Вадим Поситко
На острие меча

© Поситко В.Н., 2024

© ООО «Издательство «Вече», 2024

* * *

Вадим Николаевич Поситко

Моему отцу, читавшему мне на ночь после сказок исторические романы

Глава 1

Пантикапей, июнь 44 года н. э.

Сальм шагнул из темноты в круг света, и стражники у ворот напряглись, выставили перед собой копья. Однако, рассмотрев сопровождавшего его человека, расслабились и даже изобразили на угрюмых лицах некое подобие учтивости. Их было трое, рослых, крепких, свирепых на вид – именно таких отбирали в почетную охрану Акрополя. У одного, что постарше, под плащом покоился длинный сарматский меч. Он сделал шаг навстречу.

– Стратег![1]

Спутник Сальма кивнул ему.

– Критий, этого человека нужно проводить до гавани. Приказ царя! – Он оглянулся на Сальма и добавил: – Да, вот еще: вы никого не видели.

– Понятно. – Критий бросил на незнакомца заинтригованный взгляд, всего на одно короткое мгновение, но его хватило, чтобы у Сальма дернулось левое плечо. Страж усмехнулся: – Мои ребята будут молчать как рыбы.

Караульные убрали засов, потянули створки ворот внутрь. От движения воздуха пламя светильников встрепенулось, точно живое, задрожало. Затем, выровнявшись, вновь устремилось к начинающему сереть небу.

– Да сопутствуют тебе боги, – пожелал Сальму его провожатый. За все время, пока они петляли по переходам дворца и аллеям Акрополя, он не проронил ни слова. И даже теперь на его лице, изуродованном безобразным кривым шрамом, не отразилось ни одной эмоции. Скорее всего, и заговорил он исключительно из уважения к тому, кого доверил ему его повелитель, а при других обстоятельствах и не взглянул бы в сторону невзрачного, тщедушного человечка.

Сальм решил не забивать себе голову такой ерундой, стоило поторопиться. Близился рассвет.

– Благодарю, – ответил он и, плотнее запахнувшись в плащ, бесшумно проскользнул в распахнутые ворота.

Один из стражников последовал за ним.

Оказавшись по другую сторону стены, Сальм осмотрелся. Эти ворота не являлись главными, а использовались исключительно для хозяйственных нужд и таких вот особых случаев, когда присутствие посторонних глаз было нежелательно. Выходили они к южной части города, и чтобы добраться до гавани, где ждала лодка, предстояло сделать приличный крюк. Впрочем, Сальма это обстоятельство ничуть не смутило: спускаться всегда легче, чем идти в гору. А вот накануне пришлось прилично попотеть. Ему, привыкшему к простору степей, было непросто и даже утомительно подняться к Акрополю Пантикапея, выстроенному на вершине далеко не самой пологой горы.

Он оглянулся на застывшего в двух шагах от него стражника.

– Идем, что ли! – бросил тому и бодро зашагал по уходившей вниз по склону улице.

Спускаясь по террасам, они миновали кварталы знати и зажиточных горожан. Здесь царили покой и тишина. И лишь из темных переулков, соединявших улицы, иногда доносилась какая-то возня – то ли домашних животных, то ли крыс. За высокими, выложенными из песчаника заборами маячили крыши больших домов и острые верхушки кипарисов. Последние в рассеянном свете бледнеющей луны напоминали устремленные в небо пики, которыми ощетинился весь город.

Когда роскошные особняки сменили дома поскромнее, с невысокими заборами и жиденькими садами, Сальм повернул налево. Это уже был район ремесленников и мелких торговцев, тянувшийся к подножию горы и берегу пролива. Луна между тем побледнела еще сильнее и стала почти прозрачной, а растерявшее звезды небо принялось розоветь. Пока что по тонкой кромке на востоке. Сальм прибавил шаг. Стражник тоже.

В очередном переулке, куда они свернули, чтобы сократить путь, будто из воздуха, неожиданно возникла тень. Скользнула по приземистому забору и упала на дорогу. Сальм отшатнулся, замер. Стражник за его спиной потянулся к мечу. Тень же продолжала ползти вперед, принимая очертания четвероногого существа. А в следующее мгновение, показавшееся Сальму вечностью, из-за угла появилась крупная тощая собака. Она припадала на переднюю лапу и тоскливо косилась на людей. Сальм сплюнул, а его охранник громко выругался, вспомнив при этом чью-то мать и пару-тройку не совсем миролюбивых богов. Привыкший, видимо, к такой реакции на него пес, поджав хвост и прихрамывая, перебежал перекресток и растворился в сумерках. Стражник вытянул руку в направлении, где тот скрылся.

– Гавань! – сообщил он, уточнив: – Там всегда есть чем поживиться.

– Кому? – не совсем понял его Сальм.

Караульный пожал плечами.

– Бродячим псам, конечно!

– А-а-а! – протянул загадочный гость, пряча в уголках губ улыбку. – Тем лучше. Значит, мы почти пришли.

Прохладный морской воздух принес облегчение, в первую очередь натянутым, как струна, нервам Сальма. Но лишь пройдя к дальнему концу гавани и рассмотрев у вытащенной на берег лодки три мужские фигуры, он успокоился окончательно. Обернулся к следовавшему за ним воину.

– Благодарю. Дальше я сам.

Стражник задержал взгляд на лодке и людях, понимающе кивнул и, не сказав ни слова, удалился. Сальм какое-то время еще смотрел ему вслед, затем поспешил к берегу.

Лодка была большой, имела мачту и даже тент на корме. Пересечь Боспор Киммерийский такой посудине не составляло труда. А в гавани, где всегда многолюдно и полно праздных зевак, легко было затеряться среди других мелких судов. Большего Сальму не требовалось. Надежность и неприметность – вот те критерии, которыми он пользовался при выборе транспортного средства. И такой подход был оправдан, поскольку его визит к боспорскому правителю носил неофициальный характер.

Люди на берегу обступили небольшой, уже догоравший костер и негромко переговаривались. Слов разобрать Сальм не мог, видел только их спины и веселые язычки пламени. Когда он подошел, один из них повернулся, откинул с головы капюшон плаща.

И, прежде чем Сальм успел удивиться, тяжелый кулак обрушился на него с такой силой, что голова едва не слетела с плеч. А в следующее мгновение его поглотила ночь…

* * *

Голова болела ужасно, просто раскалывалась на части. Сальм пошевелил руками, затем ногами. И те и другие были крепко связаны. Он с трудом разлепил глаза и попытался оглядеться.

Он лежал на дощатом полу в какой-то тесной каморке, с низким потолком и такими же деревянными стенами. Единственный луч света пробивался через крохотное окошко у самого потолка, что, впрочем, не помешало рассмотреть на полу, совсем рядом, еще три тела – неподвижных, с остекленевшими глазами и неестественно перекошенными ртами. Сальма прошил холодный пот: это были рыбаки, нанятые им накануне в Гермонассе. И теперь все они были мертвы! Он тихонько заскулил, попробовал отодвинуться от тел подальше. Кое-как ему это удалось, и он лихорадочно заработал мозгами. Получалось плохо – мысли в голове путались, его подташнивало. Тем не менее качка и отдающие сыростью стены подсказывали, что он на судне и, скорее всего, уже в море.

Как бы в подтверждение этой догадки, находившаяся вне поля его зрения дверь со скрипом отворилась, и в комнатку тотчас ворвалась порция свежего солоноватого воздуха. Сальм напрягся, сощурил уже успевшие привыкнуть к полутьме глаза. Тяжело ступая по настилу и перекрыв полившийся в дверной проем свет, к нему кто-то приближался. Приближался неторопливо, как подходил бы к попавшей в капкан беспомощной жертве счастливый охотник.

– Очнулся, урод? – сказал нависший над ним человек, и Сальм с ужасом узнал в нем того, от кого получил сбивший его с ног удар. Незнакомец продолжал скалиться. – Нечего прикидываться овечкой. Сейчас с тобой будут говорить. И от твоих ответов зависит, как долго ты проживешь.

Утешение было слабое, но надежда выпутаться из этой ситуации здоровым появилась. И Сальм вымученно, как только могла позволить его ноющая челюсть, кивнул.

– Молодец! – похвалил его решение человек и почти дружески улыбнулся во весь рот. – Тогда это нам не понадобится. – И перебросил из правой руки в левую блеснувшие металлом клещи.

Сальм ощутил, как все его тело начинает сотрясать ледяной озноб. Огромным усилием воли он взял себя в руки. В конце концов, хоть и тайный, но он все-таки посол. И обращаться с ним положено соответствующим образом. Верзила-грек (что тот грек, было лишь предположением, основанным на черных вьющихся волосах и крупном прямом носе), видимо, заметил состояние пленника и решил его приободрить.

– Ты особо не напрягайся, – все с той же приятельской улыбкой проговорил он, – ответишь честно на несколько вопросов – и свободен. Как ветер! – Он хохотнул, довольный своей шуткой. Потом, понизив голос и уже серьезно, буравя Сальма темными глазами, закончил: – Царица не любит, когда ей лгут. Так что даже не пытайся, себе дороже будет.

Отвечать Сальм не стал, только моргнул, давая понять, что он внял советам и готов к беседе, а в голове стремительным потоком, обгоняя друг друга, пронеслись мысли: «Так вот по чьей воле я тут оказался, избитый, связанный и униженный! Царица Гипепирия! Мать царя Митридата! Старая интриганка! Чтоб тебя ужалила медуза! – Постепенно стало приходить и объяснение всему случившемуся с ним: – Царица плетет интриги против собственного сына? Она не одобряет его действий? О боги, пусть вороны выклюют глаза этой дуре! Ей-то какое до всего этого дело?!»

Новый скрип настила и упавшая на лицо тень, сообщили о том, что в помещении появился кто-то еще.

– Он готов говорить? – низкий, глубокий голос звучал властно.

– Не беспокойся, госпожа, – доложил верзила. – Выложит все как на духу.

– Надеюсь, ты не переусердствовал?

– Для откровенной беседы в самый раз. – Грек самодовольно хмыкнул.

– Хорошо. – Голос женщины прозвучал совсем рядом. – Посмотрим, что за птица к нам залетела.

Сальм закатил глаза, пытаясь хоть как-то рассмотреть Гипепирию, а в том, что это она, сомнений уже не осталось. Однако мать правителя Боспора явно не горела желанием, чтобы на нее таращился какой-то ничтожный червяк, избитый и связанный, и предпочла остаться невидимой, за его головой.

– Кто ты? – спросила она коротко и жестко.

– Советник царя сираков, госпожа, – признался Сальм.

– И зачем советнику Зорсина понадобилось встречаться с нашим царем? – последовал второй вопрос.

– Мой повелитель, – Сальм старался тщательно подбирать слова, – всего лишь передал через меня благородному царю Митридату искренние заверения в своей дружбе…

– Тайно? Под покровом ночи?! – перебила его Гипепирия.

– На такой встрече… настоял сам Митридат, – поспешил оправдаться Сальм. – Я лишь посредник, выполнял волю моего господина. Больше ничего.

– Так уж и ничего? – Царица придвинулась ближе, от нее исходил терпкий аромат благовоний. – Как твое имя? – неожиданно поинтересовалась она.

– Сальм. – Он попытался придать своему голосу важности. – Я из древнего и знатного сиракского рода.

– Не сомневаюсь, но сейчас это не имеет значения. – Гипепирия выдержала паузу и продолжила: – Мне кажется, ты, Сальм, все же не до конца со мной откровенен. Или я ошибаюсь?

Ответить он не успел, вмешался ненавистный грек.

– Не ошибаешься, госпожа. Эту дорогую вещицу наш гость прятал в поясе.

Сальм скрипнул зубами:

«Нашел-таки, зверюга! Змеиное жало тебе в печенку!»

Он не мог видеть, но отчетливо представил, как на широкой ладони грека сверкнула голубовато-зеленым цветом обрамленная в золото камея. И как царица проводит своим холеным пальчиком по выступающему на ней изображению дельфина – одному из символов царя Боспора. Единственное, что не могло нарисовать его воображение, так это то, как вспыхнули глаза Гипепирии, как резко, с покрасневшим от гнева лицом она вскинула голову.

– Это перстень моего сына! Как он попал к тебе? – Вопрос и тон, каким он был задан, не обещали ничего хорошего.

Холодная волна прокатилась по телу Сальма. Ему показалось, что сжался не только он сам, но и без того тесная комнатка, на полу которой он лежал – жалкий, беспомощный, не имеющий возможности что-либо предпринять. Его взгляд задержался на жутких клещах, которые верзила-грек опять переложил в правую руку… И Сальма прорвало:

– Царь Митридат, да пошлют ему боги долгую жизнь, передал этот перстень Зорсину как символ их союза против общих врагов. Митридат хочет быть уверенным, что в случае угрозы Боспору сираки выступят на его стороне.

– Против кого? – В голосе Гипепирии сквозило раздражение, как будто она заранее знала ответ.

– Рима… – выдавил он из себя.

Царица молчала. И это ее молчание было сродни пытке. В бессильном отчаянии Сальм проклинал тот день, когда на закрытом совете сам же выступил за военный союз с Митридатом. Наверное, он был убедительнее других, расписывая выгоды от такого партнерства. А если учесть особую изощренность ума, которой он обладал и которую высоко ценил Зорсин, то не было ничего удивительного в том, что тайным послом в Пантикапей отправился именно он. Но обиднее всего было другое: разменять пятый десяток лет, иметь за спиной огромный опыт придворных интриг – и вот так глупо попасться! Гипепирия оказалась хитрее, она переиграла его. Что ж, за все нужно платить. А за собственные ошибки вдвойне.

– Я услышала достаточно. Клеон, проследи, чтобы команда не распускала языки. – Настил под сандалиями царицы легонько скрипнул: она удалялась. – И не медли, избавься от тел.

Последняя фраза прозвучала как приговор, и Сальм с какой-то внутренней легкостью вдруг осознал, что нисколько не удивлен. А на что, собственно, он надеялся? Что эта властная, но осторожная женщина оставит свидетелей? Трое уже никому ничего не расскажут. Остался только он.

«А ведь я угадал, что этот пес – грек», – старался отвлечь себя Сальм, но горькая досада на царя Зорсина, пославшего его в этот проклятый город, и на самого себя, доверившегося собственной удаче, сжигала сердце.

Тем временем его грубо, за ноги, выволокли на палубу. Яркий утренний свет ослепил, но даже сквозь блики в глазах он рассмотрел равнодушное, словно высеченное из камня, лицо Клеона. Грек стоял над ним, широко расставив ноги и скрестив на могучей груди загорелые руки.

– Ты уж прости, сирак. Ничего личного. – Он легко, как ребенка, подхватил его, ступил к надпалубному ограждению. – Передавай привет рыбам. – И бросил в море.

Последнее, что увидел Сальм, прежде чем вода накрыла его, был округлый бок корабля и закрывший собой полнеба ослепительно-белый парус.

Глава 2

Рим, два месяца спустя

– Ты не мог выбрать более приличного места? – спросил Лукан, оглядываясь по сторонам и морща нос.

Они с приятелем сидели в недорогой таверне на окраине Форума. Заведение это явно не было рассчитано на клиентов с тугим кошельком. Пропитанный запахами пота и пережаренного лука воздух вытолкнул бы наружу любого уважающего себя римлянина, а ассортимент блюд не заставил бы задержаться даже самого скромного гурмана, решившего здесь перекусить. Соответственно и публика состояла из тех, кто дорожит каждой монетой и готов довольствоваться бобовой похлебкой и дешевым вином.

– Тут мы вряд ли встретим наших общих знакомых, – пояснил Луцерий.

– Это точно. – Лукан задержал взгляд на каменном прилавке с парующими в его углублениях горшками; исходившие от них ароматы и краснолицый хозяин в грязном фартуке вряд ли могли пробудить в нем аппетит. – К чему такая конспирация? – поинтересовался он.

– Понятно, ты еще не знаешь. – Его приятель подался вперед.

– Что я должен знать?

– Сегодня ночью арестовали Винициана!

– Луция Анния Винициана?!

– А ты знаешь другого Винициана? – Луцерий перешел на шепот. – И не ори так, мы не одни. В городе, к слову, начались повальные аресты.

Из шести столов (не считая того, за которым устроились они) в таверне были заняты только три. За двумя вкушали местную стряпню не сильно шумные компании, еще за одним, ближе к выходу, в одиночестве потягивал кислое вино какой-то чернобородый чужестранец в синем тюрбане. Видимо, у хозяина был не самый удачный день, и он откровенно скучал за прилавком.

– Каким боком здесь я? – продолжал недоумевать Лукан.

– Ты слаб умом или прикидываешься? – Луцерий покачал головой. – Во-первых, не ты лично, а вся твоя семья. А во-вторых, если ты не забыл, твой отец дружен с Виницианом и у них, кажется, есть какие-то общие дела. Поговаривают, что именно он подбил Скрибониана к мятежу. Вот и делай выводы, дружище.

Лукан задумался. Анний Винициан действительно был вхож в их дом. Не самый приятный человек из тех, кого он знал. Напыщенный и высокомерный, этот влиятельный сенатор вполне мог быть причастен (во всяком случае, ходили такие слухи) к убийству Калигулы. Правда, каким-то чудом он тогда избежал наказания. Клавдия еще не успели официально провозгласить императором, а он уже кривил губы. Не открыто, конечно, это чревато при любой власти. А вот в кругу близких людей, каких при его высоком положении было немало, не раз позволял себе резкие выпады в адрес нового цезаря. Понятно, ему не давали покоя личные амбиции, ведь на место Клавдия метил он. И вот теперь новый заговор!

