Алина Егорова
Аметисты Серафимы Суок

© Егорова А., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Пролог

К подмигивающим фарами автомобилистам сержант полиции Андрей Метёлкин относился спокойно – пускай подмигивают, лишь бы не нарушали правила.

«Хоть так сбавят скорость и лишний раз не полезут на встречную полосу», – думал он. Все почему-то считают, что патрульно-постовому экипажу ГИБДД, или, как их в народе называют, гайцам, лишь бы придраться к бедному автомобилисту и выписать штраф, а то и хуже – стрясти дань в собственный карман. Стоят дармоеды с палками и штрафуют всех, кто зазевается. Во-первых, зевать на дороге не надо, во избежание неприятностей куда крупнее, чем штраф. Во-вторых, за смену столько случается происшествий и проблем на трассе, что не до придирок.

Сиплым сентябрьским утром с сырым, зябким воздухом, с пеленой тумана и мокрым асфальтом Андрей Метёлкин, как обычно, заступил на свой пост недалеко от Ям-Ижоры на Московском шоссе.

Утро понедельника считалось напряженным из-за спешащих в город дачников. Ближе к Петербургу трафик уплотняется, машины скапливаются в пробках, а здесь пока еще дорога была относительно свободной.

Метёлкин с напарником, как предписано регламентом, осуществлял контроль за дорожным движением и проводил профилактические мероприятия, направленные на предотвращение совершения дорожно-транспортных происшествий. Или, как сказал бы обыватель, «топтался на обочине и курил бамбук».

С начала смены царила тишь да гладь, никто не нарушал и ничто не предвещало. Позже, когда на место происшествия прибыл автомобиль реанимации, дежурная машина ДПС и следственно-оперативная группа, напарник Метёлкина, Олег Проскурин, дрожащим голосом как заведенный повторял одно и то же:

– Я только за сигаретами отошел. Сигареты закончились, а новая пачка у меня в машине была. Только отвернулся – и тут такое. Если бы знать! Андрюха, Андрюха! Двадцать восемь лет всего!

Тело Андрея Метёлкина со множественными несовместимыми с жизнью переломами лежало в кювете. Сбивший его «Нисан», завалившись на бок, маячил чуть поодаль. Его водитель, Киселёв Павел Родионович, был мертв.

– Если бы был пьяным в стельку или обкуренным, его бы сразу видно было и сообщили бы, – продолжал Проскурин. – Водители обычно таких сдают. Он ровно ехал, двигался со скоростью потока и ничем не выделялся.

– Ваш экипаж его не останавливал? – допытывался следователь.

– Нет. Чего его останавливать? Не нарушал, никого не обгонял.

– Только отчего-то съехал с трассы и сбил сотрудника ГИБДД. У Метёлкина ни с кем конфликтов не было?

– Вроде нет, – пожал плечами Проскурин. – Андрюха нормальный парень… Был. Ни до кого не докапывался. Разве только что-нибудь личное. Тут я ничего сказать не могу, вне службы мы не общались.

Инспектор ГИБДД оформил положенные документы. Полицейские в случившемся на первый взгляд никакого злого умысла не видели.

– Задумался. Уснул. С кем не бывает, – прокомментировал один из офицеров. – Может, водитель все-таки был пьян? Вчера воскресенье было, многие выпивают.

Коллеги с ним согласились.

– Экспертиза покажет, – резюмировал следователь.

Он тоже не видел в этой аварии ничего экстраординарного, и, если бы не погиб сотрудник ГИБДД, вообще бы никто не стал уделять ей внимание, а теперь придется проводить расследование.

За три месяца до событий

Около Ростральных колонн пары танцевали мазурку. Опытные танцоры выделялись не только техникой – они щеголяли тематическими костюмами, со знанием дела подобранными для этого мероприятия. Правда, и среди новичков встречались разодетые по танцевальной моде участники. Вон дама в шляпе с вуалью и платье в стиле девятнадцатого века. Движется неумело, но наряд что надо, не хуже, чем у девушки, которая только что, мастерски орудуя кастаньетами, исполняла фламенко.

Катя остановилась у гранитного парапета, чтобы вместе с другими прохожими поглазеть на танцевальный опен-эйр. Когда объявили танго, среди участников произошли перестановки: не каждому был под силу этот красивый танец страсти. В центре оказалась пара уже не молодых, но тем не менее прекрасных танцоров: он – седовласый, с офицерской выправкой и алой розой в зубах, она – статная, с балетной фигурой дама элегантного возраста, хрупкая и величественная, как герцогиня. Они двигались, нет – парили по сырому от прошедшего дождя асфальту, словно по паркету Юсуповского дворца на балу у великого князя.

Катя в детстве занималась бальными танцами. Пригласи ее кто, она, наверное, вспомнила бы базовые движения и станцевала бы на довольно приемлемом для данного мероприятия уровне. Но никто не приглашал. И честно говоря, не хотелось с кем попало, вот так – с бухты-барахты, тем более в джинсах. Она вообще шла в свою любимую кофейню в Биржевом проезде отдохнуть после похода по торговым центрам.

– Катька! Быстрова! Ты?!

Катерина нехотя обернулась. Среди таких же случайных зрителей, как и она сама, стояла высокая блондинка – хорошо одетая, холеная, красивая. Блондинка улыбалась в меру увеличенными губами; за стильную сумку, явно дорогую, ее тянула девчушка лет шести и плаксивым голоском канючила: «Маааам! Пойдем!»

– Привет, – опешила Катя. Неожиданно. И некстати. Она оценивающе окинула взглядом бывшую одноклассницу, еще не решив, ограничиться ли сухим приветствием или вступить в диалог.

Марина Смагина считалась первой красавицей класса. Катя Быстрова – второй. Или наоборот? Впрочем, каждая из них мнила себя примой. Марине была присуща сдержанная скандинавская красота: белая кожа, серебристо-серые глаза, гладкие светло-русые, как у Снежной королевы, волосы, длинные ноги и стройная фигура – такие девушки покоряют подиумы и смотрят с рекламных плакатов европейских марок.

Катерину же природа одарила красотой индивидуальной: россыпь веснушек на круглых щеках, густые каштановые волосы, искорки в каре-зеленых, похожих на калейдоскопы, глазах. Катя уже в седьмом классе приобрела пленительные женственные формы. В ней была чарующая притягательность юной девушки, от которой шалели все мальчишки. А еще экспрессивная Катя обладала шармом, который отсутствовал у холодной Марины.

– Твоя? – не зная, о чем говорить, спросила Катя, кивнув на девочку.

– Да! Мия! – гордо представила дочь Марина.

– Мия?! – переспросила Катя.

– Ну не Светой же называть! – фыркнула Маринка. – Светы-Лены-Наташи – давно не в моде. Прошлый век и дремучий колхоз!

– А-а-а, – протянула Катя, в очередной раз пожалев, что пошла на поводу у мужа и назвала сыновей Андреем и Александром, а не как хотела – Фёдором и Матвеем.

Чтобы Маринка не поинтересовалась именами ее детей, спросила:

– В каком классе?

– В следующем году в первый пойдет.

– Взрослая, – отметила Катерина машинально.

У нее самой дети уже старшеклассники, и в этом Катя находила для себя маркер собственного уже не юного возраста. Ведь для окружающих как? Маленькие дети – молодая мама, большие – старая. Выходит, она старая. А Смагина, значит, молодая.

– Ты как? Чем занимаешься? – спросила Марина.

– Да вот… – Катя растерялась, не зная, что ответить. Хорошо бы небрежно бросить что-то вроде: «Читаю лекции в Политехе». Или: «Начальствую в строительной компании». На худой конец, и должность бухгалтера сошла бы. Но ничего этого нет. Она, Екатерина Быстрова, в замужестве Бобкова, – унылая домохозяйка. Как назло, сегодня оделась не лучшим образом: в старый застиранный джемпер, не отправленный на помойку лишь благодаря длине, способной выгодно прикрывать раздобревшую филейную часть; туфли сношенные, но очень удобные. И не подстригалась давно. Вот так всегда: стоит выйти в разобранном виде, как обязательно встретишь кого-нибудь из тех, с кем давно не виделись.

– Ремонтом, – уклончиво ответила Катя. – Мы новую квартиру купили около Международной. Вот, мебель присматриваю.

– А мы на Лиговке живем! – похвасталась Смагина.

Катя нервно глотнула воздух. Ее так и подмывало сказать: «А мы апартаменты сдаем на канале Грибоедова!»

Еще живя в Киришах, Катя мечтала о квартире в Петербурге, да не абы какой! Не в плотно заселенном частоколами многоэтажек жилом комплексе на границе с Ленобластью, откуда до центра три дня на собаках, отчего проживание в Петербурге будет лишь номинальным.

Первое время они с Артёмом именно в таком месте и жили. Жилье должно быть таким, чтобы окна выходили на набережную, а Невский проспект в пешей доступности.

Нежданно-негаданно все сбылось, но, когда сбылось, оказалось не тем и не таким. Дом с видом на канал Грибоедова, центр, престиж, но дом хорош лишь своим историческим с лепниной фасадом. Парадная обшарпанная с въевшимся специфическим запахом ветхости; двор мрачный, нашпигованный машинами. Второй этаж, балкон над аркой, отчего каждый шаг прохожих откликается звоном в ушах. Эта старинная трехкомнатная квартира с камином и узкими, как бойницы, окнами досталась ее мужу Артёму в наследство. Он вложил в ремонт кучу денег, и какое-то время семья Бобковых проживала на канале Грибоедова. Неутихающий шум дороги давил на нервы. Летом духота от камня и солнца, но при открытых форточках квартира мгновенно наполнялась выхлопными газами. Еще и двор-колодец, усиливающий каждый звук громким эхом. Итогом стал переезд в новостройку на Международной – практически спальный район и муравейник, зато без гула машин.

«Может, и у Смагиной на Лиговке та еще консервная банка! – Катерина тонко усмехнулась. – Это только звучит пафосно: Лиговский проспект! На том Лиговском один шум трамваев чего стоит, и старые дворы, и запах мазута от железной дороги».

Квартира на канале Грибоедова теперь называется «апартаменты» и сдается посуточно. Деньги от сдачи поступают Артёму. Его квартира – его доход, Катерина этих денег не видит, так что хвастаться нечем.

Смагина собралась было поведать еще что-нибудь из своих достижений, но Катя перехватила инициативу:

– Красивый маникюр.

– Да, тигриный глаз, – продемонстрировала Марина руку с крупным браслетом. На браслете рекламисто выделялось звено с названием итальянского бренда. – Знаешь, у кого делала? У Рынды!

– Рынды? – не поняла Быстрова.

– У Людки Рыдаловой. Она теперь ногти пилит.

– И не тяп-ляп? – усомнилась Катя. У нее сложилось предубеждение, что двоечница Рыдалова к работе будет относиться так же халатно, как и к учебе.

– Как видишь. – Смагина еще раз покрасовалась ухоженными руками. – Она, кстати, на Белы Куна живет. Рядом с твоей Международной. Хочешь, телефон скину?

– Давай, – вяло согласилась Катерина, переваривая информацию.

Выходит, Рында тоже переехала в Питер. Смагина – понятно. С ее внешностью и замашками она и за океан могла укатить, но Рыдалова?! Как Людке удалось перебраться из Киришей? Мозг как у тушканчика, внешность на большого любителя, родители – голь перекатная. А вот ведь, в Санкт-Петербурге обитает. Еще и поселилась по соседству.

– На какой номер писать? – Смагина уже достала из своей брендовой сумки айфон.

Катя продиктовала. Ее самсунг тут же завибрировал оповещением вотсап.

– Ты вот что. Вступай в чат класса. Наших там много, – предложила Марина.

– Я подумаю, – завуалированно отказалась Катерина.

– Чего тут думать? У нас весело! – с бойкостью рыночной торговки принялась убеждать Смагина.

Катин телефон снова завибрировал. Теперь уже приглашением в чат, отклонить которое значило бросить вызов коллективу. На это Быстрова не осмелилась. В подсознании крепко сидело правило: против большинства не идти. И неважно, что со школы минуло уже восемнадцать лет и что никто из одноклассников не имеет на нее ни малейшего влияния. Это был страх перед толпой – иррациональный, как любой страх. Катя нехотя ткнула на закладку «вступить».

Артём

Перед Артёмом Бобковым, первым заместителем директора «Ампиры», вопрос знакомства с женщинами никогда не стоял. Они сами на него слетались как пчелы на нектар (язва-Катька подобрала бы другой эпитет, который сути не изменил бы). По поводу своей, в общем-то, заурядной внешности Артём никогда не обольщался. Ему, привыкшему четко раскладывать по полочкам любую ситуацию, было очевидно, что дам привлекало в нем в первую очередь его материальное положение, престиж занимаемой должности, а также галантность, которой он умело пользовался, когда требовалось.

Артём для тонуса всегда крутил какой-нибудь романчик. Даже не романчик, а этакий ни к чему не обязывающий флирт. Случалось, переспит с какой-нибудь милахой, так и что с того? В таких случаях он угощал прелестниц цветами, ресторанами или одаривал незатейливым презентом на прощание. Все оставались довольными, и далее каждый без претензий следовал своей дорогой. А с Адой он промахнулся.

Началось все с банального секса по пьяни. Годовщина основания «Ампиры», выездной корпоратив, шашлыки, кальян, ночевка в коттеджах. На работе Ада давно пожирала его голодными глазами из-за своей рецепционной стойки. Замдиректора Бобков с ней лишь учтиво здоровался, как и со всеми.

Деваха оказалась оборотистой и, улучив момент, взялась за свою жертву на корпоративе. Артёму с пьяных глаз было все равно, чью задницу лапать – Наташину ли, Олину, Адину, – в сильном подпитии все они выглядели одинаково. Он едва запомнил помятое лицо Ады, старательно вылизывающей низ его живота и время от времени заискивающе заглядывающей в его глаза. Если бы она на следующий день ему не написала, этот эпизод стерся бы из памяти.

