным взглядом Альмы.

Но вот поплыл перед глазами и остальной текст, боль иглами вонзилась под брови и в виски, в ушах зазвенело. Альма оттолкнула от себя газету и закрыла ладонями и без того зажмуренные глаза, съёжилась в большом отцовском кресле.

Боль исчезла так же внезапно, как возникла. Перед вновь открытыми глазами больше ничто не двоилось. Разве что огонь свечей казался чрезмерно ярким.

Довольно на сегодня газет. И тисов-рябин. И вообще всей этой дурацкой магии! Надо дать себе отдых.

Последнее, впрочем, оказалось затруднительным – ведь матримониальная угроза никуда не делась. Даже наоборот: капитан Эшлинг, за время одиночной прогулки имевший возможность ещё раз взвесить все «за» и «против», в полной мере этой возможностью воспользовался – и почти сразу после ужина, когда они уютно устроились перед камином в гостиной, капитан – с курительной трубкой, Альма – с вышиванием, прямо спросил, согласится ли Альма составить его счастье.

Счастье?.. Нет, она не принесёт ему счастья. Как и он ей. Если счастье вообще существует на свете, а не является сладкой ложью, призванной хоть немного скрасить жизнь.

В них текла одна кровь, и всё же они были абсолютно чужими друг другу. Альма всячески отрицала это, старалась убедить себя, что дядюшка – идеальная партия для неё, почти преуспела в самообмане… И вдруг прозрела. А прозрев, более не могла закрывать глаза на очевидное.

Трудно было признаться себе, что она не хочет стать супругой капитана Эшлинга. Ещё сложнее было признаться ему. Однако тем же вечером всем возможностям бракосочетания двух Эшлингов был положен конец.

Глава VI,
в которой звонят свадебные колокола

Капитан Эшлинг был, по единодушному мнению местного общества, кладезем различных дарований. Но проживавшие по соседству господа и особенно госпожи отнюдь не обрадовались, когда обнаружилось ещё одно его дарование, доселе сокрытое, – способность устраивать сюрпризы.

Дело в том, что капитан Эшлинг, вопреки ожиданиям, не избрал своим предметом ни одну из местных девиц на выданье. Он исправно отвечал на приглашения, посещал танцевальные вечера и милые семейные ужины, поначалу вместе с племянницей Альмагией Эшлинг, а в дальнейшем, что было ещё лучше, почти всегда без неё. Он беседовал, прогуливался и танцевал с блистательнейшими из местных красавиц – томной госпожой Волюпте, весёлой госпожой Неветес, элегантной госпожой Фасантой, однако тщетно ждали они сами, их матери и отцы: капитан Эшлинг упорно не просил ничьей руки.

…И вдруг как гром среди ясного неба: объявление о помолвке капитана Эшлинга и госпожи Свартур!

Нет, не то чтобы это было невозможно или за госпожой Свартур водились какие-либо грехи, препятствовавшие браку с добропорядочным господином. Однако расцвет юности госпожи Свартур остался позади: она схоронила первого мужа без малого десять лет назад, к тому же имела от брака с ним сына – задиристого юнца Джорри, в котором души не чаяла, из-за чего, по мнению некоторых, разбаловала его до неприличия.

Неожиданностью грядущая свадьба стала не только для местного общества, но и для Альмы. Поначалу она сопровождала дядюшку в его визитах, вводила в общество, представляя тем господам и госпожам, с кем была знакома сама. В дальнейшем однообразие лиц, тем и танцев ей прискучило, она начала пропускать выезды. А после того как отвергла руку капитана Эшлинга, он и вовсе стал постоянно выезжать без неё, что полностью устраивало их обоих.