Лукан уже знал о поднятом наместником Далмации мятеже. Камилл Скрибониан имел свои виды на власть и, располагая достаточным влиянием в провинции, двинул находившиеся в его подчинении легионы на Рим. Речами о реставрации республики он затуманил головы солдат, однако через три дня легионеры одумались и отказались ему подчиняться. Закончилось все тем, что они же сами и убили его. Но у Винициана еще оставалось много сторонников среди сенаторов и всадников, а заразу измены, как известно, нужно выжигать на корню. Клавдий как никто другой понимал это – еще свежа была в памяти печальная участь его племянника, и как результат Рим захлестнули кровавые репрессии.

– Так ты считаешь, моей семье угрожает опасность? – решил уточнить Лукан.

– А сам как думаешь? – вопросом на вопрос ответил Луцерий.

– По логике событий, такая вероятность есть.

– По логике событий, всем вам как можно быстрее нужно покинуть Рим.

– В смысле? Бежать?! – Глаза Лукана расширились, в них появилось осознание того, что привычный мир вокруг него начинает рушиться.

– Именно! – Луцерий кивнул. – И подальше. Во всяком случае, пока все здесь не уляжется, в Рим лучше не возвращаться.

– А не сгущаешь ли ты краски, дружище? – попробовал усомниться в словах приятеля Лукан. – Возможно, не все так уж и плохо. Я имею в виду, для моей семьи. А отъезд только вызовет подозрения и бросит тень… в первую очередь на отца.

– Возможно, и так, – пожал плечами Луцерий. – Но я бы рисковать не стал. Знаком с Марком Варинием Клитом?

– Да, он не раз бывал в нашем доме.

– Так вот, закололи в темном переулке. А он с Виницианом был не в самых близких отношениях. То есть тесной дружбы не водил, а десять ударов кинжалом получил.

– Сколько? Десять! – приглушенно переспросил Лукан.

Луцерий пригубил из глиняной чаши вина, покривился, мотнул головой.

– Это я образно. Сколько раз его ударили, не знаю. Но это и не важно. Главное, зарезали уважаемого, знатного гражданина, зарезали в каком-то грязном переулке, как свинью. И никакого тебе расследования!

– О «грязном переулке» ты тоже образно?

– Да какая теперь разница, – отмахнулся приятель. – Важен сам факт!

Лукан отпил из своей чаши. Вино оказалось откровенной кислятиной. Впрочем, стоило отдать должное хозяину заведения, он тут же реабилитировался. Возник рядом и выставил на стол две парующие миски.

– Наше фирменное жаркое, – проговорил заискивающе, вероятно, разглядев в них состоятельных молодых римлян.

– Спасибо, уважаемый, – поблагодарил Луцерий, втягивая носом аромат тушеного мяса. – Твое фирменное пахнет вполне аппетитно.

Хозяин довольно хмыкнул, пожелал приятной трапезы и вернулся за стойку. Лукан покосился в его сторону, заметив:

– Странный тип. Улыбается тебе в лицо, а глаза так и буравят насквозь.

– Да обычный он. – Приятель отправил в рот небольшой кусочек мяса. – Просто не так часто к нему заглядывают такие нарядные клиенты, как мы. Учуял, плут, что можно лишнюю монету заработать, вот и скалится.

Лукан не ответил, сосредоточился на жарком, которое и в самом деле удивило. Нежная, в меру сдобренная приправами телятина буквально таяла во рту. Между тем мысли в голове путались и прыгали, как пугливые зайцы. Насколько все серьезно? Знает ли отец о том, о чем сообщил ему Луцерий? И неужели наилучший выход для них – отца, матери, сестры и его самого – бежать из Рима? А главное – сколько осталось у них времени, если вероятность попасть под горячую руку императора, не вникающего особо, где друг, а где враг, так велика?

– А как насчет твоей семьи, Луцерий? – обратился Лукан к товарищу, с явным удовольствием поглощавшему жаркое. – Думаешь, пронесет?

Луцерий промочил вином горло, хитро сощурил глаза.

– Я не думаю, я знаю. Мой отец на дух не переносил Винициана и даже руки ему не подавал. Об этом, кстати, в Риме разве что бродяги не знают. Старая вражда. Я уж и не знаю, из-за чего.

Действительно, эти два знатных дома постоянно и давно конфликтовали между собой. А поскольку причина конфликта уходила своими корнями еще во времена республики, то сказать о ней что-либо определенное затруднялись даже нынешние представители обоих родов. Существовала, правда, легенда, что предок Виницианов публично оскорбил представителя рода Луцериев, обвинив его в каком-то преступлении, которое так и не было доказано. Но камень раздора был брошен, а сделать первый шаг к примирению никто из гордых патрициев не посчитал нужным.

– Я, пожалуй, вернусь домой, – сказал Лукан, отставляя в сторону чашу.

– Полностью с тобою согласен, – с набитым ртом проговорил Луцерий, прожевал, глотнул и уже серьезно, понизив голос до шепота, добавил: – И поторопись, мой друг. Время не на твоей стороне.

Лукан потянулся было к висевшему на поясе кошелю, но приятель перехватил его руку.

– Я заплачу. Вот только доем сперва это замечательное жаркое. Удачи тебе.

Выходя из таверны в шум и сутолоку Форума, Лукан не мог видеть, как смуглый чернобородый чужестранец, оставив на столе два асса, поднялся с лавки и вразвалочку направился к двери. Задержался на выходе, выискивая его в толпе, и двинулся следом.

* * *

На пороге дома Лукана встретил Кастор. Старый слуга выглядел не на шутку встревоженным.

– Господин, твой отец просил пройти к нему в кабинет, – сообщил он, всем своим видом показывая, что ему лучше не медлить.

Лукан и сам собирался поговорить с отцом, так что намеки Кастора были излишни. Когда он пересекал атриум, уже понимая, что беседа будет долгой и серьезной, навстречу ему выбежала не менее встревоженная сестра. Туллия обхватила своими тонкими пальчиками его запястья и вопросительно заглянула в глаза.

– Где ты был, Гай?! – Ее алые губки подрагивали. – Мы тебя обыскались. В городе такое творится! Просто жуть! А тебя нигде нет!

– Я встречался с Луцерием, – ответил Лукан, целуя ее в раскрасневшуюся щеку. – По поводу чего у нас такая суматоха, дорогая сестренка? Нашествие галлов?

– Не смешно, Гай! – Туллия сдвинула тонкие брови, совсем не по-детски нахмурилась. – Сходи к отцу и узнаешь. Он тебя уже заждался.

Ей недавно исполнилось пятнадцать лет, и она всячески старалась подчеркнуть свою взрослость. Хотя для Лукана по-прежнему оставалась милым золотоволосым ребенком, как мотылек, порхающим по их дому.

– Не волнуйся, я ведь здесь. Все будет хорошо, дорогая, – успокоил ее Лукан. – А сейчас мне действительно нужно к отцу.

Туллия отпустила его запястья и наконец улыбнулась.

– Иди уже! – Она легонько подтолкнула его маленькими кулачками.

У кабинета он на мгновение задержался, затем решительно шагнул внутрь.

Сервий Туллий Лукан сидел за массивным рабочим столом, погрузившись в чтение какого-то документа. Когда вошел Гай, он подчеркнуто медленно поднял голову и вперил в него недовольный взгляд. Какое-то время оба молчали. Отец словно заново изучал сына, что-то взвешивал, решал. В свои сорок пять Сервий все еще оставался крепким и поджарым мужчиной, в то время как многие его ровесники уже успели оплыть жирком сытой гражданской жизни. Не предаваясь излишествам сам, он с детства приучал к умеренности во всем и своего единственного наследника. И теперь – это было особенно заметно по напряженным складкам на лбу – внутри него происходила изматывающая, с трудом скрываемая борьба, которая обычно случается, когда любящему родителю необходимо принять в отношении своего чада сложное, но вместе с тем неизбежное решение. В конце концов, решив, по-видимому, что пауза затянулась, он осведомился:

– Гай, ты не подумал о том, чтобы предупредить, куда уходишь? В Риме неспокойно, и тебе об этом, как никому, известно!

– Извини, отец. Луцерий прислал за мной человека, и я тут же ушел, – попытался оправдаться Лукан. – Мы были на Форуме, но совсем недолго.

– А-а! Опять этот твой беспутный дружок Луцерий! – проворчал Сервий и уже более миролюбиво поинтересовался: – Ну и как настроения на Форуме? Кому перемывает кости толпа?

– Я не прислушивался. – Лукан прошел к расположенному напротив стола алькову, в небольшом углублении которого стояли статуи богов, опустился на оббитый мягкой тканью стул. Отец продолжал наблюдать за ним, и он спросил прямо: – Луцерий сказал, что ночью арестовали Анния Винициана. Это правда?

– Не совсем. – Сервий как-то опустошенно, во всяком случае, так показалось Гаю, качнул головой.

– Я не понимаю тебя, отец!

– У твоего приятеля Луцерия неполная информация. Да, за ним приходили, но взять не успели. – Сервий усмехнулся. – Он покончил с собой. Как только услышал топот ног у ворот и визг прислуги. Знаешь, Гай, я его даже по-настоящему зауважал. Смог уйти достойно, как мужчина.

Лукан смотрел перед собой и видел лишь сцепленные в замок сильные пальцы отца, покоившиеся на тяжелой черной столешнице. На среднем правой руки играла бликами света массивная золотая печатка.

– Как он это сделал?

– Отравился. Видимо, чувствовал, что в этот раз подобная выходка не сойдет ему с рук, и держал яд при себе.

– У меня такое ощущение, что нечто подобное уже было. И не так давно.

– Ничего удивительного. Кровавую баню, устроенную преторианцами после убийства Калигулы, трудно забыть. Ну а Клавдий, едва стал императором, закончил то, что они начали.

– Да, я помню, – кивнул Гай. – Прошло всего три года, а кажется, что целых десять. Столько всего, столько событий! Какой-то круговорот!

– Вот именно, круговорот, – задумчиво повторил отец и задержал взгляд на документе, который до прихода сына держал в руках; он словно готовился сказать ему что-то важное, но не решался, оттягивал как мог этот миг. Наконец поднял глаза и заговорил, неторопливо, взвешивая каждое свое слово: – Гай, для нашей семьи могут наступить не самые лучшие времена. Причина тебе известна, а повод для тех, кому это будет выгодно, всегда найдется. Сейчас самое главное – обезопасить тебя и твою сестру. И я очень надеюсь на понимание и поддержку с твоей стороны.

– Можешь на меня положиться, отец! – с трудом сдерживая эмоции, ровным голосом произнес Лукан.

Сервий остался доволен и его ответом, и его выдержкой. Скупо, одними уголками губ, но улыбнулся. Для Гая этого было достаточно – жесткий по своей натуре отец не отличался щедростью на похвалы или проявления теплых родительских чувств. Однако сейчас ситуация складывалась так, что скрываемая им глубоко внутри любовь к детям открыто прорывалась наружу. Прорывалась, подталкиваемая страхом за их судьбы, за их право на достойное место среди свободных граждан Великой Империи.

– Возможно, нам на какое-то время придется покинуть Рим, – между тем продолжал Сервий. – Впрочем, надеюсь, до этого все-таки не дойдет. Перед императором я чист и мыслями, и поступками.

– Теперь осталось убедить в этом Клавдия и его псов, – заметил Лукан.

Отец оставил его реплику без внимания, откинулся на спинку стула и продолжал смотреть на него со спокойствием уверенного в себе и своих возможностях человека.

– Да, нас с Виницианом связывали общие дела, и в этом секрета нет. Но дела эти имели исключительно деловой характер. Никакой политики и уж тем более заговоров. Я бы никогда не запятнал имя Туллиев позором измены!

– Я знаю, отец. И никогда в этом не сомневался. – Гай вздохнул. – Вот только станет ли император разбираться, кто из знакомцев Винициана был с ним заодно и готовил переворот, а кто не имеет к нему никакого отношения?

– Это меня и тревожит. Клавдий, бесспорно, поручил аресты и расправы тем, кому доверяет больше других. Кто к нему ближе всех. Ну а кто это, ты и сам можешь догадаться.

– Нарцисс и преторианцы? Только они всегда рядом.

– Правильно. Этот его вольноотпущенник Нарцисс в последнее время занял при дворе уж слишком прочные позиции. Не удивлюсь, если именно он нашептывает Клавдию, как тому следует поступать в том или ином случае. Понимаешь, как это опасно?

– Понимаю, отец. И вообще, зависеть от воли бывшего раба – это для свободного римлянина унизительно. Если не сказать больше.

– А вот язык свой лучше попридержать, – недвусмысленно посоветовал Сервий. – Уши у нашего императора имеются везде. И глаза тоже. Так что в будущем, Гай, будь осторожнее.

– Учту, – пообещал Лукан и, вспомнив беседу с Луцерием, ухмыльнулся. – Вот только глаза эти какие-то подслеповатые, просмотрели мятеж в Далмации!

Отец оставался серьезен как никогда.

– Клавдию это послужит хорошим уроком. А вот Нарциссу представится удобный случай связать с собой императора прочно и навсегда. Ему всего лишь нужно убедить Клавдия отдать следствие по заговору в его руки. И тогда…

– Нарцисс станет в Риме вторым после императора человеком, – закончил за него Гай.

– Да, и очень скоро, поверь мне. – Сервий скользнул взглядом по несколько худощавой, но жилистой и подтянутой фигуре сына, как если бы оценивал готовность того к предстоящим испытаниям, и в глубине его глаз отразилось удовлетворение. – Теперь главное, то, зачем я тебя позвал, – сказал он четко и ровно, как человек, справившийся наконец со своей внутренней борьбой. – Не так давно мы говорили о твоем будущем, о необходимости службы в армии. Что ж, думаю, время пришло и не стоит дальше откладывать. Сами боги посылают нам знаки, и игнорировать их, согласись со мной, было бы неблагоразумно. Поэтому ты немедленно покинешь Рим и отправишься в Мёзию. Ее новый наместник – Авл Дидий Галл – мой старинный друг и будет рад принять тебя.

– Но отец… – начал было Лукан, но Сервий прервал его.

– Это не обсуждается! Галл – строгий, но справедливый командир. Он опытный воин, и под его началом ты приобретешь хороший опыт. – Рука отца легла на лист пергамента, тот самый, который он изучал до того, как вошел Гай. – Решение сената уже есть.

– Даже так?! – Брови Лукана поползли вверх, но, понимая, что за него уже все решено, а спорить – терять впустую время, он лишь спросил: – Когда?

– Прямо сейчас, – огорошил его родитель.

– Но почему так скоро?!

– Потому что неизвестно, что принесет эта ночь.

– А что будет с вами? С тобой, отец, с матерью, с Туллией?! – резко вскочив, буквально вскричал Гай. – Как я могу оставить вас тут одних, на волю богов и палачей Клавдия?

– С палачами не торопись, – невозмутимо ответил Сервий. – За нас же не беспокойся. Завтра утром и мы покинем Рим.

– А если за тобой придут этой ночью?

– Не думаю. Но в любом случае предъявить мне нечего.

– Слабое утешение, – усомнился Лукан. – Может, все же отложить мой отъезд до завтра?

– Я уже все сказал! Ты – услышал! – осадил его отец. – Да, вот еще. – Он поманил Гая к себе и протянул ему перетянутый красной тесьмой свиток. – Это письмо Дидию Галлу, вручишь его лично. А в Томы, где сейчас его резиденция, лучше добираться морем. Так будет безопаснее.

Он вышел из-за стола, подошел к сыну, обнял его. Затем, отстранившись, но продолжая крепко, по-мужски, сжимать плечи, заглянул в глаза.

– Никогда не забывай, что ты из древнего рода Туллиев, – произнес слегка надтреснутым голосом. – Помни об этом, Гай. И будь достоин славы своих предков.

– Не сомневайся, отец, – только и мог вымолвить Лукан.

К горлу подступил соленый комок, перехватило дыхание, и он поспешил отвернуться. Непроизвольно его взгляд упал на бронзовую статуэтку Меркурия, стоявшую подле других богов в нише алькова.

Спешащий куда-то небожитель улыбался ему.

* * *

Опустившись на корточки, Кезон позволил себе расслабиться и привалился спиной к стене. И сразу же ощутил идущее от ее шероховатой поверхности тепло. Впитавшие жар воздуха камни словно измывались над ним, глумливо напоминая, что место и время для отдыха выбрано им не совсем удачно. Впрочем, таковой в его планы и не входил. Из ближайшего к дому Луканов переулка, на углу которого он присел, можно было сколько угодно наблюдать за нужной ему дверью, не привлекая при этом внимание особенно подозрительных в эти дни домочадцев или просто любопытных прохожих. Здесь, на Палатине, не жаловали бродяжек и нищих, да те и сами, будучи в трезвом уме, старались не забредать сюда из опасения быть битыми дворовыми рабами либо городской стражей. Внушительные дома таили в себе уже привычную для римской аристократии роскошь, и присутствие рядом с ней без уважительной причины какого-либо плебея оскорбляло уже само ее существование. Понятно, что ночные караулы бывали тут чаще, чем, например, на Авентине. Но сейчас уже и днем никого не удивил бы отряд шествующих по улице суровых преторианцев.

