Наталья Маковецкая
Счастливая дорога!

В Греции всё есть

Греция пахнет специями и соснами, шебуршит сухими шишками, прячется в траве юркой ящерицей, оглушительно орет день и ночь цикадой. Греция манит нежно-голубыми небесами и защищает от ярости солнца пухлыми облаками, кипарисы сторожат ее дороги между гор, а красные крыши древним своим покровом укрывают дома и даже покосившиеся заборчики.

Горы Греции вдохновляют и покоряют. Они лежат россыпью, прячутся друг за друга, как матрешки, разбегаются от взгляда наблюдателя при приближении. И вообще они очень скромные, чуть что – расступаются и дают проехать. Это горы-виноград, это горы – окаменевшая семейка опят. Как капли воды составляют единое целое, так и эти горы все вместе и есть Греция, хоть при приближении и рассыпаются на множество: хочешь – на две, хочешь – на десять, хочешь – на сто возвышенностей, а как только отойдешь поодаль – это снова единое целое: Греция.

Дороги здесь змеятся между гор, деревенек и городов узкими лентами, манят неожиданными поворотами, крутыми подъемами и многочисленными струящимися изгибами с резко обрывающимися в море страшными, но такими красивыми скалистыми пропастями.

Рощи олив с причудливо изогнутыми стволами, с нелепыми наростами на них, дуплами-дырами насквозь, многослойной корой, корнями, которые так тесно сплетаются между собой, то ли стараясь еще ближе породниться, то ли пытаясь задушить друг друга, – эти рощи стоят стройными рядами по обочинам дорог.

Камни, выточенные морем, разбросаны россыпью повсюду, то навалены грудами, а то заботливо сложены в ровные ряды на пустырях.

Соль растворена не только в воде – почва и воздух пропитаны ею: в камнях, на которых растут деревья, и в самих деревьях, в дымке над горами – всюду соль.

Греция старая отжила свое: внезапно за поворотом дороги возникают развалины – фундамент строения, фрагмент стены, портик храма. Греция новая поднимается над всем этим частым подлеском, пушится зелеными сосенками над горами и скалами. И такое тут охватывает волнение, что непонятно, чему его приписать. В этой колыбели цивилизации невольно ощущаешь себя вернувшимся на родину после долгой, очень долгой разлуки. Как она была все это время без тебя? Как ты без нее?.. Это как вернуться в дом, где прошло золотое детство: ничего не помнишь, позабыл даже язык, но слуху приятна мелодия речи, хотя все вокруг другое, все пришло в запустение: сняты со стен фотографии, убраны игрушки, детская кроватка, бабушкина книга… И хочется парного молока из грубой глиняной кружки, теплого, только что из-под коровы, с пенкой из воздушных пузырьков, даже ощущаешь его вкус во рту.

Другие, те, кому был нужен дом, заняли жилище, пока тебя не было, и ты им благодарен за это: хоть что-то сохранилось. Те, кто пришел после, живы и сейчас, – они поставили на греческий алтарь свои грязные ботинки, и нет в этом кощунства: они молятся своим богам. Они развели свои огороды на месте разрушенной крепости, и теперь там, где были неприступные стены, гордо реяли знамена и трубили в рога, мирно алеют помидоры, томится виноград. Новые жильцы, правда, часто в свои дневных трудах забывали поливать некогда любимое мое мандариновое дерево, и оно подзасохло, осыпались листья. Но не срубили же, оно выросло, и теперь несколько крупных зеленых плодов висят среди увядших ветвей и силятся созреть.

Да, в Греции всё есть. И есть место Греции в моем сердце.

Утро в Греции

Утром в Греции необыкновенно нежные розовые и голубые краски неба. Оттенки – невесомые, палитра – самая изысканная, плюс эфирные облака, которые закрывают благоухающее небо от жирной черной земли. Солнце отражается в море, золотит зеркало воды, и свет бежит к берегу, попадая прямо в глаза. А навстречу небу с поверхности моря поднимаются мельчайшие капли воды, и это дымчатое покрывало тумана, едва различимое на берегу, делает греческое утро сказочным.