Ада проявила завидную настырность: она атаковала Артёма сообщениями в стиле «Ты обалденный. Давай продолжим!». Раз дама настаивает… Ему что, жалко, что ли?

Дальше как-то само собой завертелось: секс в обеденный перерыв где придется, переписка, кабаки.

Артём изливал ей накопившееся и невысказанное: о своей непростой юности, о проблемах на работе и в семье. Вокруг замдиректора постоянно вращалось множество людей, поговорить же ему было не с кем. Так необходимые Артёму беседы создавали иллюзию эмоциональной близости, а то и родства душ. Под «поговорить» Бобков подразумевал собственные монологи и сентенции. Катька давно его не слушает, а Ада – само внимание и, что немаловажно, дает всегда и во всех позах.

Сначала Ада казалась праздником среди серых будней, когда можно без всяких обязательств, быта и прочих малоприятных вещей радоваться жизни. Ада вела себя как примерная любовница: ни на что не претендовала, не писала и не звонила без разрешения, не пользовалась духами и косметикой, чтобы случайно не оставить следов на его одежде и тем самым скомпрометировать Артёма перед женой. Как оказалось, до поры до времени.

Артём не заметил, как подруга начала давить. Она требовала уделять ей больше времени, определиться и развестись. Торопила, впадала в истерики и одновременно изливала на него бесконечные признания в любви. Последнее обескураживало: Артёму давно никто не говорил «люблю». Это, несомненно, подкупало и льстило самолюбию – преданные собачьи глаза и елей в уши.

Кто его еще любит? Катька? Не смешите! В последнее время жена только ворчит и придирается. А Ада любит. Постоянно твердит о любви. Разве она может лгать? И он ее, кажется, тоже полюбил. А может, и нет. Но с ней движуха, драйв, жизнь кипит, а не унылое болото, как в семье.

Бобков отлично понимал, что именины сердца вечно продолжаться не будут. С Адой было хорошо, лучше, чем с привычной Катей, но это «хорошо» постепенно начинало превращаться в «не очень».

Артём не сомневался: когда формат их отношений изменится, неминуемо изменятся и сами отношения. Это на этапе свиданий у них боулинги, рестораны и постельная эквилибристика. Очень скоро он получит пресловутый быт, но уже в других декорациях: съемная квартира, алименты, презрение сыновей и огромное чувство вины, а также раздел имущества и необходимость начинать жизнь с нуля. В сорок лет. Чтобы привязать к себе, Ада наверняка постарается родить. Дети – это хорошо, но не на пятом же десятке с младенцем тетешкаться, особенно когда уже имеющихся поднимать надо – впереди у его парней поступления в вузы, да и жильем сыновей хорошо бы обеспечить.

Сашка с Андрюшкой ему новую семью не простят. На кой им отток ресурсов? Появление других наследников, опять же. Дружить домами в подобной ситуации – так лишь в кино бывает. Отвернутся от него сыновья, к бабке не ходи. Деньги принимать будут, да и только. То, как он обошелся с матерью, дети тоже припомнят, все-таки Катя с сыновьями проводит больше времени, нежели он, и они к ней привязаны. Он в своих пацанов столько сил вложил! Читать-писать учил, на велике кататься, в походы водил. На родах обоих присутствовал. Из-за какой-то бабы все это псу под хвост?

И кто сказал, что с Адой не будет тех же проблем, что и с Катей? Непременно будут, еще и покруче. Вон, уже сейчас истерит и суицидом грозит. Давно уже стала посылать красноречивые сигналы Катьке: то рубашку помадой измажет, то царапины на спине организует. Как только Катька до сих пор обо всем не догадалась?

Изменения, произошедшие с женой, Артём, безусловно, заметил. Она стала взвинченной и отстраненной; не обнимет, не поцелует, как прежде. Об интиме и говорить нечего – пресным стал интим, без всякой инициативы с ее стороны.

В последнее время атмосфера дома накалилась до предела. Погрязший в новых отношениях Артём срывался на жене: хамил, грубил, мог наорать на ровном месте. Ему было невыносимо метаться между двух огней. Уйти из семьи он не мог, но и ежедневно видеть жену, лгать ей и от этого чувствовать себя подлецом – тоже. Подсознание Артёма отчаянно сопротивлялось чувству вины, которое он переваливал на жену, ставшую объектом ненависти.

Катя поначалу огрызалась, что закономерно оборачивалось грандиозными скандалами, потом сменила тактику и стала его избегать. Любовница усилила давление. Теперь она требовала от Артёма снять обручальное кольцо и незамедлительно развестись.

Ада установила ему дедлайн – все сделать к определенной дате. Бобков поразился наглости Ады: ему, первому заместителю директора «Ампиры», у которого в подчинении сотня сотрудников, который контролирует финансовые потоки компании, проводит сложные переговоры с партнерами, ставит условия офис-менеджер, по сути уборщица.

1908 г. Одесса

– Лида-а-а! Ну почитай! – тонким, капризным голоском попросила Сима.

Старшая сестра была неумолима. Кроме подготовки уроков ей нужно было еще помочь матери со стиркой. Лида ничего не ответила, она лишь строго посмотрела на сестренку, подхватила учебники и вышла с ними из комнаты – заниматься.

Симочка показала ей свой по-лягушачьи заостренный язычок, весело хохотнула и, переведя взгляд на Олю, скроила расстроенную мордашку.

– Давай сюда, – сжалилась средняя сестра.

Сима мигом уселась к Оле на кровать, прихватив с собой потрепанную книжку.

– Давным-давно жила-была одна счастливая семья: отец, мать и их единственная дочка, которую родители очень любили. Много лет жили они беззаботно и радостно. – В отличие от Лиды, девятилетняя Оля читала медленно и с запинками.

Симе, конечно же, нравилось слушать сказки в прочтении старшей сестры, но, как говорится, на безрыбье и рак рыба. Оля в этом году только поступила в гимназию, шестилетняя Сима читать не умела вовсе.

Все надежды в семье Суок были возложены на Лидию. Кроме того, что она была старшей, Лида считалась самой умной и ответственной. Она и выглядела серьезной: спокойная, рассудительная, в очках на круглом розовом лице, с волевой ямочкой на устремленном вперед подбородке. Средней, Ольге, повезло с красотой, а про Симочку говорили, что она милая, что означало «какая уж уродилась». Для Лидии нанимали преподавателей, водили в театр, всячески ее развивали и обучали, ей покупали красивую одежду и обувь, которую донашивали младшие сестры. Если Ольге доставались вещи сестры в более-менее приличном состоянии и даже иногда перепадали обновки, то младшей Симочке приходилось довольствоваться одними обносками. Лиде пророчили большое будущее, Оле с ее наружностью – удачное замужество. Серафима же с рождения была отрезанным ломтем: глупенькая дурнушка – на что ей рассчитывать? Лишь на счастливую случайность, да много ли таких в жизни?

Сима заливисто смеялась и радостно принимала даже разбитые в лоскуты туфли, но кто бы знал, что скрывалось за этим звенящим смехом! Девочка с раннего детства научилась не выказывать обиду, все плохое с глаз долой, окружающие должны видеть ее легкий нрав.

– Золушка папу не слушалась, да? – перебила Ольгино чтение Сима.

– Почему ты так решила? – подняла на нее глубокие глаза сестра, придерживая пальцем строку.

– Золушка папу не слушалась, за это он ее не любил, – развернула свою мысль Сима.

– Не говори ерунду! Родители всегда любят своих детей!

– Тогда почему он не заступился за свою дочь перед злой мачехой?

– Он был занят… то есть не знал… – вопрос сестренки загнал Ольгу в тупик.

Действительно, почему? Ни Оля, ни Лида никогда не задумывались над поступками героев сказок, они принимали их как данность: Красную Шапочку мама отправила одну через лес, младший сын мельника дурачил короля и принцессу. Сам палец о палец не ударил – за него все делал кот. В итоге бездельник и лгун женился на прекрасной принцессе.

– Ты будешь дальше слушать? – нахмурилась Оля.

– Буду, буду! – поспешно заверила Симочка. Она прильнула к сестре ближе и разве что не замурлыкала, как котенок.

– Дурашка ты моя! – ласково потрепала ее тонкие волосы Оля.

Голову самой Оли украшали две богатые темно-каштановые косы. Если бы Ольга могла, то поделилась бы с Симой красотой. Оля любила малышку и вообще имела доброе сердце. Она вновь взялась за чтение:

– Бедную падчерицу заставляли делать самую грязную и тяжелую работу в доме: она чистила котлы и кастрюли, мыла полы, убирала комнаты мачехи и обеих барышень – своих сестриц.

«И чего Золушка чистила эти котлы?! – возмущалась про себя Серафима. – Она же дочь состоятельного человека! Это ее сестры – приживалки! Уж я бы их самих отправила на кухню!»

Ничего подобного Сима вслух не говорила. Она еще не совсем понимала, но определенно чувствовала, что далеко не все свои мысли можно озвучивать.

Катя. За месяц до гибели Павла Киселёва

С Артёмом не ладилось давно. В последний год особенно, но все началось гораздо раньше, с рождения их первенца, Андрюши. Даже еще раньше – когда сын находился в утробе.

Катя уже не помнила, из-за чего муж впервые повысил на нее голос. Это было так неожиданно и так непохоже на того ласкового и обходительного Артёма, каким она привыкла его видеть, что Катерина не знала, как реагировать. Она впала в ступор. Время возмущаться прошло – подними Катя эту тему позже, когда все улеглось, разгорелся бы скандал, а ей не хотелось рушить наступившую семейную идиллию: Артём сидит рядом такой нежный, хороший, родной. Только начни говорить, что он неправ, – мгновенно займет оборону. Артём всегда был очень чувствителен к собственной персоне. Инцидент остался без внимания, словно орать на нее в порядке вещей.

Раз прокатило – можно продолжать: тут нахамил, там резко ответил, сорвал свое дурное настроение на жене.

Катя все понимала: у Артёма тяжелый день, сложные переговоры, собственник компании лютует… «Не стоит из-за ерунды затевать конфликт», – думала Катерина и делала вид, что ничего не происходит.

Много лет спустя, когда мужнино пренебрежение ею наросло комом, Катя задумалась: где же произошел перекос, когда впервые она спустила неприемлемое к себе отношение? Уважающие себя люди не имеют токсичного окружения, потому что для них это непозволительно. При первых же признаках у них включается стоп-сигнал, и они дистанцируются, как дистанцируются от источника угрозы для жизни.

Катерина запоздало поняла, что уходить от Артёма надо было сразу, невзирая ни на что, даже на пятый месяц беременности. Тогда волю Кати словно парализовало. С беременностью она вообще стала другой: физически Катя чувствовала себя прекрасно, но с ней происходило что-то незнакомое. Катя стала внезапно пугливой, ее могла напугать стая птиц. Скажи ей прежде Артём что-нибудь резкое или сделай он что-то не то, реакция Кати была бы однозначной. А с беременностью появились заторможенность и безразличие. Ну и что, что орет. Как будто бы это происходит не с ней, в такие моменты она словно выпадала из реальности.

Зная своевольный характер прежней Катерины Быстровой, королевы и лидера класса, не допускавшей к себе неуважения, природа сыграла с Катей злую шутку, уподобив беременную Бобкову заколдованной Марье-искуснице, которой «что воля, что неволя – все едино». С точки зрения выживания матушка-природа права: чтобы не остаться одной в холодной пещере и без мамонта, беременной женщине следует спускать мужчине все. После взращивания потомства психическое состояние женщины природу не интересует – пусть хоть со скалы прыгает, свою роль она отработала.

Вернувшись из роддома, Артём сделал фото с «кулечком» и вручил младенца жене. Не счел нужным ничем помогать – пусть крутится, как хочет, а ему с утра на работу. После работы надо отдохнуть, спорт, командировки, встречи с друзьями – это само собой. С рождением ребенка (желанного) образ жизни Бобкова ничуть не изменился, в отличие от образа жизни его жены.

Екатерина Быстрова, в замужестве Бобкова, активная, общительная девушка, лишилась всего, что прежде составляло ее жизнь. Она оказалась заточенной в четырех стенах без возможности посвятить себе хотя бы час.

Вторую беременность Катя не планировала, но так уж вышло. Совершенно не приспособленная для малышей квартира, дом-новостройка на отшибе, откуда до цивилизации полтора часа на перекладных. Куцый пятачок детской площадки, вокруг которого летают машины. Во время прогулок молодая мать только и делала, что бегала за детьми – на месте они не играли. Ей оставалось лишь завидовать счастливицам, чьи малыши крутились у ног или спокойно копались в песочнице.

Дома тоже ни минуты покоя. Старший обижал младшего, младший донимал старшего… Постоянные крики, слезы, нытье. Дети всюду лезут, так что даже чаю попить сидя невозможно – опрокинут на себя горячую чашку, разве что только непрерывно держать ее в руках, и то будут дергать. Она не могла себя почувствовать матерью, так чтобы спокойно, без спешки и хронической усталости полюбоваться сыновьями, с удовольствием поагукать с ними, с радостью спеть колыбельную, рассказать сказку.

Катя пела колыбельные и читала сказки с мыслью «Когда же уснут?!», любовалась детьми мельком – то с горшком, то с тряпкой, кастрюлей и в режиме «Слава богу, никуда не влезли!».

Быстрова навсегда запомнила, как впервые оставила детей на три часа в детском клубе. Дорога туда на автобусе – отдельный квест, но он того стоил. Вернулась в пустую квартиру и положила ключи на полку на уровне талии. Положила в удобное место, а не затолкала под потолок, где уже не осталось ни сантиметра свободного пространства. Такое простое, совершенно не заметное при нормальной жизни действие, и от него такая эйфория!

А тишина в доме? А сесть (!) за стол без дерготни? В туалет сходить не в спешке и без воплей под дверью! И это изо дня в день на протяжении нескольких лет. Как от такой жизни она умом не тронулась, непонятно.