Госпожа Свартур тоже была домоседкой и предпочитала не наносить визиты, а принимать гостей в своём имении. Точнее, в имении сына: именно Джорри был наследником поместья «Свартурхус» и состояния покойного отца, а его матери полагались лишь вдовье содержание да оставленные по завещанию ценности. Однако этим «лишь», на самом деле достаточно щедрым, и должностью своеобразного регента при юном наследнике она была вполне довольна. Тем более что местные госпожи отчего-то редко включали её в число приглашённых, как будто не желая лишний раз с ней встречаться. Зато местные господа, напротив, были не прочь видеть милую вдовушку как можно чаще и ради этого охотно покидали уют семейного очага.

В результате Альма и госпожа Свартур, пусть и знали о существовании друг друга, даже не были друг другу формально представлены! Следовательно, Альма не имела ни малейшего понятия, какова собой невеста дядюшки. Будущая тётушка. Будущая хозяйка «Тёмных Тисов».

При наконец состоявшемся знакомстве, когда госпожа Свартур, пока без Джорри, впервые приехала в «Тёмные Тисы» и под руку с капитаном Эшлингом прошествовала по своим будущим владениям, оказалось, что она более всего похожа на кошку. Вернее, на холёную домашнюю кошечку. Нежную, ласково мурлыкающую, создающую уют одним своим присутствием. «Тёмные Тисы», приняв под свою сень госпожу Свартур, удивительным образом сделались менее мрачными.

А как она умела слушать! Даже если вы вовсе не собирались ничего ей рассказывать. Альма планировала ограничиться приличествовавшими случаю приветствиями и поздравлениями, но когда после трапезы они с госпожой Свартур удалились наедине выпить кофе и полакомиться сладостями, уже на второй чашке терпкого напитка Альма неожиданно обнаружила себя рассказывающей о том, что вычитала в «Вестнике Волшебства», и вынуждена была прикусить язык, пока не сболтнула что-нибудь совсем сокровенное. Никогда прежде Альма не была болтуньей, госпоже Эстиминде порой приходилось силком вытягивать из неё слова (особенно когда те были частью недостаточно хорошо выученного урока), да и во время визитов она предпочитала слушать, а не говорить. Однако в присутствии госпожи Свартур, казалось, разговорился бы и камень: её глаза лучились неподдельным доброжелательным интересом, она всегда к месту вставляла вопросы или остроумные ремарки, причём никогда не перетягивая тему на себя, собеседник будто становился для неё центром всего мироздания.

Альма обеспокоенно попыталась вспомнить, не читала ли в «Вестнике Волшебства» о каких-нибудь развязывающих язык заклинаниях. Но в следующую секунду мысленно сама себя обозвала скудоумной: везде-то она теперь готова была искать магию, почти как её бедный отец. Незачем подозревать колдовство или иной подвох там, где есть прирождённый талант. А госпожа Свартур была, несомненно, одарена от природы.

Не всякий дар завоёвывает своему обладателю славу в веках или несметные богатства – но оттого он не перестаёт быть даром. Чем-то особенным, что доступно не всем, что отличает одарённого от прочих и улучшает его жизнь, а если повезёт, то и жизнь его близких.

В обществе госпожи Свартур даже капитан Эшлинг, прямой и твёрдый, как мачта, смягчался. Когда он смотрел на невесту, его строгий взгляд теплел, голос начинал звучать менее отрывисто.

Словом, всё указывало на то, что капитану Эшлингу посчастливилось найти женщину, которую он искал. И которая, в свою очередь, искала его.

Медлить со свадьбой никто не видел резона, и едва были совершены необходимые приготовления, жених с невестой стали мужем и женой. День их свадьбы был зимним, холодным, и вместо обычно подбрасываемых ввысь праздничных семян в волосах новобрачных белели снежинки – а они не обращали ни на снег, ни на холод никакого внимания, смотрели только друг на друга и были абсолютно счастливы.

* * *

Это была первая свадьба, в которой Альме довелось принять непосредственное участие, пусть и не в роли невесты. Альма была аколитом – свадебным спутником-помощником – своего дядюшки, равно как юный Джорри Свартур был аколитом своей матери. Но если Джорри со свойственной его возрасту несносностью казался недоволен и доставшейся ему ролью, и обстановкой святилища, и самим бракосочетанием, то Альма украдкой глазела по сторонам с искренним интересом, подпитываемым новизной и редкостью ситуации.

