АНОНИМYС
Каирский дебют. Записки из синей тетради

© текст АНОНИМYС

© ИП Воробьёв В.А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

Пролог. Генерал Воронцов

Отставной генерал-майор КГБ Сергей Сергеевич Воронцов с самого утра безбожно хандрил. Впрочем, по внешним признакам догадаться об этом было трудно, как невозможно бывает догадаться о том, что хандрит черепаха – ну, разве что она втянет голову в панцирь, да и это может значить, что угодно, например, то, что она просто решила впасть в спячку.

Сергея Сергеевича трудно было назвать черепахой, однако в силу возраста и привычки он почти постоянно находился внутри своего панциря. Таким образом, определить его настроение на глаз было почти невозможно. Сделать это могли только очень близкие люди, но таковых у Воронцова практически не осталось, если не считать старшего следователя СК Ореста Волина и немногих бывших сослуживцев. Правда, сослуживцев можно было тоже не считать, потому что в живых не осталось почти никого: одни умерли от старости, другие – от иных, тоже вполне прозаических причин, потому что, хотя работники органов – люди не совсем обычные, но, в сущности, ничто человеческое им не чуждо. Говоря совсем просто, сослуживцев у генерала поубавилось из-за неумолимого хода времени, которое не разбирает звания и должности, а косит всех, не глядя на погоны.

Единственным по-настоящему близким человеком была для Воронцова Танечка, Татьяна Алексеевна Троицкая, которая, впрочем, даже не стала его женой. Несмотря на искреннюю с его стороны любовь, Танечка предпочла ему актера. Дело давнее, конечно, нет уже больше на свете ни того актера, ни самой Танечки, и давным-давно генерал простил ее, и его тоже простил. И если подкатывало иногда к горлу, то не злость это была и не обида, а тоска, смертная тоска, что жизнь, хоть и длинная, и яркая даже, а все равно вильнула хвостом, как лиса, да и прошла мимо. Воронцов так и не женился, и детей не завел, потому что прожить всю жизнь бок о бок с одной женщиной мог он, только если женщиной этой стала бы Танечка, ну, или такая же, как она. Но таких больше не было в целом свете, вот и остался он бобылем, и единственный, кто немного скрашивал его старость, был внук Танечки, Орест Витальевич Волин, о котором уже говорилось несколько выше по течению.

Конечно, Волин не был генералу родственником в буквальном смысле, но генерал наблюдал за ним с младых ногтей, а это в глазах Воронцова значило, пожалуй, не меньше, чем если бы он был его собственным внуком.

Волин да еще муза истории Клио – вот кто поддерживал Сергея Сергеевича в его постоянной битве со временем. Помимо того, что Воронцов носил генеральские погоны, он по совместительству сделался еще и историком спецслужб. При этом наука история неожиданно для Воронцова такое возымела на него влияние, что с каждым годом генерала в нем оставалось все меньше, а историка – все больше.

Конечно, он был человек трезвый и понимал, что история никакой пользы человечеству не приносит – хотя бы потому, что никто не извлекает из нее никаких уроков. В этом смысле математика гораздо полезнее, потому что человек, вооруженный последними достижениями математики, всегда может обсчитать и обжулить другого, который в математике не смыслит ни уха ни рыла. Если приглядеться, то полезнее истории были почти все остальные науки, даже наука лингвистика. Опытный лингвист всегда переспорит оппонента, а нет, так хотя бы эффектно пошлет его в такую даль, в которую самостоятельно, без направляющих указаний, пожалуй, что и не доберешься никогда.

Могло показаться, что историей генерал занимается просто из чистой любви к науке, пусть даже и совершенно бесполезной. На самом деле это было не совсем так. Помимо чисто научного интереса Воронцов имел тут также интерес практический.

Дело в том, что Сергей Сергеевич ввиду его возраста, сам был, если можно так выразиться, частью истории – если не древней, то, по крайней мере, новейшей. Так уж сложилась биография, что Воронцов служил и в разведке, и контрразведке, и повидал он за свою жизнь немало разного и всякого. Не боясь преувеличений, можно сказать, что мимо него не прошло ни одно мало-мальски значимое событие второй половины двадцатого века. Понятно, что в глубине души лелеял он надежду поделиться не только ходом этих самых событий, но и собственным научным взглядом на причины и следствия всего происходящего, для чего втихомолку, втайне от всего света, писал собственные мемуары. В мемуары эти должны были войти такие главы как «Генерал Воронцов и итоги Второй Мировой», «Генерал Воронцов и полет человека в космос», «Генерал Воронцов и авария на Чернобыльской АЭС», «Генерал Воронцов и кэмп-дэвидский сговор», и многое другое. И хотя почти во всех вышеуказанных событиях Сергей Сергеевич принимал некоторое участие, однако всех деталей случившегося, разумеется, знать он не мог – особенно если дело касалось пресловутой мировой закулисы, которая на то и закулиса, чтобы прятаться от людей и до последнего не выдавать своих постыдных тайн. И вот тут-то ему на помощь и должна была прийти наука история, которую он с большим прилежанием изучал – в первую очередь, конечно, ту ее часть, которая касалась истории спецслужб.

Немного смущала генерала совпадение его славного имени с именем другого офицера КГБ, майора Сергея Яковлевича Воронцова, который, движимый личной неприязнью ко всему советскому, перешел на сторону ЦРУ. Генералу была неприятна мысль о том, что при публикации воспоминаний одного Воронцова могут перепутать с другим, и мемуары Сергея Сергеевича начнут публично сжигать ветераны движения «Наши» и другие советские патриоты, который немало у нас осталось после развала СССР. Впрочем, генерал успокаивал себя мыслью о том, что все-таки перепутать двух Воронцовых довольно сложно. Во-первых, наш Сергей Сергеевич был целым генералом, а второй Воронцов – всего только майором. Во-вторых, генерал Воронцов родился лет на пятнадцать раньше майора Воронцова. И, наконец, майор Воронцов не мог написать никаких мемуаров, поскольку был осужден за предательство и расстрелян в самый разгар перестройки, в 1986 году, а генерал Воронцов был жив, здоров, получал большую пенсию, какую платят людям из спецслужб, и собирался напрягать Пенсионный фонд России своим существованием еще какое-то количество лет.

Учтя все вышесказанное, Сергей Сергеевич успокоился и продолжал писать свои мемуары. С каждым годом мемуары эти разрастались и становились все интереснее. В сущности, уже сейчас можно было выпустить несколько готовых томов, однако Сергей Сергеевич не торопился. Он полагал, что еще не время говорить всю правду, но оно, безусловно настанет – и довольно скоро. Воронцов искренне надеялся увидеть свой труд опубликованным до того, как его в царство Аида призовет перевозчик мертвых Харон.

Большим подспорьем в его работе стали для генерала дневники действительного статского советника Загорского, первую часть которых случайно обнаружил старший следователь Волин, а вторую привезла из Франции его девушка Ирэн Белью, для друзей – просто Иришка. Мемуары, правда, оказались зашифрованы, но с этой проблемой Воронцов справился легко, а позже научил дешифровке и Волина – чтобы не тратить времени, которого, вероятно, оставалось ему не так уж и много.

Читая мемуары Загорского, Сергей Сергеевич учился у разведчика старой школы, как из груды фактов отбирать необходимый материал, как художественно его организовывать и максимально ярко доносить идею до читателя. Тут Загорскому не было равных и даже, по мнению генерала, соперничать с ним не мог ни Конан-Дойль, ни Агата Кристи, ни даже сам Юлиан Семенов.

От многомудрых литературоведческих размышлений генерала отвлек телефонный звонок. На экране высветился волинский номер.

– Слушаю, – сказал Воронцов, беря трубку.

– Сергей Сергеевич, у меня для вас сюрприз, – голос у старшего следователя был веселый. – Я тут наконец расшифровал новую порцию дневников Загорского.

– И чего там? – оживился генерал.

– Кое-что новенькое, – отвечал Волин. – Эта тетрадь особенная! Она не похожа на те, что были раньше.

– Не томи, рассказывай, – проворчал Воронцов.

– Нет, – засмеялся старший следователь. – Такое в двух словах не расскажешь, такое надо читать. Уже послал вам расшифровку на почту, так ловите и распечатывайте.

– Мерси, – коротко отвечал генерал, вешая трубку.

Он открыл компьютер, вошел в почту, сбросил файл от Волина в папку «Загорский», по вечной своей недоверчивой привычке на всякий случай проверил антивирусом, и лишь затем открыл и отправил на печать. Сам же после небольшого размышления двинул на кухню – заваривать чай.

Когда спустя десять минут он вернулся, неся в руках поднос с чайником, чашкой, заварочными пакетиками и своим любимым печеньем, на принтере уже лежала стопка распечатанных листов формата А4. Воронцов установил поднос на журнальном столике, заварил себе чаю, потер ладони, то ли радуясь предстоящему чтению, то ли просто разогревая замерзшие руки, опустился в кресло, взял первый лист в руки и усмехнулся.

Волин был начинающим дешифратором, но при этом опыт работы в силовых структурах был у него большой. Иными словами, к любой бумажной работе он относился с максимальным тщанием и аккуратностью, потому что в его службе аккуратность в бумагах была делом едва ли не более важным, чем само следствие. Например, раскрыл ты сложнейшее преступление, а суд не принимает его к рассмотрению, потому что оформил ты его не должным образом.

Так же тщательно подошел Волин к оформлению расшифрованных им дневников Загорского. Титульный лист торжественно гласил: «Нестор Загорский. Тетрадь № 16». Далее, однако, шел вовсе не текст действительного статского советника, как можно было ожидать, а некоторые технические детали, важные с точки зрения старшего следователя.

Опись, созданная Волиным, выглядела следующим образом.

«Тетрадь в синей обложке, похожа на общую – ученическую, 36 листов. Листы внутри тетради – пожелтевшие от времени, ветхие, в относительной сохранности. В двух местах целостность листов нарушена, в связи с чем пришлось проводить работу по восстановлению текста. Почерк разборчивый, каллиграфический. Цвет чернил черный. Текст зашифрован. Стенография по системе Штольце-Шрея, с использованием правил нотной записи Терне.

Форма повествования: дневниковые заметки, разделенные на шесть неравных частей. Жанры: мемуары разведчика, воспоминания следователя. Повествование захватывает большой временной отрезок – от 1883 по 1925 год. По ряду факторов можно определить, что все части писались примерно в одно время, скорее всего, не раньше осени 1925 года».

– Не знал, что Орест Витальевич у нас такой педант, – шутливо проворчал генерал себе под нос. – Не следователь, а буквоед. Аккуратист. Канцелярская крыса.

И, отпив чаю из белой фарфоровой чашки, принялся за чтение.

Побег из Каира

История эта, по некотором размышлении вполне подходящая под разряд занятных и даже любопытных, случилась в тысяча восемьсот… Впрочем, неважно, когда именно она случилась, тут можно обойтись известной формулой пролетарских остряков – случилась в одна тысяча восемьсот мохнатом году. Год этот, при всей его мохнатости, не настолько далек, чтобы оказаться совершенно забытым, и более того, до сих пор живы некоторые свидетели сего происшествия, в случае необходимости готовые подтвердить его подлинность, и без того, надо сказать, вполне достоверную.

Все нижеописанное произошло в Каире, столице Египта, славном своими пирамидами, а равно и их законными хозяевами – почившими в египетском бозе фараонами.

Солнечным декабрьским днем по главной улице Каира Аль-Муиз, иностранцами называемой просто Муски, неторопливо шел молодой человек высокого роста и худощавого телосложения, с любопытством озирая средневековые достопримечательности, которыми так славится главная улица египетской столицы. Мечети, медресе, жилые дома, фонтаны и крикливые торговцы в живописных длинных белых рубахах и пестрых головных платках-ку́фиях, торгующие, чем придется, от питьевой воды до весьма подлинных папирусов времен Аменхотепа Четвертого, воспевающих бога солнечного диска Атона, которого некоторые считают единым Богом египтян, как Саваофа иногда считают единым Богом иудеев и христиан – так вот, все это и многое другое составляло особенный аромат здешних кварталов, аромат, соблазнительный даже для местных жителей, не говоря уже о праздных иностранцах. Зимой в Египте сравнительно прохладно, и столбик термометра редко поднимается выше пятнадцати градусов по Реомюру[1], а сейчас и вовсе было утро, и потому поверх голубой сорочки на юноше была накинута болотного цвета студенческая тужурка, вполне способная уберечь своего хозяина от особенно злых порывов утреннего ветра.

Молодой человек был брюнет, и при особенно богатом воображении даже мог быть принят за местного жителя, однако имел тонкие черты лица, что иногда встречается среди турок, но почти никогда – среди арабов. Так или иначе, брюнет этот не был ни турком, ни, подавно, арабом. Молодой человек был русский подданный, и звали его Нестор Загорский или, точнее, Нестор Васильевич Загорский, как он иногда рекомендовался, что называется, ад капта́ндум респе́ктум[2], для пущего уважения, которого иной раз так не хватает юношам, только-только вступающим в самостоятельную жизнь.

Нестор Васильевич Загорский был студентом Московского университета, куда он поступил после того, как, по примеру многих дворянских недорослей, закончил кадетский корпус. Вследствие всего вышеперечисленного в худощавой, но крепкой его фигуре отражалась военная выправка, а в лице – присущая студиозусам интеллигентность. В Каир, впрочем, попал он не по университетским делам, а по личным, о которых без крайней необходимости предпочитал не распространяться.

Прогуливаясь по улице Муски и бросая острые взгляды по сторонам, молодой человек заметил по левой стороне променада ювелирный магазин господина Рахмани́ или, попросту, лавку, торгующую драгоценностями. Лавка эта выходила из ряда других домов, стоящих вдоль Муски, но выходила не вперед, а напротив, как бы немного отступала от улицы назад. Правду сказать, для лавки она была слишком велика и роскошна, за большими светлыми окнами ее зазывно сияли брильянты, изумруды, рубины и иные сокровища, а также массивные изделия из золота, без которого, как известно, многие жители арабского Востока и Индии жизни себе не мыслят и предпочитают лучше лежать мертвыми, но с ног до головы в золоте, чем жить в достойной бедности. Часто случается, что даже самый неимущий египтянин в складках своего рубища хранит каплю-другую застывшего золота, а уж люди состоятельные стараются украсить жизнь благородными металлами и драгоценностями так, что иной раз роскошь эта назойливо шибает в глаза, как где-нибудь в Китае прямо на улице шибает в нос чесночным и перечным духом.