У горизонта смутно вырисовывается контур острова. Самого острова не разглядеть за облаками и туманом, но можно представить, что он будто стоит над водой. Дымчатый, как Авалон, остров предстал во всем пудрово-розовом величии и теперь тихо исчезает, отступая на задний план, а лучи солнца косо перечеркивают его из-за облаков. Через четверть часа острова совсем уже не видно, и только редкие солнечные блики отражаются от того места, где он был.

А облака гонятся друг за другом по небу, время от времени цепляясь хвостами за горы, останавливая свой бег, выстраиваясь в цепочки, потом опять бегут, гоняясь за кораблями. Сегодня сильный ветер, я так радуюсь ему. Он дует с моря, заряжает энергией, наводит свой порядок, наполняет паруса, шляпы и пляжные зонты, гонит море на берег, и оно тоже радуется, такое иссиня-синее, глубоко-васильковое, индигово-нежное. Белые его барашки гонятся друг за другом, соревнуясь с облаками, подражая им или просто отражаясь в небе. Временами они исчезают, зарываясь в синеву, с головой ухая ко дну, в жидкие васильки, но тут же выскакивают назад, играя в пятнашки.

Утро в Греции – это продолжение вчерашнего заката, только форте и в мажоре. Хотя случаются и пасмурные утра, когда небо струится на землю, выплакивая свои переживания в коротком и мощном ливне. Он всегда внезапно заканчивается, и небесные слезы сбегают по глинистой земле, возвращаясь обратно в море. Вода к воде.

Но сегодня утро кристально чистое, завораживающе прозрачное, как будто вымыли и море, и воздух, и дороги, и дома с черепичными крышами. И кота, что вылизывается возле кухни. Вымыли – и как следует пропылесосили.

И несется в этой чистоте воскресный звон колоколов соседней церквушки, созывая паству к молитве. И идут, отзываясь на зов, текут ручейки людей – благодарно поклониться, сказать спасибо за то, что живы, что наслаждаются каждым новым чистым днем у моря под облаками, на островках света и тепла.

После молитвы греческие семьи выходят из церкви: деды в пиджаках и галстуках, отцы в белых рубашках и брюках, женщины в длинных платьях, девочки в панамках и расшитых розовым платьицах; мальчикам позволено быть в шортах и рубашках с короткими рукавами. Взрослые принимают дары – ломоть свежеиспеченного хлеба и стаканчик вина – на дворике перед церковью. В тени под навесом стоит женщина в длинной юбке цвета сухой земли, в переднике и косынке, трогательно заботится о хлебах, заворачивая грубую черную ноздреватую их плоть в расшитое крестиком белое полотенце. Руки ее двигаются плавно, немного скованы в суставах уставшие от работы пальцы – и лучезарна приветливая улыбка; челка закрывает глаза, выбиваясь из-под косынки, когда женщина наклоняется над своими корзинками.

Здесь, на церковном дворике, начинается неторопливая беседа мужчин о сущем; отдельной стайкой чирикают женщины. Дети сосредоточенно послушны и тихо ждут от взрослых свободы.

После все выходят за ворота. Несколько шагов вдоль заборчика вокруг церкви – и вся семья – девочка с мамой, бабушка с дедушкой – уже дружно собирает выброшенные морем ракушки. Неторопливо в сандалиях с толстыми подошвами они бредут по песчаному пляжу, время от времени останавливаясь, нагибаясь и поднимая с песка добычу, хвастаясь друг перед другом находками.

Солнце входит в свои права, и семейство, напуганное наступающей жарой, неспешно удаляется. Мужчины снимают пиджаки и закатывают рукава.

После полудня с каждой минутой становится все жарче. В своем небесном горне Гефест сжигает земное греческое утро – вместе с бытом, традициями, эмоциями и страхами. Только море остается неизменным исключением, не попадая в переплавку. Так создается послеобеденный слой реальности, которая готовится к мягкому морскому вечеру, обдуваемому легким ветерком.

Когда жара спадает, жизнь возвращается постепенно и медленно, выплескивается сначала во дворы, затем, с открытием кафе и магазинчиков, перетекает на улицы. Но еще до прихода желанной вечерней прохлады ненавязчиво и исподволь наступает закат.