Когда-то народ Бонегии, подобно народу соседней Сидрии, исповедовал веру в Двуединого, и святилища оного являлись главным украшением любого города, пышностью убранства и монументальностью архитектуры соперничая с дворцами местной знати и чуть не с дворцом самого короля. Однако около семи веков назад тогдашний монарх неожиданно объявил о переходе в новое вероисповедание и на смену Двуединому привёл Великое Неведомое.

Впрочем, как «на смену»? Великое Неведомое не отрицало возможности существования Двуединого. И других богов. И магии. Оно вообще было религией не отрицания, а вопроса. Вместо догматов были духовные поиски, и каждый найденный ответ признавался возможным и ценным.

Вероятно, именно благодаря мягкости новой религии удалось избежать крупных раздоров внутри страны. Зато южная соседка Сидрия была недовольна и, ревностно сохраняя культ Двуединого, едва не обвинила Бонегию в ереси, что положило бы начало международной распре, и хорошо если не религиозной войне. Однако каким-то чудом конфликт удалось погасить.

Возможно, чудом вполне буквальным: летописей и иных свидетельств тех времён почти не сохранилось, будто они были планомерно сокрыты или уничтожены, но за последние десятилетия всё большую силу (не в последнюю очередь благодаря поддержке клуба магов «Абельвиро») набирала гипотеза, что именно на тот период пришёлся расцвет бонегийской магии. И что магия в целом оказала на историю Бонегии больше влияния, чем можно было отследить по уцелевшим источникам. Однако гипотеза на то и гипотеза, чтобы быть лишь предположением, а не установленной истиной.

Так или иначе, святилище Великого Неведомого, в котором проходило бракосочетание капитана Эшлинга и госпожи Свартур, было скорее скромным и строгим, чем роскошным и нарядным, и вовсе не провинциальность была тому причиной.

Но кое-что от прежней религии святилища Великого Неведомого всё же сохранили, в том числе традицию отмечать праздники и скорби колокольным звоном. И когда все напутствия были даны, все обеты были принесены и скреплены нежным поцелуем, в вышине раздался торжественный колокольный звон, возвещавший появление новой семьи.

* * *

Госпожа Маоми Свартур была умна и знала себе цену. Потому даже не думала примыкать к местным девицам в охоте за новым трофеем – морурольским капитаном, унаследовавшим «Тёмные Тисы». Очевидно же было, что он сделает предложение своей племяннице.

И он, судя по донёсшимся слухам, взаправду сделал. А она – вот это уже было неожиданностью! – отказала.

Что ж, возможно, игра всё-таки стоила свеч.

Первый брак госпожи Свартур был устроен без её желания, когда она была совсем юна – моложе, чем Альмагия Эшлинг ныне. Уготованный ей супруг оказался состоятелен, но в летах – старше её чуть ли не втрое. К тому же он обладал скверной привычкой вымещать дурное настроение (а дурным оно у него было почти всегда) на окружающих – и на слугах, и на собственной жене. Правда, стоило отдать ему должное, он любезно освободил её от своего общества всего через несколько лет после свадьбы – грудная жаба вконец его доконала. К тому же господин Свартур обеспечил госпоже Свартур безбедную жизнь – а главное, дал ей сына, прелестного ненаглядного Джорри, которого она полюбила всем сердцем.

Второй свой брак госпожа Свартур решила устроить сама.

Однако она не собиралась лишиться обретённой свободы ради кого-нибудь из местных вдовцов – пожилых, грузных, ленивых и телом, и духом. Нет уж, избавьте. Да и не была уверена, что её милый Джорри хорошо воспримет появление отчима.

С другой стороны, выслушивая очередные – третьи за месяц! – жалобы на сына от гувернёра и от кухарки, опять обидевшейся на Джорри из-за невинного розыгрыша, госпожа Свартур со вздохом призналась себе, что Джорри, возможно, не помешал бы достойный образец для подражания. А ей самой не помешал бы достойный супруг. Только где ж отыскать такого?..