Для одних время, проведенное в декрете, – отдых, для других – хуже рудников. Нечего сравнивать материнство в оборудованной под детские нужды квартире с закрытым двором в районе с развитой инфраструктурой, при наличии помощников и со спокойными детьми, и живопырку, где нельзя переставлять «хозяйский хрусталь», в доме за чертой цивилизации с одинокой горкой в качестве детской площадки посреди стихийной парковки. Это как сравнивать поездку в переполненном плацкартном вагоне с круизом на комфортабельном теплоходе. И то и другое – путешествие, но ощущения от них диаметрально противоположные.

Когда детям дали места в детском саду, Катя вприпрыжку побежала искать работу. Любую. Лишь бы вырваться из дома. К людям! На фоне непрерывного нахождения с детьми поездки на рейсовом автобусе в час пик она считала отдыхом. Потом в магазине целый день на ногах – им, продавцам-консультантам, запрещалось сидеть. Назад тоже в набитом битком автобусе. Участь для многих ужасная, но для матери, вырвавшейся из декрета, за счастье. Счастье, однако, довольно быстро закончилось. То один сын болел, то другой, то вместе. На работе никто непрекращающиеся больничные терпеть не стал. Опять четыре стены, только уже с лечением детей (которых еще поди полечи) и беготней по врачам.

Артёма ничто из этого не касалось, он по-прежнему наслаждался жизнью. Зарплата у Бобкова к тому времени была уже приличной, работа непыльной: совещания, конференции, командировки с проживанием в хороших отелях. Между супругами росла пропасть, и началась она с разного уровня жизни: муж барствовал – жена существовала, словно не человек, а функция.

На все доводы Кати у Артёма был аргумент: его мама растила детей и не стонала, а Кате с чего вдруг тяжело? Его семья жила в поселке без горячей воды и с удобствами на улице. И с собственным участком, где дети гуляли сами по себе – огромное облегчение для родителей. У свекрови также была помощь бабушек, что Артём старательно упускал из виду.

Няню Артём яростно отвергал. Его мама обходилась без нянь! Нечего чужого человека в дом пускать и детей ему доверять. Да и денег няня стоит. Последний аргумент для Артёма был значимым. Он, как многие выросшие в стесненных материальных условиях, совершенно не умел обращаться с деньгами: то экономил каждый рубль, то спускал огромные суммы, как водится, на ветер.

Дети подросли, и Кате стало значительно легче. И все равно: школа, подготовка уроков, отвести-привести на кружки, болезни, опять-таки. Дети по-прежнему требовали внимания, но уже не ежеминутного, как малыши: никто не лез в тарелку, не хватал все подряд, не висел на голове.

Жизнь наладилась, и можно было бы выдохнуть, но нет. Выматывающий декрет наложил заметный отпечаток на психику Бобковой, как отражается на психике пребывание в тюрьме. Вышел на свободу – но все не то, вокруг безрадостно и пресно. Катерине не хотелось наряжаться и покупать новые вещи. Былой сорок четвертый размер расплылся до сорок восьмого. Зеркало огорчало, и Катя старалась лишний раз в него не смотреть. Бездетные подруги улетучились, а кто с детьми, тем вечно некогда.

Нашлась одна отрада – родительский комитет. Катя сама вызвалась в председатели, чтобы почувствовать себя в социуме. Она понимала, что это лишь суррогат жизни. Опять чужие дела, а себе даже маникюр не сделать. Не хотелось.

Легко сказать: «Соберись, тряпка, шагом марш в тренажерный зал и садись на диету!» Для действий необходима энергия. Когда депрессия сковывает болотом и тянет на дно, заниматься получается лишь рутиной. Катя и занималась: уборка, стирка, готовка, детские дела.

Ужаснее всего, что Катя потеряла себя. Внешность – полбеды. Из прежней королевы класса, уверенной, яркой, она превратилась в безрадостное существо.

Глубоко в душе Быстрова верила в свое преображение. Это была ее тайная религия. Вот она как следует отдохнет, сходит в спа-салон, найдет хорошего парикмахера, косметолога, похудеет, подкачается в фитнес-центре, обновит гардероб и снова станет красоткой.

Катя все время чего-то ждала. Ее жизнь уже много лет стояла на паузе. Вот переедем в новую квартиру, тогда… Или вот закончит младший четвертый класс, тогда…

Теперь она ждала, когда у мужа закончатся проблемы на работе. Нет, о проблемах Артём не распространялся, Катя сама пришла к такому выводу. А то с чего он вечно раздраженный?

От мужа она не получала никакой моральной поддержки, наоборот. Артём подавлял. Делал он это постепенно, и чем дальше, тем больше. Имел возможность измываться, поскольку в его руках находились ресурсы – не только материальные, но и социальные: он весь такой успешный, при работе, должности, с соответствующим окружением, отдыхающий, с интересной насыщенной жизнью, а она человек-функция, домработница и няня без выходных и перерывов, живущая за еду и крышу над головой.

Редкие выезды к морю мало радовали. Катя понимала, что пройдет неделя, и она снова окажется в клетке. Это как нищего привести в дорогой ресторан и ждать от него восторга. Кардинальным образом жизнь не изменится, после ресторана будет та же нищета. Артёма ее кислое лицо бесило: он ради нее поехал в Турцию, а она недовольна. Он там был уже раз десять, у них там постоянно конференции, и, если бы не Катя, он бы ни за что, лучше бы на фьорды в Норвегию. Но Катя хотела к морю и чтобы было тепло. Ей надо лечь под пальмой и не шевелиться. Он пересилил себя, согласился на пляжный отдых, как хотела жена. Ни в чем не нуждается, продуктов полный холодильник. Что ей еще надо?

Как ни пыталась донести до мужа Катя, что она тоже человек ничуть не хуже его и что тоже хочет жить, а не существовать, Артём ее не слышал. Не хотел. Это же так удобно!

Он с издевкой повторял свою любимую присказку: «Кто на что учился!»

Кате бы вернуться в Кириши, в родительский дом, чтобы успокоиться, зализать раны, расправить крылья. Она ведь королева, она сильная, справится и без Артёма. Ей бы только перевести дух. Но у родителей Кати ее младшие брат и сестра, им не до душевных ран старшей дочери, у которой, на взгляд со стороны, все отлично, разве что жемчуг мелковат. Даже с внуками не помогают. Раз в год приедут, посюсюкают и назад.

Прежняя Катя непременно бы ушла от мужа. Хоть по снегу босиком, но терпеть уничижительного отношения к себе бы не стала. Воронка незаметно затянула, сломала, сделала ее податливым пластилином.

Дело вовсе не в Артёме. Он не плохой и отнюдь не тиран. Она сама вела себя как жертва, и муж держался с ней соответственно. Ее придавило грузом декрета: резкая смена образа жизни, гормональная перестройка, ответственность за детей, отсутствие поддержки и социальный вакуум. Что она знала, что могла сделать в девятнадцать лет с младенцем на руках? Была полная свобода, активная жизнь и в один миг все испарилось. Тот миг, следующий сразу за самым счастливым в жизни, когда слышишь первый крик новорожденного, тот миг, когда вдоволь налюбуешься своим ребенком. Очень быстро приходит совсем нерадостное открытие, что ты с ним – одно целое. Кате достался очень беспокойный малыш, от которого не отойти ни на минуту, не то сразу душераздирающий плач. Понянчила младенца – хочется уже и собой заняться. Хотя бы принять душ. Ан нет, ребенок не кукла, и заниматься приходится только им, а привычные, незаметные доселе действия – такие, как спокойно сидеть, стоять, ходить, даже думать – резко перешли в разряд недоступной роскоши.

И поджимающий губы муж, ведь его мама справлялась. Артём взращивал в ней вину. За режущиеся зубки, за колики; мало гуляла с ребенком, до сих пор не переворачивается, не пошел в год, не заговорил в два, когда у других уже цитируют «Тараканище». Дети болеют? Закалять надо было, тогда не болели бы!

Кате и возразить нечем. Мозг отупел, от одних «агу» речь стала скудной, реакция заторможенной. Натренированный на совещаниях, первый заместитель директора виртуозно выворачивал факты в свою пользу. Доводил ситуацию до абсурда. Все, что могла выдать Катя, когда Артём выходил за все рамки, – крик и слезы.

– Истеричка! С тобой невозможно разговаривать! Ты ничего не хочешь слышать! – сообщал он, принимая позу обиженного, и надолго уходил в молчанку.

Чтобы не поддаться искушению отыграться на слабом, нужно быть благородным и великодушным.

Артём обычный, как и Катя. Она сама не без греха. Тоже глумилась над слабыми. Поделом ей.

Когда-то давно. Кириши

– Чего на доску пялишься? Ты за нее платила?! – Феофанова развернулась всем своим мощным корпусом и выставила растопыренную пятерню перед лицом Зоси, будто бы не внесенный семьей Сапожниковых в казну класса взнос был вычтен из личных доходов ученицы Ольги Феофановой.

Сидевшая за одной партой с Феофановой Настя Иванючина с готовностью шавки подхватила инициативу подруги. Она хапнула тетрадь Зоси, чтобы та в нее не могла списывать с доски.

– Верни на место! – приказала Сапожникова.

Иванючку это раззадорило: рядом с рослой Фаней она чувствовала себя сильной. Настя демонстративно вырвала лист из Зосиной тетради. Зося ткнула Иванючку между лопаток острием шариковой ручки. Настя взвизгнула.

– Что у вас происходит?! – сердито произнесла математичка.

Ксения Алексеевна оторвалась от заполнения журнала и уставилась немигающим взглядом на «камчатку», где сидела Зося, а перед ней Иванючина с Феофановой.

– Сапожникова меня ручкой ткнула, – пожаловалась Иванючка.

– Сапожникова! – гаркнула математичка. – Урок давно начался! Сорвешь контрольную – всему классу выставлю двойки. Устроили балаган!

В классе поднялся недовольный гул.

– Сапожникова! Убью! – Воронин показал кулак.

– Зоське капец! – прошептала Вика своей соседке по парте Кате Быстровой. – Эти ее уроют, они без тормозов.

– А тебе что? – не отрываясь от тетради, фыркнула Быстрова.

Алгебра была не ее коньком, и Катя старалась компенсировать пробелы в знаниях прилежанием и обаянием. Ксения Алексеевна благоволила приветливой ученице и часто натягивала ей тройки.

– Жалко ее.

– Сама нарывается.

– Все равно. Надо ее в нашу компашку, с нами Сапожникову не тронут.

– Посмотрим, – неопределенно пообещала Катя.

Катя Быстрова, как и Лариса Фролова, была девичьим лидером в классе. Катя выступала противовесом Фроловой. Если Фролова возглавляла кучку малолетней гопоты, то к Быстровой примыкали все оставшиеся хорошие девочки. Кроме Зоси, естественно. Зосю Быстрова не признавала.

Катя не устраивала травлю, ведь она имела имидж хорошей. Даже, бывало, защищала Зосю. Но защищала как бы мимоходом и запоздало, когда свора уже расправилась с ней и вдоволь насладилась результатом.

Сапожникова Катю бесила. Вечно выделывается. Выскочка! Когда Зося внезапно «взлетала» – выдавала на уроке нестандартный ответ или делала что-то такое, что выделяло ее из толпы, – Быстрова стремилась тут же ее приземлить. Катя, как это она умела, весомо хмыкала, что означало: «Ничего особенного. Выделывается!»

Зося не выделывалась. Ей приходилось выражать собственное мнение, а не мнение большинства, как это делали все. Потому что во «мнение большинства» ее не посвящали.

Как и любой лидер, Быстрова держала руку на пульсе, чтобы не утратить своего высокого положения в школьной иерархии. У девочек титул «королевы класса» часто достается самой привлекательной.

Быстрова, безусловно, была красивой: выразительные, с черными и густыми, будто бы накрашенными ресницами глаза, обезоруживающая улыбка, ямочки на щеках, пленительные округлости формирующейся девичьей фигуры.

Когда Катя разговаривала, она делала многозначительные паузы и могла так посмотреть, что ее взгляд был весомее всяких слов.

Никто не знал, что красавица Катя постоянно сомневается в собственной привлекательности. Эти ее вьющиеся волосы, когда в моде прямые, пухлые щеки, за которыми нет и намека на скулы. А нос, а губы, да и вообще!

Она тихо завидовала Маринке, ее стройности, светлым от природы и гладким, падающим на плечи, словно ливень, волосам, длинным, стройным ногам. Смагина нравилась всем. Это ей, белокурому ангелочку с огромным бантом, доверили колокольчик на первой школьной линейке. Марина вручала букеты почетным гостям, ей доставались роли Снегурочки и принцесс на новогодних балах. Но Маринка была вещью в себе: она осознавала свою красоту и оттого была немного высокомерной. Вокруг Смагиной не сплачивался коллектив, она не считала нужным хоть что-нибудь для этого делать – и так хороша!

Быстрова часто заводила темы, призванные заострить внимание на ее красоте, и всячески напрашивалась на комплименты. Зося легко могла бы купить Катю, выразив свое восхищение, но не делала этого: ей было противно льстить.

В пятом классе Катя даже дала Зосе заполнить свою тетрадку-анкету, чего никто из девочек никогда не делал – все-таки Сапожникова считалась изгоем, – но лишний голос не помешает. Быстрова не сомневалась, что Зося не упустит шанса к ней подольститься, но ошиблась.

В анкете на первой же странице нашелся вопрос: «Кто из девочек в классе самая красивая?»

Зося ответила честно: «Смагина». И тут же вызвала волну гнева хозяйки анкеты и нажила себе врага.

Мама Быстровой состояла в родительском комитете, и Катя постоянно слышала ее телефонные разговоры о сборе денег на нужды класса. Девочка была в курсе, чьи родители сдают деньги, а чьи ходят в должниках.