Загорский был русским человеком, несмотря на молодость, имел тонкий вкус и драгоценностями не особенно интересовался; во всяком случае, не мечтал иметь их в собственности и уж подавно – носить на себе пудами, вроде того, как какой-нибудь верблюд, нагруженный жадным хозяином, безропотно тащит свою поклажу через пустыню жизни. Однако именно благодаря своей молодости был он крайне любопытен до всего нового и необычного, и, попав в иную культуру, старался узнать о ней как можно больше. Поскольку драгоценности, безусловно, составляют значительную часть жизни египтянина, постольку наш студент не мог пройти мимо ювелирного магазина, не заглянув внутрь и не поинтересовавшись, как именно там все обстоит.

Толкнув тяжелую, обитую железом дверь, молодой человек оказался в просторном зале, разделенном надвое. Правая часть от входа со всей очевидностью предназначалась для покупателей, левая же – для управителей ювелирной лавки. Части эти разделялись витринами, в которых выложены были кольца, перстни, цепочки, диадемы, часы и прочие украшения, в большинстве своем сделанные из золота и инкрустированные драгоценными камнями. За витриной стояло светло-коричневое ореховое бюро, за ним восседал приказчик в белоснежной арабской рубахе и такой же куфии, по правую сторону от него сиял сталью массивный несгораемый шкаф, в котором, очевидно, сохранялись наиболее ценные из здешних товаров.

При появлении в магазине Загорского приказчик, господин Валид, метнул быстрый взгляд в сторону нового посетителя. Взгляд этот сопровождался привычной сладкой улыбкой, которую годами вырабатывают в себе всякого рода барышники и коммерсанты, хорошо понимающие, что товар высокого качества обеспечивает в торговле только половину успеха, вторую же половину дает льстивое и приятное клиенту обхождение. Впрочем, в данном случае улыбка была лишней и быстро погасла; приказчик с первого взгляда понял, что перед ним человек небогатый, хоть и иностранец, так что усердствовать нет никакой нужды: самое большее, что можно такому всучить – недорогую серебряную цепочку, да и то, может быть, придется долго торговаться, чтобы не войти в убыток. Приказчик снова уставился в свой гроссбух, а студент, окинув помещение беглым взглядом, принялся рассматривать украшения в витрине.

Спустя минуту входная дверь снова стукнула, и в лавку зашел еще один посетитель. По виду это был турок или грек, однако одетый на европейский лад. Усы подковой, небольшая черная бородка, мечтательный взгляд – более всего он походил на султана Абдул-Меджида Первого, но, очевидно, никак не мог быть таковым, поскольку указанный султан за некоторое время до описываемых событий перешел в полное и безусловное распоряжение райских гурий. В руке султанский двойник держал увесистую трость, которой небрежно поигрывал. Судя по всему, он не владел местным наречием, потому что заговорил с приказчиком не на египетском диалекте, чего можно было ожидать, а по-французски. Видя, что имеет дело с солидным покупателем, господин Валид сделал самое любезное выражение лица и немедленно тоже перешел на французский язык.

Обменявшись с приказчиком коротким, на европейский лад, бонжуром, новый гость не подошел сразу к прилавку с драгоценностями, а стал несколько нетерпеливо оглядывать торговый зал. Казалось, он что-то ищет. Приказчик, человек очень опытный, немедленно понял, что нужно клиенту. Как цирковой фокусник вытаскивает из пустоты ни в чем не повинного голубя, так господин Валид выкатил из какого-то укромного уголка небольшое, но весьма удобное кожаное кресло и поставил его прямо перед прилавком, чтобы покупателю можно было осматривать украшения, не вставая из кресла. Двойник Абдул-Меджида, однако, почему-то не пожелал садиться. Знаком он попросил передвинуть кресло правее и вглубь зала, к дальней от двери стене.

– Но там далеко от витрины, вы ничего не увидите, – пытался возражать приказчик.

– Ничего, – отвечал Абдул-Меджид, – я попрошу вас поднести мне украшения.

– Но там мало света, вам будет трудно их рассмотреть, – приказчик все еще пытался настаивать, но клиент сделал повелительный жест, ясно дававший понять, что он сам знает, где ему удобно, а где нет.

Льстиво улыбаясь, приказчик отволок кресло туда, куда хотелось взыскательному клиенту и тот немедленно в него уселся. Усаживался он несколько неуклюже и даже выронил свою тяжелую трость с костяным набалдашником в виде шара – та, подскочив на каменном полу, издала громкий и весьма характерный звук.

Загорский поднял голову от драгоценностей, которые разглядывал, и внимательно посмотрел на трость, лежавшую на полу, а потом и на самого ее владельца.

Тем временем тот, как ни в чем не бывало, подхватил свою трость и издали уставился на прилавок. Приказчик, угодливо улыбаясь, объявил, что на прилавках выложены не все их товары, и, если господин желает чего-то особенного, ему стоит только сказать.

– Да, – кивнул клиент, – я желаю. Я бы хотел купить часы.

– «Лонжин», «Патек Филипп», «Картье», «Омега», «Вулкан»?.. – приказчик выпаливал названия, одним глазом глядя на покупателя, а другим – куда-то внутрь себя, как будто где-то в желудке у него имелся полный список всех часовых предприятий от Средневековья и до наших дней. – Инкрустация перламутром, платиной, драгоценными камнями – все, что вам будет угодно!

– Принесите все, что у вас есть, я буду выбирать, – важно заявил Абдул-Меджид.

Приказчик отправился к прилавку за часами, клиент же тем временем, придя в хорошее настроение, стал что-то напевать себе под нос и в такт пению постукивать тростью об пол. Загорский поморщился – покупатель явно не отличался хорошим музыкальным слухом, да и голос у него был противный, как у козла.

Перебрав некоторое количество золотых часов, двойник Абдул-Меджида потыкал пальцем в небольшой золотой брегет, самый простой из всего, что было ему предложено.

– Прекрасный выбор! – воскликнул приказчик и с ловкостью иллюзиониста упаковал часы.

Расплачиваясь с господином Валидом, покупатель замешкался, как бы не зная, какой рукой подавать деньги, и снова выронил палку, которая с тем же гулким звуком повалилась на каменный пол. Стоявший сбоку от него юноша, не скрываясь, хмыкнул довольно громко. Абдул-Меджид недовольно покосился на него, однако увидев, что это совсем еще молодой человек, решил, вероятно, не тратить на него ни времени, ни слов.

Расплатившись, покупатель вместе со своей тростью покинул магазин. Провожая его, господин Валид безостановочно кланялся ему вслед, так что последний поклон пришелся даже не в филейную часть клиента, как предыдущие, а в закрывшуюся за ним дверь. После этого продавец повернулся к Загорскому и посмотрел на него выжидательно.

– Что-нибудь выбрали? – спросил он по-французски.

Загорский только улыбнулся в ответ и продолжал изучать прилавок. Приказчик пожал плечами и направился к своему бюро.

– Скажите, – тоже по-французски проговорил юноша, не поднимая глаз от драгоценных камней, которыми он уже некоторое время любовался без всяких поползновений купить, – много ли у вас сейчас в лавке товара?

Приказчик подозрительно прищурился: вопрос явно не пришелся ему по душе.

– А вам-то какое дело? – процедил он, по всегдашней местной привычке легко переходя от низкопоклонства к высокомерию.

– Мне – никакого, – отвечал Загорский. – Но вам, вероятно, интересно будет узнать, что вас очень скоро ограбят. Если не сегодня ночью, то, по меньшей мере, в ближайшие дни.

Не успел он договорить, как приказчик выхватил из ящика бюро многозарядный пистолет-эспиньоль и наставил его на юношу.

– Ну-ну, – сказал он угрожающе, – одно движение – и я нафарширую вас свинцом.

Молодой человек поднял брови. Он, конечно, сказал, что лавку ограбят, но не утверждал, что грабителем будет он сам.

– Хватит болтать! – грубо велел ему приказчик. – Руки вверх и повернитесь ко мне спиной.

– Хорошо-хорошо, – отвечал ему Загорский, поднимая руки и поворачиваясь, – только ради всего святого, не стреляйте мне в спину. Это моя любимая тужурка, если вы ее испортите, я буду безутешен.

Приказчик, не опуская пистолета, подошел к нему сзади и быстро обхлопал с ног до головы. Никакого оружия он, однако, не нашел, отчего физиономия его выразила сложную смесь удивления и разочарования.

– Как же вы собирались меня грабить – неужели голыми руками? – спросил он.

– Я не собирался вас грабить, я лишь хотел предупредить… – начал было юноша, но приказчик сильно толкнул его в спину по направлению к двери. Загорский оглянулся назад с изумлением, лицо его потемнело от возмущения, он, кажется, хотел что-то сказать, но приказчик ему не позволил.

– Вон отсюда! – проревел тот. – И чтобы духу вашего здесь не было. Появитесь снова – сдам в полицию.

Загорский пожал плечами, толкнул тяжелую дверь и вышел наружу.

– И мой вам совет: не вздумайте даже пытаться сюда залезть, – вдогонку ему бросил египтянин. – Двери у нас крепкие, а ночью здесь дежурит охрана.

Студент только головой покачал и беспечно двинулся прочь, как будто совершенно забыв о только что случившемся неприятном происшествии.

* * *

История эта произошла в среду, а в ночь с пятницы на субботу ювелирная лавка господина Рахмани была ограблена дочиста. Грабителей не смутил даже благословенный Пророком день пятницы, от которого грех воровства, и без того наказуемый отрубанием правой руки, становился в два раза ужаснее.

При этом само ограбление имело вид мистический и почти волшебный, словно организовали его не люди из плоти и крови, а потерявшие всякий стыд ифриты[3].

Утром в субботу приказчик Валид, как и положено, явился в лавку, перед которой прямо на улице на вытертом коврике всю ночь проспал старый верный сторож-нубиец, служивший господину Рахмани много лет, а до того работавший еще у его отца. Снаружи все обстояло как обычно, и никак невозможно было догадаться, что лавка уже ограблена. Господин Валид, как и положено, отпер двери, сторож поднял железные жалюзи на окнах, и они вошли в лавку, как проделывали уже на протяжении многих лет.

Приказчик привычно уселся за свое бюро, готовясь вытащить учетные книги, как вдруг заметил, что дверца несгораемого шкафа, где хранились наиболее ценные украшения, приоткрыта. Сердце его упало в пятки, а по спине потек холодный пот. Не веря своим глазам, он подошел к шкафу и распахнул дверцу настежь. Несгораемый шкаф был пуст.

– Бурхануддин! – закричал приказчик нечеловеческим голосом, каким на его месте закричал бы не только правоверный, но и йаху́д[4] и даже последний кяфи́р[5]. – Бурхануддин!

Нубиец опрометью ворвался с улицы в лавку. Увидев открытый шкаф, старый негр буквально окаменел.

– Кого ты впустил в магазин? – дрожащим голосом возопил господин Валид. – Отвечай, с кем ты спелся, старый мерзавец?!

Однако нубиец, который от ужаса из черного стал серым, только еле слышно лепетал что-то в свое оправдание, говоря, что он всю ночь сторожил на своем коврике перед дверью, и мимо него не прошмыгнула бы и самая злокозненная мышь.

Прибывшего на место хозяина лавки господина Рахмани едва не хватил удар, когда он понял, какие убытки понес его магазин. Была вызвана полиция, которая приступила к нубийцу, не без оснований полагая, что сторож либо что-нибудь слышал, либо просто вошел в сговор с грабителями. Однако Бурхануддин не мог сообщить ничего нового, и лишь повторял раз за разом, что мимо него не прошмыгнула бы даже проклятая мышь, не говоря уже о более крупном животном вроде грабителя.

При этих словах полицейскому, который вел расследование, все сделалось ясно, и он велел отправить нубийца в участок. Тут следует заметить, что, как и положено в мусульманской стране, отношение в Египте к ворам было самым неблагоприятным. Неудивительно, что стражи порядка обычно не сдерживали своей неприязни, если им в руки попадался вор или грабитель. Вероятнее всего, несчастного Бурхануддина немедленно посадили бы в тюрьму, где пытками и допросами рано или поздно выбили бы из него признание в воровстве, однако, на счастье, в самый последний момент господин Валид припомнил, что за пару дней до ограбления в их магазине появился удивительный иностранец, который, по словам приказчика, угрожал им грабежом.

Кинулись искать иностранца и довольно скоро обнаружили его по описанию. К счастью, он жил в двух шагах от ограбленного магазина, в недорогой гостинице, расположившейся в переулках недалеко от площади Эзбеки. Это оказался русский студент по имени Нестор Загорский. Самое удивительное, что он чувствовал себя совершенно спокойно и даже не пытался скрыться.

– А, – сказал он, открыв дверь номера и увидев суровые физиономии стражей порядка, – значит, все-таки обокрали?

Понятно, что от таких слов подозрения в его адрес только усилились. Его взяли под стражу и повлекли прямо в кабинет главного полицейского Каира, чье звание «господин директор» примерно соответствовало французскому префекту. Здесь его немедленно опознал приказчик, господин Валид.

– Это он! – закричал он по-французски, подскакивая к Загорскому и тыча в него пальцем так неистово, что, кажется, еще немного – и выколол бы ему глаз. – Я узнаю его – это он!

Скованный наручниками, молодой человек, однако, не потерял хладнокровия.

– Разумеется, я – это я, – пожал он плечами. – Иначе, полагаю, и быть не может.

– Вы слышали?! Все слышали? – от негодования голос приказчика дал изрядного петуха. – Он сам признался! Он признался, что это он ограбил наш магазин!

Загорский покачал головой: ни в чем подобном он не признавался, он лишь подтвердил, что является самим собою. О чем, впрочем, уважаемые господа вполне могли бы догадаться и сами.