Облавы, производившиеся поначалу исключительно по ночам (дабы не беспокоить лишний раз народ), постепенно переросли в точечные аресты, которые теперь имели место и при свете дня. Это напоминало зачистки после особо кровавой оргии. Впрочем, как уже открыто кричали на Форуме особенно отчаянные глотки, Рим давно нуждался в оздоровительном кровопускании. Он, как больной организм: очисти его, освободи от дурной крови – и начнется процесс исцеления. Преторианцам же только дай команду – и они с готовностью утопят город в этой самой крови, особо не разбираясь, где больная, а где здоровая…

Кезон с облегчением подумал, что поручение Хозяина избавило его от неприятного присутствия при допросе схваченного накануне патриция. Обрюзгший до безобразия сенатор истошно визжал и плакал, когда к его обнаженным гениталиям прикладывали раскаленный докрасна прут. Когда Кезон уходил, он все еще находился в подвешенном за руки состоянии и слезно умолял поверить в его невиновность. Возможно, он говорил правду. А возможно, страх перед тем, что последует после его признания, был выше применяемых к нему пыток. В любом случае судьба несчастного была предрешена: его объявят изменником, а накопленные им за годы сытой жизни богатства отойдут императору. А значит, прибавится звонких монет и в сундуке Хозяина…

Смазливый юноша, с лотком, заставленным бутылочками и пузырьками благовоний, бросил на Кезона мимолетный взгляд и поспешил дальше. А чуть погодя могучие нубийские рабы, черная кожа которых отливала синевой и блестела на солнце, пронесли пышные носилки. Расшитые золотой нитью алые занавески были плотно задернуты, надежно скрывая того, кто находился внутри. От скуки Кезон включил воображение, представляя, кто бы это мог быть: жирный аристократ или же знатная дама. Фантазия упорно рисовала образ красивой, пышногрудой римлянки, ухоженное полунагое тело которой так и манило его взять. Он на мгновение прикрыл веки, только сейчас понимая, как давно у него не было женщины. И в этот самый миг раздался негромкий скрип дверных петель.

В доме Луканов распахнули всего одну створку ворот, чего вполне хватало, чтобы выпустить всадника. В первом Кезон сразу узнал того, за кем был приставлен наблюдать. Следом за ним выехал второй, судя по перевязи с мечом и крепкому сложению, один из телохранителей главы дома или оставшийся на службе вольноотпущенник. Оба были налегке. У «объекта» лишь две дорожные сумки: одна переброшена через плечо, другая, большего размера, приторочена к седлу лошади. Они проследовали мимо Кезона в направлении Величайшего цирка, из чего он сделал несложный вывод, куда именно они направлялись. И когда стук копыт на уходящей вниз улице стих, он глянул на солнце. Оно перевалило за полдень. Что ж, мальчишка вполне успевал добраться до места еще засветло. Теперь следовало поторопиться доложить обо всем Хозяину.

Кезон поднялся, с наслаждением разминая затекшие ноги и спину. От вымощенной черным базальтом дороги поднимался горячий воздух, в котором беспокойно носились стайки мелких насекомых. Неожиданно, как будто только и ждала этого момента, в нем проснулась жажда. Отмахнувшись от назойливой мошкары, он быстро пошел в сторону холма Квиринал, где в одном из неприметных домов его Хозяин устроил временную резиденцию для допросов.

Глава 3

В порту Остии Лукан отыскал постоялый двор и снял комнату. Отпустив сопровождавшего его слугу, он застыл посреди четырех стен, совершенно не зная, чем себя занять. Настроение было паршивое, перед глазами все еще стояла картина прощания с родней. Мать, провожая его, держалась сдержанно, как и подобает римлянке ее положения. А вот Туллия дала волю чувствам. Не стыдясь своих слез, повисла у него груди и долго умоляла беречь себя.

Он подошел к окну и распахнул ставни, глубоко вдохнул солоноватый морской воздух. Комната находилась на третьем этаже, и перед ним, как на ладони, лежал практически безлюдный в это время суток порт. Яркая, идеально круглая луна давала возможность рассмотреть длинные каменные причалы и пришвартованные к ним корабли, среди которых заметно выделялись два боевых, очевидно, из береговой охраны Остии. Караульные на их палубах лениво переговаривались, иногда чему-то смеялись. Где-то в дальнем конце гавани залаяла собака, к ней присоединилась другая. Но их лай оборвался так же резко, как и возник.

Меж тем внимание Лукана привлек ковыляющий через торговую площадь оборванец. Опираясь на палку и почесываясь, он двигался в направлении города. Неожиданно остановился, повернул голову в сторону постоялого двора, словно во что-то всматриваясь.

Лукан глянул вниз.

К двери гостиницы подошли трое, все в скрывающих фигуры легких плащах. Один из них показался ему знакомым. Они бесшумно, как тени, скользнули внутрь. Бродяга же, громко высморкавшись, побрел дальше.

А спустя немного времени в комнату постучали.

Недовольно поморщившись, Лукан оторвался от окна и прошел к двери. Нехорошие предчувствия, налетавшие, как внезапный порыв ветра, заставили его руку задержаться на засове. Но реагировать на стук как-то было нужно, и он, умышленно повысив голос, спросил:

– Мне сегодня дадут отдохнуть или нет?!

– Хороший вопрос, – раздался с обратной стороны довольно приятный, отливающий бархатными нотками голос. – Это, молодой человек, будет зависеть исключительно от тебя. И ни от кого больше!

Неожиданный ответ заставил Лукана растеряться окончательно. Однако упрямство и брошенный ему вызов (а именно так он истолковал слова невидимого гостя) перевесили на чаше весов всякую осторожность. Пальцы уверенно вынули из петель засов, и он распахнул дверь.

На пороге, поглаживая короткую черную бороду и ехидно скалясь, стоял коренастый незнакомец в синем тюрбане. Смутно, напрягая память, Лукан начал узнавать его. Точно! Этого типа он видел дважды: в таверне, где этим утром встречался с Луцерием, а затем у собственного дома, когда выезжал в Остию, и, кажется, тогда на его физиономии играла точно такая же мерзкая ухмылка. «Следил за мной!» – он даже почувствовал некое подобие облегчения оттого, что все так банально объяснилось.

За спиной бородача стояли еще двое – тонкокостный, с гладко выбритым бледным лицом, и угрюмый великан с рыжей щетиной. Именно от них необъяснимым образом исходили волны опасности.

– Гай Тулий Лукан, если не ошибаюсь? – Приятный голос, как выяснилось, принадлежал худощавому. Он не стал дожидаться ответа и все так же вежливо уточнил: – Мы войдем?

Лукан посторонился, пропуская всех троих внутрь и почти не сомневаясь в цели их визита. Мысленно он уже приготовился к самому худшему. Закрыл дверь и вернулся к окну, встав к нему спиной и сложив на груди руки. Он ждал, молчал и ждал. Синий тюрбан и рыжий великан остались у двери, застыв, точно два истукана, по обе ее стороны. Худощавый же сразу повел себя как хозяин положения; расположился на единственном в комнате табурете, вольготно вытянув свои длинные ноги и буравя Лукана колючими темными глазами. Тонкие черты его лица выдавали неординарный ум, а вот мягким характером, который обычно присущ таким людям, он, судя по холодному, как лед, взгляду, явно не отличался.

– Молодой человек, видимо, терзается догадками о причине нашего ночного визита, – сказал худощавый, обращаясь, скорее, к своим спутникам. – А он держится молодцом! Чувствуется порода Туллиев!

Лукан начал внутренне закипать – все это походило на фарс. Между тем таинственный гость усмехнулся и, как бы между прочим, заметил:

– Да, совершенно забыл представиться. Нарцисс, личный секретарь нашего обожаемого императора. Да будут милостивы к нему боги.

Лукан уже и сам стал догадываться, кто перед ним, и все-таки непроизвольно содрогнулся. Отец в своих предположениях оказался прав, ошибся только в одном – вольноотпущенник уже опутал Клавдия крепкой сетью собственного влияния. Так насколько же безгранична его власть?! Об этом хотелось размышлять в последнюю очередь. Он изобразил на лице учтивую улыбку.

– Чем я могу быть полезен секретарю императора?

– Вот это деловой подход! Не люблю, когда начинают тянуть коня за два его шарика.

– И все же? Я, признаться, не особо большой мастер разгадывать загадки.

Нарцисс какое-то время разглядывал свои холеные пальцы, а когда опять поднял глаза, от игривой вежливости в них не осталось и следа.

– Один совет, на будущее: никогда не стоит недооценивать собственные способности, – произнес он сухим, деловым тоном. – А что касается загадок, то, по большому счету, и загадок-то никаких нет.

Лукан пожал плечами.

– Тогда я вообще ничего не понимаю! Ко мне есть вопросы?

– И вопросы, и предложение. Не так мало всего, но и не так уж много.

– Это касается того, что происходит сейчас в Риме?

– Не только. Но мне нравится твоя сообразительность. – Нарцисс неприятно прищурился. – Хотя… вокруг этого в последнее время столько разговоров!

– Вокруг заговоров всегда много разговоров, – заметил Лукан. – Толпе только дай почву, и она будет поносить кого угодно. Главное, как все преподнести.

– Да-да, все так. Недовольные властью, у кого бы она ни была, будут всегда. Такова природа человека, и с этим ничего не поделаешь. Но бороться можно. Правда, без верных и преданных людей тут не обойтись, слишком многое ставится на карту. Взять хотя бы нашу Империю. Она постоянно расширяет границы, а это новые земли, новые царства и новые войны. А с ними – новые заговорщики. К сожалению, это неизбежно.

Лукан пока еще плохо понимал, куда именно клонит имперский секретарь, и ощущение внутреннего дискомфорта от этого лишь усиливалось; возник даже страх, что он окончательно запутается в сетях этого ловкого на всякого рода ловушки человека.

– Вы здесь из-за моей семьи? – решил он сразу прояснить ситуацию. – Уверяю, ни отец, ни кто другой из нашего дома не имеют к этой смуте никакого отношения.

К его изумлению, Нарцисс приложил руку к сердцу и… громко расхохотался.

– О, боги! А я-то думаю, почему это Туллий-младший так скован!

Наконец, справившись со смехом, он театрально провел пальцами по нижним векам, якобы убирая выступившие слезы, и обернулся к своим спутникам.

– Кажется, я в нем не ошибся. Во всяком случае, хотелось бы в это верить.

Синий тюрбан и великан промолчали, но в глазах угадывалось одобрение.

– Я сказал что-то смешное? – не совсем понимая происходящее, спросил Лукан.

Секретарь императора опять стал серьезен, будто не заходился только что смехом.

– Ты и впрямь решил, что я подозреваю твоего отца в измене?

– У меня были основания думать иначе?

– Ну да, действительно. Получилось как-то не очень. Ввалились посреди ночи три незнакомые рожи, особенно вот эта, рыжая. – Нарцисс ткнул пальцем в великана, и тот расплылся в широкой безобразной улыбке. – Прервали отдых, стали изводить разговорами о заговорах, о проблемах Империи, о подлости человеческой натуры, ну и тому подобной ерунде. Напустили тумана, а по существу так ничего и не сказали.

– Вот именно, – согласился Лукан, но облегчения не испытал.

– Хочешь знать, что я думаю о твоем отце?

– Разумеется.

– Так вот, лично я убежден, что он ни в каких тайных сговорах не замешан. Я проверял, да и репутация у него безупречна. Но это мое личное мнение. Есть еще мнение императора, а Клавдий в настоящее время не то что напуган, а… я бы сказал, озадачен изменой некоторых влиятельных граждан Рима. И это, заметь, мой юный друг, вполне нормально. Сейчас он видит предателя в каждом, кто носит тогу с пурпурной каймой.

Лукан оторвался от окна, сделал несколько шагов по комнате, все убранство которой состояло из небольшого стола, низкого, но довольно просторного ложа и стула, на котором сидел его гость. В голове беспорядочно путались мысли, и он старался выстроить из них хоть какую-то логическую цепочку. Все это время за ним внимательно наблюдали три пары глаз, и когда он вернулся к окну, совладав наконец со своими чувствами, Нарцисс тут же поинтересовался:

– У тебя, возможно, на этот счет имеются еще вопросы?

– Да, есть один, – немного подумав, кивнул Лукан.

– Тогда задавай, я охотно отвечу.

– Не уверен, что услышу правду. Или услышу только половину ее.

– А ты попробуй, – с улыбкой предложил собеседник.

– Хорошо. Моя семья, как я уже понял, может оказаться в черном списке императора. – Собеседник промолчал, и Лукан закончил свою мысль: – Ну, а мой поступок вообще выглядит как бегство. Я прав?

Женственное лицо секретаря оставалось непроницаемым, лишь в уголках губ продолжала играть легкая, снисходительная улыбка.

Лукан ждал, что он скажет, и тот наконец ответил:

– Я бы не был так категоричен. Ты отправляешься на службу в армию, а что может быть почетнее для молодого римлянина! Вот с твоей семьей, действительно, сложнее. У тебя, кажется, есть младшая сестра?

При упоминании Туллии к вискам Лукана подкатила кровь, забилась в мощных толчках так, словно вот-вот прорвется сквозь тонкую оболочку кожи.

– Не стоит так волноваться, – заметил его смятение Нарцисс. – Все можно поправить, абсолютно все. И я знаю, как это сделать…

В этот момент Лукан готов был отправиться к самому Плутону, только бы отвести опасность от родных. Сознавая, что все-таки попался в ловушку этого хитрого придворного, он в то же время уже точно знал, что пойдет с ним на любую сделку, если взамен получит гарантии неприкосновенности для своей семьи. А такие гарантии секретарь Клавдия дать мог. Вне всяких сомнений. Ведь не просто так он появился здесь. Ему, доверенному лицу императора, определенно было от него что-то нужно.

– Я готов выслушать, – уже не колеблясь, заявил Лукан.

Лицо Нарцисса едва заметно оживилось, но длилось это всего мгновение.

– Что ж, это правильное решение. Выслушать всегда лучше, чем бездумно отринуть предлагаемую помощь. А я предлагаю больше – послужить Риму.

– Но я и так собираюсь в войска!

– Верно. Но служить в них можно по-разному: напиваться с офицерами в тавернах и побеждать на поле боя врага либо помимо этого готовить победу заранее, обеспечивать ее, так сказать, изнутри. Поверь, мой друг, истинные герои зачастую остаются в тени, тогда как лавровые венки победителей водружают не на самые достойные головы. В этом и есть горькая правда жизни.

Нарцисс прервался. Казалось, мысли его в этот момент были совершенно в другом месте, вне этой комнаты, далеко от Остии и даже Рима, возможно, так далеко, как только мог позволить заглянуть его острый, проницательный ум. Однако при этом цепкие глаза секретаря внимательно следили за тем, кому была адресована его речь.

Отсутствовал он в своем воображаемом мире совсем недолго. Затем, как ни в чем не бывало, пригладил черные вьющиеся волосы и заговорил снова:

– Я похлопочу за твоего отца перед императором и, думаю, сумею убедить его в преданности вашей семьи цезарям. Я сделаю это в любом случае, независимо от того, какое решение примешь ты. В Империи, к сожалению, все реже можно встретить истинного гражданина, чтущего законы и власть, и такими людьми преступно разбрасываться.

– Благодарю, – несколько успокоившись, проговорил Лукан. – А взамен что ты потребуешь от меня?

Нарцисс выставил руки ладонями вперед.

– Ну почему сразу «потребуешь»! Я хочу предложить. Предложить, как уже сказал, послужить Риму. И сразу замечу, твоя честь при этом не пострадает. Все что потребуется от тебя – быть внимательнее, чем обычно, а в случае необходимости поступить так, как велит долг. Скажу прямо: мне нужен в армии человек, которому я мог бы всецело доверять.

– Шпионить для тебя?! – У Лукана вытянулось лицо.

По всей видимости, секретарь императора ожидал подобной реакции, поэтому отнесся к ней совершенно спокойно.

– Называй это, как хочешь, но я бы предпочел говорить «служить Клавдию и Риму». Ты многого не знаешь, это понятно, поэтому я кратко обрисую тебе ситуацию, которая сложилась в империи. А там уж решай сам.

Лукан кивнул, и Нарцисс, пряча усмешку, кашлянул в кулак.

– Итак, на Боспоре, как тебе известно, новый царь, Митридат Восьмой; и этот обласканный нами волчонок начал показывать зубы. Своими последними действиями он недвусмысленно дал понять, что покровительство Рима его тяготит. Вероятно, не дает покоя слава его предка, Митридата Евпатора, действительно Великого человека. Но даже тот, имея огромную армию, не смог устоять перед натиском наших легионов. На что рассчитывает его потомок, не знаю. Однако его переговоры с вождями сарматов дают основание полагать, что он всерьез готовится к войне с Римом, вполне справедливо допуская наше вторжение. Да, в Таврике есть наши интересы. Это обилие рыбы, хлеба, торговля с богатыми греческими городами. И не только. Там одни из лучших рынки рабов! Но главное – Империи нужен мир и спокойствие на ее границах, отсутствие любой, даже самой мизерной, угрозы. Ты согласен со мной?

Лукан, даже если бы захотел, возразить Нарциссу ничем не мог. Его доводы были безупречны, и никаким тухлым душком личной выгоды от них не тянуло. Складывалось впечатление, что секретарь Клавдия благо Рима ставит превыше всего, превыше личных интересов уж точно. И выглядело это, по меньшей мере, необычно, особенно учитывая те слухи, которые ходили о нем по Риму. В любом случае Лукану ничего не оставалось, как принять его позицию. Пока принять.

– Мне нечего возразить, – сказал он, – все правильно.

– Замечательно! Тогда слушай дальше. – В глубине глаз Нарцисса вспыхнул огонек азарта. – Митридата нужно менять, это ясно. И кандидат на его место у нас есть. Это младший брат Митридата, Котис, юный совсем еще и полный амбиций, но именно такими всегда легче управлять. Он отправится в Таврику с нашим военным корпусом и будет посажен на трон. Я уверяю тебя, друг мой, БУДЕТ! Другого выхода у нас просто нет, иначе на восточных границах мы заимеем большую головную боль. А Клавдию она, сам понимаешь, ни к чему: недовольство народа, новые брожения среди знати – все это может привести к ослаблению власти, а любое падение ее авторитета неизбежно ведет к смутам в государстве и его уязвимости для внешних врагов. Поэтому на Боспоре нужен такой царь, который бы не прятал под плащом кинжал, заточенный против Рима.