Из этих разговоров Катя знала, что отец Зоси беспробудно пьет и, естественно, никаких денег ни на что не сдает. Члены родительского комитета любили посмаковать бедственное положение, в котором оказалась Зося. «Какая несчастная, – говорили они, – надо бы обратиться в опеку». «Там не помогут, только отправят девочку в детский дом», – причитали родительницы. Покудахтав, они великодушно прощали Сапожниковой ее долги. Этим помощь родительского комитета ограничивалась.

С таким положением вещей Катя была не согласна. Все платят, а Сапожникова нет! Алкаш не инвалид, с чего такие поблажки? Они, между прочим, тоже не миллионеры, ее мама специально пошла в родительский комитет, чтобы сэкономить. Выискивает, где можно купить дешевле, в конец города ездит, чтобы копейку выгадать.

Никто бы не узнал о том, что Сапожниковы не скинулись на покупку новой доски, если бы не Катя. Быстрова была отличным стратегом, несмотря на нелады с точными науками.

Расчет был верным и дал нужный результат. Зная, что Настя – последнее трепло, Быстрова подгадала момент, когда Иванючка оказалась рядом, а она, Катя, ее вроде бы как не заметила.

– На доску сдали все, кроме Сапожниковой. Как обычно. В их семье совсем денег нет, – посекретничала Катя с подругой на перемене.

– Да, бывает, – согласилась Вика.

– Даже на одежду у них не хватает, всегда в одном и том же ходит, – продолжала «жалеть» одноклассницу Катя.

Подруга кивала.

Это было правдой. Зося одевалась хуже всех: одна и та же немодная юбка с дешевым застиранным бадлоном и тапки-мокасины «Made in China».

Иванючина сработала молниеносно: уже на следующей перемене, перед контрольной, весь класс был оповещен о долгах Сапожниковой. Поскольку Зося появилась в классе лишь со звонком, расправа над ней откладывалась до следующей после алгебры перемены.

Так долго ждать взрывная Феофанова не могла – она жаждала крови немедленно, прямо на контрольной. Действия Фани вызвали цепную реакцию в толпе.

На перемене после контрольной, конечно же, на Зосю налетели.

Математичка, как обычно, «моргнула» – сгребла в охапку листочки и ушлепала в учительскую.

Ксения Алексеевна, классная седьмого «А», конечно, была «не посвящена» в то, что творится перед ее носом. Что ее класс, словно криминальный район, поделен на враждующие группы и что толпа расправляется с одиночками. Что есть Воронин со свитой, есть Фролова с гопницами, есть изгои, над которыми издеваются.

Сами виноваты! Себя отстаивать надо, завоевывать авторитет. Никто за них это делать не будет. Она классный руководитель, а не нянька!

Несмотря на то что Сапожникова соображала в математике лучше многих, Ксению Алексеевну она раздражала. Слишком много хлопот обещалось от этой немногословной хрупкой девочки. Неблагополучная семья и, как следствие, нищета и нелады с коллективом. Случись что – спросят с нее, с классного руководителя. А что она может? Ну проведет беседу с отцом ученицы, он что, пить бросит? Не бросит.

Ксения Алексеевна не раз вызывала Сапожникова в школу – не являлся. Сама к Сапожниковым Ксения Алексеевна не пошла. Заняться ей больше нечем, как только по чужим квартирам ходить! Еще был бы с этого толк, но толку ведь не будет. У самой дети, на них вечно времени не хватает.

«Авось обойдется», – малодушно решила классный руководитель, предпочитая не вмешиваться.

1917 г. Одесса

В свои восемнадцать Ольга Суок выглядела красавицей. Яркие, живые глаза под широкими черными бровями, лицо греческой богини, черты мягкие, гармоничные, как с портрета Леонардо да Винчи. Плавная, женственная походка и величественная стать.

Симочка по-прежнему оставалась невзрачным лягушонком с по-детски щуплой фигуркой. Все настолько привыкли видеть в ней неказистую дурочку, что ни у кого не возникало и мысли о наличии у юной девушки хоть какого-то потенциала. Разве что Сима хорошо рисовала, но куда применить это умение, особенно без художественного образования?

Лидия вышла замуж за уважаемого человека, военного врача. Правда, ее семейное счастье продлилось недолго. Муж Лидии Густавовны погиб на фронте Первой мировой войны. Молодая вдова вернулась в родительский дом, где по старой памяти вновь взяла на себя роль наперсницы сестер.

Страну трясло от волнений. Война – всем надоевшая и бессмысленная – вносила дополнительную сумятицу и истощала едва трепыхавшуюся экономику. Голод и нищета все увереннее обосновывались в Одессе. В столь нелегкое время уроки музыки стали никому не нужны, и Густав Суок, чтобы прокормить семью, брался за любую посильную работу. Играть на скрипке около памятника Ришелье, положив перед собой шляпу, австрийцу не позволяла гордость. Он предпочитал таскать грузы в порту, после чего подолгу отлеживался с больной спиной. Девочки как могли помогали родителям. Как ни странно, несмотря на несправедливое распределение семейных благ, сестры дружили. Особенно Оля с Симой, в то время как Лидия держала марку строгой старшей сестры, но и то лишь для вида – она чувствовала свою ответственность за младших.

Одесса стремительно нищала. Из доступных развлечений были лишь бесплатные творческие вечера неизвестных молодых дарований и море. Черное море – единственное, что оставалось неизменным вне зависимости от обстановки в мире. Оно то шумело, поднимая высокие волны, то чуть слышно шептало, серебрясь на солнце или мерцая в лунном свете.

Сестры Суок любили проводить время на Ланжероне. Казалось, здесь, среди теплого песка и шелеста прибоя, время приобретало свойство застывать, и можно было выбирать любое на свой вкус. Эту способность времени Серафима впервые обнаружила в свои неполные десять лет и тут же поделилась открытием с сестрами.

– Волна бьется о мои ноги точно так же, как когда мне было четыре года! Помните, мы тогда всей семьей отдыхали в Отраде? Нам еще купили леденцы! – Сима даже почувствовала смородиновый вкус петушка на палочке и зажмурилась от удовольствия.

– Волны всегда бьются одинаково, на то они и волны, – авторитетно заметила Лида.

– Когда я вот так стою у кромки воды, я ощущаю себя так же, как и в тот день! Как будто бы мне четыре года и рядом папа и мама. – Сима любила тот свой период жизни из раннего детства, когда дела их семьи шли хорошо и они считались почти богатыми.

Лида с Олей переглянулись. Глупышка – чего от нее ожидать.

С тех пор, всякий раз бывая у моря в теплую погоду, Сима разувалась и заходила по щиколотки в воду. Она стояла, закрыв глаза, и вспоминала то свое лучшее время, где не было голода, тревог и неопределенности. Как будто бы она снова маленькая девочка – веселая и беспечная, с леденцом за щечкой.

Серафима устроилась на валуне, чтобы очистить прилипший к ступням песок, перемешанный с мелкими камешками. Девушка с сожалением отметила, что туфли совсем прохудились и на подошве вот-вот появится дыра. Других в этом году ей не видать, остается ждать ноября, когда похолодает и можно будет носить валенки. У Оли обувь на два размера больше, а то бы можно было уговорить сестру носить ее туфли по очереди.

Ветер нагонял тучи со стороны города, значит, с утра будет пасмурно. Сима задумчиво водила пальцами по песку, рисуя непонятные фигуры, ее сестры сидели поодаль, щурясь в лучах закатного солнца.

Вдруг палец наткнулся на что-то скользкое и блестящее, и Сима его одернула: не стекло ли? Она живо вообразила сочащуюся из раны кровь, отчего ее передернуло. Нечто маленькое, сиреневого цвета, лежало, присыпанное песком. Преисполненная любопытства, осторожно, будто бы боясь спугнуть, девушка стала откапывать находку.

Один, второй, третий… друг за другом стали появляться фиолетовые камешки. Это были бусы из… конечно же, из драгоценных камней!

В глазах Симы полыхнул огонек радости и надежды на лучшую жизнь. Вот оно – богатство, которое все изменит! Перепачканное в песке сокровище у нее на ладошке.

Девушка вообразила, как накупит себе новой одежды, а то надоело ходить в обносках! Ольге уже с шестнадцати лет покупают новую одежду не только потому, что их с Лидией фигуры отличаются. Ольга расцвела и заневестилась. И, как считали родители, Оле надо выглядеть прилично, чтобы показать «товар лицом». А она, Сима, донашивала гимназическое платье с чужого плеча. И еды! «Много-много еды!» – мечтала всегда голодная Сима.

Девушка бережно положила находку в карман и принялась рыть песок в том месте, где лежали бусы, – там определенно должно быть что-то еще. Сундук с сокровищами! Или кувшин с золотыми монетами. Как в сказке про трех братьев.

Найденной поблизости палкой Серафима перерыла песок вокруг счастливого места и, если бы валун не был таким тяжелым, заглянула бы и под него. От этого увлекательного занятия ее отвлекла Лида.

– Симочка, нам пора! Довольно в куличики играть! – голос старшей сестры звучал насмешливо, как обычно, когда она заставала Симу за каким-нибудь «глупым» занятием.

Солнце уже скрылось за большой плоской тучей. Начинались холодные сумерки. Серафима окинула взглядом перерытый участок, чтобы лучше его запомнить и продолжить поиски клада на следующий день.

– Смотри, что у меня есть! – не выдержала Сима перед сном.

Она показала свою находку Оле. Очищенные от песка, тщательно вымытые и вытертые камни играли фиолетовыми гранями в свете настольной лампы.

– Какая красота! – ахнула сестра. Ее рука тут же потянулась к бусам, чтобы их потрогать. – Откуда они у тебя?

– На пляже нашла! – гордо сообщила Сима.

– Надо отнести назад. Может, их кто-то потерял и теперь ищет.

– Вот еще! – не пожелала расставаться со своим сокровищем Серафима. – Я их в песке откопала. Небось сто лет прошло с тех пор.

– И что ты собираешься с ними делать? – продолжала допрос Ольга.

– Носить! – Сима нацепила на свою тонкую шейку бусы.

Сиреневый цвет отлично смотрелся с ее светлыми, как море, глазами, неизвестные камни приятно касались загорелой кожи, будоражили воображение и обещали нечто восхитительное. У девушки никогда не было никаких украшений, а тут сразу целые драгоценные бусы! Серафима даже усомнилась, стоит ли продавать такую прелестную вещицу.

– Вы еще не спите?! – в комнату заглянула Лида.

Прежде чем заметить бусы на младшей сестре, она увидела ее сияющий взгляд.

– Откуда взяла? – строго спросила Лидия.

– Клад нашла! – засмеялась Симочка.

– Какой еще клад? – нахмурилась старшая сестра.

«Никак кавалер завелся. Опять с этой глупышкой морока. Что за наказание!»

– Сима их на Ланжероне в песке откопала, – объяснила Ольга. – Как ты думаешь, Лид, что это за камни?

Узнав, что никто никаких видов на ее несовершеннолетнюю сестру не имеет, Лида смягчилась. Она с интересом принялась разглядывать бусы.

– Самоцветы какие-то. Похожи на аметисты, – выдала свое заключения Лидия, важно поправив очки.

– Как?! – сердце Симы упало.

Она рассчитывала минимум на александриты, то и дело рассматривала свою находку при разном освещении. Ей даже казалось, что бусы меняли цвет.

– Давай завтра сходим к Арону, спросим, – предложила Оля.

Ей стало жаль мгновенно сникшую сестренку.

Арон Фишман закрыл свой ювелирный магазин еще в прошлом году, когда Одессу охватила волна погромов. В тот раз он едва уцелел, укрывшись в доме сердобольных соседей. Его магазин на Софийской разграбили, разбили витрину и сломали все, что подвернулось под руку. Но кое-что у Арона осталось, и теперь он вел свой гешефт осторожно, совершал сделки по предварительному договору и лишь по протекции. В смутное время люди чаще обычного продавали и покупали драгоценности, не доверяя никакой валюте. Так что дела у Фишмана шли хорошо. Сестер Суок он знал давно, поскольку их отец Густав Генрихович обучал музыке его сына Мойшу.

– За эту вещь могу предложить два рубля, и то из уважения к вашему папе, – сходу назначил цену владелец ломбарда.

– Всего два? – дрогнули обветренные губы Симы.

– Они же красивые! – вступила в спор Ольга.

Она понимала, что бусам цена не слишком высока, но не настолько же низкая!

– Милые барышни, это аметисты. Самые обыкновенные. Они и раньше стоили сущие копейки, а теперь и подавно ничего не стоят. Людей интересуют драгоценности, чтобы сохранить свои капиталы, а безделушки вроде этих бус сейчас никому не нужны.

По залитой солнцем мощеной улице напропалую гуляло бабье лето. Обдуваемые морским бризом платаны величественно покачивали своими широкими кронами.

Ссутулившись и уткнувшись взглядом в землю, Сима понуро ковыляла вслед за сестрой. Если бы не гимназическая форма, то со спины ее можно было бы смело принять за старушку.

В это утро мир Серафимы Суок рухнул. Теперь никакого богатства, ни вкусной еды, ни нарядов. Ничего ей не видать как своих ушей!

Сиреневая нитка аметистов больше не радовала, а скорее вызывала досаду, как вызывают досаду поманившие в сказку и растворившиеся в дымке алые паруса.

Артём

Жена раздражала своей тупостью и ограниченностью, убогими интересами мамы в декрете, а теперь еще и склочностью – слова ей не скажи, огрызается. Хоть сыновья уже выросли и декрет, соответственно, давно остался позади, Катя из него так и не вышла.

Дело не в ее домоседстве, а в мышлении квочки, соответствующем кругозоре и характере словно из воска, в который в последнее время будто бы колючек подсыпали. Хотелось ее встряхнуть, исправить, чтобы стала с огоньком, как раньше.

Артём нападал – Катя защищалась. Защищалась, как могла, на излете моральных сил с оголенными нервами и выгоревшей душой. А он на подъеме карьеры, как натренированный боксер на ринге.