Господин директор, которого звали Саад Сидки, также по-французски осведомился, с какой целью господин студент явился в Каир? Загорский отвечал, что цели эти сугубо личные и никакого касательства к полиции не имеют. Полицейский начальник кивнул понимающе и спросил, верно ли, что несколько дней назад, явившись в ювелирную лавку достопочтенного Рахмани, господин Загорский угрожал ее ограбить?

Господин Загорский категорически отверг это утверждение. Он не угрожал, он лишь предположил, что лавку могут обворовать.

– Ну, хорошо, вы не грабили лавку почтенного Рахмани, – вкрадчиво заметил господин Сидки. – В таком случае вы, верно, пришли купить там что-нибудь?

– Нет, – покачал головой молодой человек, – я ничего не собирался покупать.

– Зачем же, в таком случае, вы туда явились?

– Из любопытства, – отвечал Загорский. – Мне стало интересно, что такое особенное продается в этой лавке.

– Он издевается, – почтенный господин Валид забегал по просторному кабинету главного полицейского, как обезьяна, – он издевается над нами! Ограбил – и теперь издевается! Да покарает его Аллах, да пожрет его кишки самый смрадный из дьяволов!

Юноша в ответ на это сдержанно заметил, что, насколько ему известно, такого наказания нет ни в кодексе законов Хаммурапи, ни в шариате, ни в уголовном кодексе Османской империи, под протекторатом которой находится Египет.

Саад Сидки поднялся из-за стола и торжественно объявил Загорскому, что тот признан главным подозреваемым по делу об ограблении ювелирного магазина, так что полиция вынуждена его арестовать. Что же касается наказания для него, то судьи подыщут что-нибудь не столь экзотическое, как поедание грешника демонами.

– Так вы отправляете меня в тюрьму? – удивился молодой человек.

– Вы чрезвычайно догадливы, мой русский друг, – подчеркнуто учтиво отвечал господин директор. – Тюрьмы у нас суровые, так что рекомендую вам немедленно во всем сознаться и вернуть украденное. В противном случае вы пожалеете о своем упрямстве.

Молодой человек удивленно поднял брови.

– Вы, может быть, и руки захотите мне отрубить? – осведомился он.

– Вы не мусульманин, так что рук мы вам отрубать не будем, но в тюрьме вы останетесь до конца своих дней, это я вам обещаю, – проговорил полицейский начальник.

Он щелкнул пальцами, и вошедший в кабинет дюжий капрал вывел Загорского в коридор.

Очень скоро тот был доставлен в тюремную камеру-одиночку. Сырая, холодная, с влажными стенами и черной плесенью на них, камера произвела на него самое неблагоприятное впечатление. На темной прогнившей лавке, белесые и прозрачные, словно водяные капли, сидели несколько мокриц. Однако особенное впечатление на узника произвел крупный черный таракан, необыкновенно вальяжно пересекший камеру и скрывшийся в какой-то щели у самого пола.

– Сидеть всю жизнь в таком месте? – в раздумье переспросил сам себя Загорский. – Нет, господа, увольте, подобное времяпрепровождение в мои планы не входит.

Он подошел к двери и сильно застучал в нее кулаком. Спустя полминуты окошко в двери приоткрылось, и в него заглянули глаз и ус тюремщика.

– Мне нужно к господину Сидки, – по-французски сказал арестованный.

Глаз в окошке, не мигая, смотрел на него с поистине тараканьим терпением.

– Мне нужно к главному начальнику, – повторил узник. – Я хочу кое-что ему сказать…

Однако никакой реакции от тюремного надзирателя так и не воспоследовало. Загорский хлопнул себя по лбу. Ну, конечно, простой тюремщик наверняка не понимает по-французски. С грехом пополам удалось объясниться по-английски.

– Мастер Сидки? – переспросил тюремщик.

– Да, да, мастер Сидки, – закивал Загорский. – Веди к нему, мне есть, что ему сказать.

– Сознаться? – строго спросил надзиратель.

Молодой человек махнул рукой: пусть будет сознаться, главное, отведи.

В скором времени Загорского доставили обратно в кабинет полицейского начальника. Тот выглядел чрезвычайно довольным. Теперь они находились тут вдвоем, без посторонних, что побудило хозяина кабинета встать из-за стола, подойти к юноше, который был гостеприимно усажен на деревянный стул, и потрепать его по плечу.

– Ну, – сказал он весело, – я вижу, вы взялись за ум.

– Вы не оставили мне другого выбора, – отвечал арестованный.

Саад Сидки приятно улыбнулся и осведомился, где же господин Загорский спрятал украденные им драгоценности.

– Этого я пока еще не знаю, – отвечал тот, – но обещаю, что узнаю очень скоро.

Господин директор вытаращил на него глаза: как прикажете это понимать? Молодой человек отвечал, что намерен сам расследовать это преступление, найти грабителей и, таким образом, отвести от себя всякие подозрения.

Саад Сидки побагровел от возмущения.

– Я полагал, что вы – разумный юноша, – заговорил он с необыкновенной обидой, удивительной в столь значительном чиновнике, – а вы, кажется, взялись морочить мне голову? В таком случае я вынужден вернуть вас обратно в камеру.

И он взял со стола колокольчик, которым, по обстоятельствам, призывал секретаря или конвойного.

– Постойте, – удивился Загорский, – неужели вы не хотите узнать, кто ограбил магазин?

Полицейский начальник отвечал, что ему это не нужно, он и так знает виновника всего происшествия – это не кто иной, как сам Загорский. Разумеется, он никого не сможет найти, однако, судя по всему, надеется заморочить голову ему, Сааду Сидки, и тянуть время, пока его сообщники, если таковые у него имеются, не переправятся благополучно в безопасное место со всем награбленным.

– Так зачем же, в таком случае, вы велели меня к вам привести? – с недоумением спросил Загорский.

– Я подумал, что в вас проснулся здравый смысл, вы решили во всем сознаться и вернуть украденное, чтобы облегчить свою участь, – отвечал полицейский.

Молодой человек в ответ только руками развел: но как же он может сознаться в том, чего даже не совершал? Никак, согласился господин Сидки, однако он прекрасно может сознаться в том, что сделал, то есть в ограблении ювелирной лавки.

– А если я не сознаюсь? – с неожиданным интересом полюбопытствовал юноша.

В таком случае его отправят в самую ужасную камеру – с дырками, через которые как к себе домой заходят гигантские крысы-людоеды.

– Я читал разных натуралистов, включая Линнея, Дарвина и Кювье, – улыбнулся Загорский, – но ни один из них не упоминал о гигантских крысах-людоедах. За вычетом, пожалуй, большой капибары. Но она, во-первых, не является людоедом, во-вторых, хотя и относится к грызунам, но все-таки не совсем крыса.

– Вы не верите в огромных крыс? – с неожиданной злостью прошипел господин Сидки. – Что ж, скоро вам представится возможность познакомиться с ними лично!

Глаза его метали молнии, нос навис надо ртом, как клюв какой-то хищной птицы. Несколько мгновений арестованный изучал его исказившееся лицо, потом примирительно поднял руки.

– Хорошо, – сказал он, – хорошо. Я сознаюсь в этом ужасном преступлении.

Лицо хозяина кабинета немедленно подобрело, и он снова заулыбался.

– Я сразу понял, что вы не такой дурак, чтобы портить себе жизнь из-за каких-то там драгоценностей, – сказал он со всем добродушием, на которое только способен полицейский начальник.

– Однако, – продолжал Загорский, – вам придется отвезти меня на место происшествия, я ведь должен показать, как именно я провернул ограбление. У нас в России это называется следственный эксперимент.

Секунду-другую господин Сидки глядел на него испытующе, потом хитро улыбнулся и погрозил пальцем. Вероятно, господин Загорский надеется сбежать во время этого самого следственного эксперимента. Но египетская полиция не так проста. Его повезут в наручниках в сопровождении двух крепких конвойных, так что сбежать он не сможет ни при каких обстоятельствах.

Загорский, однако, уверил, что он и не думает сбегать, его задача состоит только в том, чтобы установить истину и благодаря этому облегчить свою участь.

* * *

Спустя примерно час полицейский начальник и арестованный в сопровождении двух конвойных заходили в лавку достопочтенного Рахмани. Там их уже ждал сам хозяин магазина и приказчик Валид – оба взволнованные донельзя.

Войдя внутрь, Загорский попросил запереть двери в магазин изнутри, чтобы случайные зеваки не помешали их эксперименту. Приказчик немедленно исполнил его просьбу.

– Прекрасно, – сказал Загорский, который уже внимательно осматривал помещение и, кажется, остался доволен результатами своего осмотра. – Так я и думал с самого начала. Эта лавка почти так же неприступна, как средневековая крепость. Однако у всякой крепости есть своя ахиллесова пята.

– О чем он говорит? – с недоумением спросил хозяин лавки у полицейского начальника.

Тот только плечами пожал: он что-то слышал о загадочной русской душе, возможно, таким замысловатым образом русские признаются в совершенных преступлениях. Загорский между тем как-то незаметно перешел на русский язык, как будто не хотел, чтобы ход его рассуждений раньше времени постигли полицейские.

– Будем рассуждать логически, – негромко говорил сам себе молодой человек. – В закрытое со всех сторон помещение есть только два пути – сверху или снизу. Однако потолок тут деревянный, и он ни в одном месте не поврежден. Кроме того, лезть через крышу слишком опасно – воров наверняка бы заметили, если не тогда, когда они влезали, то по крайней мере в тот момент, когда они вылезали отсюда. Следовательно, вероятнее всего, в помещение они проникли снизу. Эту версию подтверждают и мои недавние наблюдения…

Он подошел к витрине, которая блистала сейчас первозданной пустотой. Постоял секунду, потом повернулся к витрине спиной и сделал два шага от нее в центр магазина, потом шагнул налево и сделал еще несколько шагов, почти уткнувшись в стену.

– Именно здесь стояло его кресло, и именно здесь уронил свою трость, – сказал молодой человек. – Сначала один раз, а потом и второй. А между падениями все время постукивал ею об пол. Значит, искать следует тут.

Тут он повернулся к Сааду Сидки и попросил снять с него наручники.

– Зачем это? – спросил тот с подозрением.

– Мне надо приподнять одну из плит пола.

– Вы спрятали драгоценности под полом?

– Да, – нетерпеливо кивнул арестованный и протянул к конвойному руки в кандалах.

Тот было загремел ключами, однако начальник его остановил.

– Вы хитры, как лис, – сказал он. – Только попробуй снять с вас кандалы, вы немедленно ускользнете. Нет уж, пусть плитой займется конвойный. Покажите, какую именно надо поднять.

Загорский кивнул на каменную плиту прямо перед собой. Дюжий конвойный по имени Аман подцепил плиту саблей, висевшей у него в ножнах, и поднял стоймя. Под плитой открылась темная, казавшаяся бездонной дыра.

– Шайтан! – воскликнул приказчик в испуге. – Похоже, она ведет прямо в ад.

Все невольно попятились назад. Все, кроме Загорского. Воспользовавшись всеобщим замешательством, он быстро шагнул вперед и провалился прямо в дыру. Державший каменную плиту конвойный от неожиданности уронил ее, та, загремев, упала на пол и закрыла проход.

– Проклятье! – закричал Сидки. – Он сбежал! Поднимайте плиту, ловите его!

Конвойные бросились поднимать плиту. Но от волнения руки у них дрожали, и они никак не могли это сделать.

– Скорее, скорее, безрукие! – торопил их начальник.

В конце концов плиту все-таки подняли, и все стали вглядываться в темный провал, надеясь увидеть там притаившегося беглеца. К несчастью, в непроглядной тьме не было видно ни зги.

– Фонарь, – застонал Сидки, – дайте фонарь!

Однако фонаря ни у кого не было. Защелкали спички, слабые огоньки затрепетали над черной пастью провала.

– Кажется, это лаз, – неуверенно проговорил приказчик. – Он ушел по подземному ходу.

Полицейский начальник так на него посмотрел, что тот стушевался и спрятался за господина Рахмани. Сидки, впрочем, уже забыл о его существовании и смотрел теперь только на конвойных.

– Аман, Карим! Вниз – и поймайте мне этого ифрита! – велел он.

Конвойные неуверенно затоптались на месте, им страшно было спускаться в непроглядную черную тьму.

– Живо! – рявкнул Сидки. – Или, клянусь Аллахом, отправлю вас за решетку вместо него!

Поддерживая друг друга и негромко сетуя на судьбу, полицейские неловко спустились в подземный ход. Спустя несколько секунд из темноты донесся обиженный голос Амана:

– Здесь темно, ничего не видно…

– Так зажгите спички, идиоты!

Конвойные снова зачиркали спичками, и теперь слабое желтое свечение немного рассеивало тьму. Аман и Карим жалобно глядели снизу вверх, опасаясь идти вперед.

– Стойте, – вдруг крикнул приказчик, сообразив что-то, – я дам вам свечу!

Он подбежал к своему бюро, вытащил оттуда свечу и сунул вниз, конвойным. Те зажгли свечу и, не дожидаясь больше понуканий, отправились по подземному ходу вперед, в темноту, где, возможно, ждал их свирепый и страшный, как Иблис, враг.

– Не бойтесь его, он в кандалах! – вслед конвойным крикнул начальник.

На это достопочтенный Рахмани хмуро заметил, что такой ловкий шайтан наверняка уже нашел способ избавиться от кандалов.

– Неважно, – устало произнес господин Сидки. – Мы потеряли слишком много времени, он наверняка уже ушел.

Вид у него был мрачный: как он мог попасться на удочку этого русского, как мог позволить ему сбежать? Сначала тот использовал подземный ход, чтобы ограбить лавку, а затем – чтобы скрыться самому. Поистине, он не видал раньше столь хитрого и дерзкого грабителя. Такой, скорее всего, не остановится на одной лавке, он пойдет грабить все магазины в Египте… А виноват будет он, Саад Сидки!

В этот миг кто-то решительно постучал с улицы. Все трое вздрогнули и посмотрели на дверь.

– Магазин закрыт, – придя в себя, скрипучим голосом объявил Рахмани.