И вдруг – свободный, статный, состоятельный и славный капитан Эшлинг.

Госпожа Свартур умела замечать шансы, отличать призрачные от реальных и, наконец, ловить их. Этот шанс был хорош во всех отношениях, и она его не упустила.

Капитан Эшлинг полностью оправдал её ожидания и даже надежды, так что их союз, изначально порождённый умом, согрел и сердце.

Хотя «Тёмные Тисы» тоже внесли немалый вклад в привлекательность капитана Эшлинга. Новоиспечённая госпожа Эшлинг была крайне довольна своим новым домом: «Тёмные Тисы» были более старинным, более просторным, более богатым поместьем, чем «Свартурхус». И хотя Альмагия Эшлинг в беседах упоминала гнетущее впечатление, производимое на неё «Тёмными Тисами», госпожа Эшлинг находила дом весьма приятным. И намеревалась сделать его ещё приятнее.

* * *

«Тёмные Тисы» изменились, будто очнувшись от долгой дрёмы.

Для начала в поместье стало вдвое больше господ: вместе с новоявленной госпожой Эшлинг сюда переселился её сын Джорри. И большой дом перестал казаться таким безлюдным, одиноким, угасшим: он наполнился жизнью.

В первую очередь это было заслугой именно Джорри, рьяно исследовавшего новую территорию, с громкими возгласами бегавшего по коридорам и лестницам, взрывавшегося смехом в случае очередного удачного розыгрыша или при виде чего-либо забавного. А забавным ему казалось многое: Джорри смотрел на мир с озорной усмешкой.

Его матушка, напротив, являла собой образец хороших манер, была приветливой, но требовательной госпожой. Она умела поощрять и умела приказывать; умела ценить старое и умела привносить новое; умела собирать гостей и умела провожать их, оставляя обитателей «Тёмных Тисов» наслаждаться тихим отдыхом в семейном кругу. Словом, она была настоящей хозяйкой.

Даже то, что она, с полного одобрения супруга и при его деятельном участии, перевезла с собой из «Свартурхуса» камеристку и кухарку и дала расчёт едва ли не трети слуг «Тёмных Тисов», ничуть не повредило ей ни в чьих глазах. Каждый из слуг почёл бы за честь шанс немедля броситься исполнять любой приказ госпожи Эшлинг.

Каждый… кроме экономки Одан. Её вассальная преданность была незыблема, экономка верно служила каждому, кто носил фамилию Эшлинг, однако за десятилетия службы у неё сложились собственные представления о том, как следует вести хозяйство в «Тёмных Тисах». А у госпожи Эшлинг имелись свои представления, и не во всём они совпадали. Под одной крышей очутились две женщины, которые привыкли управлять домом – и привыкли это делать по-разному.

Но одна из них была хозяйкой «Тёмных Тисов», а другая – нет, и в конце концов экономка Одан полностью покорилась твёрдой руке, укрытой нежной перчаткой.

* * *

– Что это тут у вас, сестрица? – Джорри высунулся из чулана (чем он только там занимался? Неужто опять готовил какую-нибудь каверзу?) и с любопытством уставился на то, что было в руках Альмы: рябиновые и тисовые ветви, за долгую зиму успевшие пострадать от ветров и снегопадов, но ещё сохранившие на себе по несколько ярко-красных ягод.

– Охапка веток, как видишь.

– Для магии? – глаза Джорри лукаво заблестели.

– Для натюрморта, – Альма почти не запнулась и кивком подозвала к себе горничную, чтобы та отнесла ветви в комнату.

– Давайте я сам отнесу!

– Погоди-ка, – понадобилось не очень-то куртуазно схватить его за шиворот, чтобы хоть ненадолго угомонить этот вихрь в человеческом обличье. И не дать ему проникнуть в её тайны. – Сперва скажи, чем ты был занят в чулане.