Разговоры Бобковых напоминали жаркие дискуссии на рабочих совещаниях в «Ампире», где убедить красноречием, обойти, прогнуть, высмеять – в порядке вещей, в бизнесе все средства хороши. Там такие же зубры, достойные соперники, с ними спорить азартно и интересно. А Катя размазня, кроме раздражения ничего не вызывает. Только и остается, что припечатать ее ко дну, чтобы оттолкнулась.

Никакого конструктивного разговора при таких позициях быть не могло. Результатом разговоров супругов становилась их все большая отстраненность.

Парадокс состоял в том, что, стань Катя другой, такой, какая ему понравилась бы, – уверенной, знающей себе цену и требовательной, Бобков не прожил бы с ней и недели. Семейный союз тогдашнего Бобкова был возможен лишь с домашней, покладистой женщиной. Увы, этого первый заместитель директора «Ампиры» не понимал.

Сидя в кухне, Артём Бобков хлестал коньяк и решал дилемму. Ему предстоял нелегкий выбор: с одной стороны – заторможенная и вечно всем недовольная Катя, с другой – слишком активная Ада со своей болезненной любовью, от которой порой хотелось бежать со всех ног.

Артём бежал. Несколько раз говорил: «Все кончено, расстанемся друзьями», удалял ее контакты, но Ада писала снова и снова. Она неистово стенала: «Жить без тебя не могу» – и разводила словесные сопли. Раздражало это неимоверно, как будто бы ему вручили ответственность за чужую жизнь.

Заблокировать любовницу Артём не мог. Во-первых, они вместе работают, а во-вторых, это не по-пацански. Хотелось расстаться нормально, без заламываний рук и вражды, но любой его позитивный жест Ада расценивала в качестве примирения и тут же развивала бешеную деятельность в сторону устройства их совместного будущего.

Артём еще колебался: Ада писала «люблю», тем самым создавала в его душе иллюзию эфемерного счастья. Ада нащупала ту самую кнопку, нажимая на которую можно манипулировать Артёмом Бобковым, первым заместителем директора «Ампиры».

Артём до сих пор сомневался, что за всю жизнь его хоть кто-нибудь любил, включая маму. А тут любят. Любят! Хоть и так невротично, но любят. Или нет?

Чтобы отвлечься, Артём прибегнул к известному способу – вышибить клин клином. «Надо увлечься какой-нибудь красоткой – решил он, – переспать с ней для закрепления эффекта, но уже без дурости, как с Адой».

Красотка нашлась довольно быстро. Она по субботам вела группу леди-дэнс в фитнес-центре, куда Артём ходил на бокс. Красотку звали Зоя.

Это же надо сделать стеклянные стены в зале групповых занятий! Идешь себе спокойно в раздевалку после тренировки, а за стеклом, как на витрине, дамы тянутся в асанах йоги. Или вращают бедрами на восточных танцах. Качают пресс тоже интересно. Но самый отпад – это группа стриптиза. Занимаются в тренировочной одежде – тут все пристойно, но движения…

Артём старался не глазеть, но шаг замедлялся сам, и взгляд невольно останавливался на занимающихся. Как тут не пялиться! Он нормальный мужик, и природа берет свое.

Артём так и завис у стекла до конца занятия. Кошачья пластика, манящие жесты, распущенные летящие волосы, взгляд с поволокой и даже пятна пота на ее трико выглядели сексуально.

Выключив музыку, девушка, проводившая занятие, посмотрела сквозь стеклянную стену и одарила его легкой улыбкой, а он, не будь дураком, бросился помогать ей собирать инвентарь.

Фролова

Это было что-то невероятное! Лариса охотнее поверила бы в то, что Рынду назначили директором или она вышла замуж за олигарха и живет с ним на Сардинии, чем в такое преображение Зоськи. Точеная фигура, грациозные движения, рыжие, как львиная грива, волосы, узкое с высокими скулами лицо… Походка, осанка, взгляд!

Зося даже не посмотрела в ее сторону. Она, Лариса, как дура, сказала ей «привет» в раздевалке, а та прошла, словно мимо пустого места. Не заметила ее! Фролову!

Они с Рындой, как две идиотки, с изумлением таращились на Зоську, когда она проплыла мимо на своих высоченных босоножках-платформах. Пошлейшая пошлятина и безвкусица эти ее босоножки, дичь и деревенщина, прошлый век, но Зоське идут.

Потом Рында сказала, что нужно Зоську проучить, – стала ее донимать в бассейне. Нарочно зачерпнула широкой, как лопата, ладонью воды и окатила ею Зосю.

Не помогло. Тогда Рыдалова перегородила своей объемной фигурой дорожку, на которой нарезала круги Сапожникова, – при всем желании не разминуться.

Зоська сделала вид, что они незнакомы, лишь надменно произнесла: «Женщина, вам лечиться надо!» – и уплыла.

Рында здесь, конечно, перегнула палку: понимать должна, что ее гопнические заходы уместны не везде, но Сапожникова-то какова! Делать вид, что не узнала своих одноклассниц, – верх тупости. Или высокомерия. По-любому Зоська неправа, и ее надо проучить, чтобы не задавалась.

Зоя

В это тихое кафе Зоя Сапожникова приходила каждые выходные. Оно находилось на одном этаже с фитнес-центром. С влажными после бассейна волосами она садилась за свой любимый столик около широкого окна. Заказывала обычно одно и то же: жаркое с овощным салатом и латте. На диетах она не сидела и могла себе позволить любое блюдо. В латте добавляла много сахара, под настроение брала десерт со сливками.

Пока готовили заказ, Зоя смотрела с высоты седьмого этажа на суматошный проспект. Перед ней лежал открытый ноутбук и записная книжка с ручкой.

Зоя настраивалась, чтобы написать очередную статью для архитектурного журнала «А».

Писать в журнал было ее хобби, ставшее обязанностью, после того как возникла договоренность с редактором. Зое было интересно делиться своими мыслями в профессиональной среде, к тому же эта деятельность неожиданно оказалась полезной для карьеры. Это и другое свое увлечение – тренерство в фитнес-центре – не обремененная семьей Сапожникова легко совмещала с основной работой в «Луче». Когда не надо спешить домой, чтобы проверить уроки, приготовить ужин, прибрать, постирать, организовать, эмоционально обслужить, находится куча свободного времени.

Как Зоя ни старалась гнать мысли о сегодняшней встрече, они ее не покидали. Как обычно по субботам, взмыленная, с растрепанными волосами, в вызывающих босоножках на высокой платформе, Зоя после занятия вошла в раздевалку и направилась к своему шкафчику, чтобы переодеться для бассейна.

На нее смотрели. К пристальным взглядам Зоя привыкла: она была тренером. Там, в зале, только что на нее было направлено множество глаз. За ней внимательно следили, стараясь перенять танцевальные движения. Зоя повторяла снова и снова одни и те же элементы. Во время занятий на Зою смотрели не только из зала. Проходившие по коридору клиенты фитнес-центра часто останавливались у стеклянной стены и наблюдали, как она танцует. Стрип-дэнс завораживал. Грациозная и подтянутая, с длинными тонкими ногами и руками, с разбросанными по плечам рыжими от природы волосами, плавными, энергичными движениями, она походила на красивого дикого зверя.

Зоя не заметила бы сидящих около зеркала девушек, если бы одна из них – расплывшаяся, с выпуклыми венами на отекших ногах, с неестественными, словно маркером нарисованными, бровями, – не рассмеялась бы в голос. Она высоко запрокинула голову, тряся остатками пережженной шевелюры, открывая желтоватые никотиновые зубы. Ее смех звенел на всю раздевалку так, что привлек внимание не только Зои.

Зое казалось, что прошлое давным-давно стерлось из памяти, но этот смех вернул ее в ушедшие школьные годы.

«Рында!» – вспомнила Зоя. А рядом – она украдкой пригляделась через зеркало – Фролова. Лариса выглядела намного лучше своей подруги, но отнести ее к стану красавиц можно было едва. Фролова и в юности не блистала красотой, брала обаянием и лидерскими качествами, что, несомненно, ценнее хорошенькой внешности.

Тонкие лодыжки, аккуратный маникюр, но уставшее лицо и фигура, требующая долгих тренировок, а также крупный вертикальный шрам на животе безнадежно ее портили.

Зое показалось, что они встретились взглядами в широком во всю стену зеркале.

Фролова не скрывала изумления: она Зою тоже узнала и поэтому откровенно ее разглядывала.

В бассейне Рында попыталась к ней цепляться, облила водой. Что-то сказала, Зоя из-за воды в ушах не расслышала. Когда та совсем охамела, Зоя одарила бывшую одноклассницу сочувственным взглядом и порекомендовала сходить полечиться.

Чтобы не портить себе настроение, Зоя дистанцировалась. Рында последовала за ней на скоростную дорожку, где попыталась повторить маневр, но ей помешали плавающие в быстром темпе мужчины. Потерпев фиаско, Рыдалова вернулась к своей подружке Фроловой.

«Какое мне до них дело!» – злилась на себя Зоя, делая глоток сладкого напитка из высокого бокала.

Сегодняшнее происшествие выбило ее из колеи, даже латте казался невкусным.

Зоя старалась сосредоточиться на написании статьи, но не думать о бывших одноклассницах у нее не получалось. Память унесла ее в непростые школьные годы.

Когда-то давно. Кириши

Из всех уроков для Зоси самым нелюбимым был урок физкультуры. Гибкая и ловкая, она любила бегать и без труда сдавала все нормативы.

Для преподавателей физкультуры такая ученица находка, ее перед любой комиссией выставляй – не подведет. Но преподаватель физкультуры, худая, с прокуренным голосом Наталья Петровна, Зосю не любила.

И было за что. Весь класс как класс: пусть с ленцой, с шалостями, но ходят гурьбой, если хулиганят, то вместе и предсказуемо, если занимаются, то тоже вместе. А эта Сапожникова вечно одна, болтается как не пришей кобыле хвост.

Все разобрали ракетки, играют. Красота! Сапожникова же сидит на лавочке. Все в волейбол – Сапожникова опять одна на лавочке. Если урок на улице, опять же: вот гурьбой класс – а вот, в стороне, Сапожникова. Бегут кросс. Толпа девочек плетется по стадиону, с охами и причитаниями, но вместе. Сапожникова отдельно от всех, как сайгак, наматывает круги. За нормативы Сапожникова получала «отлично», а за все остальное выше трояка Наталья Петровна поставить ей не могла.

Физкультура. Здесь наиболее ярко проявлялась школьная иерархия, в которой Зося занимала последнее место.

Крохотная, как кухня в хрущевке, конура с одной скамьей вдоль стены и крючками над ней – вот типичная школьная раздевалка для физры. В классах примерно по пятнадцать девочек и мальчиков. Пятнадцать человек никак не умещаются на одной скамье, и восьми крючков (не считая сломанных), чтобы повесить одежду, на всех не хватает. А еще у школьников есть сумки, которые тоже надо куда-то складывать. Архитекторы, словно извиняясь за свой промах при создании раздевалок, в качестве дополнительных мест для переодевания предусмотрели в них длинную батарею.

Во всех классах перед уроком физкультуры наблюдается одна и та же картина: скамейку занимают несколько человек – верховодящая группка, остальные ютятся где придется.

В Зосином классе скамейку, конечно же, заняла Фролова со своими приближенными. Это был наиболее удобный угол, не обозреваемый при открывании входной двери. Часть скамейки удалось отвоевать Быстровой и ее наиболее близкой фрейлине Вике. Не мудрено догадаться, что самое неудобное место – кусочек батареи перед входной дверью – досталось Зосе, и то девочке пришлось за него побороться с такими же, как и она, аутсайдерамии, своими «как бы подругами» Светой Хлудковой и Лидой Мекнасси.

Зося не могла понять, почему все молча оставляют скамью Фроловой, словно та подарена ей на день рождения. Никто ни разу даже не попытался сесть на «ее» место. Кроме Зоси. Она не сомневалась, что ее оттуда выдворят, но все равно это сделала. Зося и сама не знала, что на нее тогда нашло.

Фролова опешила от такой наглости, ведь даже фактурная Быстрова со своей свитой не посмела покуситься на ее территорию, а тут эта мелкая клуша. Одна!

Лариса быстро нарисовала на своем лице снисходительную улыбочку и взглядом приказала: «Взять!» Рыдалова, или, как ее прозвали за зычный голос, Рында, мгновенно схватила Зосю за руку. Сзади на нее набросились Фаня и Иванючка. Силы были не в пользу Зоси. Рано сформировавшаяся Рында давила всем своим весом. Она и в одиночку могла справиться с субтильной Зосей, так что содействие крупногабаритной Феофановой было лишним. Ну а Настя Иванючина – невзрачная, лишенная малейшей детской миловидности, с по-мужски грубыми чертами крестьянского лица, которую Фаня держала при себе для мелкой черновой работы, – прыгала вокруг, чтобы выслужиться и одновременно выместить на Зосе злобу за собственное низкое положение в школьном коллективе. Не будь Зоси, Иванючка вполне могла стать изгоем. Но, в отличие от Сапожниковой, Настя была бы изгоем жалким и унылым – такую и травить скучно.

Переодевалась Зося очень быстро, чтобы как можно меньше времени оставаться раздетой и наиболее уязвимой и тем самым привлекать к себе внимание. Ее фигура называлась одноклассницами «сисек нет, жопа с кулачок». А еще «ножки как столбы после бомбежки». Если, говоря о ногах, девчонки сгущали краски, то про грудь была чистая правда: грудь Зоси только-только начала развиваться, в то время как сверстницы давно щеголяли лифчиками, умудряясь выставлять их напоказ из-под любой одежды. В раздевалке устраивались дефиле нижнего белья. Кто из одноклассниц еще не обзавелся бюстгалтером, носили топы. И только Зося, как маленькая, ходила в маечках-футболках.