Однако в дверь снова постучали, а потом знакомый голос объявил по-французски:

– Господа, это я, Загорский. Прошу вас, откройте, у меня для вас интересные новости…

Почтенный Рахмани только рот открыл от неожиданности. Приказчик, путаясь руками в карманах, уже тащил наружу ключ от замка. Не в силах ждать, полицейский начальник рванул у него ключ из рук, сам отпер замок и распахнул дверь настежь.

Слух их не обманул – перед ними стоял только что сбежавший от них Загорский. Рукав его тужурки был вымазан землей, однако вид он имел довольный.

– Что это значит? – осипшим голосом спросил его Сидки. – Почему вы вернулись? Почему не убежали?

– А зачем бы мне бежать? – с безмятежным видом отвечал молодой человек. – Тем более, как уже говорилось, я ни в чем не виноват. И к тому же я открыл преступление, которое так вас беспокоило. Впрочем, если вам не интересно, я готов с вами распрощаться и пойти по своим делам.

– Нам интересно, – прорычал Сидки, вцепляясь в него железной хваткой, словно краб. – Валид, стул нашему русскому гостю!

Валид немедленно приволок стул и поставил его позади молодого человека. Тот не без удовольствия в него уселся.

– Кстати, господа, вот ваши наручники, – он вынул из кармана и протянул наручники главному полицейскому. – Я бы на вашем месте подумал над улучшением конструкции, они снимаются за одну минуту без всякого ключа.

Сидки уставил на Загорского тигриный взор.

– Говорите! – прорычал он.

Молодой человек обвел взглядом присутствующих, выдержал эффектную паузу и приступил к рассказу.

Итак, он действительно был в лавке господина Рахмани в среду. Приказчик должен помнить, что почти одновременно с ним в магазин зашел некий господин с усами и бородой, ужасно похожий на султана Абдул-Меджида Первого. Загорскому сразу показалось, что он ведет себя странно. Он даже не подошел к витрине, глядел издали, да и глядел-то не так на товар, как по сторонам.

– Он словно бы разглядывал обстановку, – уточнил Загорский. – Но зачем ему обстановка, он же не в мебельный магазин пришел… Это показалось мне любопытным, и я стал исподтишка наблюдать за ним. Он так и не подошел к витрине, но потребовал себе кресло. Господин Валид поставил ему кресло рядом с витриной, но тот почему-то попросил, чтобы кресло поставили вот сюда, ближе к дальней стене. Приказчик сказал, что там ему будет неудобно разглядывать украшения, не говоря уже о том, что там просто темно и мало что видно. Но Абдул-Меджид настаивал. Это мне тоже показалось странным. Садясь в кресло, он уронил свою трость. Трость была тяжелая, и звук от удара раздался громкий.

Конечно, заметил Загорский, делать далеко идущие выводы по такому ничтожному поводу было бы неразумно. И он продолжал наблюдать. Сидя в кресле и ожидая товара, клиент постоянно постукивал своей тростью по полу, что-то напевая при этом. Загорского удивило, что ритм пения и ритм постукивания не совпадали, и тогда он стал прислушиваться к постукиванию. Каково же было его удивление, когда он разобрал, что бессмысленные с виду звуки представляют собой азбуку Морзе. Раз за разом Абдул-Меджид выстукивал по полу следующие сигналы: точка, точка, тире, точка, тире, точка, точка, точка. Согласно международному коду это соответствовало латинским литерам «I», «C», «I». Вместе составилось французское слово «иси», «здесь». Это, конечно, тоже могло быть случайным совпадением, но когда совпадений какое-то количество, стоит уже задуматься о закономерности.

Наконец загадочный покупатель ткнул пальцем в самые дешевые часы, забрал их и ушел. Но самым странным оказалось, что он снова уронил свою трость, и случилось это в том же самом месте, что и в первый раз, буквально на той же самой плите. Из всего увиденного сделалось совершенно ясно, что означенный господин приходил вовсе не за часами, покупал он их для отвода глаз.

– А для чего же он явился? – нетерпеливо спросил Сидки.

Загорский пожал плечами, ответ очевиден: чтобы уронить свою трость.

– Что это за ответ такой?! – разъярился главный полицейский. – Человек приходит в ювелирную лавку, чтобы бросаться тростями? Вы над нами издеваетесь?

Русский студент, однако, был вполне серьезен. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что это сигнал. Ему сразу стало ясно, что магазин собираются обокрасть.

– Ничего не понимаю, – робко вмешался господин Рахмани. – Пусть даже это сигнал, но кому он его подавал, и почему вы решили, что это сигнал к ограблению?

– Очень просто, – Загорский получал явное удовольствие, демонстрируя ход своих рассуждений. – В ювелирной лавке много дорогого товара. Естественно, вы, господин Рахмани, позаботились о его сохранности. Магазин хорошо укреплен и находится под постоянным наблюдением. В него нельзя войти незамеченным ни через дверь, ни через окна, ни даже через крышу. Единственный путь, которым можно сюда попасть – это через пол.

– И для этого они прокопали подземный ход? – спросил приказчик.

Загорский кивнул: именно.

– Но зачем было бросать трость?

Молодой человек улыбнулся. Грабителям надо было не просто прокопать подземный ход, но прокопать его так, чтобы выход оказался точно под магазином. И более того: надо было, чтобы выход не пришелся под мебель или несгораемый шкаф – попасть в магазин стало было сложнее. Поднять пол, когда на нем стоит мебель, гораздо труднее. Это во-первых. А во-вторых, мебель бы начала падать, поднялся бы шум, который наверняка услышал бы охранник, карауливший у порога, и все дело бы сорвалось.

– А почему мошенник сел у дальней стены? – полюбопытствовал господин Валид.

– И это понятно, – отвечал Загорский. – В магазин нужно было влезать как можно дальше от двери, чтобы не услышал охранник. Поэтому он выбрал столь удаленное место. Кроме того, надо было сделать так, чтобы им не помешала никакая случайность. Мало ли кто, в конце концов, может уронить в магазине что-то тяжелое. Поэтому Абдул-Меджид не только ронял трость, но и постукивал ею, при помощи азбуки Морзе указывая нужное место, куда подводить подземный ход.

– Но если вы все это сразу поняли, почему же не предупредили приказчика? – воскликнул Рахмани.

Загорский только руками развел.

– Я предупредил. Но меня не стали слушать.

Хозяин лавки бросил на господина Валида такой взгляд, что тот побледнел. С минуту все мрачно молчали, один Загорский хранил безмятежный вид. Даже появление из дыры Амана и Карима, которые вернулись назад, с ног до головы перемазанные землей, не нарушило всеобщего молчания.

– А откуда копали подземный ход? – спросил, наконец, Саад Сидки.

– Это самый простой вопрос, который не требует никакой дедукции, – отвечал Загорский. – Хотя бы потому, что я, словно Тесей, прошел по всему лабиринту до самого конца. Однако в конце, примерно в ста ярдах отсюда, меня ждало не прибежище Минотавра, а что-то вроде сарая, внутри которого я обнаружил две кирки и две лопаты, а также несколько больших мешков из под кофе, снаружи и внутри испачканных землей. К сараю этому примыкает ветхое строение, в котором я нашел несколько старых ковров, большой котел для кипячения воды и каменную ступку для растирания зерен. Из чего я делаю вывод, что ход ведет в какую-то кофейню. Точнее сказать, из кофейни – в лавку господина Рахмани.

Приказчик, сидевший тихо, вдруг встрепенулся и закивал. Именно так, пару месяцев назад кто-то арендовал стоявший неподалеку деревянный домик и сарайчик рядом с ним. После этого в сарае устроили кофейный склад, а в стоявшем рядом домике – кофейню. Вот, правда, заведение успехом не пользовалось: кофий в нем был плохой, а цены – несуразно высокие.

– Само собой, – кивнул молодой человек. – Ведь задача хозяев состояла не в том, чтобы приваживать клиентов, а в том, чтобы их отвадить. Но тут есть еще один нюанс – кофий был не просто плохой, он был греческий.

– Из чего это следует? – заинтересовался Саад Сидки.

– Я обнаружил в кофейне небольшой мешок с цикорием, – отвечал Загорский. – А это греческий рецепт, цикорий добавляют в кофий для смягчения вкуса, ну, и для удешевления напитка тоже. Из этого можно сделать вывод, что снимали помещение греки, что сразу сужает количество подозреваемых. Чем же они там занимались? Ответ прост. Днем они делали вид, что торгуют кофием, ночью – рыли подземный ход. Таким образом, картина похищения становится совершенно ясной.

Все закивали, только главный полицейский по-прежнему хмурился.

– Минутку, – сказал он подозрительно. – Все это звучит хорошо, но когда копаешь подземный ход, надо куда-то девать землю, которую выкопал. Куда грабители девали землю? Ни на складе, ни тем более, в самой кофейне такое количество грунта не поместилось бы, да и прятать его там негде. На улицу землю тоже не вывалишь, это было бы сразу видно. Вскоре после ограбления мои люди обошли весь квартал и не обнаружили ничего подозрительного.

Загорский согласился: совершенно верно. Похитители, конечно, понимали, что выкопанный грунт надо куда-то девать. Поэтому они и организовали его тайный вывоз.

– Но как?

– У меня не было времени на детальный осмотр, но я обнаружил, что рядом с кофейней, в тех местах, где земля не вымощена камнями, остались глубокие колеи от колес. Видимо, к кофейне регулярно подъезжали и отъезжали от нее тяжело груженые телеги.

– Там был товар для кофейни? – предположил Рахмани. – Кофий, сахар, сладости?

Загорский покачал головой. Там не было товара, телеги были пустые, но пустоту, которая там была, маскировали под товар. Скорее всего, в телегах привозили к складу и кофейне мешки из-под кофия. Так же, как и почтенный господин Рахмани, все вокруг думали, что внутри товар, в частности, предназначенный к продаже кофий, который позже развезут по другим кофейням и магазинам Каира. На самом же деле мешки были пустые. По ночам в них засыпали землю и отправляли куда подальше, вероятнее всего, за город. Во всяком случае, будь Загорский на месте похитителей, он бы именно так и сделал.

Господин Валид снова закивал: так оно и было, к кофейне по вечерам подъезжали телеги, а наутро их уже не оказывалось.

– И еще, – сказал Загорский, – судя по количеству лопат и кирок, в ограблении участвовали как минимум четыре человека.

– Вы так подробно это рассказываете, как будто сами во всем участвовали, – Саад Сидки снова глядел на молодого человека с подозрением.

– Да ведь картина совершенно очевидна, – удивился Загорский. – Небольшое умственное усилие – и все становится ясно, как день.

– В таком случае сделайте еще одно усилие и скажите, кто именно обокрал лавку господина Рахмани? Как зовут этих людей, и где их можно найти? – в голосе главного полицейского звучало раздражение.

Молодой человек улыбнулся: не слишком ли многого от него хотят? Он не господь Бог, и даже не профессиональный сыщик. Он раскрыл механизм преступления, а где и как искать грабителей – это уже забота господина Сидки и его подчиненных.

– Впрочем, – добавил он, хмурясь, – боюсь, найти этих самых греков вам будет крайне затруднительно. Скорее всего, они уже разделились и покинули Египет по одному. Может быть даже, они сумели вывезти все драгоценности за границу или, по крайней мере, надежно их спрятали. Одним словом, я бы не очень рассчитывал на то, что грабителей удастся найти и вернуть украденное. Надеюсь, однако, что товары в лавке господина Рахмани были застрахованы, и он получит компенсацию.

И Загорский посмотрел на хозяина магазина. Тот, однако, повел себя крайне странно. Достопочтенный Рахмани воздел руки к небу, закричал: «Горе мне, горе!», и, как безумный, стал разрывать на себе одежды и царапать ногтями свое ухоженное лицо. С большим трудом удалось его успокоить, после чего он рассказал о причинах такого отчаяния.

Оказывается, товар в лавке действительно был застрахован. Но не весь. За несколько дней до кражи в магазин поступила еще одна партия брильянтов, причем крупных и дорогих. Всю партию заказал некий паша, чьего имени до поры до времени господин Рахмани не хотел бы называть, храня приватность этого вельможи.

– И как велика была партия? – полюбопытствовал Загорский.

– На миллион франков, – отвечал Рахмани и принялся снова царапать полное смуглое лицо своими ухоженными ногтями.

– Одну секунду, – остановил его Загорский. – Скажите, зачем вдруг паше понадобилось столько дорогих бриллиантов?

Господин Рахмани отвечал, что сын паши женится, а бриллианты нужны для праздничного убора его невесты. При покупке клиент собирался ограничиться тремястами тысячами франков, но Рахмани, как это водится, решил заказать камней на миллион, чтобы у паши был выбор. И вот теперь у него ни камней, ни денег!

– Мне очень жаль, господин Рахмани, – Загорский смотрел на огорченного египтянина с искренним сочувствием. – Надеюсь, Аллах так или иначе возместит вам понесенный ущерб.

С этими слова он кивнул приказчику, вежливо поклонился Сааду Сидки и направился к двери.

– Стойте! – сказал начальник полиции ему вслед. – Куда это вы?

Молодой человек остановился и посмотрел на того с некоторым удивлением.

– У меня есть кое-какие дела, которые надо успеть сделать до отъезда, – отвечал он.

– Ах вот как, до отъезда, – голос Саада Сидки звучал как-то странно. – В таком случае позвольте сказать, что никакого отъезда не будет. Я запрещаю вам покидать Каир впредь до особого распоряжения.

Загорский поднял брови: что это значит? Это значит, отвечал полицейский, что подозрения с молодого человека не сняты. Он по-прежнему обвиняется в краже брильянтов из магазина достопочтенного Рахмани.

– Что за чепуха? – кажется, самообладание изменило Загорскому. – Мы только что убедились, что брильянты украли греки, устроившие тут неподалеку кофейню!

– Да, убедились, – лицо Саада Сидки осветилось несколько людоедской улыбкой. – Однако, судя по вашей резвости, вы вполне могли быть их сообщником.

Кажется, впервые за все время Загорский занервничал, это было видно по его лицу. Если бы он был их сообщником, разве бы он вернулся назад после того, как сбежал отсюда?