– Повторением сидрийских неправильных глаголов, – он одарил её кротким взглядом, всем своим видом являя безгрешную добродетель. И лишь в глубине его глаз на мгновение вспыхнула смешинка.

Ну что за несносный мальчишка!

– Молодец, – в тон ему ответила Альма. И, ухватив Джорри покрепче, повлекла за собой в классную комнату. – Давай же посмотрим, как далеко ты продвинулся в своём уроке.

Если это и не согласовывалось с его планами, то он приноровился мгновенно, перехватил инициативу и Альмину руку и теперь сам вёл её в классную комнату. Подальше от чулана.

– Как скажете, сестрица!

Разумеется, никакой сестрицей она ему не была: Альма приходилась Джорри троюродной племянницей его отчима. Ни капли общей крови. Однако Джорри решил называть её именно так – то ли чтобы поддразнить, то ли потому что ему, единственному сыну, взаправду не хватало сестёр и братьев. И его мать, а поначалу и сама Альма, были лишь довольны, что двум младшим членам семьи удалось поладить.

Не возражала Альма и когда госпожа Эшлинг обратилась к ней с просьбой дать Джорри несколько уроков сидрийского: дескать, сын так тянется к знаниям, но в изложении гувернёра сидрийский ему никак не даётся…

Слово «несколько» оказалось весьма растяжимым понятием, и теперь Альма была для Джорри не только сестрицей, но и кем-то вроде полугувернантки: прибегнув к книгам, оставленным госпожой Эстиминдой, а также к собственным старым тетрадям и воспоминаниям, Альма уже который месяц обучала Джорри языку Сидрии. Не будучи, впрочем, уверена, что когда-либо Джорри, да и ей самой удастся объясниться хоть с одним взаправдашним сидрийцем так, чтобы тот их понял.

Джорри, стоило отдать ему должное, на её уроках даже старался. Насколько это было в его силах. По крайней мере, он не сбегал и не устраивал переполох, как не единожды бывало на уроках с гувернёром Охаром. Однако быстро терял терпение, начинал вертеться, сажать кляксы, изукрашивать свободное пространство на бумаге рисунками – преимущественно карикатурами, причём, что было вдвойне досадно, весьма узнаваемыми.

Джорри был таким шумным, смешливым, изобретательным, шаловливым, будто родился не благородным господином, а каким-то бродячим лицедеем. Его неугомонная натура обещала либо блестящую, либо прискорбную будущность. Если только на него не подействует сдерживающе мрачная атмосфера «Тёмных Тисов». Впрочем, у оной было мало шансов против него, и пока Джорри неизменно выходил победителем, наполняя старый дом так давно не гостившим здесь весельем.

Иногда Альма была готова дни считать до отъезда юного сорванца; иногда с неохотой признавалась себе, что будет скучать по нему. Но независимо от её желаний через год-другой Джорри должен был покинуть «Тёмные Тисы».

Госпожа Эшлинг не любила говорить о его отъезде, словно одна лишь мысль о том, что придётся отпустить сына от себя, разбивала её материнское сердце. Потому не отослала Джорри ни в одну из школ, постановив обойтись услугами гувернёра, а затем специально приглашённых учителей, должных подготовить её сына к поступлению в университет. И всерьёз подумывала отдать Джорри учиться не в более престижный, но и более далёкий Атарф, а в расположенный на три дня пути ближе Оньдрейхед.

Зато сам Джорри ждал зачисления в университет – хоть Атарф, хоть Оньдрейхед, всё равно – с нетерпением: не ради учёбы, которую он если и любил, то весьма избирательно, а ради возможности выпорхнуть из гнезда, пусть уютного, но тесноватого для его неуёмной натуры.