– Значит, война с Боспорским царством неизбежна? – уточнил Лукан.

– Решение принято. В Нижнюю Мёзию уже стягиваются войска, набираются рекруты из местного населения. Кстати, туда будет переброшен Восьмой легион Августа, в который ты сможешь перейти из штаба Галла. – Увидев, как лицо собеседника вытягивается от удивления, Нарцисс позволил себе насладиться произведенным эффектом, затем объяснил: – Письмо, полученное твоим отцом от его старинного друга Дидия Галла, несколько запоздало. События разворачиваются несколько быстрее, чем мы сами предполагали.

«О боги! Насколько же плотно опутан сетью лазутчиков и осведомителей Рим, – ужаснулся Лукан, – если этот человек контролирует малейший шаг всякого, кто представляет для него интерес?»

– Пусть так. Я весь во внимании, – сказал он уже вслух.

Нарцисс удовлетворенно хмыкнул, но этим проявление собственного превосходства и ограничилось; продолжал он в прежней нейтрально-спокойной манере:

– Так вот, мой юный друг, теперь о главном – в чем, собственно, состоит мое предложение, или поручение. Не важно, суть одна. У меня есть большие подозрения, даже уверенность, что в нашей армии у Митридата имеются свои глаза и уши. Кто-то снабжает его информацией, и достаточно высокого уровня, из чего я могу сделать вывод, что шпион находится среди высшего офицерского состава или в его ближайшем окружении. Митридат в качестве заложника долгое время жил в Риме и вполне мог обзавестись полезными для себя знакомствами, сблизиться с людьми, не особо… – секретарь пожевал губами, подбирая подходящее слово, – жалующими императора. Он получил достойное образование и, несомненно, зная наши слабые стороны, будет на этом играть. Он опасный противник, и недооценивать его нельзя.

– Царь Боспора был заложником в Риме?! – искренне удивился Лукан.

– Ну, тогда он еще не был царем.

– А где доказательства, что он вообще получает какую-то информацию?

– Правильный вопрос, – одобрительно кивнул Нарцисс. – Митридат начал спешно наращивать свой флот. И это неспроста. Ему известно, что на Эвксине мы не имеем достаточных сил, чтобы вести военные действия. Положение исправить можно и даже нужно, но на это потребуется время. А он играет на опережение. И еще одно. Недавно на его брата Котиса было совершено покушение. Все обошлось, но совершенно очевидно, как близко он подобрался, словно сидит рядом и дергает за свои невидимые нити.

– Я все еще не совсем понимаю, что требуется от меня?

– Ничего сложного. Неси службу, общайся со своими новыми товарищами. Но при этом помни, что один человек может нанести урон больше, чем целая армия. От того, как быстро мы его нейтрализуем, во многом будет зависеть успех всей кампании в Таврике.

– Сомневаюсь, по мне ли такая задача, – осторожно заметил Лукан.

– А ты хотя бы попытайся. – Нарцисс подался вперед, буквально врезаясь в него взглядом. – Я повторюсь: никогда не стоит недооценивать собственные способности. А ты далеко не так глуп, как хочешь казаться. Или думаешь, я выбрал тебя для этого поручения лишь потому, что загнал предварительно в угол и теперь могу манипулировать тобой?

– Очень близко к тому.

– Напрасно. Просто так сложились обстоятельства, а я этим воспользовался. Но, поверь, доверить такое важное дело кому попало, мне бы и в пьяном угаре не пришло в голову. А у тебя, Лукан, с мозгами все в порядке.

– Спасибо, я оценил. Будем считать, что мы договорились.

– Мне нужен точный ответ, – с нажимом произнес Нарцисс, – без всяких «будем считать» и тому подобного.

Лукан шагнул к стулу, замер в локте от не сводившего с него глаз секретаря. Внутренне он уже принял тот факт, что жизнь его с этого дня будет во многом зависеть от этого неприятного и, безусловно, опасного человека, как и то, что во многом тот прав. По крайней мере, в одном – чтобы победить, противника надо уважать и не брезговать бороться с ним его же методами.

– Я сделаю все, что будет в моих силах, – сказал он наконец.

– Вот и замечательно! – Нарцисс поднялся (он оказался на полголовы выше Лукана), опустил руку на его плечо. – Теперь же обсудим детали. Как ты уже понял, в маршрут придется внести некоторые дополнения. По дороге тебе нужно будет задержаться в Византии, где ты встретишься с царицей Гипепирией и передашь ей письмо от нашего императора. Это важно! А затем уже сядешь на корабль, плывущий в Томы. Когда прибудешь на место и представишься наместнику, вручишь ему второе письмо, но только наедине. И это тоже важно!

– Как я отыщу в Византии царицу? – спросил Лукан, несколько сбитый с толку такими нововведениями.

– С этим тебе поможет Кезон. – Секретарь императора обернулся к своим спутникам, все это время безмолвно подпиравшим стены у двери. – Он отправится с тобой.

Чернобородый в синем тюрбане двинул мощной шеей и одарил Лукана кривой белозубой улыбкой.

Глава 4

Византий, сентябрь 44 года н. э.

У гавани Византия в ожидании своей очереди собралось множество кораблей. Такое их скопление Лукан видел впервые и, пожалуй, только теперь в полной мере начал осознавать реальные масштабы Империи. Минула добрая половина дня, прежде чем к их небольшому торговому судну подплыл лоцман и, ловко лавируя между другими посудинами, повел его в порт.

Лукан стоял на палубе и с наслаждением вдыхал свежий морской бриз, казавшийся настоящим спасением после тесной и душной каюты. За проведенные в море дни он успел привыкнуть и к качке, и к ограниченному пространству корабля, подружился с капитаном и его помощником, даже начал изучать морское дело. Но вот что так и осталось для него непереносимым, так это пошлые шуточки Кезона, которые лились из того, как из рога изобилия. И не важно, была ли это синяя, под цвет моря, туника Лукана (в такой, оказывается, опасно очутиться за бортом – могут не заметить) или задержавшийся на ком-то из молодых матросов взгляд, у его спутника всегда находился соответствующий случаю комментарий. Вот и сейчас, стоя рядом с Луканом и разглядывая приближающийся порт Византия, подручный Нарцисса не смог удержаться от замечания.

– Не понимаю я этих греков. Создать такую цивилизацию – и все просрать! Рим только делал первые шаги, а они уже тогда были древними. И что имеют теперь, на что променяли славу своих предков? На дорогие одежды и красивые камешки в сундуках! Пьют, набивают брюхо, а в перерывах только и думают, как бы половчее надуть заезжего торговца. Ну, как можно уважать такой народ?!

– Ты хочешь знать мое мнение? – полюбопытствовал Лукан, заинтригованный таким откровенным и неожиданным излиянием спутника.

– Было бы интересно услышать.

– Великие народы всегда останутся великими, как бы низко ни пали их потомки. До греков и рядом с ними были и другие достойные восхищения цивилизации – Египта, Персии, Карфагена. И где они сейчас? В прошлом. Все, что создали ТЕ греки, – это исключительно их заслуга. Ну а как распорядилось наследством новое поколение, останется на его совести.

Кезон рассмеялся:

– Вот я и говорю: распорядились в наилучшем для себя, любимых, виде. Однако надо отдать им должное, за последние десять лет порт вырос раза в два. Да и не только порт, сам город.

– Ты уже бывал здесь раньше?

– Приходилось. И всякий раз поражался двум вещам: беспечности и жадности горожан. – Кезон на мгновение задумался, затем поправился: – Даже не жадности, а какой-то особенной расчетливости. Они палец о палец не ударят, если это не принесет им хоть какую-то выгоду.

Лукан заинтересовался еще больше:

– И чем это может помешать нам?

– Да ничем, – буркнул его спутник. – Общих дел у нас с местными греками нет. Другие задачи.

– Даже не знаю, радоваться этому или нет. Я бы не отказался познакомиться с городом поближе. Когда еще выпадет такой случай!

Кезон посмотрел на небо, на глаз прикинул расстояние до причалов порта и заявил:

– Что ж, такая возможность будет. На эту ночь нам в любом случае нужно найти какой-нибудь гостиный двор.

– Желательно не первый попавшийся, а приличный, – внес поправку Лукан. – Я хочу выспаться. И думаю, это не помешает нам обоим.

Собеседник промолчал, но появившаяся в его бороде кривая ухмылка, которая весь этот месяц так раздражала Лукана, красноречиво говорила о том, что он вовсе не прочь понежить свое тело на свежем белье.

Между тем корабль подходил к доку. Ведомый опытной рукой лоцмана, он легко встроился в свободное место у причала, и суетившиеся на нем люди бросили на палубу канаты. Моряки закрепили их и, когда судно надежно пришвартовалось, убрали створки в борту. Лукан наблюдал, как на каменные плиты причала сбрасывают дощатый трап, и ловил себя на мысли, что уже начинает сожалеть о том, что это путешествие подошло к концу. В море все было понятно и предельно просто; сейчас же перед ним лежал незнакомый город, с совершенно чужими по языку и духу людьми, с чужой культурой и обычаями, да что там говорить, если даже воздух, пропитанный местными запахами, казался чужим. И это не был страх перед неизвестным или же неуверенность в себе. Это было что-то другое, что трудно поддавалось объяснению. Первый раз в своей жизни он оказался так далеко от дома, а впереди маячила перспектива еще более разительных перемен.

Кезон словно прочитал его мысли, по-компанейски подтолкнул в плечо.

– О чем задумался, парень? Странно все вокруг и необычно, да?

– Можно и так сказать, – неохотно отозвался Лукан.

– Вот для того, чтобы ты не потерялся, здесь я.

– В качестве няньки или сторожа?!

– Да расслабься ты, – вполне миролюбиво посоветовал Кезон, – и научись получать удовольствие от того, что посылает судьба.

– Уж не хочешь ли ты предложить провести ночь в таверне? – не скрывая иронии, предположил Лукан.

Его спутник, плутовато сверкнув глазами, коротко хохотнул.

– А почему бы и нет! Здешнее вино отменно, а женщины прекрасны.

– Пусть так, но я предпочту как следует отдохнуть.

Кезон вдруг стал серьезен, произнес почти шепотом:

– И все же заглянуть в кабачок придется. Местные болтливы, как торговки на рынке. Особенно после чаши-другой дармового вина.

Было в его взгляде что-то такое, отчего Лукан сразу вспомнил «душевный» разговор с сектетарем императора.

– Что ж, в любом случае поужинать где-то нужно, – согласился он и отошел проститься с капитаном и его помощником.

Когда они, забрав свои вещи, ступили наконец на твердую землю, Кезон поспешил предупредить:

– Держись рядом со мной, парень. И не зевай!

Лукана пошатывало – сказывалось долгое пребывание в море, – и ему стоило немалых усилий поддерживать равновесие. Пробираясь через портовый рынок, Кезон то и дело оглядывался проверить, как он, но уже без своей обычной ухмылки, неожиданно изменившись буквально во всем – в походке, жестах и даже взглядах, которые он бросал по сторонам, точно вышедший на охоту зверь. Удивительным образом ему удалось слиться с толпой, и разве что неизменный синий тюрбан на голове выдавал в нем чужестранца. Хотя подобной экзотики здесь и так хватало за глаза.

Спустя некоторое время к телу вернулось привычное состояние, и Лукан смог с головой окунуться в окруживший его новый мир, который толкался, шумел и источал невероятную смесь запахов – оливок, рыбы и людского пота. Яркая, пестрая толпа напоминала многоголовое ненасытное чудовище, готовое заглотить и переварить в своем чреве любого, кто хоть на миг зазевается или даст слабину; вокруг кричали, ругались и спорили на самых разных языках, кто-то смеялся или настойчиво, до хрипоты, предлагал свой товар. Впрочем, иногда сквозь этот невообразимый гам прорывались и отдельные италийские слова. Последнее обстоятельство, хоть и слабо, но Лукана порадовало.

Кто-то схватил его за руку. Он резко остановился и глянул вниз. За деревянным прилавком с горкой нанизанных на нити мелких ракушек сидел дряхлый старик и приветливо, во весь рот, улыбался. Одну из нитей он протягивал ему.

– Недорого возьму. Хороший подарок для девушки.

Рядом тотчас возник Кезон, нахмурился.

– На кой нам твои бусы! – рявкнул он и потянул Лукана в сторону. – Пошли отсюда, а то всучат какую-то дрянь, потом монет не досчитаешься.

– Спасибо, уважаемый. – Лукан бросил старику асс, а нитку с ракушками убрал в сумку… и наткнулся на удивленную физиономию спутника.

– Ты знаешь греческий? У тебя превосходное произношение.

– Мне стоило дать тебе уроки языка?

Кезон от такого заявления замер, затем вплотную придвинулся к нему, дыша в лицо парами сдерживаемого гнева.

– Послушай, парень, – сказал он с расстановкой, – шутки остались на корабле. Давай договоримся: заканчиваем здесь наше общее дело и расходимся каждый в свою сторону.

Лукан стойко выдержал его взгляд, готовый, казалось, вогнать под землю.

– Согласен, – кивнул он. – Я, кстати, ужасно соскучился по нормальной пище.

Кезона заметно попустило, он даже позволил себе улыбнуться.

– Я знаю неподалеку достойную таверну. Идем.

* * *

Грек, которому Кезон весь вечер щедро подливал вина, оказался настоящей находкой. Всякий раз, прикладываясь к чаше, он рассыпался в похвалах этому божественному напитку и своим новым друзьям, пригласившим его за стол и не скупившимся на угощение. Они опорожняли уже третий кувшин, когда Алкей (так звали их местного собутыльника), громко икнув, поинтересовался:

– Так откуда вы прибыли? Я что-то не расслышал.

– Так ты и не спрашивал, приятель, – весь светясь радушием, сказал Кезон.

– Хорошо, тогда я спрошу: откуда? – Язык у грека основательно заплетался.

– Из Сирии, – сообщил партнер Лукана и подмигнул ему.

– О-о-о! – протянул Алкей и воздел к потолку чашу. – За Сирию! Самую жаркую из стран!

– За Сирию!

Оба чужеземца с готовностью поддержали его и заказали еще один кувшин и закусок. Грек едва не заплакал от умиления.

– Я всегда говорил, что хорошие люди есть везде, – расчувствовался он, с нетерпением заядлого пьяницы наблюдая, как Кезон наполняет его чашу вином. – Взять хотя бы моего соседа Эвмена. Тот уже много лет ведет свои торговые дела исключительно с Херсонесом и утверждает, что честнее тамошних жителей нет. Египтяне жадны, иудеи хитры, сицилийцы скупы. По всему побережью понта – купцы Херсонеса самые порядочные! Так говорит мой сосед Эвмен, а он человек уважаемый, и я ему верю.

Темно-красная жидкость заполнила чашу Алкея до краев, и он, не дожидаясь очередного тоста, отпил из нее. Вытер ладошкой пухлые губы и закусил фиником. Лукан к своей чаше не притронулся, наблюдал за ним с возрастающим интересом. А вот у Кезона, по-видимому, к их новому приятелю был свой, особый интерес. Он сделал за компанию небольшой глоток и спросил:

– А скажи мне, дорогой Алкей, не собирается ли твой сосед Эвмен отплыть в ближайшее время в Херсонес?

– Так вот послезавтра и отплывает, – ответил грек, отправляя в рот очередной финик.

– Ты финики-то запивай.

Алкей охотно последовал совету, и его чаша наполовину опустела. В глазах Кезона вспыхнул лукавый огонек.

– Отменное у вас, в Византии, вино, давно я такого не пил!

– Что есть, то есть. Я бы сказал, лучшее во всей Греции!

– Чем же, если не секрет, торгует уважаемый Эвмен? – продолжал допытываться спутник Лукана.

– Да какой тут секрет! Отборными тканями и посудой. Ну, еще оружием наших знаменитых мастеров.

– Пассажиров на борт берет? Или у него на этот счет строгие правила?

– Это вас, что ли? – Грек вытянул руку с чашей и подмигнул. – За хорошую плату, конечно, возьмет. Какой торгаш упустит своей выгоды! За Херсонес!

– За Херсонес!

Все трое чокнулись, выпили и принялись закусывать жареной рыбой в каком-то особом местном соусе. Лукану он понравился настолько, что это заметил даже всецело поглощенный их собутыльником Кезон.

– Вижу, здешняя кухня пришлась тебе по вкусу?

– Да, мне нравится. А что?

– Э-э-э! Вы не пробовали, как стряпает моя женушка! – встрял Алкей. – Вот уж где послали боги дар.

– Не сомневаюсь, приятель. – Кезон хлопнул его по плечу. – Возможно, в следующий раз мы заглянем к тебе в гости и сможем по достоинству оценить таланты твоей супруги.

Грек прищурил один глаз, почесал макушку.

– Следующего раза может и не быть.

– Это почему? – откровенно удивился Лукан.

– Корабли боспорского царька стали пошаливать на море, – понизив голос, сообщил Алкей. – А еще говорят, в городе полно его лазутчиков. Так что вы, друзья сирийцы, будьте осторожнее. В Византии хоть и полно народа, но новые лица заметны всегда. Особенно для тех, кто ими интересуется.

– Нам бояться нечего, – беспечно заявил Кезон, – да и в городе мы с партнером не задержимся.

Внешне он ничем себя не выдал, но Лукан был практически уверен в том, что в голове его компаньона уже начал вырабатываться одному ему известный план. Да и вряд ли Нарцисс отправил бы сюда человека без соответствующего опыта.

– В городе, возможно, и нечего бояться. – Грек уж очень осторожно поставил пустую чашу на стол. – А вот в море… есть чего опасаться. Перехватят корабли Митридата, провались он в Тартар, и прощай, здоровье.