– У вас не было выбора, – вкрадчиво отвечал глава полиции. – Я отдал бы распоряжение, и вас попросту не выпустили бы за границу. Так что вам пришлось сделать вид, что вы честный человек и вернуться. На самом же деле…

Улыбка сползла с его лица, и он продолжал суровым голосом.

– На самом же деле никто подозрений с вас не снимал. И вы будете содержаться под стражей до тех пор, пока не отыщутся истинные похитители.

Отповедь эта, кажется, удивила даже господина Рахмани и его приказчика. Но молодой человек, очевидно, уже овладел собой.

– Почтенный Саад Сидки, – сказал он безмятежным голосом, поднимаясь со стула, – могу ли я поговорить с вами с глазу на глаз?

Понимающая улыбка скользнула по лицу полицейского. Разумеется, они могут поговорить с глазу на глаз, почему бы и нет?

Они направились к выходу из магазина. Нижние чины было двинулись следом, но Саад Сидки сделал им знак, и те отстали. Спустя несколько секунд дверь за ними закрылась.

– Какой интересный молодой человек, – заметил почтенный Рахмани, кажется, совершенно забывший, что он только что был охвачен отчаянием, словно стог сена огнем.

Приказчик, господин Валид, лишь почтительно наклонил голову, беспрекословно соглашаясь с мнением хозяина.

Тем временем интересный молодой человек, стоя на оживленной улице, продолжал весьма неприятную беседу с главой каирской полиции.

– Вы сказали «истинные похитители», – сказал Загорский. – Следовательно, вы понимаете, что настоящий грабитель – вовсе не я?

Саад Сидки только поморщился. Неважно, что он считает, и неважно, что он говорит. Важно, что в ближайшее время господин Загорский будет сидеть в тюрьме.

– Но это незаконно! – возвысил голос молодой человек.

Полицейский только руками развел: это Восток, здесь свои законы. Если господин Загорский хочет, он может пожаловаться в посольство. А, впрочем, никакого российского посольства в Египте пока еще нет, и молодой человек, пожалуй, успеет состариться в тюрьме, пока оно появится.

– Кирку́люс витио́зус, – негромко пробормотал себе под нос Загорский.

Саад Сидки навострил уши. Что такое? Что это значит? Это какое-то изощренное русское ругательство?

– Это латынь, – отвечал Загорский. – Я оказался в порочном кругу. Я хотел помочь приказчику ювелирной лавки, и за это меня посадили в тюрьму. Я вышел из нее, чтобы помочь вам, и вот вы снова хотите меня туда засадить. Если бы я чуть похуже разбирался в людях, я бы, вероятно, подумал, что вы сами – сообщник похитителей. И хотите меня упечь в тюрьму, чтобы отвести удар от подлинных грабителей.

Саад Сидки улыбнулся необыкновенно приятно: но он ведь так не думает? Загорский покачал головой: нет, он так не думает.

– А что вы думаете? – полюбопытствовал каирский префект.

– Я думаю, что вам по какой-то причине неприятно заниматься этим делом. Однако раскрыть его все-таки нужно, и вы хотите, чтобы это сделал я. Верно?

Саад Сидки усмехнулся: господин Загорский так еще молод, и в то же время так проницателен.

– Вы в какой-то степени правы, мне некогда лично заниматься этим делом, – сказал он веско. – Однако если вы раскроете это преступление, в моей благодарности можете не сомневаться.

– Представляю, что это будет за благодарность, – усмехнулся молодой человек. – В лучшем случае вы просто отпустите меня на все четыре стороны.

– А вам этого мало? – удивился полицейский.

Загорский подумал совсем чуть-чуть и сказал, что, пожалуй, вполне достаточно. Он готов взяться за это дело и довести его до конца, каким бы сложным оно ни казалось. Для начала ему надо подробно опросить почтенного Рахмани и приказчика, господина Валида.

– Что ж, вернемся назад, в магазин, – предложил Саад Сидки, однако собеседник его застыл на месте и возвращаться в лавку, кажется, вовсе не торопился.

Полицейский посмотрел на него с некоторым удивлением.

– Послушайте, господин префект, – с легкой досадой заговорил молодой человек, – мне эти ваши магазины и брильянты надоели хуже горькой редьки. Я по вашей милости с утра ничего не ел и страшно голоден. Давайте зайдем в какую-нибудь харчевню, а то я, того и гляди, грохнусь в голодный обморок.

Саад Сидки кивнул понимающе: голодный обморок не украсит даже правоверного, не говоря уже о русском кяфире.

Спустя каких-то десять минут вся компания, исключая, разумеется, конвойных Амана и Карима, сидела в кофейне «Эль-Фишави». Особенностью заведения были старинные зеркала, развешанные по стенам. Казалось, зеркала эти готовы поглотить каждого, кто входит в кофейню, но на деле выходило наоборот: благодаря им видимое пространство увеличивалось, и заведение казалось гораздо больше, чем было на самом деле.

Народу в кофейне было много, но едва только обслуга узнала господина директора полиции, как тут же нашелся свободный столик в укромном уголке, где никто не смог бы побеспокоить почтенных гостей и, тем более, ненароком подслушать их разговор.

Загорский, Саад Сидки, достопочтенный Рахмани и приказчик Валид расселись за столом. Принесли кофий и сахлаб – сладкий молочный кисель с орешками. Загорский отхлебнул сахлаба и поморщился: нельзя ли что-нибудь поплотнее – какой-нибудь кебаб или что-то в этом роде?

По едва заметному знаку главного полицейского специально для русского гостя принесли кебаб, в который тот впился своими молодыми крепкими зубами. Спутники его вежливо ждали, пока Загорский насытится.

– Ну вот, – сказал он спустя пять минут, – теперь можно начинать. Итак, господин Рахмани, паша заказал вам товара на триста тысяч, вы же привезли на миллион, чтобы у него была возможность выбрать. Что было дальше?

Удивленный Рахмани только руками развел. О том, что было дальше, господин Загорский и сам прекрасно знает: его ограбили.

– Нет-нет, я не об этом. Когда ваш паша должен явиться за брильянтами?

Рахмани задумался на секунду, что-то высчитывая в голове, потом с удивлением сказал, что клиент должен был прийти сегодня с утра, но почему-то не пришел.

– И почему же? – спросил молодой человек.

– Вероятно, потому, что незачем было. Бриллианты ведь украли.

– Думаете, он знал об этом?

Рахмани наморщил лоб. Ему трудно сказать. Газеты о краже, само собой, написать еще не успели, но слухи опережают любые газеты. Он мог случайно узнать и потому не прийти…

– Звучит неубедительно, – пожал плечами Загорский. – Даже если бы он как-то случайно узнал о краже, бриллианты все равно были ему нужны. Он должен был хотя бы прислать посыльного и узнать об их судьбе. Точно ли все украдено, или что-то осталось… Кстати сказать, он внес задаток за брильянты?

– Да, он внес, – кивнул Рахмани, и поморщился как от зубной боли, – Аллах всемилостивый, теперь еще и задаток возвращать!

Молодой человек на миг задумался: казалось, известие о задатке его удивило. Однако лицо его тут же просветлело.

– Ну, конечно, – сказал он. – Паша внес задаток и тем самым отвел от себя всяческие подозрения. Хотя на самом деле он ничем не рисковал: если сделка не состоится, задаток-то все равно ему вернут.

Египтяне переглянулись.

– Я не понимаю, что вы хотите сказать… – неуверенно начал господин Рахмани.

– Нет ничего проще, – Загорский отпил кофию и замер, как бы пробуя его на языке. – Да, так нет ничего проще. Воры влезли в магазин в тот момент, когда в нем появилась партия новых брильянтов, предназначенных для паши, точнее, для невесты его сына. Кстати, как все-таки звать этого вашего пашу?

Египтяне снова переглянулись. Ответил на вопрос почему-то Саад Сидки.

– Его зовут Ибрагим-паша.

– Прекрасно. Так вот, воры взломали магазин именно в тот момент, когда туда доставили брильянты для Ибрагима-паши. Этим самым они многократно увеличили свой куш. Однако о том, что новая партия брильянтов прибудет в магазин в этот день, знали только три человека: почтенный Рахмани, господин Валид и сам Ибрагим-паша. Господин Рахмани едва ли стал бы входить в сговор с грабителями и воровать брильянты сам у себя, тем более – незастрахованные. Может быть, магазин ограбил господин Валид?

И Загорский посмотрел на приказчика, который при этих словах сделался багровым, как помидор. Он открыл рот, но из него послышалось только сипение.

– Нет-нет, это невозможно, – упредил его Рахмани. – Валид служит у меня много лет, если бы он хотел меня ограбить, то сделал бы это давным-давно, а не ждал сегодняшнего дня.

Обелённый таким замысловатым образом приказчик поглядел на хозяина с благодарностью и, слегка наклонив голову, приложил руку к сердцу.

– Таким образом, остается только один подозреваемый – сам Ибрагим-паша, – подытожил Загорский. – Он замыслил это предприятие и нашел исполнителей. Когда подкоп был почти готов, сиятельный злоумышленник, желая увеличить куш, заказал у почтенного Рахмани дорогие украшения, а когда их доставили, попросту ограбил магазин. И доказательством всему вышесказанному служит тот факт, что после кражи он так и не явился за брильянтами. Хотя, не сомневаюсь, очень скоро потребует свой задаток назад.

При этих словах лица почтенного Рахмани и господина Валида как-то скислились. Саад Сидки, однако, смотрел на молодого человека с веселым интересом.

– Ход мысли впечатляет, – сказал он. – Однако, к сожалению, вывод неверен.

– Почему? – полюбопытствовал Загорский. – Вы не верите, что столь влиятельная фигура, как Ибрагим-паша, мог пойти на преступление?

Префект отвечал, что он, конечно, не верит в такое, но дело даже не в этом. Дело в том, что Ибрагим-паша не явился за брильянтами по совершенно иной причине. Ему было не до брильянтов, потому что… Тут Саад Сидки сделал небольшую эффектную паузу и через пару секунд закончил, словно хлыстом ударил, – потому что свадьба его сына расстроилась.

– О! – воскликнул Рахмани.

Господин Валид тоже не смог сдержать своего удивления. Загорский, однако, и бровью не повел.

– Судя по вашему виду, господа, об отмене свадьбы вы ничего не знали, – заметил он. – Насколько я могу судить, в газетах об этом пока тоже ничего не писали. Вопрос: откуда столь интимное дело известно господину Сааду Сидки?

Саад Сидки только плечами пожал. Он – директор полиции, его работа состоит в том, чтобы все знать. Загорский, однако, заметил, что при этих словах Рахмани отвел глаза в сторону. Несколько секунд молодой человек смотрел прямо на префекта, потом поднял руку, подзывая официанта. Вместо официанта, однако, подошел сам хозяин заведения и услужливо склонился к Загорскому.

– Скажите, почтенный, вы говорите по-французски? – спросил русский гость.

– Разумеется, мсье, – отвечал хозяин по-французски.

– Известен ли вам Ибрагим-паша?

Лицо египтянина расплылось в почтительной улыбке. Кто же не знает Ибрагима-пашу? Это очень видный и уважаемый человек.

– А как звучит его полное имя?

Сад Сидки метнул на ресторатора предупреждающий взгляд, но было поздно.

– Полное имя паши – Ибрагим Сидки Мухаммед Аль-Айат, – отвечал египтянин.

– Благодарю вас, и не смею больше задерживать, – улыбнулся Загорский.

Поклонившись еще раз, хозяин кофейни отошел прочь. Загорский выразительно посмотрел на Саада Сидки – на лице полицейского отразилась досада. Он повернулся к Рахмани и Валиду, что-то сказал им по-арабски, после чего те быстро откланялись и покинули заведение.

Загорский проводил их равнодушным взглядом, потом повернулся к господину префекту.

– Ибрагим Сидки, – проговорил он. – Интересно, случайно ли совпадение с вашей фамилией или…

– Хотелось бы знать, как вы догадались, – грубовато перебил его главный полицейский.

Загорский улыбнулся. Это совсем не сложно. Во-первых, они уже выяснили, что господин директор не горит желанием лично заниматься этим делом, однако заинтересован в том, чтобы его раскрыли. Во-вторых, он явно выгораживает Ибрагима-пашу, хотя они, опять же, выяснили, что префект не намерен покрывать преступников. И, в-третьих, он знает о семье Ибрагима-паши нечто такое, что могут знать только самые близкие люди. Поэтому Загорский и предположил, что господин директор – родственник паши. Эту его теорию подтвердил сначала хозяин кофейни, а потом и сам Саад Сидки.

Главный полицейский коротко кивнул. Господин Загорский лишний раз доказал свою проницательность. И он, Саад Сидки, лишний раз убедился в том, что правильно поступил, решив привлечь к расследованию их русского гостя. Осталась самая малость – установить, кто организовал ограбление и вернуть назад брильянты. И тогда господин студент с чистой совестью отправится домой, в далекую заснеженную Россию.

Выслушав господина директора, Загорский усмехнулся, с минуту думал, глядя куда-то в потолок, потом перевел глаза на собеседника.

– Есть у меня одна мысль, – сказал он. – Но чтобы ее воплотить, потребуется ваша помощь.

– Все, что пожелаете, – отвечал Саад Сидки.

* * *

Магазин господина Блюма с простым, но недвусмысленным названием «Дьяма́н»[6] был не самым блестящим и даже не самым крупным из ювелирных магазинов Марселя, но, пожалуй, самым известным в городе. Известность эту снискали ему широкие взгляды приказчиков и самого хозяина, Леона Блюма. Здесь не только можно было купить любую вещь, от дешевого серебряного колечка до брильянтовой диадемы, которой не побрезговала бы украситься сама королева Виктория, но и продать или заложить под щадящий процент любое почти ювелирное изделие. При этом никаких документов от собственников не требовалось, и никто не удивлялся и не устраивал некрасивых допросов, когда какой-нибудь пропойца, по виду простой моряк, вдруг приносил на продажу необыкновенной красоты рубиновые сережки или изумрудное колье. В конце концов, Великая французская революция случилась уже давно, и лозунг «Свобода, равенство, братство» был вполне усвоен обществом. И если бабушка какого-нибудь барона оставляла ему в наследство драгоценностей на сто тысяч, почему такая же щедрая бабушка не могла быть и у французского моряка, или рабочего, или уж сами решайте, у кого?