Зося появлялась в раздевалке ближе к концу перемены, ставила свою сумку на пол, одежду складывала на два ребра батареи. Скрючившись и наклонившись, как будто бы поправляя носки, она быстро снимала блузку и влезала в мешковатый, считавшийся у нее спортивным, джемпер. Для школы она собственноручно пошила блузку с кокеткой и множеством складок, чтобы скрыть под ними отсутствие груди. Но это не спасало от насмешек. Активнее всех к Зосе цеплялась Феофанова, Иванючка, как водится, подгавкивала.

Однажды во время переодевания Зосю вытащили в центр раздевалки, вырвали из рук джемпер, отобрали штаны, которые она не успела надеть.

Зося осталась в трусах и футболке. Она скрючилась, словно стремилась сделаться невидимой. Девчонки резвились, отпуская язвительные замечания по поводу ее неразвитой фигурки. Зося совсем сникла.

В этом учебном году визуальная разница между ней и одноклассницами стала заметна особенно. Ровесницы одна за другой превращались в девушек – юных, притягательных, с округлостями в положенных местах, с плавной походкой и неторопливыми движениями. Они все носили одинаковую модную в подростковой среде прическу – длинные распущенные волосы с пробором «елочкой», красили губы и ресницы, демонстрировали декольте.

Зося никак не дотягивала до своих неполных пятнадцати, выглядела максимум на одиннадцать. Она даже на Новый год загадала желание – носить лифчик.

Желание сбываться не торопилось. Вата, напиханная в бюстгалтер размера «А», сбивалась комьями, делая из Зоси дочь Квазимодо, и от этой идеи пришлось отказаться.

– Какие шары!

– Где пластику делала? – «острили» одноклассницы.

– Покажи, не стесняйся! Народ хочет видеть!

Без одежды, окруженная со всех сторон, Зося не знала, куда деться. Ее лицо приобрело пепельный оттенок, на глаза навернулись слезы.

Фаня вошла в раж, она попыталась стянуть с Зоси футболку, но та сумела ее удержать. Но слез девочка сдержать не смогла – они полились предательским потоком. Чтобы скрыть слезы, Зося отвернулась и закрыла лицо руками.

– Довели! – бросила с упреком Катя.

Веселье как-то само закончилось. Словно ни в чем не бывало, девочки продолжили переодеваться и со звонком потянулись в зал. Ни Света, у которой Зося была накануне в гостях, ни Женька, с которой они иногда вместе ходили домой, ни Маринка, которой Зося на предыдущем уроке решила задачу, ни «правильная» Лида – никто из «подруг» не посчитал нужным поддержать ее хотя бы словом.

Все молча ушли на урок, оставив Зосю утирать слезы. Лишь Фролова, будто сочувствуя, спросила:

– Зойка, почему ты такой плакунчик?

Зося их не боялась. Разве могла быть страшна стая зверенышей ей, пережившей в своей семье столько несчастий? Оттого ее психика и надломилась. Часто на давление Зося против своей воли реагировала потоком слез. Ее голос дрожал, она заикалась и всхлипывала, лицо становилось меловым. Это было ужасно. В таком состоянии Зося не могла ничем ответить на нападки.

Ее слезы одноклассники считали победой. Стая ликовала, видя такой быстрый и удачный результат подлых поступков.

Их класс в этом плане не был уникальным. Почти в каждом классе находился изгой. Зося не раз видела, как мальчишки из параллели гоняли своего очкастого одноклассника. Однажды она застала в туалете разборку девочек из десятого. Кучка девиц, наподобие фроловских гопниц, отбирала у своей одноклассницы обувь.

1917 г. Одесса

– Александриты! Александриты! Бусы из александритов! – тоненьким голоском пищала Сима.

Она пыталась подражать своим случайным соседкам – бойким торговкам в ряду со всяким старьем, в конец которого она примостилась со своим товаром.

Сима была бойцом. Отгоревав с полдня по поводу ускользнувшей мечты, девушка загорелась новой идеей – продать бусы на Привозе.

– Мадам, возьмите бусы. Из александритов! – без зазрения совести врала Серафима.

Впрочем, почему врала? Кто сказал, что это не александриты? Вон как переливаются багровым светом. А выводы Арона Фишмана и сестры Лиды ошибочны. Всякий может ошибиться.

Женщина равнодушно повернула голову в ее сторону. Из-под шляпы с вуалеткой выбилась седая прядь, лицо серое, осунувшееся, глаза скорбные. Кажется, она раньше видела эту даму в цирке. Атлетического вида мужчина лихо метал в нее ножи, а она невозмутимо стояла с раскинутыми в стороны руками. Такая смелая и гордая в блестящем, струящемся платье, Симочке она казалась невероятной красавицей.

– Куда мне бусы? – печально произнесла дама, продолжая свое неторопливое шествие вдоль торгового ряда.

– Сколько, девка, хочешь? – внезапно обнаружился покупатель – неприятного вида пузатый дядька с проплешиной.

– Сто рублей! – выпалила Сима.

Она знала правила торговли: проси больше, скинуть всегда успеешь.

– У меня с собой столько нет, – признался мужчина. – Пойдем со мной, голуба, тут близко. – Он подхватил под руку Симу, воровато оглядываясь суетливыми, паучьими глазками.

От дядьки противно воняло смесью пота и дешевого табака. Девушка попыталась освободить руку, но покупатель своей крючкообразной граблей вцепился в нее намертво.

– Не боись, девка, не обижу! – зашептал он ей в затылок, задавая направление к выходу.

– Зато я обижу! – свирепо прорычала та самая дама из цирка. – Проваливай, пока цел!

– Мадам! Не суйте свой прелестный носик в чужие дела! – огрызнулся мужичок, собираясь добавить какую-нибудь грубость, но рукоятка ножа, приставленная между лопаток, заставила его сбавить обороты.

– Отпусти девочку и проваливай! – приказала циркачка.

Ее внезапно сильный взгляд и металл в голосе не оставляли выбора.

– Совсем озверели, антихристы! – выкрикнул пузан, отскочив на безопасное расстояние.

– А я вас знаю! – запальчиво сказала Сима, когда они с дамой отошли в малолюдную часть рынка. – Вы в цирке выступаете.

– Уже не выступаю, – произнесла женщина со вздохом. – Муж на войне погиб, заменить его некем. Наш номер сняли с программы. Вот, реквизит распродаю, – сжала она ножны красивого ножа – одного из тех, что летели в нее на цирковой арене.

– Вы такая отважная! – восхитилась Серафима. – И красивая! – теперь девушка снова увидела в своей внезапной спасительнице красивую женщину. Этому не помешали ни седина, ни растекающиеся ручейками морщины, ни потрепанная одежда. Даже печаль в глазах, казалось, придавала ей шарм.

– Спасибо, деточка. Ты еще прекраснее.

– Я?! – удивилась Сима. Она даже оглядела свое старенькое гимназическое платье и поношенные туфли.

Циркачка перехватила ее взгляд:

– Разве красота в одежде?

– Не только, – дипломатично ответила Сима. – Но хорошая одежда, прическа, драгоценности не помешают. У меня из украшений только вот, – девушка накинула на свою изящную шейку «александритовые» бусы. – Хотела выручить за них хоть сколько-нибудь денег, чтобы купить обновку.

– У тебя все будет, – дама пристально посмотрела ей в глаза своим по-тигриному уверенным взглядом, из-за чего Серафима ощутила бегущие по спине мурашки.

Циркачка еще говорила такие слова, в которые хотелось безоговорочно верить потому, что все это было так приятно и прежде ей никто никогда ничего подобно не говорил.

– Тебя будут любить, ты станешь музой и будешь жить лучше многих.

– Но как? – уже не спорила Сима.

В глубине души она всегда знала, что особенная. Ей очень хотелось, чтобы пророчества этой женщины сбылись.

– Сколько камней в твоих бусах? – кивнула она на сиреневую нить.

– Пятьдесят семь! – сходу ответила Сима.

Она уже тысячу раз пересчитала «драгоценные» камни, предвкушая, как дорого их продаст и тем самым обеспечит себе роскошную жизнь.

– Перебирай камни в бусах и на каждый из них наговаривай: «Я прекрасна!» Пятьдесят семь раз.

– И всё? – хлопнула зеленоватыми глазами Сима.

Ей не верилось и одновременно хотелось верить, что все так просто и сказочно волшебно.

– Делай так несколько раз – и увидишь, что будет.

Низким пасмурным небом октябрь дышал в спину теплому сентябрю. По Французскому бульвару вместе с мусором ветер гнал опавшие листья.

Пританцовывая и разбрасывая ногами пожухлую листву, Сима бежала домой.

«Я прекрасна!» – пела ее душа. «Прекрасна! Прекрасна!» – вторили ей воробьиная стая, пожелтевшая ветка акации, тощая кошка, трущаяся о водосточную трубу, накрапывающий дождик и все вокруг.

На подошве правой туфли образовалась дыра, и Сима чувствовала каждый мелкий камешек, на который наступала. Хуже всего обстояли дела в сырую погоду. Стопа в дырявой туфле сразу же намокала даже в самый мелкий дождь. Было жаль штопаных-перештопаных чулок, которые стали протираться еще быстрее.

Придя в гимназию, девушка незаметно разувалась под партой и сушила намокшую ногу. Кроме нее в их классе учились и другие бедные дети, даже беднее ее, так что на общем фоне Серафима Суок своим весьма скромным материальным положением не выделялась.

Симе всегда было унизительно, когда ее причисляли к стану малоимущих. Из-за заношенного платья, из-за дырявой обуви… Да и вообще бедность не скрыть, она сквозит из всех щелей. Но теперь у нее есть бусы с пятьюдесятью семью чудесными лиловыми камнями. Таких бус нет ни у кого, даже у Таты Северьяновой, дочери владельца мясной лавки, у которой в их классе всегда все самое лучшее, от пальто до ластика. А еще у Симы есть тайна и надежда на лучшую жизнь, обещанная бывшей циркачкой.

Катя

Всегда, почти всегда при охлаждении между супругами злые языки пророчат адюльтер. Катя не могла допустить мысли, что ее муж подлец. Он ведь у нее порядочный! Артём не станет ее обманывать и вести двойную жизнь. Это так мерзко и низко! Если его чувства к ней остынут, он, прежде чем начинать новые отношения, закончит уже имеющиеся. Так поступают люди с достоинством. Артём не будет лгать, прятаться по углам, выкручиваться. Как минимум это несолидно для его статуса и возраста. Артём выше всей этой мышиной возни. Иначе как его уважать? «Определенно, у него непростой период», – решила для себя Быстрова.

Несмотря на то что Бобков совсем распоясался, Катя продолжала его оправдывать экономическим кризисом, сложной обстановкой на работе, усталостью… Думала, тяжелые времена пройдут, они вместе съездят в отпуск и все наладится. Но отчего-то конца черной полосы не было видно.

Тем не менее Катя чувствовала, что все идет к разрыву. Их брак бился в агонии, и Катя, стараясь оттянуть конец, впадала в крайности: то окружала мужа вниманием, была с ним мила и покладиста, то, не дождавшись ответной заботы или хотя бы благодарности, взрывалась и высказывала претензии.

Во избежание семейных конфликтов, Быстрова уходила в ближайший торговый центр, где бесцельно бродила по магазинам. Магазины ей осточертели, но больше идти было некуда. От нечего делать Катя обновила гардероб, но модные шмотки никакой радости ей не принесли. Чтобы меньше бывать дома, Катя шла на маникюр к Рынде, которая была рада поболтать и заработать.

– Да баба у него, отвечаю! – со знанием дела заявила Рыдалова, проворно орудуя пилкой.

– Артём не такой! – неуверенно спорила Катя.

Одним из основных качеств, за которые Катя выбрала мужа, была надежность. Много лет назад, в начале их романа, Артём производил впечатление человека, не разбрасывающегося словами, надежного, как скала, который никогда не подведет и на которого можно положиться. Быстрова до сих пор продолжала верить в эти его качества.

– Все они не такие. У меня у двоюродной сестры первый муж был еще тот кобелина! Вот послушай. – Дальше последовал рассказ о чьей-то не сложившейся семейной жизни.

Катерина вполуха слушала мерную трескотню бывшей одноклассницы, думая о своем.

В уголке кухни квартиры Рыдаловой, где она принимала клиентов, мерцала в лампе свеча, нагревая апельсиновое масло. Терпкий аромат укутывал и умиротворял. В этой давно не видевшей ремонта обстановке, изобилующей старыми аляповатыми вещами, Катерина чувствовала себя спокойно.

Она даже позавидовала Рыдаловой – ее независимости от мужчин и умению довольствоваться тем, что есть. Даже вот этой убогой квартире позавидовала – пусть тут все старое и дешевое, но исключительно свое и на свой вкус.

Жизнерадостная Людка не грызла себя за пятьдесят второй размер, за отросшие корни сожженных волос, за расширенные поры на лице и двойной подбородок. Она разрешала себе быть собой и ни на кого не оглядываться. Рында могла себе позволить в общественном месте громко хохотать и во всеуслышание обсуждать по телефону интимные подробности.

Если раньше Катя считала Рыдалову невоспитанной и примитивной, брезгливо морщилась, наблюдая ее вызывающее поведение, посмеивалась над уровнем маникюрщицы, не получившей даже среднего образования, то теперь все чаще думала, что иногда хочет поменяться с ней местами, чтобы иметь возможность наплевать на все условности.

У самой Катерины для этого не хватало смелости. И свободы. Она у себя дома не может коптить масло, как Рында, не может купить и поставить на полку понравившуюся безделушку, не может слушать музыку и смотреть телевизор так, чтобы не быть подверженной критике.

Артём непременно выскажется по поводу ее выбора, одарив комментариями в стиле «это же старье, муть, жуть, мрак и отстой!». Станет ежеминутно допытываться на все лады: «Ты это смотришь? Смотришь?! Смооо-триии-шь?! Давай переключим! Вот! Вот это оставь!» Будет бухтеть, пока жена не отдаст ему пульт и не уйдет.