Юный Джорри Свартур хотел повидать мир, завязать интересные знакомства, а если повезёт, то и принять участие во взаправдашнем приключении. Недавно он грезил о загадочных знойных пустынях Моанрии. А затем вдруг, под впечатлением от морских рассказов капитана Эшлинга, огорошил всех сообщением о том, что хочет уехать в Морирол и наняться юнгой на корабль. Рассказы капитана Эшлинга немедля приняли менее ностальгический и более обыденно-натуралистический тон, с особым упором на жёсткую дисциплину, авралы и в целом не блещущий удобствами корабельный быт. Госпожа Эшлинг, постановив, что запрещать что-либо сыну бесполезно (запрет лишь подбросит дров в пламя его энтузиазма), предложила ему сперва обучиться править лодкой на реке и проверить, нет ли у него морской болезни. И лишь Альма ничего не сказала.

Она, разумеется, беспокоилась за Джорри, успев к нему привязаться и иногда, когда пауза в каверзах вдруг затягивалась, даже считая его милым. Однако его скороспелый план по становлению моряком вовсе не казался ей чем-то абсурдным и ужасным. Альма почти не сомневалась, что приложи Джорри к осуществлению этой мечты все свои бурлящие силы – и он вполне мог бы со временем превзойти капитана Эшлинга.

Если бы, конечно, присущая ему хаотичность не подтолкнула его к дурной компании: шансы Джорри стать блестящим офицером морского флота были примерно равны шансам стать лихим пиратом. А то и уступали им.

Но студентом ли, офицером ли, пиратом ли – так или иначе Джорри ждало интересное будущее. Ему были открыты многие пути – выбирай любой!

Самой Альме были недоступны ни университет, ни море. А что было?

По крайней мере, благодаря приобретённому в занятиях с Джорри кой-какому учительскому опыту она окончательно уверилась, что с госпожой Эстиминдой ей не тягаться, хорошей гувернанткой не стать – да и не хотелось становиться.

А кем она хотела стать? Почтенной матерью семейства? Однако история с капитаном Эшлингом заставляла усомниться в таком исходе: если даже столь прекрасная во всех отношениях партия не побудила Альму вступить в брак, едва ли она в принципе готова становиться чьей-либо женой, да и вряд ли найдёт жениха лучше.

К тому же, имея возможность ежедневно видеть супругу капитана – госпожу Эшлинг, Альма не могла не заметить различий между ней и собой, причём не в свою пользу: сама она не умела ни вести дом, ни создавать уют, ни быть очаровательной.

Госпожа Эшлинг была безупречной хозяйкой «Тёмных Тисов». Нежной супругой, любящей матерью, душой компании. Для каждого она умела найти ласковое слово, не делая исключения и для Альмы – несостоявшейся невесты своего мужа и бывшей почти хозяйки своего нового дома. Более того, окружала Альму заботой, будто та была её ближайшей подругой.

Альма высоко ценила доброе отношение госпожи Эшлинг. Но всё-таки иногда мечтала высвободиться из мягкого кокона её заботы. Особенно когда дело касалось гостей.

– Сегодня к ужину обещал быть полковник Хуграккур, – обронила госпожа Эшлинг как будто между прочим. – Бывший сослуживец моего бедного кузена Федайля – помнишь, я рассказывала? Он в здешних местах проездом по делам своего драгунского полка, готовящегося к учениям, и я, разумеется, не могла его не пригласить. Полагаю, милому капитану Эшлингу будет о чём с ним побеседовать. Да и для женщин общество полковника Хуграккура всегда было преприятным – он, знаешь ли, чудесный рассказчик, а уж как галантен!..

Альма, не поднимая глаз от вышивания, которым они обе занимались после завтрака, поблагодарила госпожу Эшлинг и сказала, что будет очень рада познакомиться с тем самым полковником Хуграккуром. А мысленно предположила, что место полковника за столом по чудесному стечению обстоятельств окажется рядом с её собственным, что госпожа Эшлинг вновь примется расхваливать таланты всех присутствующих, особенно полковника и Альмы, что под конец вечера Альму попросят сыграть что-нибудь на фортепьяно, а полковник любезно вызовется переворачивать ей ноты…

И не ошиблась.