– Неужели все так серьезно? – попробовал уточнить Лукан.

– Все об этом знают, – приложив палец к губам, произнес Алкей, – но вслух не говорят. Думают, все само собой наладится. Ха, глупцы!

Кезон налил ему вина, небрежно заметив:

– Что с глупых людей взять!

Грек смотрел в чашу помутневшими глазами, но губы его продолжали шевелиться:

– Эх, друзья-сирийцы, вспомните еще мудрость Алкея. Поверьте, это только начало!

* * *

На следующее утро, прилично пропетляв по городу, они вышли к стоявшему на его окраине дому. Лукан так и не понял настоящей причины их хитроумных маневров по улицам Византия: то ли его напарник изначально сбился с пути, то ли проверял, нет ли за ними хвоста. В любом случае к конечной цели своей утренней прогулки они добрались без приключений, что уже само по себе было хорошим знаком.

– Удобное место, – сказал Кезон, окидывая цепким взглядом окрестности и невысокий, но массивный забор, у которого они остановились.

Лукан, осмотревшись, не мог с ним не согласиться.

– Это место тебе знакомо? – спросил он.

– Только по описанию. И, насколько я могу судить, оно ему соответствует.

– Да, тут тихо, и подходы прекрасно просматриваются, – отметил Лукан. – Вот только для царской особы дом маловат.

Кезон многозначительно хмыкнул, но промолчал. Решительно подошел к двери в стене, чуть в стороне от главных ворот, взялся за медное кольцо. К удивлению обоих, дверь оказалась незапертой. Немного подумав, Кезон распахнул ее и сделал шаг внутрь. И тут же отпрянул обратно, захлопнув за собой дверь с такой силой, что от забора отлетели мелкие камешки.

Лай, раздавшийся из-за стены, заставил Лукана вздрогнуть, как если бы он услышал звуки, идущие из жуткого и мрачного мира, которым правит сам Аид.

– Чтоб мне провалиться, – выдохнул, переводя дух, Кезон, – если это не сам трехглавый Цербер! Да я в жизни такого чудовища не видел!

Лукан был растерян не меньше его, совершенно не представляя, как в такой ситуации реагировать.

– И что дальше?

Отвечать его спутнику не пришлось. Кто-то угомонил пса и вежливо, но при этом, не скрывая иронии, осведомился:

– Вы ошиблись домом или кого-то ищете?

– Мы из Рима, с вестями для твоей госпожи, – ответил Кезон, поправляя тунику и уже окончательно овладев собой. От его замешательства не осталось и следа.

– Можете войти, – предложил все тот же вежливый голос и, тихонько хихикнув, уточнил: – Собака не тронет.

– Хотелось бы в это верить, – проворчал Кезон и уже не так уверенно вновь открыл дверь.

Лукан последовал за ним.

Их встречала миловидная и хрупкая девочка-подросток, у ног которой восседал чудовищных размеров пес. Его холка доходила девочке до плеча, и рядом с ним она выглядела маленькой и беззащитной, что, впрочем, не мешало ей ласково поглаживать своего большого друга по лохматому загривку. Черный, как ночь, зверь смотрел на них изучающе-настороженно и выглядел настолько жутко, что спина Лукана покрылась липким потом.

– Я же говорил, настоящий монстр, – приглушенно произнес Кезон, но девочка его услышала.

– Его зовут Мрак, – сказала она и улыбнулась, отчего в уголках влажных губ появились маленькие ямочки.

Пес же распахнул гигантскую алую пасть, словно нарочно демонстрируя гостям свои жуткие клыки.

– Подходящее имя, – отметил Лукан. – Лучшего и не придумаешь.

– Так назвала его я, – не без гордости заявила девочка и, уже повернувшись, деловито распорядилась: – Идите за мной.

Она пошла по выложенной мраморной плиткой дорожке, по обе стороны которой благоухали кусты роз, пес побежал рядом. Глядя на ее легкую, беззаботную походку, Лукан невольно вспомнил Туллию, такую же непосредственную и воздушную, как и эта юная гречанка; похоже, они даже были ровесницами. На девочке был легкий белоснежный хитон, подчеркивавший золотистый цвет ее кожи и не скрывавший стройных ножек, которые, казалось, совершенно не касались земли.

Подле увитой диким виноградом террасы она остановилась и, коротко бросив им «ждите», исчезла внутри дома. Пес остался сторожить. Разлегся у ступеней, возложив лобастую голову на вытянутые лапы, и продолжил наблюдать за ними своими умными глазами. И Лукан, и Кезон старались не смотреть в его сторону.

Вскоре вернулась девочка и кивком головы пригласила следовать за собой. Пересекая террасу, они прошли мимо небольшого бассейна, в прозрачной воде которого плавала стайка поблескивавших красной чешуей рыб. Каменная кувшинка по его центру была выполнена настолько искусно, что казалась настоящей, живой. У занавешенного полупрозрачной тканью входа их провожатая остановилась.

– Госпожа ждет вас.

Она отошла в сторонку, пропуская их внутрь. При этом ее большие зеленые глаза задержались на Лукане, и от этого взгляда, любопытного, интригующего, он ощутил некоторую неловкость, но неловкость приятную, мягко щекотнувшую его где-то глубоко внутри.

Комната, в которую они вошли, была довольно просторной, хотя все ее убранство состояло из низкого столика с серебряным блюдом, наполненным фруктами, двух скамей по обе стороны стен и статуи Афины, занимавшей дальний, но хорошо освещенный угол. Более чем просто для персоны такого высокого положения, как Гипепирия. Впрочем, боспорская царица могла и не питать слабости к роскоши либо, и что более вероятно, предпочитала жить, как и подобает добровольной изгнаннице – скромно.

У противоположной стены находилось элегантное деревянное кресло, на котором и восседала сама хозяйка. Рядом с ней, облаченная в длинный голубой хитон, стояла высокая красивая девушка, немногим старше той, что их встречала, и Лукану сразу бросилось в глаза их внешнее сходство. За креслом, у стены, скрестив на широкой груди могучие руки, замер, точно статуя бога войны, черноволосый мужчина, вооруженный коротким мечом.

«Телохранитель», – догадался Лукан и перевел взгляд на царицу.

Гипепирия выглядела уставшей. На строгих тонких чертах ее лица лежала печать задумчивости, а покоившиеся на коленях холеные руки были напряжены.

Лукан и Кезон почтительно склонили головы.

– Что привело вас ко мне? – спросила она низким, но приятным бархатным голосом. – Насколько я поняла, вы оба из Рима.

Лукан выступил вперед, достал из дорожной сумки футляр с письмом и протянул Гипепирии.

– Послание от императора Клавдия, он также шлет тебе, госпожа, пожелание доброго здоровья, – доложил он и встретился с глазами царицы, темными, пронзительными, с какой-то особой заинтересованностью изучавшими его.

Футляр взяла девушка. Вернулась к своей госпоже и, вынув содержимое, передала ей. Гипепирия неторопливо, подчеркивая свой царственный сан, распечатала свиток и пробежалась взглядом по его содержимому. А спустя немного времени выражение ее лица смягчилось.

– Как тебя зовут, юноша? – поинтересовалась она, возвращая прочитанный свиток девушке.

– Гай Туллий Лукан. – Он обернулся к своему компаньону. – А это Кезон, мой спутник и товарищ.

При его последних словах Кезон вскинул брови, но тотчас вновь напустил на себя бесстрастный вид.

– Из письма следует, что я могу вам довериться, – начала Гипепирия и что-то прошептала на ухо девушке, а когда та удалилась, закончила: – Я бы хотела попросить вас об одной услуге.

– Можешь располагать нами, царица! – ответили они одновременно.

Гипепирия улыбнулась, черты ее лица разгладились, но напряжение в руках и взгляде не ушло. Лукан отметил, как сильно тронула седина пышные волосы этой далеко не старой женщины. Убранные в высокую прическу, они еще хранили свой прежний иссиня-черный цвет, но уже обильно отливали серебром.

– Я и не ожидала другого ответа, – сказала она. – Завтра один из торговцев Византия отплывает с товаром в Херсонес. Так вот, я бы хотела передать с ним послание своему другу, но не хочу, чтобы моих людей видели рядом с этим человеком, тем более при передаче каких-то бумаг. В городе много любопытных глаз, а лишние разговоры в этом деле ни к чему.

– Этого торговца, случайно, зовут не Эвмен? – ожил наконец-то Кезон.

Гипепирия искренне удивилась.

– Да, именно так. Вы с ним знакомы?

– С ним лично нет. Но познакомились с его добрым соседом.

– А вы, я смотрю, время зря не теряли!

– Письмо можно передать со мной, – неожиданно предложил Кезон. – Я намерен воспользоваться кораблем Эвмена.

Теперь пришла очередь удивляться Лукану. Выходило, что истинной целью человека Нарцисса был Херсонес. Зачем тогда понадобился он, если письмо боспорской царице преспокойно мог вручить Кезон? Разве что секретарь императора решил связать его с собой как можно крепче, замазать в своих тайных играх так, что потом трудно было бы отмыться. Другого объяснения Лукан пока не находил.

– Это очень кстати, – между тем задумчиво говорила Гипепирия, – и решит много проблем. Дело деликатное, поэтому, чем меньше людей в него посвящено, тем лучше.

– Именно так, царица, – согласно кивнул Кезон.

Рядом с ней появилась отлучавшаяся девушка. Откуда и каким образом она вошла, осталось загадкой. Просто возникла у трона, как из воздуха, – и все.

– Значит, решено! – Гипепирия поднялась, и складки ее желтого пеплоса бесшумно коснулись мраморного пола. Она была высока и статна, с удивительно тонкой для своего возраста талией. – Письмо в Херсонес повезешь ты, Кезон, но Эвмен не должен о нем знать. Он преданный мне человек и может еще пригодиться, поэтому не стоит его лишний раз беспокоить. Тем более, когда можно обойтись без его услуг.

Девушка подошла к Кезону и протянула запечатанный свиток пергамента. Он принял его из ее рук и сразу спрятал в висевшую через плечо сумку.

– Можешь не беспокоиться, царица, – сказал, почтительно склоняя голову. – Кому я должен передать это письмо?

– Навклеру Гераклиду. Найти его будет несложно, в Херсонесе он человек известный.

– Я отыщу его, как только сойду на берег.

Гипепирия кивнула ему и перевела взгляд на Лукана.

– У молодого человека, вероятно, другой маршрут? Или это тайна?

– Вовсе нет. – Он качнул головой. – Я направляюсь в армию, служить.

– Похвально. В таком случае не исключено, что мы еще встретимся… в Пантикапее, в моем дворце.

Глаза царицы вспыхнули ярким, живым огнем, который источал не слабую надежду на лучшее будущее, а твердую убежденность в том, во что она сейчас верила. И Лукан с уважением склонил голову.

– Почту за честь, госпожа, видеть тебя вновь.

– Не хотите вина? – вдруг предложила она. – У меня есть превосходные сорта. В самом деле, не могу же я вот так просто отпустить вас!

Лукан и Кезон переглянулись. После вчерашнего застолья желания пить не возникало.

– Благодарим, но у нас еще много дел, – ответил за обоих Кезон.

Гипепирию, судя по всему, их отказ особо не расстроил. Она опустилась в кресло, опять превратившись в сосредоточенную, властную женщину, и не стала затягивать паузу.

– Тогда не буду вас задерживать, – произнесла все тем же мягким, глубоким голосом. – То, что вы сделали и сделаете еще, очень важно для меня. Я этого не забуду.

Ее глаза вновь задержались на Лукане, совсем ненадолго, но достаточно для того, чтобы теперь он не мог отделаться от ощущения, что царица что-то недоговаривает. Для него она продолжала оставаться загадкой, как и все, что ее окружало: уединенность жилища, звероподобный, будто выскочивший из подземного царства, пес; даже девушка, замершая у ее кресла, казалась, как две капли воды, схожей с богиней, статуя которой стояла в углу комнаты.

– Гликерия проводит вас, – сказала она наконец и устало прикрыла веки.

Гликерия ждала снаружи. А вот огромного пса в этот раз рядом с ней не было. Видимо, выражение облегчения на их лицах проявилось настолько явно, что она не смогла удержаться от подковырки.

– Мрака повели кормить. Вас так долго не было…

Кезон насупился, а вот Лукана распирало от смеха.

«Колючая девчонка, такой палец в рот не клади – откусит», – подумал он, а вслух произнес:

– У тебя красивое имя, и очень тебе подходит.

Девушка смутилась и повела себя так, как будто это был первый в ее жизни комплемент от мужчины. Зарделась, отвела взгляд, но быстро совладала с собой и дерзко вскинула свою маленькую темноволосую голову.

– Да, и это имя – греческое!

Ее огромные зеленые глаза буквально искрились лукавым озорством, словно она умышленно дразнила его, втягивала в какую-то свою игру. Возможно, в другое время Лукан и пофлиртовал бы с ней, но сейчас был не тот случай. Похоже, она поняла его без слов; легко, на кончиках пальцев, развернулась и направилась к выходу.

Когда они подошли к забору, девушка скромно отошла от двери, уступая право отпереть ее мужчинам. Кезона упрашивать не пришлось, и через мгновение он был снаружи. А вот Лукан задержался, совсем на немного. Гликерия робко прикоснулась к его руке и почти прошептала:

– Удачи тебе, римлянин…

Повинуясь какому-то неосознанному порыву, он достал из сумки нитку с ракушками и вложил в ее пальцы…

Кезон встретил его дружеской ухмылкой.

– Понравилась девчонка?

Отвечать Гай не стал, вместо этого поинтересовался:

– Что дальше?

– Навестим уважаемого Эвмена. Договоримся обо мне, а заодно узнаем о ближайших кораблях для тебя. Уж он-то должен знать!

Он хлопнул его по плечу и первым зашагал к центру города.

Глава 5

Темные воды понта ласково плескались о борт корабля. Шторм закончился, в прозрачно-голубом небе ярко светило солнце, и только изрядно вымотанные люди, вповалку лежавшие на настилах носа и кормы, являли собой живое свидетельство того, что совсем недавно здесь бушевала стихия.

Все утро команда отважно боролась со шквалистым ветром и противостояла коварным волнам, то обрушивавшим на судно холодные массы воды, то норовившим завалить его на бок и пустить ко дну. Однако моряки действовали слаженно и решительно, капитан оказался опытным мореходом и, по всей видимости, превосходно знал непредсказуемость местных вод. Как только стало очевидно, что шторма не избежать, были убраны оба паруса, груз в трюме укрепили, чтобы он не сместился, когда корабль начнет швырять по волнам, задраили весельные гнезда. Все эти действия, включая мужество экипажа, и позволили кораблю выстоять…

Кезон стоял у форштевня и вглядывался в горизонт. Где-то там, за чертой слияния неба и моря, была земля. Со слов Эвмена, их сильно снесло к северо-востоку, в воды, которые контролировал флот Боспора, и существовала большая вероятность того, что они наткнутся на патрульные корабли. Последствия такой встречи трудно было предугадать, поскольку, опять же со слов купца, в настоящее время и Херсонес, и Византий находились с Пантикопеем не в самых лучших отношениях.

Расчетливый грек в свое время сделал все возможное и невозможное, чтобы обезопасить свой груз, и, на взгляд Кезона, весьма в этом преуспел. Начал он с того, что по броской цене купил боевую бирему, которые уже давно не использовали по назначению, и модернизировал ее – убрал нижний ярус для гребцов, увеличив таким образом место под товары. Затем нанял опытного капитана и два десятка профессиональных воинов, к которым добавил из числа своих людей пятерых хорошо обученных лучников. С капитаном он не прогадал, так как тот сразу же проникся новой идеей и внес личный вклад в переоборудование судна. По примеру больших кораблей, предложил установить в носовой части дополнительную мачту, парус которой не только увеличил бы скорость их детища, но и улучшил его маневренность.

Разумеется, затраты на содержание такого корабля были немалыми (приходилось платить охране и содержать гребцов), но Эвмен с лихвой компенсировал их тем, что сумел значительно увеличить товарооборот. К тому же товары его были негромоздкими и специфическими: ткани, кожи, посуда, оружие. Теперь его чудо-бирема, с гордым названием «Олимпия», курсировала между Византием и Херсонесом, как шустрая неуловимая рыбка. Она успевала выгрузить товар и вернуться в порт приписки, тогда как неуклюжие и медлительные торговые корабли конкурентов только приползали в пункт назначения. Ну и, конечно, безопасность. Обнаглевшим за последние два года таврийским пиратам «Олимпия» явно была не по зубам.

Все это Кезон узнал от самого Эвмена, расписывавшего достоинства своего судна с такой любовью, точно речь шла о дорогой его сердцу женщине. Дородный и холеный грек с радостью согласился взять на борт прибывшего издалека «сирийца», путешествие с которым обещало не быть скучным. Помог устроить на идущий в Томы корабль и его товарища.

Уже в первый день плавания они стали закадычными друзьями. Потягивая разбавленное вино, грек с жадностью истинного торговца слушал рассказы о странах, в которых успел побывать его пассажир, расспрашивал о рынках и товарах, цокал языком и качал головой. Его любознательность Кезона забавляла, и он с охотой делился с ним всем, что вынес из своих странствий. Умалчивал только об одном – по какому делу направлялся в Херсонес. Торговец не имел привычки лезть в чужие дела, и Кезона это устраивало.

– Да, потрепал нас Эвксин знатно! – услышал он за спиной голос хозяина судна. – Разминается, видать, перед будущими штормами.

Кезон обождал, когда грек встанет рядом, и только тогда заговорил с ним:

– Надежный у тебя корабль, Эвмен, но я уже не прочь ощутить под ногами землю. Не знаешь, как долго еще нам болтаться в море?