Катя очень редко слушала музыку и смотрела сериалы. Делала это, только когда Артём надолго уходил из дома, и то прислушивалась к шагам на лестничной площадке, чтобы при звуке поворота ключа в замке успеть все выключить. Иначе презрительно сложенных губ не избежать.

Это было ненормально и создавало нервное напряжение. Артём обычно разговаривал с ней в такой манере, будто бы искал, к чему придраться: что ни реплика, то замечание. Про себя Катя называла мужа прокурором.

Жить с диванным прокурором – то еще испытание. Постоянно нужно быть готовой отражать нападки и критику; взвешивать, что предпочтительнее: объяснять свои действия и оправдываться за них или отложить их до момента, когда не будет рядом мужа. Если отмахнуться, будет еще хуже: Бобков, по обыкновению, жутко обидится и уйдет в глухую молчанку, делая атмосферу дома невыносимой. Такой уклад давил на нервы, опустошал и высасывал энергию.

Быстрова для себя решила: без резких движений найти в себе опору, а потом отползать к новой жизни. С Артёмом или без – будет видно.

* * *

– Знаешь, кого мы с Фролихой видели?! – радостно заорала в трубку Рында, словно речь шла о чем-то невероятном и архиважном.

Катя не сразу поняла, в чем дело. Она в ближайшее время не собиралась на маникюр, и вообще, похоже, у них с Артёмом отношения стали налаживаться. Муж внезапно предложил выбрать цвет обоев на ее вкус, чего прежде за ним не водилось. Обычно Артём до хрипоты бился за любую, даже незначительную мелочь, лишь бы все было как хочет он. А тут сам предложил. Это был верный знак.

– Ну, – без энтузиазма ответила Быстрова.

– Зоську!

– Кого?

– Зоську Сапожникову! Помнишь такую?

Как не помнить? Сапожникова училась с ними в одном классе.

– И-и-и? – снисходительно протянула Катя, дескать, какое мне дело до какой-то там Сапожниковой, хотя дело очень даже было, но не обнаруживать же свою заинтересованность.

– Знаешь, где? Не поверишь!

– Неужели на Луне? – усмехнулась Катя, предвкушая услышать, что Зося намывает полы в каком-нибудь затрапезном кафе.

– Если бы. Она танцует стриптиз.

Что ж, невысоко поднялась относительно уборщицы. Точнее, опустилась. Но неожиданно, да. Тут Рында права, есть чему удивиться.

– А ты там как оказались?

– Мы с Фролихой в «Фаворит» в бассейн ходим. А там Зоська в качестве тренера стриптиз отжигает, – сбивчиво затараторила Людмила, но Катя ее уже не слушала.

«Фаворит». В этот фитнес-центр ходит и Артём. Он видел там Сапожникову – теперь в этом нет никаких сомнений. Катя тогда не придала значения случайно брошенной фразе Артёма, а зря.

Это произошло в начале лета. Катерина наконец добралась до сортировки фотографий. Занятие нудное и долгое: из тысячи файлов – со всех поездок, мероприятий и просто повседневных фото и видео – нужно выбрать наиболее удачные и разложить их по папкам. Дело это все время откладывается на потом, и чем дольше оно откладывается, тем более трудоемким становится.

Катя занималась сортировкой уже несколько дней – с перерывами и с залипанием на воспоминания. Потихонечку дело все же двигалось. Вот появился ряд отработанных папок: «Свадьба», «Андрюша годик», «Саша и Андрюша Сочи», «Турция 15», «Новогодний Таиланд» и так далее.

Когда руки дошли до фото с выпускного, у Катерины потеплело на душе. Это была ее сладкая девичья тайна. В свои юные семнадцать Катя Быстрова сияла звездой. Порхающая, беззаботная, счастливая пьянящей свободой. Королева класса. Перед ней все двери были открыты, и казалось, так будет всегда. На фото она в окружении влюбленных в нее мальчишек.

В те самые минуты, когда Катерина пребывала в неге приятных воспоминаний, явился Артём. Она быстро закрыла файл с выпускным, кликнув в первое попавшее фото. Последний звонок и их класс.

С видом заправского ревизора муж уставился в экран. На его лице нарисовалась самодовольная ухмылочка: застукал.

– А это кто? – ткнул он пальцем в экран.

Весь класс одет как официанты: белый верх, черный низ (это стало очевидно лишь спустя годы, а тогда такой вид всем казался торжественным). Зоська опять выпендрилась. Где-то откопала коричневое школьное платье и белый фартук, в косы вплела белые ленты. Первоклассница. Только белых гольф не хватает.

– Да была у нас такая. Зоя Сапожникова. Белая ворона, – поморщилась Катя.

– Зоя Сапожникова? – удивился Артём.

– Ну да. Вы знакомы? – Катя заподозрила что-то неладное.

О ревности тогда речи не шло. Разве можно ревновать к этакой замухрышке? Но интуиция противно кольнула сердце.

– Да нет, – отмахнулся он. – Просто люблю белых ворон. Есть в них загадка и скрытая сила.

– Да какая там сила?! – удивилась Катя.

– Сама подумай: насколько крепким характером надо обладать, чтобы выделяться из толпы и не скрывать своей индивидуальности!

– Индивидуальность! – нервно хохотнула Катерина. – Эту индивидуальность все презирали!

– Напрасно. Только личность может быть уникальной настолько, чтобы вызывать ажиотаж. А чтобы быть как все, достаточно навыков обезьяны.

Кате стало обидно. Она никогда ничего не делала вразрез с коллективом и считала тех, кто выделяется, выскочками. А для Артёма, оказывается, быть со всеми – уровень обезьяны. Хорошего же ты, Артёмка, мнения о своей жене. Впрочем, чего удивляться? От тебя давно слышно одно лишь хамство, словно с врагом живешь!

На протяжении всей совместной жизни с Артёмом Катя ни разу не слышала восхищения мужа в свой адрес. В адрес других женщин бывало, и неоднократно. То он в восторге от скандальной телеведущей – видите ли, какая она дерзкая и независимая. Да будь у Кати родители в парламенте, она бы еще не так отжигала. Или он без ума от топ-модели. И одевается она эффектно, и загорелая, и всегда при прическе-макияже. Знал бы он, сколько стоит одно платье этой модели, заткнулся бы. И вот теперь Артём восхищается Зоськой. Видите ли, она личность! Никому не интересная одиночка – личность. С таким же успехом Артёму понравится любая кошелка – найдет, чем восхититься. Ему все хороши, кроме жены.

Кате невольно вспомнились мелочи, которым она раньше не придавала значения. Артём всегда занимал самые удобные места. Если в кафе у столика с одной стороны диван, с другой стул, Артём непременно усядется на диван. В театре он выберет себе то место, которое хоть немного ближе к середине. В самолете – около иллюминатора, в поезде – по направлению движения. Жена и дети размещаются по остаточному принципу. И еще уйма других подобных моментов.

Катя с горечью осознавала, что у всех этих непривлекательных поступков мужа одна причина – нелюбовь. Или наоборот – любовь. Огромная и непоколебимая. К единственному себе.

«Но как же так?» – сокрушалась Катя, все еще не веря в свою несчастливую участь. Когда он успел к ней охладеть?

Они познакомились с Артёмом в магазине тканей, в котором она работала. Ей было восемнадцать, ему на семь лет больше. Артём не нашел к рубашке такую же пуговицу, как оторвалась, и выбрал похожую, но Катя убедила его поменять все.

Артём так красиво за ней ухаживал, говорил о любви. Она родила и вырастила Артёму двоих детей. Желанных детей! Артём очень хотел сыновей, сам им дал имена в честь своих двух дедушек. Она хотела назвать детей Матвеем и Федором, но уступила мужу, думала, будет больше любить. Задвинула все свои планы ради семьи. Хотела же в институт поступать на заочное. Но тогда бы пришлось нанимать няню и Артёму взваливать на себя львиную долю забот. А у него карьера, спорт и вообще. Так что учебу Кате пришлось отложить до подходящего времени, которое так и не настало.

1918 г. Одесса

Ах, какая в тот год была весна в Одессе! Как цвела акация, как шумело море, выбрасывая кружевные узоры пены на галечный пляж! В воздухе, пропитанном революцией, гражданской войной и страшными переменами, витал призрак любви. Юность не выбирает себе время, которое, увы, бывает непростым.

Из цветущего города, «жемчужины у моря» и Южной Пальмиры с шикарными ресторанами, магазинами, богатыми особняками, театрами, синематографом за революционные годы Одесса превратилась в разоренное уличными боями и грабежами, опасное для нахождения место. Гайдамаки, французы, немцы, петлюровцы, большевики, левые, правые, белые, красные, зеленые…

Постоянная смена власти вносила хаос. Как бы худо кто ни жил раньше, все мечтали о возвращении прежних спокойных времен. На улицу было страшно выйти и богатым, и беднякам. Полиция давно уже не защищала – ее бы саму кто защитил. Город голодал, деньги отсутствовали, как отсутствовали продукты и вещи повседневного обихода, без которых невозможен нормальный быт. Кроме представителей очередной власти в городе хозяйничали банды. Грабили всех и всюду. Кто сильнее и при оружии, отнимал у других хоть мало-мальски стоящее имущество и продовольствие. Открыто громили магазины и зажиточные дома.

Жить в Одессе стало тяжело, а уезжать некуда и не на чем: поезда и пароходы перестали ходить, в пригороде можно было нарваться на бандитов или на обозленное войско какого-нибудь атамана. В других городах Новороссии тоже царила принесенная революцией и гражданской войной разруха.

Три сестры, три дочери австрийского эмигранта, преподавателя музыки – Лида, Оля и Сима – по-прежнему жили в родительском доме на улице Новосельской. В том, что Густов Суок эмигрант, ничего особенного не было: в Одессе всегда было много эмигрантов. Этот прежде шикарный южный город притягивал людей отовсюду, тем паче что тому в свое время поспособствовала Екатерина Вторая, пообещав переселенцам всяческие льготы. Особенно императрица благоволила немцам и австрийцам – по причине собственного германского происхождения. Названия улиц как отпечаток эмиграции: Польская, Греческая, Еврейская, Итальянская, Болгарская, Бессарабская… Отсюда и своеобразный одесский язык, впитавший в себя смесь языков разных народов.

Невзирая на австрийские корни, родным для сестер Суок был русский язык. Лидия, девушка образованная и начитанная, стала приобщать сестер к поэзии. В то время в Одессе набирала популярность «Зеленая лампа», представлявшая собой движение начинающих литераторов.

На квартирах, дачах, в кафе и на открытых площадках собиралась творческая молодежь. Читали стихи – свои и чужие, спорили, рассуждали, мечтали. Кроме стихов в программу входили театральные постановки, танцевальные этюды, вечера часто заканчивались балом. В творческой среде были свои кумиры.

Эдуард Багрицкий, взявший псевдоним по цвету багрового карандаша, считался одним из перспективных молодых поэтов. Скорый на остроты, крепко сбитый, с взлохмаченной чернявой шевелюрой и мужественным шрамом на лице, Багрицкий вызывал волнения в девичьих сердцах. Сам он, казалось, к женскому полу был равнодушен и поглядывал на барышень несколько снисходительно. Влетит в зал в компании друзей, прочитает стихи, сорвет овации, поскандалит и удалится.

Нравился молодой поэт и Лидии. Она давно его заприметила и, по правде говоря, приходила на литературные вечера исключительно ради Багрицкого. Сестрам об этом Лида, конечно, не говорила – держала фасон.

Эдуарда Багрицкого окружали друзья, тоже поэты, но пока малоизвестные: Валентин Катаев, Юрий Олеша, Лев Славин, Семен Кесельман.

Олеша, хоть и не был столь известным в узких кругах, как Багрицкий, но тоже считался перспективным молодым человеком. Студент юридического факультета, потомственный шляхтич, он умел произвести впечатление на слабый пол. Его гордый взгляд, изысканный, чуть шепелявый польский акцент и витиеватые комплименты сражали наповал томных барышень. Правда, «круль», как шутливо называли Юру друзья, был нищим. Но в то непростое время бедными в Одессе были практически все – иные уехали.

– Я прекрасна! – нашептывала Серафима на бусы, помня об упоительном пророчестве циркачки, о котором Сима не рассказывала никому, даже Оле. Ворожила Серафима тайком, когда никто не видел.

Первый эффект ворожбы девушка ощутила почти сразу, поймав свое отражение в витрине галантерейной лавки. Сима не сразу узнала себя в тонкой прелестной девушке, двинувшейся навстречу, а когда сообразила, что это ее отражение, рассмеялась.

– Я прекрасна! – выпалила она с восторгом, и с тех пор в ее жизни начали происходить чудесные вещи: из невзрачного лягушонка Серафима Суок стала превращаться в очаровательную нимфу.

Трудно было понять, что в ней изменилось. Одежда и обувь оставались прежними, та же прическа – вроде бы все то же самое, только иное. Симу стали замечать, делать комплименты, любоваться ею. Она нравилась даже женщинам. «Какая милая девушка», – говорили о ней.

Если Лидии Суок приглянулся Багрицкий, то сердце ее сестры Ольги принадлежало Юрию Олеше. Как терялась и бледнела Ольга при виде Олеши, как часто и словно бы невзначай она заговаривала о молодом поэте! Она знала все его стихи, старательно записанные убористым почерком в тетрадь.

Ю. О. – это была тайна Ольги Суок, по-девичьи застенчивая и трогательная. Лидия сразу обо всем догадалась по взволнованному голосу, когда сестра произносила его имя. Лида одобряла выбор сестры, ей нравилось, что их симпатии из одного круга, тем более что Эдуард с Юрием друзья. И хоть они с Эдуардом еще не были знакомы, Лида не переставала воображать, как однажды они станут парой.

Не утаилась влюбленность Ольги и от Серафимы. Симе тоже понравился харизматичный молодой поэт, и ее ничуть не смущала влюбленность в него сестры. Это было даже интересно – обойти красавицу Ольгу.