Что ж, по крайней мере, на сей раз гость был всего один – нередко госпожа Эшлинг приглашала целую ватагу гостей. Пусть она была домоседкой и редко выезжала, в её нежных цепких руках скопилось множество нитей-связей, она вела обширную переписку, и поблизости всегда находились какие-нибудь приятели, знакомые знакомых или, на худой конец, сослуживцы родственников. А это означало утренние визиты, званые обеды, танцевальные вечера…

Благодаря последним Альма, наконец, освоила необходимое количество танцев и научилась приветливо держаться с кавалерами – драгунами и гусарами, землевладельцами и чиновниками. Однако, по правде говоря, уж лучше б она танцевала с Джорри – он был чуть ли не единственным, кого госпожа Эшлинг не прочила ей в женихи.

Каким образом обеспеченная замужняя женщина может наиболее успешно облагодетельствовать не устроенную в жизни родственницу? Подыскать ей хорошего мужа. С такой точки зрения госпожа Эшлинг была лучшей благодетельницей, о какой только можно мечтать.

Но несмотря на это (а может, в том числе из-за этого), никогда ещё Альма не чувствовала себя такой потерянной, такой чужой в родном доме. Если она выйдет замуж, то должна будет покинуть «Тёмные Тисы». Вот только ни один из пёстрой вереницы гостей не затронул её сердце. Ей некуда и не к кому было ехать.

Будущее было туманным. Тогда Альма решила взять в свои руки настоящее.

Выбираться на излюбленные прогулки стало сложнее: то какие-либо совместные дела или гости требовали её присутствия дома, то, напротив, кто-либо вызывался составить ей компанию и тем самым нарушал её уединение.

К счастью, иногда всё же удавалось ускользнуть без помех. И во время одной такой прогулки, под небом пасмурным, как её мысли, Альма придумала, что надо сделать.

Помимо троюродного дядюшки – капитана Эшлинга – у неё был более близкий дядюшка – господин Мон, родной брат её покойной матери. Более близкий по крови, но не по расстоянию: насколько Альме было известно, господин Мон жил где-то на севере страны. Ни разу в жизни она не видела его, не писала ему, ведь всякое общение между Эшлингами и Моном прервалось, ещё когда Альма была младенцем. И всё же, возможно, удастся восстановить оборванное?

Альма обратилась к господину Бенго, ведавшему делами семьи Эшлингов, с просьбой навести справки о господине Моне.

Однако её надежды расцвели лишь для того, чтобы быть растоптанными: как удалось выяснить поверенному, вскорости после гибели сестры, весть о которой пусть с запозданием, но достигла «Монлинна», господин Мон… пропал. И не объявлялся с тех пор. В обстоятельном письме господин Бенго предполагал, что причиной тому было бедственное положение обнищавшего рода Монов, не позволявшее господину Мону далее содержать имение. Также поверенный добросовестно, хоть и суховато упоминал слухи, распространившиеся в связи с исчезновением последнего из Монов: кто-то утверждал, что в деле была замешана женщина; кто-то пенял на подозрительных странников, объявившихся поблизости от «Монлинна» незадолго до исчезновения его хозяина; кто-то готов был поклясться, что видел господина Мона (или господина, очень на него похожего. Насколько два человека могут быть похожи издалека и со спины) на пути к Проклятым горам.

Так или иначе, господин Мон бесследно исчез, не взяв с собой ничего ценного – в основном потому, что ничего ценного в «Монлинне» уже не осталось – и никак не давая о себе знать.

Дочитав письмо господина Бенго, Альма обессиленно оперлась о стол. Ей не привелось лично знать господина Мона, но её сердце сжалось от тревоги за него: что случилось с дядюшкой, куда он пропал?.. Сами собой в ушах зазвучали отзвуки рассказа экономки Одан о том, как пропала – сбежала, погибла – мать Альмы.

Да это просто семейное проклятье какое-то! Почему Монам предначертано исчезать одному за другим?!