– Капитан говорит, что при хорошем ветре не меньше дня.

– Такая его уверенность радует. Тем более что ветер, как я вижу, попутный.

И действительно, увлекаемая пузырями парусов, «Олимпия» резво неслась на запад. Кормчие возвращали ее на прежний курс, и возвращали, повинуясь не только приказу капитана, но и собственному нетерпению, которого и не пытались скрыть. За ним стояло единственное и общее для всех желание – быстрее убраться из здешних небезопасных вод.

– Я думаю, боги послали мне знак, – благоговейно произнес Эвмен, – и этот шторм был их предупреждением.

– И что теперь? – поинтересовался Кезон. – Свернешь торговлю?

– На этот сезон, да. И дома дел хватает.

– Тебе виднее. Но я бы тоже рисковать не стал.

– Никто и не рискует. Зимой по Эвксину не ходят, опасно.

Кезон усмехнулся:

– То-то я смотрю, ваш понт не такой уж и гостеприимный!

Грек посерьезнел, приложил пальцы к губам.

– Ты осторожнее со словами, уважаемый. Море таких шуток не любит.

И словно подтверждая его слова, на горизонте всплыла полоска земли, а следом, будто вынырнув из нее, возник пока еще плохо различимый по цвету парус. Он быстро приближался, двигаясь им наперерез.

– Земля! Корабль! – запоздало выкрикнул проревс – матрос, в обязанности которого входило первым оповещать о встречных судах.

Между тем парус увеличивался в размерах, и скоро стало очевидно, что их два, кроваво-красных, туго наполненных ветром. Кезон приставил ладонь ко лбу, всмотрелся – яркое солнце отражалось от водной глади, слепило глаза – и разочарованно покривился.

– Не могу разглядеть эмблему на флаге, – сказал он, обращаясь к Эвмену.

Тот, не менее пристально следивший за приближающимся судном, неуверенно пробормотал:

– Кажется, это пентера. И, вероятнее всего, боспорская.

– Все на весла! – отдал команду капитан, и «Олимпия» ожила.

Гребцы загремели уключинами и деревом, послышались нервные голоса, и вскоре оба борта биремы напоминали ощетинившегося иголками ежа. Ощетинились копьями и выстроившиеся на мостиках носа и кормы воины охраны. Глядя на них, Кезон мрачно ощупал свой кинжал. Слабое оружие в серьезной схватке, но уж лучше такое, чем вообще ничего. Он повернул лицо к греку.

Тот стоял, нервно вцепившись в фальшборт, и скрипел зубами:

– Принес их Борей на нашу голову! За что мне это?!

– Так, может, все еще обойдется? – осторожно заметил Кезон, сам не особо веря в то, что говорит.

Эвмен отрицательно мотнул кучерявой головой.

– Не обойдется. Смотри, как летит! Ну, прямо ястреб на добычу!

Пентера, вспенивая воду, уверенно шла на сближение. С ее борта прозвучал высокий и грозный рев трубы, полетел над морем и растворился в прозрачном воздухе, наполнив его тревогой и безысходностью.

– Требуют остановиться! – прокричал с кормы капитан.

– Не дождутся! – со злостью бросил торговец и с удивительной для своего немалого веса прытью поспешил к нему. Катастрома между скамьями гребцов жалобно заскрипел под его сандалиями.

Кезон остался на месте. Его пальцы непроизвольно сжались на рукояти кинжала, глаза сузились, сосредоточившись на чужом корабле, но сознание оставалось ясным, а расчетливый ум уже вырабатывал возможные варианты действий на ближайший час. Впрочем, вариантов было немного: сражаться и умереть либо позорно прыгнуть за борт и утонуть в бездонных водах Понта Эвксинского. В любом случае конец был один – смерть. Вот только смерть с оружием в руках выглядела предпочтительней, поскольку именно такая была достойна мужчины.

Тем временем пентера продолжала пенить воду и уверенно сокращать расстояние, но и «Олимпия», подталкиваемая веслами, заметно ускорила свой ход. Их разделяло не больше стадия, когда рев трубы во второй раз разорвал пространство. Рядом с Кезоном кто-то громко выругался:

– Дунул бы лучше себе в ухо, осел!

Ему ответил дружный хохот. А Эвмен с кормы поддал жарку:

– Парни, покажем этим боспорским задницам, где живут рыбы!

«А я бы попробовал оторваться», – пронеслось в голове Кезона, и капитан словно услышал его мысли.

– Налегай! – прогремел над кораблем его голос. – Если дорожите жизнями, гребите живее, мать вашу!

Дважды повторять ему не пришлось; гребцы с удвоенной силой навалились на весла, и бирема буквально воспарила над морем. И все-таки, чтобы значительно оторваться от боспорского корабля, этого оказалось недостаточно. Тот заметно настигал, все так же шел наперерез с нарастающей скоростью. Два ряда весел с каждого его борта ритмично буравили темную воду понта, оставляя на ней белый пенистый след. Расстояние сокращалось, и уже можно было разобрать на змеевидном флаге главной мачты золотое изображение трезубца. Последние сомнения насчет принадлежности пентеры, если у кого и оставались, были окончательно развеяны.

– Забирай влево! – скомандовал капитан.

Кезон увидел, с каким рвением кормчие припали к рулевым веслам, как вздулись мускулы на их обнаженных руках, исказились от напряжения лица. «Олимпия» стала послушно отклоняться в сторону открытого моря, но и на вражеском судне, заметив ее маневр, принялись соответственно менять курс. Начиналась погоня, и неизвестно, кто вышел бы из нее победителем, если бы с пентеры, предупреждая окончательный разворот беглеца, не дали залп из баллист.

Одно из ядер достигло цели и в щепки разнесло рулевое весло у самой лопасти. «Олимпия» судорожно всколыхнулась и на какое-то время потеряла управление.

На корабле противника дали сигнал к атаке.

Понимая, что схватки не избежать, Кезон обнажил кинжал и огляделся. На корме спешно меняли вышедшее из строя весло и разжигали жаровню. У хитрого грека, оказывается, на такой случай был заготовлен сюрприз, и Кезон в очередной раз подивился его изобретательности. Лучники опустили наконечники стрел в пламя, и промасленная ветошь на них вспыхнула. А уже в следующее мгновение в сторону пентеры полетел рой несущих огонь стрел. Большинство из них упало в море, и Эвмен в сердцах плюнул прямо на палубу. За первым залпом последовал второй, более прицельный и более удачный. Две стрелы вонзились в борт корабля, а две прошили его артемон.

Боспорцы ответили: небольшие свинцовые ядра раскрошили несколько весел правого борта «Олимпии» и пробили надпалубное ограждение кормы. Капитан бросился оттаскивать покалеченного кормчего и занял его место. Эвмен взвыл:

– Стреляйте, порази вас гром! Стреляйте!

Лучники, прячась за поднявшими щиты греками, пустили стрелы, потом еще и еще. С палубы пентеры потянулся дымок, вспыхнул малый парус. Однако боспорцев это только озлобило: их баллисты выплюнули новую порцию снарядов, а стрелки послали целый град стрел. Одна из них, прошив горло, пригвоздила к мачте воина, перебегавшего в носовую часть судна. Вероятно, Эвмен послал его к пассажиру, так как активно жестикулировал, пытаясь что-то донести. Кезон даже не стал вникать, что именно: все его внимание было приковано к пришпиленному, точно жучок, человеку, в расширенных глазах которого застыло удивление. Ни боль, ни ужас, а именно удивление. Из открытого рта на подбородок и грудь хлынула густая алая кровь, ноги подломились, обмякшие руки безвольно повисли вдоль тела, разжались пальцы, выронив уже бесполезный меч.

– Берегись!

Кезон оглянулся на крик. Пентера надвигалась на «Олимпию», нацеливаясь обшитым бронзой тараном в ее корму. На мостике, по обе стороны форштевня, сгрудились воины с занесенными над щитами копьями, кто-то из них выкрикивал оскорбления в адрес византийцев. Эвмен не остался в долгу.

– Пусть собаки съедят вашу печенку, а вороны выклюют глаза! – заорал он так, что надорвал голос. – Пусть Зевс пора…

Вошедшее в грудь копье, оборвало его на полуслове. Он рухнул на палубу как подкошенный, широко разбросав руки и ноги. И сразу за этим «Олимпию» сотряс мощный удар.

Кезона отбросило к левому борту, и он сильно ударился плечом. Кто-то завопил, послышался треск ломающегося дерева. Приподнимаясь на локте, он обнаружил, что, падая, выронил кинжал. Рядом его не было. Видимо, отлетел под ногами воинов, ринувшихся на корму, где вот-вот должен был начаться бой. Одного из них пронзила стрела, и он свалился прямо на головы гребцов. Его товарищи, дико крича и потрясая оружием, с ходу влились в самую гущу свалки.

Кезон освободился от сумки с письмом Гипепирии и, не раздумывая, бросил ее за борт. Затем подобрал меч сбитого стрелой наемника и побежал на шум битвы.

Боспорцы уже запрыгивали на площадку и, ступая по трупам, шаг за шагом выдавливали византийцев с кормы. Двоих прижали к фальшборту и добивали мечами, остававшихся теснили к скамьям гребцов. Последние, не имея оружия, с ужасом наблюдали за происходящим; кое-кто, спасая свою жизнь, уже прыгал в бурлящее вокруг сцепившихся кораблей море. В спешке Кезон наступил на руку одного из них. Тот вскинул голову и прошил его обезумевшим взглядом, а мигом позже прилетевшее с пентеры ядро превратило эту голову в кровавое месиво. Ошметки мозга полетели на Кезона; он отшатнулся, едва не оступился, но чудом удержался на ногах. Правда, ненадолго.

– Твари! – прохрипел, падая на него, один из людей Эвмена.

Он вывалился из последнего ряда и буквально придавил его изрубленным телом к палубе. Обездвиженный, Кезон еще успел увидеть, как падали под ударами боспорцев последние защитники «Олимпии», как их капитана проткнули сразу двумя копьями, а он, продолжая рычать и брызгать слюной, снес топором одному из врагов полруки.

Что-то тяжелое ударило Кезона в висок, и он отключился.

* * *

Вода, окатившая лицо, была соленой и отдавала рыбой. Кезон поморщился, с трудом разлепил глаза. Над ним, развязно скалясь, стоял боспорский воин. В руке он держал кожаное ведро, из которого, видимо, и выплеснул на него дурно пахнущую жидкость. Хохотнув, боспорец наклонился, подмигнул и участливо поинтересовался:

– Как тебе, уже легче, засранец?

– Уже легче, – с трудом вымолвил Кезон, но только для того, чтобы не злить его. – Благодарю.

– Чумазый очнулся! – сообщил кому-то воин и пошел прочь.

Сознание возвращалось, постепенно восстанавливая картины последних событий – неожиданных, стремительных, жутких. Кезон пошевелился. В боку кольнуло, а шея затекла так, что любая попытка двинуть ей доставляла боль. И все же он заставил себя повернуть ее, чтобы осмотреться.

Он лежал на широкой сплошной палубе чужого корабля, у главной мачты, несвязанный. Впрочем, такая беспечность победителей имела довольно простое объяснение – бежать-то, по большому счету, было некуда, разве что прыгнуть за борт, но безжалостное море только отсрочит на какое-то время смерть и сделает ее особенно мучительной; сражаться и умереть, захватив с собой пару-тройку жизней, также не представлялось возможным, поскольку не было оружия. Оставалось довериться судьбе и ждать.

Совсем рядом Кезон увидел лежавших у борта пленных из числа команды «Олимпии». В основном это были гребцы и трое или четверо уцелевших в бою моряков. Выглядели они настолько жалко, что разобрать, кто из них кто, было сложно. Но Кезон и не пытался, сейчас его занимало другое: чем он заслужил свое особое положение? Во-первых, его не связали (у других пленных руки были стянуты веревками), а во-вторых, бросили (или уложили) отдельно. Такое внимание к своей персоне он мог объяснить только бросающимся в глаза внешним видом: дорогие сандалии, восточный головной убор, по азиатской моде подстриженная борода и смуглая кожа. Другой причины Кезон пока не находил.

– Откуда ты?! – услышал он резкий, скрипучий голос, неприятно резанувший слух. – Я тебя спрашиваю, олух!

Последовал грубый пинок в бок, тут же отозвавшийся болью во всем теле.

– Из Сирии, путешествую, – кривясь, отозвался Кезон.

– И каким ветром надуло в наши края?

Расспрашивал его высокий крепкий воин, судя по дорогим браслетам на запястьях, офицер.

– Я ученый, изучаю страны, составляю карты.

– Карты, говоришь? – Офицер явно заинтересовался.

– Да, я географ, – кивнул Кезон, хотя это движение и принесло ему новую боль.

– Географ – значит, шпион! – сделал вывод боспорец и вынес свой приговор: – Ладно, полежи пока. В Пантикапее решат, что с тобой делать.

Он удалился, на ходу отдавая распоряжения своим подчиненным, и Кезон еще долго слышал его мерзкий голос. Теперь, когда ситуация прояснилась, у него появилась почва для размышлений, а именно: как в дальнейшем выстраивать свое поведение. Клеймо шпиона – не лучший вариант для пленника. Тем не менее впереди забрезжил слабый огонек надежды.

Кезон облизал потрескавшиеся губы и с искренним сожалением посмотрел за корму корабля, в синюю даль моря. Где-то там, в мрачных водах Эвксина, опускалась на дно пробитая вражеским тараном «Олимпия».

Глава 6

Томы, это же время

В Томы Лукан прибыл во второй половине дня и сразу отправился на поиски постоялого двора. Прежде чем явиться к наместнику провинции, не мешало привести себя в порядок, да и время явно не подходило для аудиенции, которые обычно проводили до обеда. Поэтому, сойдя с корабля, он не стал утруждать себя блужданиями по городу, а выбрал более-менее приличную гостиницу недалеко от порта и въехал со своей скромной поклажей в комнатку на втором этаже. Чуть позже служанка принесла ему ужин и таз с подогретой водой – именно то, в чем он нуждался больше всего. Умывшись и перекусив, Лукан с наслаждением вытянулся на набитом соломой тюфяке и попробовал заснуть. Все-таки, что бы ни говорили его друзья и родственники в Риме, а путешествия имели и свои приятные моменты.

Воображение перенесло его в Византий, в тот день, когда он расставался с Кезоном. Расставался, возможно, навсегда. Почему «возможно»? События, в которые волею судьбы он был вовлечен, носили настолько масштабный и специфический характер, что с определенной долей вероятности можно было допустить, что их с Кезоном пути еще пересекутся. Во всяком случае, Лукан этого не исключал.

Он с улыбкой вспомнил серьезное лицо сирийца, когда тот давал ему последние напутственные советы: не заводить случайных знакомств в незнакомом городе, оберегать от посторонних глаз письма и как можно быстрее попасть в легион. Сирийцем он стал называть Кезона после их обеда у торговца Эвмена, когда выяснилось, что тот и в самом деле провел много лет в этой азиатской стране. Но что самое удивительное, Лукан уже не испытывал к нему неприязни. Наоборот, все, что прежде в Кезоне его раздражало, теперь казалось вполне нормальным и даже забавным.

Не выходила из головы и Гликерия. Он так и не понял, кто она в доме Гипепирии. Для рабыни девушка вела себя чересчур независимо, как, впрочем, и для служанки, получившей вольную. В ней чувствовалась порода, характер…

Незаметно для себя Лукан уснул. Лицо Гликерии, с насмешливыми, зовущими глазами, сменил расплывчатый образ Туллии. Сестра смеялась и манила его за собой, ускользая всякий раз, как только он пытался поймать ее за руку. Так продолжалось до тех пор, пока она не растворилась в густом белом тумане, из которого вышел отец. Он не улыбался, как его дочь, а был сосредоточен и хмур. Хотел что-то сказать, но едва открыл рот, как стал исчезать в том самом мареве, в котором пропала Туллия. На его месте тут же возникла темная пульсирующая масса, постепенно обретающая формы человека. Человек этот сидел на стуле, забросив нога на ногу, и в упор смотрел на Лукана. Его лицо раздражающе-медленно лишалось размытости, оставляя в неведении, кто бы это мог быть, а когда наконец обрело четкие контуры, легче от этого узнавания не стало… Женственные черты наружности Нарцисса искажала гримаса неудовольствия…

Лукана разбудил крик петуха, донесшийся со двора гостиницы. Бдительная птица оповещала о начале нового дня, который обещал круто изменить его жизнь. Лукан потянулся, забросил руки за голову. Вставать не хотелось, хотя он и чувствовал себя вполне отдохнувшим за ночь. В окно вливался мягкий утренний свет, пахло морем. Какое-то время, пока окончательно не рассвело, он лежал с открытыми глазами и размышлял о смысле увиденного сна. Вывод напрашивался сам собой: секретарь императора напоминает ему о важности своего поручения и торопит с его выполнением.

Поднявшись, Лукан первым делом проверил самое ценное: оба письма и оружие – меч, подаренный ему отцом, и кинжал. Все было на месте. Облачившись в чистую тунику и добавив к наряду перевязь с мечом, он еще раз оглядел себя и пришел к выводу, что теперь можно и нанести визит наместнику Галлу. Оставалось узнать, где располагаются административные здания римлян.

– Базилика наместника только строится, – пожал плечами хозяин постоялого двора, низенький, сухощавый грек.

– Где в таком случае его можно найти?

– Вероятнее всего, в личных апартаментах, в западной части города.

Понимая, что большего из грека не вытянуть, Лукан пожелал ему всяческого процветания и покинул гостиницу. В конце концов, и как уже бывало не раз, местные языки непременно доведут до нужного места.