Закаты в Греции – это неземное суфле, чистейшая, взбитая с божественными сливками любовь. Что-то настолько нежное и невесомое, голубовато-розовых тонов, поданное изысканно и спокойно, с маревом дымки, с солеными оттенками моря и взбитыми облаками, с веточками зелени кипарисов и финиковых пальм. Только боги могут создать его и лакомиться им.

Ночь приходит быстро, со звездами, которые светят всю ночь тем, кому по силам не спать и любоваться небом.

А затем… затем опять наступает утро в Греции.

Дыхание жизни

Геракас – местечко на Закинтосе, куда мы попали совершенно случайно: просто решили купить арбуз и пойти купаться.

У мужа есть особенный талант: в любой стране мира, в любом городе, без карты, никогда ни у кого не спрашивая дорогу, он плутает, ездит кругами, путается в навигаторе, но дорога нас непременно приводит в волшебное место – на прекрасную полянку, в лесок, к милому ресторанчику, который просто так не найдешь. Однажды муж привез нас на пляж с лазорево-голубой водой, с двухметровыми волнами, сквозь которые просвечивало заходящее солнце. А из той белоснежной пены поверх волн, что мы увидели, наверное, и родилась Афродита.

В этот раз, выехав из отеля, мы повернули направо и поехали куда глаза глядят, нарезая круги и путаясь в дорожных петлях, как кот в нитках, любуясь красотой вечерних гор, сосен, кипарисов, огибая магазинчики, маленькие придорожные кафешки и рынки, на одном из которых и обзавелись искомым арбузом.

Геракас – это мыс, изгиб, край земли, место, где кончается одно и начинается другое. Вот и наша дорога: петляла-петляла – и вдруг ушла резко вниз и оборвалась, все скрылось за растущими здесь плотно деревьями. Сначала мы даже не поняли, где оказались, из-за странного на таком крошечном острове ощущения отсутствия моря, ведь оно здесь везде.

Возле парковки мы обнаружили плакат, который в красках рассказывал всем желающим о том, что мы в заповеднике, на том самом пляже, где большие морские черепахи каретты, занесенные в Красную книгу Международного союза охраны природы, оставляют свои кладки, зарывая в песок яйца, из которых потом вылупятся маленькие черепашки.

На пляж ведет деревянный пандус, а чтобы на драгоценный песок не ступала нога человека, все пространство огорожено веревочками, так как большая его часть законно принадлежит черепахам, а люди здесь в резервации: лишь узкая полоска берега у воды и пара проходов от пандуса к морю оставлены двуногим. Все кладки огорожены и подписаны с каталожной точностью и прагматичностью, как в Ленинской библиотеке.

Песок здесь очень мелкий, как дамская пудра. Откалиброванный природой, он – словно пуховая перина для новорожденных черепашек. Линия прибоя – пологая, широкая и просторная, и все тут так гармонично, просто – красота божественная, природная.

Мне безумно понравился этот пляж – в прошлой жизни я, видимо, была черепахой. Муж тут же объявил, что он тогда был охотником на черепах.

Ни одной взрослой черепахи или маленькой черепашки, к глубокому разочарованию, увидеть нам не удалось, как я ни таращила глаза, купаясь в мягких теплых волнах и вспоминая рассказы очевидцев о том, что встреча с ними всегда происходит неожиданно: просто слышишь, что рядом в воде кто-то начинает отфыркиваться.

Смотрители пляжа сказали, что вылупление должно начаться как раз с завтрашнего дня. И каким-то чутьем из прошлой своей черепашьей жизни я ощутила вдруг присутствие не рожденных еще черепашек, шевеление их в пронумерованных горках-кладках под песком.