Но всё же господин Мон, в отличие от своей бедной сестры, не оказался с корнем вырван из родной земли и отдан в чужой дом. Не был несчастлив в браке – господин Бенго ни словом не упомянул никаких жён и детей, а уж на старого поверенного можно было положиться, он нипочём не пропустил бы столь важные подробности.

Альма не могла – не хотела, наотрез отказывалась – поверить, что её дядюшка погиб. Какое-то чутьё – или утешающий самообман? – нашёптывало ей, что эта часть её семьи, её прошлого не уничтожена, а лишь сокрыта. И, возможно, однажды откроется вновь…

Но не сейчас.

Сейчас Альма никак не могла обратиться к иным родственникам. Тогда она решилась обратиться к последней надежде – к магии.

Глава VII,
в которой проводится магический эксперимент

Альмагия Эшлинг была не только дочерью своей матери, но и дочерью своего отца. Интерес к магии, поначалу отрицаемый, нежеланный, будивший слишком много горьких воспоминаний, постепенно овладел ею. Не молниеносно, пламенно, страстно, как господином Эшлингом когда-то, а исподволь, подобно цепкому плющу, обвивающему ствол дерева.

Для неё магия была шансом найти ответы.

Времена, когда хозяин дома радушно выходил встречать любимого гостя – свежий выпуск «Вестника Волшебства», остались в прошлом. Но газета продолжала приходить: срок подписки покойного господина Эшлинга ещё не истёк.

И в «Тёмных Тисах» вновь появился человек, нетерпеливо ждавший встреч с «Вестником Волшебства».

Точнее, два человека. Джорри, охочий до всего нового и необычного, сначала упрашивал поделиться с ним хотя бы каким-нибудь из старых выпусков, а затем вовсе перехватил «Вестник Волшебства» на подступах: сцапал газету с подноса дворецкого Одана, из-под носа у Альмы, да ещё состроил насмешливую гримасу.

В тот день Альма, позабыв о приличиях, выкинув из головы все уроки госпожи Эстиминды, носилась за маленьким паршивцем по всему дому, а Джорри, частенько оборачиваясь через плечо и взрываясь хохотом, то вроде уставал и почти позволял настигнуть себя, то вновь припускал галопом. По парадной лестнице вверх, направо, мимо испуганно ойкнувшей горничной, мимо ниши с огромной вазой, к чёрной лестнице, вниз, налево, обогнуть лакея, сделать большой круг по зале, и снова вверх, через резко распахнутую дверь, в комнату, и!..

Альма повалила наконец пойманного Джорри и лишь после этого спохватилась, что делает и где находится. Находилась она, как ни удивительно, в собственной спальне. На собственной кровати. С собственным сыном-жены-троюродного-дядюшки, схваченным за плечи и вдавленным в пышную перину.

Альма вскочила как ошпаренная, срывающимся голосом гневно отчитала Джорри, велела ему немедленно убираться из её спальни и не сметь входить туда впредь. И возвратить украденную газету!

– Так что сначала: убираться или возвратить? – Джорри попытался привычно пошутить, но это получилось у него менее ловко, чем всегда.

Он вообще будто был не в своей тарелке – раскрасневшийся, с растрепавшимися кудрями и лихорадочно блестевшими глазами. Видимо, погоня всё-таки далась ему не так легко, как он силился показать, а Альма была не таким уж плохим бегуном.

– Сначала возвратить, затем убираться, – отчеканила она.

Джорри развёл руками:

– И рад бы, да только у меня газеты нет…

Сдержав порыв лично проверить у него за пазухой, Альма вспомнила-таки, что она молодая госпожа из почтенного рода Эшлингов. Ей не пристало так терять лицо и дурачиться, даже если бы она играла с ребёнком. А Джорри ребёнком уже не был.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Язык страны, примыкавшей к её родной Бонегии с юга. Ещё одна близкая южная страна – Моанрия – соседствовала с Сидрией, но не с Бонегией, а потому от изучения её витиеватой словесности, более напоминавшей узоры, чем буквы, бонегийское юношество за исключением некоторых молодых господ было счастливо избавлено.

Вернуться