Именно поэтому в магазине мсье Блюма появлялись как вполне почтенные персоны, так и несколько двусмысленные фигуры, которым, казалось, совершенно нечего было делать в подобном заведении. Большое помещение, ярко освещенное в центре, имело, однако, множество достаточно темных углов, в которых регулярно совершались таинственные и, чего греха таить, не вполне законные сделки. Однако, как уже где-то было сказано, кто сам без греха, пусть кинет в грешников драгоценный камень.

У дверей заведения входящих встречали расторопные приказчики в черных брюках, черных жилетках и белоснежных сорочках, и, наметанным глазом определив характер и потребности клиента, вели либо под сияющие люстры на правую сторону зала, либо отводили в сумрачную левую часть, где никто не мог не только рассмотреть их, но даже и услышать, о чем они говорят.

Когда в дверь вошла прилично одетая молодая блондинка в шляпке фиалкового цвета и с такой же фиалковой вуалью на лице, одетая в элегантное прогулочное платье с контрастным поясом и пышными рукавами, казалось бы, ее должны были отвести к солидным клиентам под сверкающие люстры. Однако ничего подобного не произошло: ближайший приказчик встретил ее с обворожительной улыбкой на лице и безошибочно определил в ней человека, которого следует вести во тьму, налево. Что и было проделано незамедлительно.

Для начала, как и положено, приказчик представился барышне. Его звали Анри. Это был молодой брюнет с улиточными усиками, набриолиненную прическу его рассекал прямой пробор, под рукавами белой сорочки перекатывались крепкие мускулы.

– Сударыня, – сказал Анри, услужливо наклоняясь к барышне через прилавок, – чем могу служить?

Та смотрела на него несколько секунд, а потом вдруг неожиданно заплакала. Усики приказчика даже не шелохнулись, он глядел на барышню с выражением бесконечного терпения на загорелом лице. Она, впрочем, перестала плакать так же внезапно, как и начала.

– Вам нехорошо? – участливо осведомился приказчик.

– Да, – сдавленно отвечала девушка, лица ее нельзя было разглядеть под вуалью, – мне очень плохо. Со мной случилась трагедия.

Молодой человек в жилетке немедленно состроил сочувственную физиономию.

– Я, видите ли, должна была выйти замуж, – продолжала блондинка. – Но свадьба моя… она… она расстроилась!

И она снова зарыдала, негромко, но чрезвычайно жалобно. Учтивый приказчик предложил ей носовой платок, но она лишь махнула ручкой и вытащила из изящной смарагдовой сумочки свой собственный. Осторожно утерев слезы – так, чтобы не размазать тушь, – она спрятала платок и голосом гораздо более деловым сказала, что ее зовут мадемуазель Мари, и что, раз ей не суждено пойти под венец, она хотела бы продать приготовленные ей на случай свадьбы украшения. Сама она не из Марселя, но магазин господина Блюма ей рекомендовали знающие люди.

– Прекрасно, – кивнул приказчик, – вас не обманули. Репутация нашего торгового дома заслужена нами целиком и полностью.

И он выжидательно уставился на мадемуазель Мари.

Та приоткрыла сумочку и, сунув внутрь руку, вытащила крупный брильянт. В неярком свете левой половины зала он сиял необыкновенно загадочно, словно был не просто брильянтом, а упавшей с неба звездой.

– О! – воскликнул приказчик. – Если судить по размеру, камень не рядовой. Позвольте, я взгляну поподробнее.

Он подкрутил фитиль в лампе, стоявшей на витрине, так что вокруг них стало гораздо светлее, положил брильянт на бархатную салфетку, вооружился лупой и стал внимательно разглядывать камень. Брильянт оказался не только крупным, но и чистой воды.

– Неплохо, очень неплохо, – подытожил свое исследование мсье Анри. – Так вы хотите продать его или заложить?

– Да, – сказала барышня, но тут же поправилась. – То есть нет. Я не хочу его закладывать, я хочу продать. И не только его.

– Имеются ли у вас подобные брильянты еще? – ей показалось, что он спросил с каким-то веселым удивлением.

Она подтвердила, что имеются. Есть такие же, и даже крупнее.

– Сколько же у вас всего таких камней? – приказчик глядел на нее очень внимательно.

– Двадцать… или даже чуть больше, – как-то неуверенно отвечала мадемуазель Мари.

– И они все при вас?

– Да. Все они при мне.

Приказчик бросил быстрый взгляд в глубину зала.

– Но… – сказал он негромко, – как же вы не боитесь ходить одна с камнями такой ценности?

Сквозь вуаль было видно, как улыбнулась барышня. У нее есть охрана. Она оставила ее за дверями заведения, но, случись чего, ее люди по первому зову придут ей на помощь. Приказчик заверил ее, что необходимости в этом не возникнет: их заведение прекрасно охраняется.

В этот миг он бросил случайный взгляд за спину барышни, и лицо его переменилось. За спиной мадемуазель Мари маячил сгорбленный, дурно одетый старик. Впрочем, приказчики папаши Блюма видели и не такое, здесь привыкли не доверять первому впечатлению, однако странно было, что старец шатается по магазину совершенно неприкаянный.

– Что вам угодно, любезнейший? – белозубая улыбка приказчика чуть не ослепила старика и он, кажется, не успел даже разглядеть лежащий на бархатной салфетке брильянт, который был немедленно накрыт носовым платком.

– Имею, – прохрипел старик, лицо которого частично находилось в тени, видна была только острая и кривая, как дьявольский рог, седая борода, – имею предложить вашему заведению приличный гешефт…

– Одно мгновение!

Приказчик щелкнул пальцами, от двери к нему поспешил охранник и быстро увел старика, который недовольно хрипел что-то себе под нос.

Барышня проводила старика глазами, потом повернулась к мсье Анри.

– Итак, что вы скажете о моем предложении?

Приказчик ослепительно улыбнулся. Предложение весьма заманчивое. Однако это весьма серьезное дело, и сам он не полномочен его решать, он должен доложить хозяину, мсье Блюму.

– Так доложите, – велела она, нетерпеливо топнув ножкой.

Анри отправился докладывать мсье Блюму. Он отсутствовал минут пятнадцать, так что барышня стала нервно поглядывать в сторону выхода. Когда она почти совсем уже потеряла терпение и собиралась уйти, приказчик возвратился в сопровождении хозяина магазина. Леон Блюм оказался невысоким коренастым стариком лет шестидесяти с широкой седеющей бородой и быстрыми, как мыши, глазами.

Блюм осмотрел камни, принесенные барышней, с одного взгляда оценил качество и выразил желание приобрести их все – если, разумеется, они сойдутся в цене с прекрасной мадемуазель. Мадемуазель Мари не стала слишком дорожиться, и они довольно быстро ударили по рукам. Хозяин магазина был явно доволен, а барышня так и просто не скрывала своей радости. Однако тут же выяснилась небольшая загвоздка. Все дело в том, что у мсье Блюма не было сейчас на руках такого количества наличности. Он предложил выписать чек, но барышня непременно хотела наличных.

– В таком случае, – сказал мсье Блюм, проницательно поглядывая на мадемуазель Мари из-под нависших бровей, – приходите со своими камнями завтра. Сейчас уже вечер, но завтра к утру у меня на руках будет требуемая сумма.

На том и порешили.

* * *

На следующее утро, часов около десяти, мадемуазель Мари, теперь уже в платье оливкового цвета и в шляпке, подобранной в тон ему, решительно переступила порог магазина «Дьяман». Сквозь светло-зеленую вуаль лицо ее различалось гораздо лучше, чем накануне, и стало ясно, что девушка – совершенно очаровательна.

Прямо на пороге барышню встретил молодой приказчик – тоже брюнет, хоть и не такой атлетически сложенный, как вчерашний, и без усиков, но весьма интересный. Он поклонился ей приветливо и в то же время с достоинством.

– Мадемуазель Мари, – в голосе его не было вопроса, он, кажется, сразу и без всяких сомнений распознал гостью, – вас ждут.

И повел ее в привычную уже левую часть магазина, где в дальнем сумеречном углу видна была небольшая дверь.

– А где мсье Анри? – спросила она, придерживая свою смарагдовую сумочку маленькой ручкой – ей вдруг почему-то сделалось очень тревожно, и захотелось оказаться на улице, где ждала ее надежная охрана.

Новый приказчик отвечал, что мсье Анри будет позже, но это ничего, он им не нужен, потому что ею займется сам мсье Блюм. Эти слова немного успокоили барышню, и в дверь она нырнула весьма решительно. За ней последовал и приказчик.

За дверью был небольшой темноватый коридорчик в три шага, в конце его – еще одна дверь. Мадемуазель Мари оглянулась на провожатого. Тот улыбнулся ей, но в полутьме улыбка эта почему-то показалась ей зловещей.

– Куда вы меня ведете? – пробормотала она. – Я не хочу…

– Не волнуйтесь, – отвечал он решительно, – мсье Блюм ждет вас у себя в кабинете.

И, открыв дверь, почти втолкнул барышню внутрь.

Кабинет мсье Блюма оказался обставлен довольно скупо. Светло-коричневый дубовый стол у окна, которое сейчас закрывали железные жалюзи, за столом – кожаное кресло в тон столу, на столе – терракотовый гроссбух, чернильный прибор, выкрашенное в золотой цвет пресс-папье и счеты. С другой стороны стола стоял стул с резной спинкой, у левой стены возвышался несгораемый шкаф, у правой – небольшой плюшевый диванчик для отдыха. На диване, составив ноги вместе, словно школьник, сидел сам хозяин магазина Леон Блюм. Он глядел на вошедших снизу вверх, запрокинув голову, широкая седеющая борода его смотрела почти параллельно полу.

– Здравствуйте, мсье Блюм, – проговорила несколько сбитая с толку мадемуазель Мари.

– Здравствуйте, мадемуазель, – закивал хозяин, при этом глаза его, быстрые как мыши, все время бегали по сторонам, так что разглядеть их было никак нельзя.

После этого он неожиданно ловко для человека уже немолодого вскочил с дивана и чмокнул руку барышне. Приказчик, стоявший за спиной мадемуазель Мари, улыбнулся как-то криво.

– Итак, наше дело, – проговорила гостья, решительно беря инициативу в свои руки.

– Да, да, дело, – снова закивал хозяин, и снова он не глядел на барышню, и снова глаза его бегали. Но все-таки он, кажется, наконец овладел собой и проговорил каким-то просительным тоном. – Я, к сожалению, вынужден уйти, но наш с вами договор исполнит мой работник.

И он вытянул шею вперед, как бы указывая бородой на приказчика, все еще стоявшего за спиной барышни. После этого случилось неожиданное: не говоря больше ни слова, Блюм опрометью кинулся к двери и выбежал вон. Приказчик немедленно закрыл за ним дверь. В руке у него блеснул ключ, и он два раза повернул его в замке.

– Что происходит? – изумленно проговорила Мари, голос ее задрожал то ли от страха, то ли от возбуждения.

– Нам нужно поговорить, – отвечал приказчик, указывая ей на диван, откуда только что позорно дезертировал мсье Блюм, а сам сел в кресло хозяина, прямо за дубовый стол.

– Говорить? О чем нам с вами говорить? – барышня, кажется, овладела собой, голос ее больше не дрожал.

– Я прошу вас присесть, воспитание не позволяет мне сидеть в присутствии дамы… – начал было приказчик, но она прервала его.

– Если так, тогда встаньте. И, к слову сказать, вы не представились.

Он поднялся и слегка поклонившись, произнес:

– Нестор Загорский, к вашим услугам.

Несколько секунд она глядела на него молча, потом неожиданно усмехнулась.

– Судя по имени, вы русский. Но что вы делаете в Марселе? Или вы перепутали ваш русский Ледовитый океан с нашим Средиземным морем?

Он улыбнулся и покачал головой: нет, он ничего не перепутал. И, кстати, не могла бы мадемуазель Мари снять вуаль, а то у него странное впечатление, что он участвует в комедии дель арте…[7]

– Если кто и ломает здесь комедию, так это вы, – сурово отвечала она. – Сию же секунду откройте дверь и выпустите меня наружу.

Загорский покачал головой и с явным сожалением развел руками. Увы, он не может. Все дело в том, что он здесь по заданию директора полиции Каира господина Саада Сидки.

Услышав это, она вздрогнула.

– Ага, – сказал он, – вижу, это имя вам знакомо. Что ж, тем проще нам будет найти общий язык.

Она пожала плечами. Какое дело полиции Каира до скромной французской гражданки?

– До скромной французской гражданки – никакого, – отвечал он. – Зато полиция интересуется некой Элиз Леско, до недавнего времени – невестой сына Ибрагима-паши. Невестой, которая самым неожиданным образом сбежала из-под венца.

– В таком случае, какое дело полиции до семейных неприятностей Ибрагима-паши? – от лица ее, полускрытого вуалью, вяло сейчас ледяным холодом.

– Семейные неприятности тут не при чем, – отвечал Загорский. – Полицию интересуют брильянты, украденные из магазина достопочтенного Рахмани. Брильянты эти были заказаны для вашей свадьбы с сыном Ибрагима-паши, Анваром Сидки. Однако, как вы, конечно, знаете, они не понадобились, поскольку свадьба расстроилась.

Мадемуазель Мари – она же Элиз Леско – усмехнулась и присела, наконец, на диван, крепко держась за свою смарагдовую сумочку.

– Тот факт, что я передумала вступать в брак с Анваром – это мое личное дело, – сказала она гневно. – И я не могу за это преследоваться ни по каким законам – ни по египетским, ни, тем более, по французским.

Загорский с сожалением развел руками. Кажется, мадемуазель Мари не слишком внимательно его слушала. Или, может быть, он сам не слишком ясно выразился. Все дело в том, что ее подозревают в краже брильянтов на миллион франков. Точнее сказать, подозревали. Потому что, если заглянуть в ее сумочку, там как раз обнаружатся эти самые украденные брильянты. И подозрение, таким образом, станет непреложным фактом.