Кроме нас на пляже еще были люди – компании с детьми, влюбленные парочки, молодые и старики, все они шумели, бегали, перекрикивались, брызгались, производя шум, который отвлекает и мешает слиться с природой. Когда же в восемь часов вечера всех двуногих попросили со своим скарбом и мусором убраться с берега – пляж закрывался, тогда красоту этого места я почувствовала всей кожей с новой силой. Солнце, заходящее за пригорки на соседних островках, нежно заливало своим прощальным светом эту естественную, созданную природой детскую. Длинные неторопливые волны мерно и деловито набегали и своей мягкой размеренностью убаюкивали берег, словно качали люльку со спящим младенцем и ласкали его слух колыбельной. В этот момент мне показалось, что кладки, спрятанные мамами-черепахами, огороженные и подписанные волонтерами заповедника, оставленные без навязчивого внимания посетителей, будто начинали дышать и шевелиться, оживая. Это невидимое глазу дыхание жизни, готовность родиться может почувствовать только уже некогда носившая ребенка женщина.

Вылупившись глубоко в песке, маленькие черепашки чувствуют и помнят стихию воды, выкарабкиваются, выбиваясь из сил, и инстинктивно стремятся укрыться в ее безопасной глубине. Не все доберутся до воды, не все вырастут, не все достигнут зрелости, преодолев опасности, но те, кому суждено стать мамами, те выживут, повинуясь воле судьбы, – и вернутся сюда, шестым чувством в волнах отыскав дорогу, выползут на берег, разроют ластами пудровый песок, отложат яйца, зароют кладку и уйдут, предоставив природе делать своей дело – вынашивать и укачивать новых малышей. И воздух будет гудеть над каждой кладкой, сплетая в ткань нити новой жизни, – и род черепах продолжит жизнь на Земле.

Ольга

Она уходит на доске с парусом в закат, а на носу доски сидит маленькая беленькая кудрявая дворняжка. Ольга подбирает всех бездомных собак, лечит, подкармливает и отпускает, но эта не захотела уходить. Теперь она тоже ходит с Ольгой в море.

Одну кавказскую овчарку, привязанную к будке коротким поводком за строгий ошейник, оставленную умирать, Ольга, тайком перебираясь через забор в чужой двор, кормила, снимала со «строгача», гуляла с ней по городу и возвращала обратно. Ну а «хозяева» собаки каждое утро удивлялись, что их пес еще жив.

Ольга – тренер детской школы серфинга в Анапе. У Ольги красивая фигура, сильные руки, непростой характер, мягкий подход к детям, необыкновенная любовь к жизни, к спорту и к морю – все для того, чтобы вырастить будущих чемпионов. Если благоприятен ветер и не мешает погода, если ученику интересно – тренировка будет длиться часами. Я знаю, я сама Ольгина ученица.

Еще лет десять назад Ольга тренировала моих Полину и Степу, а сейчас пришла очередь Толи. У нас есть еще в запасе Олег. Мы с Олегом на берегу ждем Олю и Толю, как раньше с Толиком ждали Полину и Степу. Мы ждем их возращения из моря, словно семья рыбака. А море не отпускает их – постоянно меняет цвет, манит кажущимся спокойствием, играет, исподтишка переворачивая волной доску, обдает холодными брызгами, пугает промелькнувшей под бортом огромной рыбиной и – пленяет: берег? зачем вам берег?..

Мы переложили уже все найденные в море камушки на берег и обратно, поспали, поели, сходили за мороженым для всех, съели всё его сами, потому что оно растаяло, загорели до черноты. И лишь когда солнце из зенита свалилось к горизонту, наши серферы пришвартовались.

В санатории уже закончился ужин, но поесть можно и позже, ведь общение с морем интереснее, чем унылая трапеза в душной столовке. Мокрая челка на серых глазах Толи. Доску вытащить на берег, снять парус, отнести в ангар и повесить сушиться, снять гидрокостюм, тапки, опреснить, повесить, вытереться и переодеться… В каждом движении – удовлетворение от выполненного дела, превозмогания себя. Сейчас можно сесть на скамейку и отдышаться, глядя на море, вспомнить урок, расслабить усталые мышцы, выпить пресной воды.

Пока Толик жадно пьет воду, Олег носится вокруг, визжит, теребит собаку.

– Оля, как твоя шея? – (Она ее вчера подвернула.)

– Не могу головой двинуть.

– Я взяла тебе телефон массажистки. Она хорошая, позвони ей.

– Я им не верю. Как ты узнала, что она хорошая?