За медную монету двое мальчишек провели его по узким и многолюдным улицам Том к комплексу одноэтажных зданий, которые временно занимала римская администрация. У свежевыкрашенных ворот стояли двое часовых, явно изнывающих от солнца и скуки. При виде римских воинов мальчишки сбежали так быстро, что Лукан даже не успел заметить, когда они исчезли. Усмехнувшись такой их прыти, он подошел к стражникам.

– У меня послание для наместника Дидия Галла. Из Рима.

Физиономии часовых уважительно вытянулись. Один из них мотнул головой.

– Тебе повезло, парень. Наместник как раз у себя. Тебя проводят к нему.

Они отворили одну из створок ворот, пропуская его внутрь.

Очутившись во дворе, Лукан тотчас попал под опеку внутреннего караула. Его начальник, немногословный, с суровым лицом ветеран, предложил оставить заплечный багаж под их присмотром и выделил сопровождающего.

– Благодарю, – кивнул ему Лукан.

В центре перистиля мастера завершали отделочные работы изящного фонтана, тут же напомнившего о доме. Но он решительно погнал эти мысли прочь. Ступив в спасительную прохладу портика, они со стражником миновали еще один пост охраны и вошли наконец под массивные своды внутренних помещений. В приемной – довольно тесной комнатенке – за конторой сидел молодой офицер, вероятнее всего, личный секретарь или адъютант Галла, и водил пальцем по грифельной доске. Услышав шаги, он вскинул голову.

– По какому вопросу?

– К наместнику, с депешей из Рима, – доложил за Лукана караульный и отступил назад.

Офицер окинул посетителя быстрым оценивающим взглядом и кивком указал на его меч.

– Оружие следует оставить здесь. Таковы правила.

* * *

Авл Дидий Галл, уже немолодой, с обильной сединой мужчина, восседал за громоздким письменным столом, сплошь заваленным бумагами, дощечками и письменными приборами. Его сильные длинные руки были покрыты многочисленными шрамами, среди которых белыми рубцами проступали совсем свежие – напоминание о недавней кампании в Британии. Насколько знал Лукан, Галл отличился в ней как толковый командир и смелый воин, не прятавшийся в бою за спины своих легионеров. За это он заслужил их уважение и ярую преданность, которой позавидовал бы сам Юлий Цезарь. И, скорее всего, именно эти качества, вкупе с боевым опытом, стали причиной его назначения в Мёзию, на неспокойные северные рубежи Империи. Но, возможно, была и другая причина, не такая явная: возвращение в Рим героя, завоевавшего авторитет у толпы и армии, представлялось Клавдию не совсем удобным, а если говорить прямо – небезопасным. Император, ставший в последнее время особенно подозрительным (и не без оснований!), всерьез опасался конкуренции. А исходила она, по его мнению, в первую очередь от военных.

Обо всем этом в свое время поведал другу вездесущий Луцерий. Он каким-то непостижимым образом первым узнавал все новости в Риме, не брезгуя при этом и грязными сплетнями, бродившим как в среде знати, так и плебса. Вполне естественно, что Лукан всегда был в курсе происходящего не только в Вечном городе, но и далеко за его пределами, и часто даже раньше отца.

– Послание от императора Клавдия, наместник. – Он сделал два шага в сторону стола и вынул из переметной сумы небольшой кожаный тубус – последний полученный от Нарцисса футляр. – Прошу. – И протянул Галлу.

Тот тут же распечатал его и, подавшись вперед, принялся читать содержимое извлеченного папируса. Читал внимательно, иногда морща высокий лоб и двигая густыми серебристыми бровями.

Наконец он отложил свиток в сторону и посмотрел на Лукана.

– Только утро, а уже две хорошие новости! Это сообщение пришло как нельзя вовремя. Ты даже не представляешь, юноша, насколько вовремя!.. Ну, а ты? Не каждому доверят депешу такого рода. Я не услышал твоего имени.

Лукан понял свою оплошность и поспешил представиться:

– Гай Туллий Лукан. – Помедлил, видя, как начинает меняться лицо Галла, и вынул оставшийся чехол. – Отец шлет тебе пожелания здоровья и благости богов. И это письмо.

Серые, глубоко посаженные глаза Авла Дидия смотрели из-под густых нависающих бровей с какой-то особой внимательностью, точно он пытался разглядеть или узнать в чертах стоящего перед ним стройного светловолосого юноши что-то знакомое, какой-то одному ему известный образ. Но возможно, он просто пытался увидеть то, что хотел.

Наконец Галл развернул свиток, но, прежде чем прочесть его, заметил:

– Служба в армии – достойное занятие и хорошая школа. А ты, как сам понимаешь, направлен сюда именно для этого. Не скрою, мне приятно видеть, что молодые люди еще помнят о своем долге перед отчизной. Особенно сейчас, когда она в них так нуждается.

– Долг – не бремя! Это священная обязанность каждого римлянина, – отчеканил Лукан.

– Именно так. – Бледное от недосыпания лицо наместника оживилось. – Именно так, – повторил он и принялся читать письмо Сервия.

Лукан терпеливо ждал, когда он закончит. Навытяжку стоял у стола и разглядывал кабинет – большое квадратное помещение, дальняя стена которого была оборудована стеллажами, сплошь забитыми свитками пергамента и папируса. К левой была придвинута длинная софа, мягкую обивку которой, по-видимому, совсем недавно заменили. Чуть в стороне от нее, на постаменте в углублении стены, стояли бронзовые изображения Юпитера и Марса. Ничего лишнего. Все просто и в то же время со вкусом. Окна правой стены – их было два – выходили в древний, как и само здание, сад. Сейчас над его расчисткой работали рабы, скорее всего, привезенные Галлом из Британии. Их обнаженные торсы носили следы затянувшихся ран.

– Понятно, – сказал Галл, отрывая Лукана от его наблюдений.

Он откинулся на спинку стула, улыбнулся ему. Какое-то время молчал, и Лукан буквально почувствовал, насколько мощная волна энергии исходит от этого человека. Даже косые лучи солнца, пронзающие окна, казалось, искрились в потоках этой могучей силы.

– Я давно и близко знаю твоего отца, – неспешно заговорил он, и его густой низкий голос наполнил кабинет, – но так сложилось, что мы уже давно не виделись. Даже во время моего последнего короткого визита в Рим не представился случай. Уж такова жизнь – сплошная суета, за которой порой некогда уделить внимание достойному человеку. – Галл прервался, в его глазах, все еще сохраняющих огонек молодости, промелькнула тень, тень сожаления о чем-то безвозвратно утраченном. – Уверен, – продолжил он, – твой отец знает, что делает, и в сложившихся обстоятельствах боги не оставят его. А он, повторяю, – человек достойный. И надеюсь, что ты, мой мальчик, не уронишь его имя, имя вашего славного рода. Поверь, мне бы искренне не хотелось разочароваться. Ты понимаешь, о чем я?

Лукан почтительно промолчал, и наместник закончил:

– Неприятно и больно видеть, как молодые римляне тратят свое время, свою жизнь… попусту, предпочитая силе тела и духа вино и распутных женщин.

– Это не про меня! – твердо заявил Лукан.

– Сколько раз я слышал эти слова! – Галл качнул головой. – Вот только судьба преподносит нам гораздо больше разочарований, чем мы готовы принять.

– Честь рода я не уроню! – упрямо повторил Лукан, и наместник улыбнулся снова.

– Мне нравится твоя уверенность, – сказал он. – Время покажет, а сейчас я бы хотел услышать от тебя, чем живет Рим. Мне интересно все, включая толки в тавернах и на рыночных площадях.

Лукан растерялся. Не зная политических предпочтений Галла, можно было одной неосторожной фразой нажить себе проблем, и в лице наместника, и в дальнейшей службе вообще. Видя его замешательство, Галл подбодрил:

– Мы здесь одни. И ни одно сказанное тобой слово не покинет этой комнаты. Так что смелее, мой мальчик.

– Когда я покидал Рим, – начал Лукан, – все говорили только об одном – о заговоре против императора. Многие выказывали неудовольствие по поводу его чересчур уж крутых мер в искоренении измены. Клавдий доверился в этом, как всегда, преторианцам. Ну и нескольким особо приближенным к себе…

– Советникам, – помог ему закончить фразу Галл и спросил: – Невиновных пострадало много?

– Этого я не знаю. Последний, о ком я слышал, это Анний Винициан. Но во время ареста он принял яд.

– Успел, значит, лисья его душа, – хмыкнув, мрачно заметил наместник.

В этот момент он напомнил Лукану отца, примерно так же во время их последней беседы отреагировавшего на смерть давнего соперника Клавдия.

– Винициан был одним из организаторов заговора, – уточнил он. – Так, во всяком случае, говорят.

– Правду говорят. Было бы странно, будь все наоборот. – Галл усмехнулся, чуть склонил набок голову. – А как реагирует толпа? Возмущается? Или требует утопить всех смутьянов в Тибре?

– Толпа довольна. Она довольна уже тем, что восставшие легионы не дошли до Рима и не сожгли его. Или, чего хуже, не устроили в нем резню.

– Уж не знаю, что хуже: сжечь город или вырезать его население. Обычно и то и другое следуют вместе. Но не думаю, что до этого бы дошло.

– Я покинул Рим больше месяца назад, и тогда многие сенаторы и всадники спешили оставить город. Их можно понять: под видом ареста мятежников и сочувствующих им удобно сводить личные счеты… тем, у кого есть такая возможность и личная выгода.

– А ты смышленый юноша, – качнув головой, проговорил Дидий. – Это хорошее качество для того, кто пришел в армию. Особенно сейчас, когда на границах Империи обстановка оставляет желать лучшего.

– В провинции так неспокойно? – осмелился поинтересоваться Лукан и тут же пожалел о собственной несдержанности. Друг отца мог истолковать его беспокойство за проявление малодушия или страха.

– Дело не в провинции, а в тех, кто с ней граничит, – ушел от прямого ответа Галл и сразу сменил тему: – Пока послужишь при моем штабе. У меня как раз недокомплект офицеров, и нужны толковые парни. – Он вдруг стал серьезен и даже официален. – Не скрою, мне приятно, что Сервий направил своего единственного сына именно ко мне. Но хочу предупредить сразу: не рассчитывай на какие-то поблажки с моей стороны. Любимчиков у меня нет, и армейский устав одинаков для всех.

– Понятно, наместник, – заикнулся было Лукан, но, видя, что тот не закончил, осекся.

– Передашь Варену, он сидит в приемной, что ты принят в штат офицеров. Он поможет устроиться и объяснит, как найти интенданта, чтобы стать на учет и довольствие. Теперь можешь идти.

– Благодарю, наместник.

Лукан уже собрался покинуть кабинет, когда Галл задержал его.

– Кстати, кто поручил тебе передать письмо императора?

– Его личный секретарь.

Авл Дидий промолчал, но в глубине его умных глаз поселилось что-то сродни сомнению. Видимо, Нарцисса недолюбливали не только в Риме.

Глава 7

– Покажи-ка нам, уважаемый Акрисий, своих лучших лошадей, – бодро, с видом человека уже не раз бывавшего здесь, произнес Марциал.

Хозяин конюшен был худ, высок и совершенно лыс. Хитрые, навыкате, глаза излучали желание угодить. Он понимающе кивнул и заговорил на своем наречии:

– Молодые господа правильно сделали, что пришли к Акрисию. Думаю, у меня есть именно то, что им нужно. Превосходный экземпляр, очень редкая порода!

– Ну, так показывай! – поторопил его Марциал и подмигнул Лукану.

Конюшни, куда они пришли, считались в Томах самыми лучшими. Правда, и конкуренция была невелика – их всего-то и насчитывалось три на весь город. Массивное длинное сооружение выглядело ухоженным и далеко не бедным. Новая черепичная крыша и оштукатуренные, точно вчера, стены говорили о заботливой руке хозяина и о том, что он в своем деле явно преуспевал. Не худшим образом обстояло дело и внутри. Широкий проход и вольеры животных были тщательно вычищены, а в воздухе стоял характерный запах конских тел, и не более. Ни духа экскрементов, ни других «ароматов», присущих конюшням меньшего разряда.

Инициатором похода сюда выступил новый приятель Лукана, Маний Марциал, сам не так давно купивший у Акрисия коня. Они теперь делили одну комнату, которую до этого единолично занимал Маний. С первого дня нашли общий язык, сдружились, а уже на второй Марциал заявил, что Лукану не стоит затягивать с покупкой лошади и приобретением других необходимых в службе вещей. По пути в конюшни они уже зашли в одну более-менее приличную лавку, где за четыре денария Лукан приобрел красную армейскую тунику. Теперь выбирали коня.

– Пройдемте, пройдемте! – Грек увлек их за собой, не переставая цокать языком и нахваливать свой товар. – Ах, какой красавец! Ветер! Огонь! Он вам понравится. Он не может не понравиться!

Остановившись где-то посередине прохода, Акрисий скрестил на груди тонкие руки и расплылся в блаженной улыбке.

– Вот он, мой драгоценный. Моя гордость. Мой Аякс!

– Как ты сказал, его зовут? – переспросил Лукан.

– Аякс! – с гордостью вымолвил грек. – Ну, разве он не достоин этого имени?! Вы сами посмотрите, мои юные господа. Какая стать! Какие ноги! А спина! А круп!

– Акрисий! – Марциал недвусмысленно сжал кулак и показал его торговцу. – Если ты еще раз назовешь нас «юными», то недосчитаешься пары зубов.

Воодушевление, охватившее поначалу грека, пошло на убыль, но блеск в его глазах не исчез. Он посторонился, давая покупателям приблизиться к деревянной решетке и рассмотреть товар.

Конь действительно был великолепен. Темно-гнедой масти, с красиво очерченной головой и белым пятном посреди лба, он казался явившимся из мира древних героев божественным существом. Гордую осанку его подчеркивали удивительно стройные ноги, передняя пара которых была обута в белые «носки». В нем явственно проступали и порода, и сила, а черная густая грива и не менее роскошный хвост только придавали благородства. И при всем этом это был идеальный боевой конь, с мощным крупом и крепкой шеей. Он не выглядел встревоженным. Напротив, проявлял живой интерес к появившимся у его вольера людям: подошел к решетке, смешно оттопыривая ноздри и принюхиваясь, и принялся в буквальном смысле изучать гостей. Так, как если бы строгий учитель выбирал себе достойного ученика. Это было странно, но Лукану вдруг показалось, что он буквально растворяется в радужной оболочке его черных, как два агата, глаз, которые остановились по какой-то причине именно на нем.

– Да у вас, дружище, любовь с первого взгляда, – донесся до него насмешливый голос Мания, так же, как и он, зачарованно смотревшего на жеребца.

– Похоже на то, – отшутился Лукан.

Конь как будто понял их, вытянул верхнюю губу и тихонько заржал.

– Какая это порода? – поинтересовался у Акрисия Марциал.

– О-о-о! – Грек многозначительно поднял указательный палец. – Я уже говорил… господам, что это довольно редкая порода. Ее называют далматская – от местности, где она выведена.

– В Далмации, что ли? – уточнил Лукан.

– Да-да! В Далматии, – коверкая окончание, повторил Акрисий и с важностью добавил: – Эти лошади отличаются послушанием и храбростью. Не правда ли, редкое сочетание качеств, особенно если речь идет о боевых конях? А далматские именно таковы! И потом… – Он почтительно, глядя преимущественно на Марциала, склонил голову. – Разве стал бы я, скромный торговец, предлагать таким уважаемым людям, таким знатокам военного дела что-то, не заслуживающее их внимания, не достойное их.

Жеребец приблизился к решетке вплотную, и Лукан ощутил на плече и шее его теплое дыхание.

– Видимо, сами боги нашептали мне попридержать Аякса, – продолжал распинаться хозяин конюшни, – не торопиться с его продажей. Да мне и теперь будет тяжело расстаться с ним. Так прикипел!

Марциал раздраженно вскинул руку.

– Стоп, Акрисий! Стоп! Твою лошадь еще никто не покупает. Так что не нужно раньше времени лить слезы и уж тем более впутывать сюда богов.

– Как буде угодно господину, – смиренно закивал грек.

– Сколько хочешь за него? – прямо спросил его Лукан.

В глазах Акрисия вновь вспыхнул почти угасший торгашеский огонек. Он пожевал полными губами и, растянув их в скромной улыбке, сообщил:

– Пять сотен денариев, господин. – Вздохнул и прибавил: – Это вполне справедливая цена за такого замечательного коня.

– Конь на самом деле замечательный. Но пять сотен! – Марциал возмущенно вскинул брови. – Не многовато ли, лисья ты душа?

– Пусть Зевс поразит меня молнией! – замахал руками Акрисий. – Отдаю почти даром. Почти без навара. Только из уважения к господам офицерам.

– Четыреста денариев, – назвал свою цену Лукан.

– Ладно, исключительно в знак нашей будущей дружбы, четыреста и еще девяносто, – не сдавался грек.

Но и Лукан не собирался отступать просто так.

– Четыреста пятьдесят, Акрисий. И побойся гнева богов.

– Ты режешь без кинжала! О, Гермес, взгляни на мое падение!.. Четыреста восемьдесят.

– Уступи еще. Обещаю, что окажу и тебе услугу.

Лицо торговца на какое-то мгновение застыло. На нем отчетливо отражалась напряженная игра мысли. Наконец он прокашлялся, провел ладошкой по голому черепу и, достаточно умело изобразив свою полную капитуляцию, заявил:

– Так и быть, четыреста семьдесят. Но это – последняя цена!

– И это ты называешь, уступил?

– Да куда ж дальше-то? Ведь не мула продаю, а редкой породы жеребца. Да он на всю Мёзию такой один!

– Ты уже говори, что на всю Фракию, – не удержался от поддевки Марциал, – да и на Грецию с Македонией тоже.