– Это не те брильянты, – быстро сказала Мари.

– А где те? – так же быстро спросил молодой человек.

Некоторое время она молча глядела на него сквозь вуаль, потом сказала с досадой:

– Вот дьявол, откуда вы только взялись на мою голову?!

Загорский улыбнулся. Сказать по чести, в число подозреваемых пропавшая невеста попала последней. Среди подозреваемых был негр-нубиец, приказчик Валид, даже сам хозяин магазина достопочтенный Рахмани. И в самом деле, согласитесь, большой соблазн – украсть камни у себя самого, а потом получить за них миллионную страховку. Вот только оказалось, что Рахмани не успел застраховать камни а, следовательно, никакой выгоды, кроме убытков, от всей этой истории не получил.

Загорский заподозрил даже Ибрагима-пашу, который так удачно заказал большую партию брильянтов, что они попали в магазин незадолго до того, как его ограбили, а потом не пришел за ними. Однако оказалось, что Ибрагим-паша не пришел за брильянтами только потому, что свадьба его сына расстроилась и брильянты были уже не нужны. Таким образом, чтобы отыскать похитителей, осталось выяснить, по чьей именно вине расстроилась свадьба…

– Кстати, – перебил сам себя Загорский, – вот чего я не могу понять. Если вы – охотница за деньгами, почему бы вам было просто не выйти замуж за Анвара Сидки? Не сомневаюсь, что он окружил бы вас необыкновенной роскошью, вы бы не знали отказа ни в чем.

– Почему я не вышла замуж? – она в негодовании сдернула шляпку вместе с вуалью, золотые волосы рассыпались у нее по плечам, в зеленых глазах плескался яростный огонь. – Как, по-вашему, выглядит замужество в Египте, особенно, если речь идет о человеке столь богатом, как Анвар Сидки?

– Вы имеете в виду… – начал было Загорский.

– Я имею в виду, что это не западная свадьба. Египет – это мусульманский Восток, и девушка, выйдя замуж, попадает не в семью жениха, а в гарем, где полно таких же, с позволения сказать, счастливых избранниц. Да ни одна уважающая себя европейская женщина не пошла бы на такое.

Загорский понятливо кивнул: уважающая себя женщина вместо этого решила провернуть крупную аферу и ограбить ювелирный магазин. Обидно видеть, что такая красивая девушка встала на кривую стезю воровства.

– Боже мой, – засмеялась она, – красивая девушка! Уж не собираетесь ли вы сделать мне предложение прямо тут?

И так улыбнулась молодому человеку, что тот покраснел.

– Нет, – сказал он с легкой досадой, – я здесь не за этим.

Смех ее оборвался, она глядела серьезно. Ну, раз уж разговор у них пошел такой откровенный, пусть хотя бы объяснит, как он ее выследил. После того, как мадемуазель Мари сбежала от сына паши, она была очень осторожна, но ни разу не заметила никакой слежки.

Загорский кивнул: это было совсем непросто, ведь ее окружали сообщники, однако ему это удалось. Он в юности играл в домашнем театре и приобрел некоторые навыки перевоплощения. У него был целый набор образов, которые он регулярно менял, чтобы не вызвать ее подозрения.

– Постойте, – сказала она, как будто что-то вспоминая, – значит, чопорный англичанин на пароходе из Суэца – это вы?

Загорский наклонил голову, и в глазах его зажегся озорной огонь.

– И тощая монахиня-бенедиктинка в гостинице рядом со мной – тоже вы?

Загорский кивнул.

– Это я, – подтвердил он. – И даже вчерашний сумасшедший старик в ювелирном магазине, предлагавший приказчику изрядный гешефт – это тоже я.

Она всплеснула руками, глядя на него с искренним восхищением.

– У вас настоящий талант, вам надо играть на театре!

Загорский, слегка смутившись, отвечал, что у него несколько иные планы на жизнь. Но, впрочем, это сейчас неважно. Насколько он знает, мадемуазель Мари еще не успела продать ни один из украденных камней. Так что сейчас он бы хотел, чтобы она в присутствии французской полиции передала ему под опись все похищенные в магазине господина Рахмани драгоценные камни.

Барышня смотрела на него с удивлением. Неужели он это серьезно? Он не только предлагает ей отдать все брильянты, но и самой сдаться правосудию? Да понимает ли он, чем это чревато для нее? Ее посадят в тюрьму на много лет, на волю она выйдет уже старухой.

Загорский кивнул. Он все продумал: они оформят явку с повинной. Приговор в этом случае не будет слишком суров, возможно, она даже отделается условным сроком.

Мадемуазель Мари только головой покачала.

– Вы не знаете египетских законов. Ни о каком снисхождении не может быть и речи.

– А если вас будут судить во Франции?

– Все равно. Чего ради мне менять богатую и свободную жизнь на тюремную камеру с мышами и тараканами? Только затем, чтобы какой-то мальчишка из далекой России потешил свое самолюбие? Нет, никогда.

Видно было, что Загорский изумился.

– Но что же вы намерены в таком случае делать? – спросил он.

– Все очень просто, – отвечала она. – Вы останетесь здесь, а я уйду. И никто меня не удержит.

Рука ее скользнула в сумочку и в следующую секунду показалась наружу. Теперь она сжимала маленький короткоствольный револьвер, который глядел прямо на Загорского.

– О, – сказал тот с любопытством, – кажется, это «Уэбли» номер 2, знаменитый «бульдог». Это ведь новинка, о ней писали в газетах. Позвольте, я взгляну…

И он, привстав с кресла, с горящими, как у мальчишки, глазами, потянулся к револьверу.

– Сидеть! – негромко велела она, и стволом указала ему обратно на кресло.

– Ах, да, – спохватился Загорский, – я совсем забыл.

Он опустился в кресло и нахмурился, не глядя на Мари. Похоже, он о чем-то напряженно думал. Однако она не намерена была ждать, пока он до чего-то додумается.

– Ключи! – сказала она.

Он кивнул рассеянно. Да, конечно, ключи. Вот только с ключами загвоздка. Ведь если он отдаст ей ключи, она наверняка попытается сбежать.

– Не попытаюсь, а сбегу, – сказала мадемуазель, сурово нахмурившись, от чего, кажется, сделалась еще более очаровательной.

Он печально покачал головой. Нет, не сбежит, а именно попытается. Все дело в том, что на улице ее ждет наряд полиции – об этом побеспокоился он, Загорский. Полицейские уже взяли ее сообщников и ждут только окончания их разговора, чтобы арестовать мадемуазель Мари. Она попытается уйти, они начнут стрельбу и, вне всякого сомнения, убьют ее.

– Откуда здесь полиция, вы блефуете, – сказала она неуверенно.

Он только руками развел: нельзя же быть такой недоверчивой! Саад Сидки временно назначил его комиссаром каирской полиции с соответствующими полномочиями. А как бы иначе он убедил старика Блюма уступить им его собственный кабинет?

– Так что мне делать? – вскричала она в отчаянии. – Я не пойду в тюрьму! Там крысы, тараканы, там жестокое обращение! Я лучше умру! Здесь и сейчас… Потому что я ни в чем не виновата! Это все Деметриос! Он заморочил мне голову, он заставил меня ввязаться в эту мерзкую затею! Они воспользовались мной и теперь хотят от меня избавиться…

– Давайте-ка по порядку, – перебил ее Загорский. – Кто такой Деметриос и как вас заставили участвовать в ограблении?

Из дальнейшего невнятного рассказа барышни, перемежаемого всхлипами и слезами выяснилось следующее. Некий греческий красавец – тот самый, похожий на Абдул-Меджида – познакомился с мадемуазель Мари в Париже. Она была бедной модисткой, а он показался ей очень состоятельным, так красиво ухаживал за ней, был так галантен и так красив, что она не устояла и влюбилась в него без памяти. И тогда он уговорил ее – да, да, уговорил, и она даже не помнит, как это было, это был какой-то гипноз, он уговорил ее поехать в Каир, самый волшебный город на свете, как говорил Деметриос. А там ее познакомили с Анваром Сидки, и он стал за ней ухаживать, а Деметриос сказал, что надо сделать вид, будто Анвар ей нравится и она готова ответить на его ухаживания, потому что отец Анвара – такой влиятельный человек, что в противном случае их просто не выпустят из Египта, а бросят в страшный местный зиндан.

– И вы поверили? – с упреком спросил Загорский.

Она заплакала. Все это время она как будто находилась под гипнозом, она лишена была своей воли. Деметриос обещал, что все будет хорошо, что проявленная ей благосклонность к Анвару ничего не значит, но позволит им выиграть время и подготовить бегство. И она сделала вид, что ей приятны ухаживания Анвара Сидки, но не уступала его домогательствам окончательно, говоря, что воспитание не позволяет ей иметь дело с мужчинами, кроме как через законный брак. И тогда он, распаленный, предложил ей замужество, а она, по совету Деметриоса, дала свое согласие.

– Это ничего не значит, – убеждал ее возлюбленный, – пока вас не сочетали браком, всегда можно отказаться от слова.

О том, что она стала пешкой в бесчестной воровской игре, Мари догадалась только после того, как они с Деметриосом покинули Египет. Пока они плыли на корабле, он попросил ее помочь продать драгоценности. Он говорил, что это его фамильные украшения, но девушке продавать их удобнее, это не вызовет подозрений. Однако по дороге к Марселю в порту Мессины на корабль доставили свежие газеты, и она прочитала, что в Каире была ограблена ювелирная лавка господина Рахмани. Ущерб оказался огромным, что-то около миллиона франков. Еще в газете писалось, что из лавки были украдены брильянты, заказанные Ибрагимом-пашой для свадьбы своего сына Анвара Сидки. Не нужно было иметь семь пядей во лбу, чтобы увязать все события вместе. Сердце у нее упало: она стала соучастницей банального ограбления. Впрочем, если подумать, не такого уж банального. Что делать? Попытаться бежать в ближайшем же порту? Однако она уже заприметила на корабле соглядатая, который издалека присматривал за ней. Очевидно, это был один из сообщников Деметриоса. Если она себя откроет, неизвестно, что сделают с ней эти бандиты.

Не подавая вида, что она обо всем знает и никак не обнаруживая своего страха перед Деметриосом, она продолжала вести себя как ни в чем ни бывало. Однажды вечером она притворилась спящей, а когда Деметриос вышел из каюты, она незаметно последовала за ним на вторую палубу, и ей удалось услышать разговор бандитов между собой. Среди сообщников был один араб, а потому разговор шел по-французски. Благодаря этому она все поняла. Сообщники уговаривали Деметриоса разделаться с ней поскорее, поскольку Мари – единственная ниточка, по которой их могут обнаружить полицейские ищейки. Деметриос, однако, отвечал, что пока они не сбыли ворованное с рук, девушка им нужна как прикрытие. А дальше будет видно…

– И вам не пришло в голову обратиться к капитану корабля? – спросил Загорский недоверчиво.

– Конечно, я думала об этом, – сказала Мари. – Но я была так напугана, мою волю совершенно парализовало. Да и не было у меня никаких доказательств, только слова. Это значило, что до прибытия в порт их никто не стал бы арестовывать, а за это время они бы легко избавились от меня…

– И вот вы прибыли в Марсель, – сказал он.

Она кивнула. Да, они прибыли в Марсель. Деметриос и сообщники все время ее сопровождали, хотя и держались на некотором расстоянии, боясь, что при продаже брильянтов могут заподозрить Мари, а вместе с ней и их.

– На что же вы надеялись? – Загорский глядел на нее с удивлением. – На то, что вы продадите брильянты, и вас оставят в покое?

Она покачала головой и посмотрела на него снизу вверх. В глазах ее стояли слезы.

– Нет, – проговорила она дрогнувшим голосом. – Я надеялась продать брильянты и попросить кого-нибудь из приказчиков или даже самого Леона Блюма вывести меня отсюда черным ходом.

– Однако на вашем пути встал я, и смешал вам все планы, – невесело усмехнулся Загорский. – Впрочем, может быть, это не так уж и плохо. Во всяком случае, у вас сейчас гораздо больше шансов сохранить свою жизнь, чем до нашего знакомства.

Она печально улыбнулась. Жизнь – может быть, но не свободу. Если она скажет, что поучаствовала в ограблении, сама об этом не зная, ей вряд ли поверят, уж слишком многое в этой истории зависело от нее.

– Вы правы, – сказал он, – риск слишком велик. Мне надо немного подумать.

Она умолкла, пораженная его хладнокровием. Впрочем, думал он совсем недолго. Спустя каких-нибудь полминуты он поднял голову и улыбнулся ей. Улыбка его была такой светлой и обаятельной, что она не выдержала и улыбнулась в ответ, хотя и довольно сердито.

– Ну? – сказала она. – Что же вы надумали?

– Увы, – отвечал он, – ничего оригинального. Впрочем, здесь оригинальное и не требуется. Вся штука в том, что полиция охотится не за вами, а за брильянтами. И если брильянты вернутся в целости и сохранности, остальное уже никого не будет интересовать. Так вот, я полагаю, что мне нет никакого резона вас ловить, главное – получить брильянты. И если вы мне их оставите, я вас отпущу на все четыре стороны – тем более, что я в вашу историю поверил.

– А что вы скажете полиции?

– Скажу, что вы перехитрили меня и сбежали. А полиции достанутся ваши сообщники. Или, может быть, вы надеялись спасти от тюрьмы этого вашего Деметриоса?

– Не на что я не надеялась, – отвечала она сердито, – этот мерзавец играл моей судьбой, моей свободой и жизнью! Он использовал меня втемную, после чего собирался отправить на тот свет.

– Отлично, – сказал Загорский, – будем считать, что мы пришли к соглашению.

Мадемуазель Мари кивнула.

– В таком случае, каков порядок действий?

– Во-первых, – сказал он, – уберите револьвер.

Она заколебалась, глядя на него. Загорский улыбнулся ей, и она неожиданно заметила, какие удивительные у него глаза – не голубые, не черные, не карие, а какие-то смешанные, каре-зеленые.

– Не бойтесь, – сказал он, – я не воспользуюсь силой.