– Она делает массаж мне вот так, как остеопат…

– Если так, давай телефон… Зачем ты приезжаешь в Анапу, Наташа? Ради нас?

– Нет. Здесь просто есть все то, что мне нравится. Сразу и всё вместе.

Серфинг

В компании спортсменов, горнолыжников, серферов, и туристов я чувствую себя свободно и как-то… по-настоящему. У них все по-настоящему. Взрослые работают вместе: кто-то занимается едой, кто-то готовит доски, все делят все поровну. Все подшучивают друг над другом, а вечерами поют песни у костра. Детвора дружной веселой гурьбой шастает вокруг – в воде, у воды. Ребята постарше берут доски и сами выходят в море; малышня виснет, будто гроздья облепихи, вверх ногами на деревьях и лазает по крутым острым скалам, прячась в пещерах. Никто за детьми не следит – старшие присматривают за малышами.

В такой компании я никогда ничего не боюсь. Хотя тут, пожалуй, совершенно безбашенный народ: могут сорваться купаться ночью или вдруг рвануть куда-нибудь за десятки километров, потому что там ветер круче, взлететь со своим кайтом на скалы или заплыть на середину озера на серфе при стихнувшем ветре. Жди или выплывай – как знаешь.

Однажды на берегу, когда я несла серф к воде, мне в ногу воткнулся через ботинок старый шприц с ржавой иглой. От тяжести доски я укол, к своему ужасу, даже не сразу почувствовала. И незнакомые люди, серферы и обычные отдыхающие, отвезли меня на мотоцикле в травмпункт, подождали там, вернули обратно, а мои дети, оставленные на это время на берегу, спокойно тусили, принятые в стаю «облепихи».

Тут всё делают от сердца, делятся всем, умножая добро и радость, так понимая жизнь. Мне это нравится больше, чем выгода, расчет, манипуляции и жлобское – втихомолку, под одеялом – «поедание печенья».

Серферы и кайтеры – обеспеченные люди. Они приезжают на дикий берег моря в одиночку, парами или с семьями на больших дорогих машинах – в другие не поместится все их оборудование, доски, паруса, метеостанции. Но общение тут самое простое и искреннее, без оглядок на бренды и достаток, и тут тоже бывают щеголи, простаки или ловеласы.

Мне больше нравятся такие, как Коля.

Чтобы не путать двух Коль, мы с детьми придумали им прозвища: наш папа – это Коля «добрый», а второй Коля – он «злой». При этом «злой» Коля – никакой не злой, он катает нас по всей Евпатории на машине, все время что-то готовит: то делает плов «с дымком» на костре, то заворачивает суши; то вытаскивает из Толиной ноги колючки, а то два часа спокойно отскребает зеленку с окна тети Тани – ровным слоем в редкий оттенок бриллиантового зеленого его покрасили ловкие ручки того же Анатолия. А Коля «добрый», как вы понимаете, добрый только на словах и в нашем воображении.

И вот этот Коля, который «злой», проделав путь на мотоцикле от Москвы до Евпатории, никогда и никуда не торопится. Ни-ко-гда. И эти его неторопливость и выдержка нам очень нравятся. Я люблю часами наблюдать за методичным складыванием паруса, когда «злой» Коля расправляет каждый шнурочек и складочку. Дети помогают ему очистить парус от песка и грязи и аккуратно упаковать всё в специальные чехлы. И все это лишь для того, чтобы, приехав домой, тут же развернуть, опреснить и развесить парус на весь двор тети Тани. Для этого он обстоятельно освобождает нужное ему пространство, аккуратно выгоняя со двора на улицу все машины – от Сашиного микроавтобуса до форда Андрея.

Сначала он расстилает парус на земле, протягивает через весь двор шланг от колонки – вода там холоднющая, зубы стынут, но дети тут как тут, это очередная забава для них. И тогда Коля, опресняя поочередно все швы, командует детворой, показно «злясь» на то, что они не помогают ему, и отчитывая их, что веселятся и брызгаются сами, включая без его разрешения колонку.

Наконец парус поднимают над землей, и он еще долго сохнет, заменяя тент и создавая тень и прохладу на дворе. Коты не смеют лазать по нему, собаки – гавкать в его сторону, а голуби – сбрасывать на него свой груз.