– Все может быть, – прищурившись, парировал его выпад грек. – Утверждать не берусь. Но в Мёзии далматов больше нет. За это я ручаюсь.

– И цену больше не опустишь?

– Меня же засмеют! И так отдаю чуть ли не по цене раба!

– Но все ж таки выше…

– В довесок дам его сбрую. Между прочим, особой работы.

– Хорошо, – соглашаясь, кивнул Лукан, – пусть будет четыреста семьдесят. И сбрую не забудь.

Акрисий напустил на себя важный вид, развел руками.

– Как можно забыть? Я никогда ничего не забываю. Особенно, если пообещал!

– Вот тут я с тобой спорить не буду, – сказал Марциал. – Иначе мы не стояли бы здесь, а уже давно присматривали коня в другом месте.

– За что я вам премного благодарен. Да и нигде больше вы не найдете таких резвых и ладных лошадок, как у меня.

– Твоя порядочность во время сделок, Акрисий, известна на все Томы. Но ты грек, и торгашество у тебя в крови. В чем тут подвох? Я, например, до сих пор не могу понять.

Акрисий сузил глаза так, что они превратились в узкие щели, по-хозяйски закинул за спину руки.

– Да ни в чем! Свой навар с каждой сделки я получу в любом случае. А честная игра при этом идет моему делу только на пользу.

– Я, по правде говоря, мало что понял, ну да ладно, – махнул рукой Марциал и повернулся к товарищу. – Тогда составим договор и покончим с этим? Если честно, мне уже не терпится пропустить чашу-другую.

– Согласен. – Лукану и самому порядком надоело топтаться в конюшне, раздражал и хозяин, голова которого, особенно глаза, напоминали жабу; хотелось быстрее закончить с формальностями и стать наконец обладателем красавца-коня; окропить же вином его приобретение – дело святое. – Где у тебя можно составить документ? – обратился он к греку и, просунув руку сквозь решетку, погладил Аякса по теплой шее.

Жеребец негромко фыркнул и сам потянулся к нему.

Соглашение скрепили здесь же, в небольшой комнате, служившей хозяину чем-то вроде конторы. Согласно ему продающая сторона получала плату за товар по его доставке. Напоследок Марциал дружески хлопнул Акрисия по плечу.

– Коня пусть приведут завтра утром. И не затягивай!

– Как будет угодно, господам офицерам. – Грек как раз убирал на полку вощаную дощечку с договором; выглядел он весьма довольным. – Утром!

* * *

Таверна называлась «Кентавр», о чем свидетельствовала красочная вывеска над входом с тщательно выведенным изображением получеловека-полуконя. Располагалась она рядом с портом, где и положено быть подобному заведению в приличном городке. К облюбовавшим ее римлянам относились здесь если и не с радушием, то с приветливой терпимостью; и хозяин, выбравшись из-за прилавка, сам проводил гостей к отдельному столику и принял заказ. На правах угощающего, Лукан попросил принести два кувшина хиосского вина, а к нему – жаркое из диких кроликов, которых в окрестностях водилось великое множество, сыр, оливки и лепешки с луком. Лепешки, по уверению Марциала, являлись кулинарной изюминкой этого скромного кабачка. Впрочем, скромным он, возможно, и был, но до появления здесь римлян. Теперь же, когда с их приходом в Томы потянулись желающие записаться в армию, а за ними – мелкие торговцы, шлюхи и просто любители легкой поживы, клиентура заведения заметно расширилась. Сюда стали заглядывать не только матросы с прибывавших кораблей, но и «гости» города, которых привлекала возможность услышать в «Кентавре» последние новости, развлечься и даже выпить, если повезет, за чужой счет.

Очень быстро рядом с Томами вырос палаточный лагерь. Пока еще небольшой, он неуклонно разрастался и прекращать «пухнуть», по всей видимости, не собирался. Обитатели его, если не отсыпались в лагере, то либо бродили по городу в поисках временного заработка, либо пили в тавернах. Исключение составляли пронырливые купцы, шнырявшие по улицам в поисках новых торговых связей. Сейчас в «Кентавре» коротали время десятка полтора из категории праздных гуляк, две пары торговцев, то ли обсуждавших свои дела, то ли обмывавших успешную сделку, и какой-то случайно забредший сюда земледелец, с ужасом взиравший на этот праздник жизни.

– Эх, хорошо! – сказал Марциал, поводя плечами и распрямляя спину. – Разминка перед боем, – пояснил он свои телодвижения и потер друг о друга ладони.

Лукан уже знал, что Маний воевал под началом Галла в Британии, куда отправился зеленым трибуном, а вернулся достаточно опытным офицером. Происходил он, как и Гай, из древнего рода всадников и уже твердо решил посвятить свою жизнь карьере военного – что было нормой для выходцев из их сословия. Одного с Луканом роста, крепко сбитый, с насмешливыми синими глазами, он в один миг из задушевного собеседника мог превратиться в циничного и жесткого человека. Правда, не без причины. Лукан такие резкие перевоплощения своего товарища объяснял пережитым на войне, в кровавую мясорубку которой судьба забросила того совсем еще мальчишкой. За те три дня, что они были знакомы, Маний в этом плане отличился дважды: когда отчитал зазевавшегося и не отдавшего вовремя честь караульного и когда этим утром они покупали Лукану тунику, продавец которой попытался вначале подсунуть им не совсем качественную. Казалось, Марциал испепелит того взглядом или вообще проткнет мечом прямо в лавке. Но все обошлось язвительным замечанием, что торговец «ослеп на оба глаза и не в состоянии отличить римского солдата от пьяного варвара». Как бы то ни было, день, на взгляд Лукана, прошел удачно, и посещение таверны было его вполне логическим завершением.

– Кажется, я вовремя? – бросил невысокий худощавый юноша, подсаживаясь к ним и наблюдая за круглым задом девицы, накрывавшей на стол. Румяная и сочная, как виноградина, она едва ли смущалась тем, что ее большие груди, чуть ли не вываливались из широкого выреза платья.

– Жаркое и лепешки подам позже, – произнесла она, на удивление тонким голосом, улыбнулась и плавно заскользила между столов и лавок к кухонной стойке.

– Вот это экземпляр! Точно матрас, набитый лебяжьим пухом! – сказал Флакк, провожая ее горящим взглядом и забрасывая в рот оливку.

Марк Гавий Флакк был еще одним офицером штаба наместника. Он прибыл в Томы месяцем ранее Лукан, но уже чувствовал себя в местной среде, как рыба в воде. Его черные вьющиеся волосы почти всегда пребывали в легком беспорядке, что придавало ему наивно-беззаботный, почти мальчишеский вид. Создавалось впечатление, что приподнятое настроение покидает Марка лишь во время сна и в присутствии сурового Дидия Галла.

– А что Варен? Не захотел к нам присоединиться? – как бы между делом поинтересовался Лукан.

– Сослался на занятость, – с беспечным видом объяснил Флакк. – У него, дескать, много работы с документами. Галл нагрузил.

– Его проблемы. – Марциал потянулся к кувшину с вином, попробовал его на вес. – Нам больше достанется.

– И то верно! – Глаза Флакка пробежались по таверне, он присвистнул: – Тут как-то многолюдно. В городе праздник?

– Прибыло судно с Родоса, – просветил его Лукан. – Всем любопытно, чем там все закончилось.

– И чем же?

– Миром. И Родос теперь в составе провинции Азия.

– Чего и следовало ожидать, – подытожил Марциал, наполняя из кувшина их чаши и поглядывая на Лукана.

– Роль виночерпия мне никогда особо не удавалась, – улыбнулся тот.

– По-моему, это правильно, – принялся рассуждать Флакк. – Во всяком случае, с административной точки зрения. Было бы нелепо присоединить его к Египту или какой-то другой провинции. К Азии он ближе всего.

– А еще Родос близок ей по духу и давним торговым связям, – добавил Лукан.

– Согласен. Это тоже немаловажно.

– Еще как! Можешь представить Сицилию в составе Испании?

– Мы будем сегодня пить? – Маний обвел приятелей наигранно серьезным взглядом, умышленно задерживая его на трех деревянных емкостях с изумительной, янтарного цвета жидкостью. – Дружище, мы ждем тост!

– Действительно, к Аиду политику! – кивнул Лукан и протянул к центру стола свою чашу. – За Аякса! Пусть боги даруют ему силу и быстроту!

– Мы пьем за эллинских героев? – Недоумевая, Флакк задержал руку на полпути.

– Деревня, мы пьем за жеребца, о котором сговорился сегодня наш друг, – сдерживая смех, пояснил Марциал и уточнил: – Аяксом зовут коня!

Флакк хлопнул себя по черному ежику макушки.

– Точно! Я совсем забыл, зачем вы отправились в город. – Он двинул руку дальше и чокнулся с товарищами. – Просто вылетело из головы… Что ж, за Аякса!

Девушка принесла большую миску парующего жаркого и миску поменьше, с лепешками. Выставила перед каждым по глиняной тарелке, зарделась.

– Господа офицеры желают заказать еще что-нибудь?

– Возможно, еще вина, но только позже, – подмигнул ей Марциал.

Она удалилась, плавно поводя широкими бедрами, и Флакк не удержался от очередного комментария:

– Определенно, жаркая штучка! Я бы ей… – Он прыснул в кулак и потянулся за сыром.

– Отменное вино! – заметил Марциал. – Лучшее из тех, что я пробовал здесь.

– Хиосское считается одним из лучших в мире. Будь добр, налей еще.

Лукан подставил свою чашу и, пока Маний наполнял ее, обратился к Марку:

– Ты вырос в портовом городе. Скажи, в Регии тоже все новости разлетаются вот так, с портовых таверн?

– Разумеется. – Флакк пожал плечами. – А как иначе? У моряков, едва их ноги коснутся земли, одно на уме – выпить и погулять. А у пьяного, как водится, язык без костей. Кстати, первыми новости узнают портовые шлюхи.

– Кто бы сомневался, – ухмыльнулся Марциал.

Лукан же задумался. А ведь действительно, в тавернах развязываются языки не только у матросов, но и у подвыпивших солдат. Лучшего места выведать секреты, пожалуй, не найти. Тут и назначать встречи удобно: на тебя никто не обратит внимания, поскольку все пьют, веселятся и щупают девиц… Он поймал себя на мысли, что непроизвольно начинает мыслить как Нарцисс. Точнее, как тот советовал: слушать, смотреть и помнить, что измена где-то совсем рядом. А есть ли она вообще? Вряд ли до переброски сюда легиона она как-то проявится.

– Я вот что думаю, – прервал его мысли Флакк, – не выехать ли нам за город? Скажем, на охоту. Заодно проверим твоего коня. Посмотрим, каков он.

– А что! – поддержал его Марциал. – Дельное предложение. Я только «за»!

– Договорились. – Лукан оживился. – И не будем с этим затягивать. Мне и самому не терпится пустить Аякса в галоп. Чтоб с ветерком!

– Варена звать? – спросил Флакк.

– Не думаю, что он согласится. Но предложить все равно нужно.

– Я так и сделаю.

– Как ты с ним уживаешься? – покачал головой Марциал. – Он зануда, каких не видел свет. Даже не знаю, о чем с ним можно говорить.

– Мое проживание с Вареном – дело временное, – начал объяснять Марк. – Так же, как и у тебя с Гаем. Когда построят базилику наместника, у каждого офицера будет отдельная комната…

– Не думаю, что мы увидим это знаменательное событие.

– В смысле?

– Как только откроется навигация, отплывем в Таврику бить Митридата. А твою отдельную комнату будут достраивать без тебя.

– Так скоро? – напрягся Флакк. – Но ведь еще не укомплектованы когорты ауксилариев, да и регулярные войска не прибыли!

– При правильном подходе это не займет много времени, – окончательно расстроил его Марциал.

А Лукан безжалостно завершил:

– Легион может прибыть перед самой отправкой. Какой смысл торчать ему тут всю зиму? А вспомогательные отряды за этот час, при нашем активном участии, будут полностью собраны и обучены. Время есть.

– Я предполагал, что это случится не ранее следующего года, – вздохнул Флакк. – Уж точно не в этом.

– Так оно и случится в следующем году! – рассмеялся Маний.

Марк уставился на него непонимающе, потом, покривившись, ударил себя по лбу. При этом облегчения в его темных мальчишеских глазах не возникло.

– Верно! Но я имел в виду, еще через год.

– Тебя не привлекает возможность проявить себя на войне? – Лукан был несколько удивлен такой реакцией на предстоящий поход товарища по службе. Марк не казался ему трусом.

– Дело не в этом, – смутившись, ответил тот. – Просто не знаю, готов ли я к такому: грязи, крови, всему тому ужасу, что несет с собой война.

– А ты хотел проехаться по полю боя на белом коне и не испачкаться? – с насмешкой заметил Марциал.

– Да я не о том! Не знаю, смогу ли убить человека.

– Вот в Таврике и проверим.

– Да уж, проверим. Как бы такая проверка не стала для меня последней.

– Новичкам везет, – попытался успокоить приятеля Лукан. – Отец говорит, что в первом бою новобранцы обычно остаются целы. Больше всех достается ветеранам. Им всегда достается. А отцу я верю, он побывал не в одной битве. Я видел его раны.

– Утешил, спасибо, – опять вздохнул Флакк и, сделав над собой усилие, дабы выглядеть бодрым, предложил: – Давайте, что ли, выпьем!

– Вот это дело! – повеселел Марциал, берясь за кувшин и расплываясь в белозубой улыбке. – А то наше жаркое совсем остынет.

Тушеная крольчатина оказалась неимоверно приятной на вкус, будто местные кролики питались какой-то особой пищей, придающей их мясу нежность и аромат, достойные самого великосветского стола в Риме. Приправ было в меру, и они только подчеркивали пикантность кушанья. Под такое блюдо рука сама тянулась к чаше.

– Не ожидал, что будет так вкусно! – Лукан с явным удовольствием сделал глоток вина, отломил часть лепешки. – И этот хлеб! Любопытный рецепт.

– А я что говорил! Удивить трапезой тут умеют, – отозвался Марциал, отправляя в рот очередной кусок мяса.

– Что за помои ты нам подала?! – долетело с одного из столов, где изрядно подвыпившая компания уже вошла в возбужденное состояние.

В грубые голоса мужчин вплеталось женское повизгивание. Слышался смех. Лукан резко повернулся на шум.

За столом сидели пятеро. Двое были заняты сидевшими у них на коленях растрепанными девицами: откровенно щупали их за все возможные прелести и лезли целоваться, девушки не отбивались, кокетливо хихикали. Еще двое размахивали пустыми чашами и, обнявшись, орали какую-то песню. Пятый находился в отключке, уронив взлохмаченную голову на стол, громко храпел.

– Замени нам вино, корова! – выкрикнул тот, что не был занят девицей.

– Да поживее! – добавил его сосед.

Хозяин таверны взял с полки кувшин с вином и пошел к их столику. Служанка растерянно наблюдала за ним из-за прилавка. В ее округлившихся от страха глазах стояли слезы.

– Прошу не оскорблять моих людей, – обратился к ним владелец «Кентавра», продолжая держать кувшин в руке.

– Ладно, ладно. Сорвалось с языка, – быстро заговорил более трезвый, тот, что поддакивал своему дружку.

– А вино у тебя – все равно говно! – заявил первый и срыгнул.

– Вино вам подали одно из лучших, что у меня есть, – спокойно возразил ему хозяин.

– А я говорю: говно! – Сказавший это поднялся с лавки; он был на полголовы выше владельца таверны, самого человека немаленького. – Твое пойло не стоит тех денег, что ты за него берешь, – повторил он и потянулся к кувшину. – Давай нам это, попробуем.

В помещении как-то сразу водворилась тишина. За столами даже перестали пить и жевать. Взгляды присутствующих сосредоточились на сцене в центре зала.

– За это вино тоже придется заплатить, – предупредил хозяин, отводя руку с кувшином назад.

– Я так не думаю. Оно будет подарком от заведения. – Мужчина рассмеялся, хрипло, с надрывом, так, что сидевшие рядом дамы перестали ерзать на коленях его друзей и притихли.

– Это геты. Сегодня удачно продали скот, теперь гуляют, – сообщил своему приятелю сидевший за соседним столом торговец. Говорил он негромко, но римляне его услышали.

Лукан почувствовал у плеча движение воздуха. А в следующее мгновение Марциал, двигаясь легко и бесшумно, как рысь, пересек зал и замер у стола раздора. На его лице играла беззаботная улыбка.

– Зачем нам скандал, уважаемые? – произнес он примирительно, упирая в бока руки. В простой красной тунике он мало чем отличался от других гостей таверны.

– А ты еще кто?! Нарываешься? – проревел, дыша в него перегаром, гет. – Пошел прочь, сморчок! Сами разберемся.

– Это он зря, – шепнул Лукану Флакк, но тот и сам это уже понял.

Синие глаза Марциала потемнели до цвета ночного неба, брови сошлись в одну сплошную линию.

– Повтори, – попросил он, что прозвучало как-то подозрительно вежливо.

– Что именно? Про сморчка?! – опять заржал дебошир; на этот раз его поддержали – и приятели, и даже приободрившиеся девки.

Все произошло быстро. Маний сделал короткий шаг вперед, одновременно выбрасывая правую руку в продолжавшую скалиться физиономию. Его кулак впечатался в подбородок гета, и голова того дернулась вниз. Марциал тотчас нанес второй удар, в лоб, и его обидчик, запрокинув голову, перекинулся через лавку. Приземлился он громко, врезав при этом широко раскинутыми руками по лицам ближайших к нему собутыльников. Досталось и одной из девиц. Она пикнула и закрыла рот ладошкой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Словарь терминов, названий и имен см. в конце книги.

Вернуться