Они помедлила секунду, но все-таки спрятала револьвер в сумочку.

– Прекрасно, – кивнул он, – теперь брильянты.

Она вытащила из сумочки увесистый мешочек из красного бархата и передала ему.

– Тут все? – спросил он.

– Все, – сказала она и почему-то отвела глаза.

– Хорошо, – сказал молодой человек, – верю вам на слово.

Она топнула ножкой и, что-то чуть слышно бормоча, с досадой сунула руку в сумочку. Вытащила еще один мешочек, поменьше и, не глядя на Загорского, сунула его ему в руки.

– Благодарю, – сказал он. – Я бы с удовольствием оставил их вам, но когда их недосчитаются, решат, что их украл я.

– Ах, довольно, – отмахнулась она, – уговор есть уговор.

– И, наконец, сам побег, – он вытащил ключи из кармана и протянул ей.

Она посмотрела на него с удивлением. Он же сам говорил, что если она попытается выйти, ее задержит полиция. Он кивнул.

– Это если только вы попытаетесь выйти через дверь. Но эти ключи открывают жалюзи на окнах. Вы откроете их, спрыгнете на землю – тут совсем невысоко – и отправитесь, куда вам только захочется.

– А вы? Они же спросят, почему вы меня отпустили?

Загорский пожал плечами.

– Скажу, что вы угрожали мне пистолетом.

Она поморщилась. Нет, этого недостаточно, это неубедительно, это только слова. Нужно что-нибудь вещественное. Предположим, она ударила его пистолетом, он потерял сознание и упал на пол. А она забрала ключи и сбежала.

Загорский неожиданно засмеялся.

– Понимаю, – сказал он, улыбаясь, – я сорвал вам все планы, и вам очень хочется дать мне по физиономии.

– Физиономия здесь не при чем, – неожиданно отвечала она, – я буду бить по затылку.

– Идет, – сказал Загорский. – Только бейте не очень сильно, вскользь – не хочу сделаться инвалидом.

Они открыли и подняли жалюзи, потом Загорский повернулся к ней в профиль, чтобы удобнее было его бить. Несколько секунд она молча смотрела на него.

– Жалко, – сказала она наконец.

– Не жалейте, – отвечал он, – если ударите правильно, будет лишь небольшая ссадина и шишка, которая быстро заживет.

Она покачала головой.

– Я не о том. Жаль, что мы с вами не встретились раньше и при других обстоятельствах.

Он молчал, не глядя на нее. Наконец она вздохнула.

– Ладно, – сказала она, – закрывайте глаза.

Он послушно зажмурился и стал ждать удара. Секунды текли, однако удара все не было. Вместо удара он вдруг почувствовал на щеке слабое трепетание бабочкиных крыльев – это был поцелуй, которого меньше всего ждал он сейчас.

Затем раздался легкий шорох, и когда Загорский открыл глаза, кабинет был уже пуст, только открытое окно зияло, как путь в неведомые миры.

– Вот черт, – вздохнул Загорский. – Видимо, придется бить себя самому…

Британский оборотень

Городок Вильгельмсгафен, расположившийся на северо-западе Германии, а, точнее сказать, приткнувшийся к военному порту у Северного моря, выглядел поселением настолько незначительным и унылым, что вернее всего казалось называть его городишком – и то было бы много чести. Весь смысл здешнего существования, кажется, только и состоял в обслуживании военного порта, а люди, жившие тут, представлялись неким малозначимым приложением к могучим броненосцам и крейсерам, чьи вздымавшиеся вверх трубы несколько разнообразили унылый северный пейзаж, придавая ему выражение значительное и даже почти сказочное.

Как пишут в бульварных романах, климат в городке оставлял желать лучшего – проще говоря, был вполне собачьим. Вялое прохладное лето и какая-то брюзгливая, недоношенная зима наводили уныние на туземцев, из чего сами собой следовали попойки, ссоры, чрезмерные мордобития и прочие эксцессы, не вполне сочетающиеся с цивилизованным образом жизни, которым традиционно и не без оснований гордилась Германия.

Когда же в городе начинались дожди, жизнь в нем скукоживалась до минимума, а сам Вильгельмсгафен, казалось, просто растекался в небольшую серую лужу на благонамеренной бюргерской физиономии второго рейха. Тогда границы между самим городом и предместьями совершенно стирались, как стирались они между распростершимися вокруг полями и лесами.

Как раз на границе предместий и города, несколько на отшибе от остальных, стояла вполне ординарная для этих мест двухэтажная дача, окруженная яблоневым садом. Неподалеку от забора, огородившего дачу и сад, мок сейчас под дождем некий господин чуть моложе средних лет. Дождь вкупе с ночной темнотой, которая обступала его со всех сторон, делали мокрого господина почти невидимым для постороннего глаза, в то время как сам он видел все и, более того, с особенным вниманием вглядывался в дом, рядом с которым стоял.

Судя по всему, интерес его был неслучайным – иначе зачем бы покрываться влагой и упревать на темной улице, вместо того, чтобы отправиться домой, тяпнуть стаканчик шнапса и, забравшись в теплую кровать, смотреть сны, которые пошлет ему заботливый Морфей? И в самом деле, означенный господин наблюдал за домом не первую неделю и знал, что несмотря на скромные размеры дачи, здесь жило некоторое количество людей – или по крайней мере, они регулярно тут появлялись. Мужчины и женщины, исчезавшие в недрах дома, судя по их виду, относились к обеспеченной публике – об этом, в частности, свидетельствовали их элегантные наряды и украшения, вроде золотых часов и дорогих перстней на пальцах.

Из тех, кто появлялся в доме, стоило отметить одного мужчину и его спутницу, совсем юную даму – похоже, они были постоянными насельниками дачи и проводили там не только дни, но и ночи. Однако прямо сейчас дом стоял пустой: некоторое время назад две фигуры, мужская и женская, облачившись в дождевики, прошли через сад и вышли на улицу.

Проводив парочку взглядом, мокнущий человек некоторое время из осторожности выжидал, не обращая внимания на дождь, который стекал по нему ручьями. Затем он быстро подошел к калитке, вытащил из кармана плаща кусачки для разрезания колючей проволоки, вырезал часть ограждения и благополучно пробрался в сад. С крыши дома лились такие потоки, как будто на нее мочились горные тролли, ставни на окнах были наглухо закрыты, изнутри не проникало малейшего лучика света, и все здание казалось совершенно необитаемым. Если бы незваный гость не видел своими глазами, как совсем недавно изнутри вышли люди, он бы дал голову на отсечение, что дача пустует по меньшей мере в течение месяца. Эта странная заброшенность безусловно жилого дома пугала и настораживала. Вероятно, именно поэтому он сейчас топтался в тени большой яблони, не решаясь взломать замок парадного входа и войти внутрь, чего, очевидно, очень ему хотелось.

В конце концов неизвестный искатель приключений обошел дом с тыла, и тут ему улыбнулась удача. Окно, располагавшееся под самой крышей, было не только не защищено ставнями, но и полуоткрыто: вероятно, оно вело на чердак, и хозяева, уходя, попросту забыли его закрыть. Оставалась самая малость – добраться до этого окна. На счастье, рядом с домом стояла хозяйственная постройка, что-то вроде старого сарая, а уже с крыши сарая вполне можно было влезть в окно. Сарай, впрочем, тоже был довольно высоким, но эту задачку незваный гость решил легко.

Вплотную к сараю стояла большая деревянная бочка для сбора воды. Пришелец, поднатужившись, опрокинул эту бочку, и, когда вода вылилась на землю, и без того мокрую, как во время всемирного потопа, бочка была поставлена на попа, а человек в дождевике ловко залез на нее и встал ногами на крепкое дно. Затянув ремень своего дождевика, он уцепился пальцами за выступ в стене и довольно ловко подтянул себя вверх. Спустя полминуты он оказался уже на крыше сарая – отсюда до раскрытого окна было совсем недалеко. К счастью, дождь поутих, и неизвестный теперь не рисковал соскользнуть со стены и, упав на землю, сломать себе шею.

Спустя минуту господин в дождевике через окно влез в дом – внутри царила кромешная тьма. Незваный гость сунул руку в карман, вытащил оттуда электрический фонарь и нажал на пружину. На мгновение луч света осветил белую стену – и тут же снова стало темно: любитель приключений получил сокрушительный удар по затылку и без чувств повалился на пол.

Теперь в полной тишине слышна была только льющаяся с крыши вода, да раздавались снаружи чьи-то далекие мерные шаги. Если бы пришелец сейчас вдруг очнулся и выглянул из окна, он увидел бы, как в дальнем конце улицы в форменном плаще с высоко поднятым воротником идет под дождем полицейский. Но неизвестный лежал в беспамятстве, выглянуть никуда не мог, и страж порядка прошел мимо, глубоко засунув руки в карманы и ежась от затекающих за шиворот капель.

Когда господин в дождевике пришел, наконец, в себя, в комнате, которую он ошибочно посчитал чердаком, было довольно светло. По углам вздрагивали тени от стоящей на комоде керосиновой лампы, сам же он, как стало ясно, лежал на полу в помещении, более всего похожем на спальню молодой женщины.

Слегка повернув голову набок, он увидел в трех шагах от себя мягкое кресло, в котором, забросив ногу на ногу, сидела эта самая женщина – молодая, почти юная, весьма интересная собой и к тому же в атласном бордовом платье. У хозяйки спальни были каштановые, постриженные в каре волосы и голубые глаза, высокие скулы и маленький рот – красный то ли от губной помады, то ли просто по молодости лет.

Неизвестный рванулся было, надеясь встать с пола, но не смог: пока он лежал в обмороке, руки и ноги ему надежно связали. Но еще больше напугало его то, что голубоглазая барышня держала в своих маленьких руках его бумажник, извлеченный из бокового кармана дождевика. Более того – она не только держала бумажник, но и внимательнейшим образом рассматривала его содержимое.

– Вы, господин Глаус, весьма недурно вышли на этом фото, от оригинала не отличить, – внезапно сказала она, не глядя на лежащего у ее ног человека. – Однако полицейский мундир идет вам больше, чем этот насквозь промокший дождевик. Я вас заприметила еще несколько дней назад, когда вы шныряли возле дома. Как вы понимаете, окно я гостеприимно открыла по той же причине – хотелось узнать, как далеко пойдет ваше любопытство. И гостеприимство мое было вознаграждено – мне посчастливилось лично ударить вас по голове этой бронзовой пепельницей, когда вы вломились в мою спальню. И вот теперь вы лежите передо мной, связанный и напуганный, и скажу откровенно, вам есть чего бояться. Вы, конечно, спросите, почему я просто не вывалила вас из окна наружу как мешок с требухой, чтобы вы свалились вниз, сломали руки и ноги и отбили себе все потроха? На это я отвечу просто: всему свое время.

Дослушав эту весьма суровую тираду, Глаус приподнял голову и с отчаянием в голосе пробормотал:

– Не губите… Клянусь Богом, я ни в чем не виноват.

– Кто здесь виноват, а кто нет, решаю я, – прервала его хозяйка комнаты. – А вы, если хотите остаться живым, будьте любезны, ответьте на мои вопросы. Но только отвечать придется честно, ничего не утаивая – иначе за вашу жизнь я не дам и ломаного гроша.

– Конечно, фройлен, – жарко заговорил он, – конечно, мне нечего таить, я все скажу, как на духу.

Голубоглазая хозяйка, кажется, пропустила последнюю фразу мимо ушей и сейчас снова вглядывалась в его удостоверение. Итак, из документов господина Глауса видно, что он – вахмистр городской полиции. Однако она ни разу не слышала, чтобы местные полицейские лазили ночью по чужим квартирам. Следовательно, его кто-то подослал. Вопрос – кто и зачем?

– Никто меня подсылал, – с дрожью в голосе отвечал Глаус. – Клянусь всем, чем хотите, никто!

– Для чего же вы здесь?

Полицейский принял покаянный вид. Он всего только хотел чем-нибудь поживиться в доме у госпожи. Вот до чего довела его треклятая нужда и маленькое жалованье!

– Если вы на меня донесете, я погиб, – бормотал он, пряча глаза от пристального взгляда девушки, который жег его, как огнем. – Отпустите меня, ради Бога, я вам даю слово сделаться честным человеком…

Барышня задумчиво покачала на руке его бумажник, словно взвешивая.

– Выходит, я должна поверить, что вы – простой грабитель, и больше ничего, – проговорила она, скептически улыбаясь. – И вы забрались сюда совершенно случайно, без всякой предварительной подготовки?

Он забормотал, что он, конечно, следил за домом, видел, что оттуда выходит солидные люди, и решил, что здесь наверняка есть, чем поживиться. Но он теперь очень раскаивается, и никогда больше не позволит себе нарушать закон, и вообще, он…

– Тихо, – вдруг сказала она, прижимая палец к губам, – тихо!

Глаус умолк и спустя мгновение услышал, как на нижнем этаже хлопнула входная дверь и раздался мужской голос, видимо, окликавший хозяйку. Она поглядела на него и нахмурилась.

– Проклятье, – сказала барышня, – он ревнив, как сто мавров. Если он обнаружит вас здесь, у меня…

С этим словами, она быстро поднялась, схватила с комода нож и подошла к Глаусу. Тот завозился, как жук-навозник, которого перевернули на спину, и он не в силах встать на ноги, открыл рот, чтобы закричать, однако барышня не позволила ему позвать на помощь. Два быстрых удара – и она перерезала ему путы: сначала на щиколотках, потом на запястьях.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

15 градусов по Реомюру – примерно 20 градусов по Цельсию.

Вернуться

2

Аd captandum respectum (лат.) – для снискания уважения.

Вернуться

3

Ифриты – в арабском фольклоре так обычно зовутся злые и мятежные джинны.

Вернуться

4

Йахуд, яхуд (араб.) – этим словом в Коране Мухаммед обозначает иудеев.

Вернуться

5

Кяфир или кафир (араб.) – атеист, язычник, шире – иноверец.

Вернуться

6

Diamant (фр.) – бриллиант.

Вернуться

7

Commedia dell'arte (ит.) – вид итальянского народного театра с участием актёров, одетых в маски.

Вернуться