А Коля уже не «злится» – он спит на матрасе на улице под своим парусом, а доска и мотоцикл стоят рядом и ждут своего часа.

Таня

Тетя Таня – женщина, удивляющая меня своим энтузиазмом. Она намывает плиту и полы каждый день, драит плитку во дворе, высаживает вдоль дорожек розы редких сортов – такие, которые сначала желтые, в процессе цветения розовеют, а под занавес становятся алыми. У тети Тани статная фигура, полная комплекция и при этом убаюкивающая плавность движений, но это не мешает ей получать удовольствие от жизни и – самое главное – делиться этим удовольствием с окружающими.

На тете Тане дом, кухня, двор, дети и работа. Кухня в Танином хозяйстве – это отдельный маленький домик во дворе. Кроме плиты, колонки и холодильника там стоят большой кожаный раскладывающийся диван, в случае неожиданного наплыва гостей превращающийся в необъятное спальное место, стол и телевизор. Столом в кухне пользуются только хозяева, когда все вместе собираются посмотреть телевизор перед сном. Все приезжие трапезничают за столом на улице. Это фундаментальное сооружение – центр здешней жизни. В едином порыве в приступе мужской хозяйственности – пока не отпустило – стол был сколочен дядей Сашей из досок предыдущей кухни, так же резво в революционном запале разобранной им. Стол покрашен в синий, но Таня всегда в начале сезона стелет на него новую клеенчатую скатерть, которая веселенькой расцветкой задает тон всему летнему отдыху.

Тетя Таня любит вспоминать сборку стола – думаю, все-таки гордясь мужем:

– Прихожу с работы, а старой кухни нет! Все мои кастрюли, посуда, чайники, пачки соли и муки, банки с вареньями и компотами стоят на земле во дворе, гора досок тут же. Так мы и жили месяц, дождь поливал все эти мои кухонные пожитки, пока Сашка сооружал новую кухню.

Стол стоит близ стены большого дома, по обе стороны от него – две большие синие лавочки без спинок, но случается, что не все присутствующие могут уместиться на них. Сверху над столом – навес, который сварил еще отец дяди Саши, мужчина старой закалки, со стальным голосом, стальным стрежнем и стальной бородой. Когда он был полноправным хозяином родового гнезда Лукьяновых, мы еще детьми приезжали сюда с моей младшей сестрой и мамой. Ровно в шесть утра каждый божий день, включая выходные и праздники, отец Сашки старой электрической бритвой начинал наводить полагающуюся мужчине красоту, и эта бритва врезалась в его щетину с визгом газонокосилки, разбивавшим вдребезги все наши мечты об утреннем летнем сне. Мы спали с открытым окном, чтобы хоть немного воздуха попадало внутрь спальни; вечером было жарко, все ворочались и не могли уснуть, а с трех утра свет проникал через окно и будил нас. Тут же начинали орать петухи, после петухов наступала прохлада, мы начинали подремывать, но все портил визг «газонокосилки».

Навес, под которым Сашка сколотил стол, – такой же монументальный и непостижимый, как и его отец-основатель: высоченные столбы, забетонированные снизу, разные по длине трубы синих перекладин, составляющих каркас, облюбованный увившим его виноградом. Виноград здесь только для того, чтобы защищать это место от солнца, никому и в голову не приходит есть его.

Справившись с дневными делами, Таня вечерами за столом рассказывает какие-нибудь смешные истории из жизни – своей и отдыхающих. Как ей удается во время рассказа сохранять серьезный вид, я не знаю, но ее добрые карие глаза искрятся смешинками. Историй у нее много, и каждая – кладезь традиций и укладов, диалектов русских и украинских, сельских и городских. А еще они – источник сведений о том, как провести отпуск так, чтобы потом не было мучительно больно: где купаться, куда сходить вечером, где покупать фрукты…

Когда все истории рассказаны, тетя Таня придумывает развлечения сама. Однажды, когда я мылась в душе, она подослала туда Артемку, уверяя, что там никого нет. При этом вся честная компания удобно расположилась амфитеатром на ступеньках крыльца дома, предвкушая мои визги и вопли, – ничего святого у людей нет. Но Артемка – стреляный воробей, сын своей матери, на мякине его не проведешь, он что-то заподозрил, уже стоя наготове, в трусах, тапках и с полотенцем, и разочаровал зрителей, не сунувшись в душевую.

Конечно, мы, я и мои дети, тоже являемся неиссякаемым источником для пополнения запаса историй тети Тани. Думаю, не одно поколение отдыхающих весело смеялось, дружно ахало и пугало своих детей рассказами о том, как мой Степан, играя в прятки, залез в маленькую дверку под домом, где лежали наточенные косы и другие опасные инструменты, или как он полез на чердак и упал с верхней ступеньки лестницы. Один раз, когда дети болели и остались дома, Полина раскрасила Степана моей косметикой, нарядила в свою юбочку, кофточку, и они пришли на кухню: он, «в образе» и с ее розовым зонтиком, и она, «стилист», скромно державшаяся позади, оберегая свою попу от возмездия.

А в шесть утра Степан (он ранняя пташка, в отличие от нас с Полиной, мы можем спать летом до обеда) выходил во двор, брал палку и колотил ею по перевернутому ведру, пока Артем, только вернувшийся под утро с гулянки и не успевший толком заснуть, не вызверивался на него. Сначала просил не шуметь, потом забирал палку, закидывал ведро на крышу кухни. Но Степан придумывал все новые и новые способы извлечения шума из домашнего инвентаря, и в итоге, понимая, что разговаривать с «этим балбесом» бесполезно, Артем откладывал сон и брал Степу в оборот: парни начинали делать зарядку, подтягиваться на перекладине ворот или отправлялись в дальнюю булочную за хлебом к завтраку.

Я, кстати, тоже человек-«чепэ» и участник незабываемых историй, так что Степан – он в меня. Однажды мне залетела в ухо бабочка – конечно, посреди ночи. Вам смешно, а это ведь такой ужас, когда у тебя в ухе кто-то совершенно посторонний и без признаков интеллекта щекочет, забираясь, кажется, поглубже, куда-то в мозг. Пришлось ехать извлекать «чужого» в травмпункт, дядя Саша меня отвез, смеясь и преодолевая природную мужицкую лень, но сострадание при виде моей физиономии было сильнее.

Татьяна, между прочим, обладает потрясающей интуицией, и мне кажется, что это признак аналитического ума и большого жизненного опыта. Слова, случайно сорвавшиеся с ее языка, имеют удивительное свойство воплощаться в реальность. Еще она знает, помимо курьезов, случавшихся с отдыхающими, множество фантастических, волшебных и даже сказочных историй.

– Крым – это аномальная зона… – начинает она, и тут не поспоришь. – Евпатория – удивительно аномальный город, здесь триста шестьдесят дней в году солнце… – В этом месте слушатели радуются, пересчитывая в уме шесть уже пережитых дождливых дней из небогатого отпуска, и понимают, что всё – теперь только солнце, море и загар. – Особенно Рабочая улица, – продолжает Таня, и начинаешь чувствовать гордость от того, что и ты теперь здесь. – А перекресток рядом просто какой-то бесовский – каждый день там бьются машины…

И дядя Саша, усевшись на маленькую табуретку в ожидании вечерней сказки от жены, подтверждает:

– Да-а…

– А однажды там взорвался баллон с газом, и у нас как бухнет – так все стекла повылетали!.. – И вот уже публика от восхищения не дышит и ловит каждое слово. – Один раз осенью я выхожу во двор… а у нас здесь летает по двору НЛО! Вот честно, и Сашка видел… – Сашка отмахивается, напускает загадочный вид, начинает опровергать, после чего еще больше веришь Татьяне. – И Артем с Машей видели! Вот такое светящееся что-то, сгусток света, сначала над бытовкой зависло, а потом резко так в сторону – и поплыло туда, к туалету… и исчезло. Вот что это такое было?

А нам потом не уснуть. Лежишь, ворочаешься и думаешь про НЛО всю темную южную ночь. И даже в туалет вставать лишний раз не хочется…

Коты и собаки у них тоже необыкновенные. Рыжий, например, садится за стол на отдельный стул, когда хозяева чаевничают, и начинает подмуркивать в такт разговору. А Рекс, эрдельтерьер, однажды зарыл где-то на дворе фотоаппарат, стянутый им у отдыхающих.

Татьяна – она как магнит, притягивает к себе и не отпускает. Я считаю, это и есть самая обыкновенная женская магия. Таня режиссирует жизнь вокруг себя, подталкивая окружающих, мужа, детей, внуков, друзей, подруг на то, чтобы взять казан и отправиться с ночевкой на Мангуп. А потом рассказывать всем желающим удивительнейшие истории о том, как ночью кто-то долго хрустел рядом с палаткой, где спали дети, «а вышли – никого нет». И от этого мурашки по коже, шкура ходуном ходит, но возникает детское желание слушать истории еще и еще.

– Таня, хочу с вами на Мангуп! Вы когда в следующий раз туда?..

Чапа

Чапой звали маленькую собачку-компаньона, очень похожую на пекинеса.

Татьяна работала на рынке и однажды принесла оттуда маленького кирпично-рыжего щекастого щенка с приплюснутой мордочкой, при этом хвост у собаки был завернут предательским дворовым бубликом. Войдя в дом, Чапа сразу по-хозяйски вспрыгнула на хозяйское кресло, дала себя вымыть, вычесать длинную рыже-черную шерсть, накормить – и захрапела. Именно захрапела, как храпит взрослый здоровый мужик, аж страшно стало! Такая собака может защитить дом одним своим храпом. А когда она бежит на своих коротеньких лапках, хрюкает и задыхается, то ее испугается кто угодно, даже я, хоть я и не из пугливых.

Оказалось, что приблудившаяся к Тане на рынке Чапа сбежала от цыган, и цыганская диаспора без последствий эту потерю не оставила. Сначала к дверям дома на Рабочей прискакали два цыганенка – черненькие и чумазые, как чертенята из «Сказки о попе и о работнике его Балде», и стали клянчить:

– Отдайте нашу собачку!

Чапа, завидев цыганят, спряталась под кресло, перестала дышать и даже как задыхаться забыла. По-цыгански, кстати, у нее была другая кличка, но я забыла, какая именно, а Чапа подсказать мне не смогла.

Необходимо упомянуть, что характер Чапы – несмотря на всю ее внешнюю породистость – закалялся в цыганском таборе. При взгляде на Чапу казалось, что перед нами милая комнатная душенька с барскими привычками салонной суки – и временами так и было: в Чапе взыгрывала дворянская кровь, она вспоминала о своем «происхождении» и валялась тогда днями на подушках, изображая чистокровного пекинеса, требовала, чтобы ее носили на руках, купали и баловали. Маша, фактически ставшая ее хозяйкой, дочь Тани, ловила эти редкие моменты и была рада поиграть со щенком как с куклой – привязывала бантики и красила Чапе ногти. Но иногда Чапа показывала себя с другой стороны, таборной, свободолюбивой и даже наглой, демонстрируя, что умеет постоять за себя. В такие моменты с презрением относилась она к чистоте, носилась по пыльному двору, длинным хвостом собирая репейники, гоняла мух и голубей, ощущая себя маленькой разбойницей, и затевала перепалки с уличными собаками, конечно, когда ворота были закрыты.

Ну и, разумеется, Чапу, которую успели полюбить, отказались выдавать прежним хозяевам. Но когда вместо цыганят пришли представители диаспоры ростом повыше и понаглее, предложив помериться силой, Чапу им пришлось отдать. Но уже через неделю она опять нашла на рынке Таню и вернулась в ее дом. И когда в следующий раз ее снова пришли забирать ребята из табора, разговор с ним взял на себя наш главный «Балда», дядя Саша – человек, при всей своей простоте обладавший харизмой, уверенностью в себе, кроме того – высокий и крепкий. Он объяснил переговорщикам терпеливо и доходчиво, что раз собачка возвращается назад, никто не заставит ее жить в другом доме, «а мы вам за нее денег дадим».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.