К тому времени уже почувствовавшая силу своих чар Симочка ринулась в бой. Она смотрела на Юрия распахнутыми глазами и улыбалась. Больше ничего не требовалось, чтобы свести с ума молодого поэта. Едва поймав на себе ее восторженный взгляд, Олеша пропал навсегда. Он стоял на импровизированной сцене летнего кафе и, кроме Симы, не видел никого. Он читал свои новые стихи для нее одной, будто бы были они в этом кафе вдвоем. А когда его выступление закончилось, Сима сама к нему подошла. Там были и другие девушки, они тянули к нему свои тетрадки для автографа, что-то говорили, но он видел только ее одну – девушку с распахнутыми глазами и сиреневыми бусами.

– Мне нравятся ваши стихи, – промурлыкала Сима.

Она могла сказать все что угодно или молчать – это было неважно, главное, что она на него смотрела своими игривыми глазами.

Юрий тут же выделил Симу из толпы, со свойственной ему театральностью галантно представился и представил ей своих друзей.

– Валя Катаев, – кивнул он на высокого худощавого паренька с узкими чернявыми глазами и бескровной полоской губ. – Участник войны и кавалер ордена.

– Весьма польщен, – поцеловал ее тонкую кисть Катаев.

– Багрицкий. Поэт, – порекомендовал Юрий.

– Вы нравитесь моей сестре, – с детской непосредственностью воскликнула Сима.

– Ах, вот как! – обезоруживающе улыбнулась местная знаменитость. – Почему же я до сих пор об этом не знал?

– Серафима! – строго произнесла Лидия, краснея. Оттесненная толпой, старшая сестра все это время была рядом.

– А вот и она, моя Лида! – обрадовалась Сима.

– Как приятно, как приятно! – расшаркался Багрицкий.

– Предлагаю отметить знакомство! – предложил Катаев.

– Но как же, разве это удобно… там Оля, она нас ждет, – засуетилась Лидия.

Ее тайные романтические мысли сбылись внезапно, так что девушка не знала, как себя вести.

– Возьмем с собой и Олю! – весело пообещали друзья.

Он называл ее «Друзик» и «мой Дружочек», читал стихи – свои и чужие, боготворил, бесконечно восхищался. Сима купалась в волнах любви – первой, нежной, самой настоящей. В искренности чувств молодого, но уже искушенного в амурных делах поэта Серафима ничуть не сомневалась. Ее любили впервые и так страстно, что ошибиться было невозможно – она любима!

Быть любимой – что может быть восхитительнее?! Когда ты для другого – целый мир! Особенно в юности, когда все нервы оголены так, что любое событие ощущается как сокрушительное, единственное в своем роде и неповторимое, особенно когда это волшебное чувство впервые.

Коренастый, невысокий Юрий Олеша походил на слоненка. Сима его так и называла – «мой Слонёнок», а он млел от удовольствия и был готов на все ради своего Друзика. Они были очаровательной парой – два голодных счастливых оборванца.

Любила ли она Юру, Сима не знала. Не задумывалась. В свои шестнадцать она пробовала жизнь на вкус. Юной девушке хотелось жить на всю катушку, хватать охапками то, что недополучила в размеренные прошлые годы: приятные вояжи, красивую одежду и вкусную еду. Теперь это все ускользало и грозило исчезнуть навсегда. Вместо изысканного и благородного дворянства теперь правила бал неотесанная, безграмотная голытьба.

Всюду грубость и отсутствие эстетики. Для Симы, дочери преподавателя музыки, с детства мечтавшей о благополучии, была невыносима мысль, что теперь всегда придется жить бедно.

Она выбрала Слонёнка не только потому, что тот был подающим надежды поэтом, и не только из спортивного интереса уесть сестру. Олеша один из немногих в их литературной компании был аристократом с соответствующим воспитанием и манерами. Рядом с ним Сима чувствовала себя королевой.

Катя

Этого не может быть, потому что не может быть вообще! Никак! Что мужики козлы и бабники, никто не спорит. Всем изменяют. Но она, Екатерина Быстрова, не все! Она уникальная. В школе парни по ней сходили с ума. Одно слово – королева.

Артём, конечно, редкостная скотина, но не до такой же степени! Чтобы так нагло и бессовестно, а главное – с кем! С этой козой кривоногой! Бесстыжими глазками луп-луп, волосенки кургузой ручонкой поправляет, типа я не такая, жду трамвая, а сама из платья выпрыгивает.

Катя едва сдерживалась, чтобы не выскочить из-за колонны и не вцепиться в рыжие лохмы соперницы.

Она несколько дней выслеживала мужа, когда тот отправлялся в фитнес-центр. Хорошо хоть, рядом торговый центр со множеством кафе. Одно из них с видом на парковку идеально подошло для наблюдения. Когда она замечала машину Артёма, то допивала кофе и перемещалась на первый этаж, к удачно скрытой колоннами террасе, чтобы уже там поджидать в засаде мужа. Два раза Артём уезжал один, и Катя уже было успокоилась, но все же что-то свербило и заставляло продолжать слежку. И вот дождалась.

Артёма даже не узнать: с заднего сиденья чисто вымытого «Вольво» ловко достал букет, и не каких-то там завалящих роз, наспех купленных в переходе. Судя по упаковке, расстарался и заблаговременно заказал свежие цветы в приличном салоне.

Катя с обидой отметила, что ей он таких давно не дарил. И дверь машины перед ней не распахивал, как перед этой Козой. Коза нагло усадила свою тощую задницу на ее место.

В Кате все кипело от ярости. Как теперь ездить в этой машине?! Она вдруг вспомнила, что давно уже Артём ее никуда не подвозил, а она и не просила, ждала, чтобы он сам предложил. Артёма вполне устраивало, что жена обходится общественным транспортом. Он бы мог ей купить машину, но не хотел. С чего это вдруг? Да и ездить ей некуда. Трамваем обойдется. Он, будучи студентом, на двух автобусах до института добирался, и она не облезет.

Было время, когда Артём собирался (или нет?) купить жене машину. К покупке прилагалось обязательное обучение вождению.

В качестве инструктора Артём видел исключительно себя. Зачем нанимать инструктора, когда есть он, великолепный Артём Бобков, талантливый наставник, всегда во всем правый, все знающий и все умеющий?

Суть обучения состояла в постоянной долбежке. Когда Катя садилась за руль, начинался прессинг: делай так! Нет, не так, а этак! Поворачивай! Поворачивай, я сказал! Да не туда! Как это ей непонятно?! Не понимает – значит, не хочет понимать! На него еще не так орали, когда учили водить. Он хотел научиться, поэтому терпел. А на нее, значит, орать нельзя?! Чем она лучше его?

По неоднократному признанию Артёма, прежде чем уверенно водить, он ободрал все углы машины. Кате же это запрещалось. Он свою «девятку» ремонтировал сам, а Кате ремонтировать машину не на что. Не заработала. Поэтому будет делать то, что скажет он. И слушать его ор тоже будет как миленькая. Иначе никакой ей машины!

Катя предпочла трамвай. Она была королевой, а на королев повышать голос нельзя. Смириться с этим Артём не мог и неоднократно заводил разговор о машине. То ли чтобы дождаться от жены раскаяния, то ли чтобы в очередной раз самоутвердиться, а скорее всего, для того и другого. Ведь какой сладкой конфеты его лишили! Орать на жену и постоянно ее поучать, чувствовать себя выше, лучше, умнее!

Всякий раз, когда Артём заводил разговор о машине, Катя его старалась прекратить, чтобы избежать очередного скандала. Толку слушать теорию вождения, не имея автомобиля? Ладно просто слушать, а то ведь непрошеный урок превращался в экзамен с упреками и прочими моральными пинками в течение не одного часа и не одного дня.

Своим нежеланием разговаривать на взрывоопасную тему Катя вызывала скрытую злобу мужа. Злоба копилась и в конце концов переросла в ком претензий. Его не слушают, читай – не дают себя поучать. Может, он и женился для того, чтобы рядом была женщина в подчиненном положении. И не просто женщина, а королева. Для таких, как Артём, есть особый кайф в том, чтобы чувствовать свою значимость перед королевой. Простушка на эту роль не годится – не будет того удовольствия, а королева – то, что надо.

Парочка укатила в неизвестном направлении, а она, Катя, осталась в своем наблюдательном пункте. И что теперь делать?

Быстрова давно держала наготове телефон, чтобы позвонить мужу и высказать ему все, что накипело. Она даже сделала несколько снимков, чтобы тот не отвертелся. Вот только дальше что? Ну устроит ему скандал, потребует развод.

Артём возьмет и скажет: «С превеликим удовольствием!» Артём сам предложить развестись не решается, а тут ответственности на нем никакой. Коза будет счастлива. Ну уж нет! Не дождетесь!

Кате вдруг стало жаль свой неудачный брак и себя. Стало ужасно жаль терять мужа – он хоть и заедал ее жизнь, но содержал, и хоть какой-то прок от него был.

«Тут нужен холодный расчет, – решила она. – Как бы ни было противно». Естественно, она это так не оставит.

– Ну она же страшная! – исступленно твердила Катя, сидя на кухне у Рыдаловой в импровизированной студии маникюра.

– Тянет на всякую дрянь. Бог увидит, пожалеет и хорошую пошлет, – объяснила Рында выбор Артёма.

Быстрова с благодарностью посмотрела на Людмилу. Ей стало неловко за то, что считала Рынду недалекой, а себя ставила выше и не могла даже допустить мысль, что будет с ней приятельствовать. Получалось, что Рыдалова единственная, от кого можно получить поддержку.

Иногда очень нужен свой человек. Свой – не обязательно родственник, свой – это который всегда за тебя, на твоей стороне, а не на стороне противника, как муж. В любой конфликтной ситуации вместо того, чтобы поддержать, Артём выискивает, в чем Катя неправа. И всегда находит. С тем же завидным усердием Артём находит оправдания любым действиям противника.

Иной раз Артём доводил ситуацию до абсурда. Водитель-обочечник, объезжая пробку, заехал на тротуар. Он задел Катю. Не травмировал, потому как ехал очень медленно, но на ее светлой куртке остались широкие полосы грязи. По мнению Артёма, виноватой была Катя, которая недостаточно быстро посторонилась. Артём не спорил, что водитель нарушил правила, но, по его мнению, что с него взять? А вот Катя могла бы предвидеть последствия, если бы думала головой.

Катерина давно перестала делиться с мужем проблемами и вообще говорить с ним о чем-либо, кроме нейтральных тем, чтобы не нарваться на критику. Ежедневно ей приходилось организовывать быт, решать вопросы с учебой и секциями сыновей, записывать их к врачам, искать различную информацию, касающуюся мелкого ремонта, семейных поездок и детских развлечений; общаться с управляющей компанией, передавать показания счетчиков и делать кучу других важных дел. Ни в чем этом Артём не участвовал, а потому даже не подозревал о работе супруги. Он полагал, что максимум, что делает Катя, – это готовит еду и пару раз в неделю смахивает с мебели пыль.

Артём упорно лепил из жены едва ли не олигофреничку на том лишь основании, что она не такая, как ему хотелось бы. Какой должна быть жена, Артём имел довольно невнятное представление. Идеал ему виделся чем-то вроде гибрида операционной медсестры (чтобы мгновенно подавала вещи), личного секретаря, незримой домработницы (чтобы не мешалась) и далее по списку. При этом Бобкову нравились независимые женщины, которые умеют красиво давать отпор. Но, когда он получал этот самый отпор от Кати, Артём принимал его за оскорбление. Первый заместитель директора «Ампиры» Бобков в силу неустойчивой нервной системы сам не знал, чего хотел.

Артём даже не осознавал, что он делал. Он искренне считал, что, нападая на супругу, он тем самым проявляет участие. Как неразумному дитяти, открывает ей глаза: это не мир плохой, это ты недостаточно хороша. У Артёма вообще все хорошие, кроме близких. Чем чужее, тем хорошее – это про Бобкова.

В начале их романа Артём был сама обходительность. Чуткий, внимательный, вежливый. В то время Катя для Бобкова была чужой, а на чужих он старается произвести впечатление. Как только Катя стала ему своей, Артём сбросил маску – предстал перед ней таким, как есть, – распущенным эгоистом.

Задушевных подруг у Кати не осталось, все со временем растерялись или перешли в разряд приятельниц, с которыми о личном лучше не распространяться. Как поняла Катя, о проблемах не стоит рассказывать никому. Слушатели найдутся всегда, да хотя бы среди родителей в классах сыновей. Им только дай возможность – будут смаковать подробности и позлорадствуют.

Раньше, когда Катя училась в школе, она рассказывала девчонкам о наболевшем, и те ее поддерживали. Выйдет вечером в беседку у входа в парк, там за чипсами и колой с подругами все обсудят, по полочкам разложат, и на душе сразу легче. Несправедливо считают, что у подростков недостаточно ума, чтобы во всем разобраться. У них, пятнадцати-шестнадцатилетних, конечно, жизненного опыта маловато, зато присутствует готовность проявить участие. В юности вообще все чище, искреннее, душевнее.

Катерине казалось, что ее школьные подруги такими же и остались, как прежде, и что на них можно рассчитывать сейчас, спустя годы.

Она ошиблась. Лучшая подруга Вика Ермолина даже не сразу вспомнила, кто такая Быстрова. Или сделала вид, что забыла. О мальчишках и говорить нечего. От толпы школьных поклонников не осталось и следа. Лёня Латухин давно женат и, наверное, счастлив со своей женой и двумя детьми. Лёня сходил по ней с ума, писал стихи. В девятом классе на стене соседнего дома, на уровне третьего этажа, написал ее имя с сердцем вместо буквы «а». Как он туда забрался, непонятно. На выпускном Латухин клялся ей в любви, но после ни разу не позвонил – поступил в Горный университет и забыл, как звали.

Никому из прошлого она, Катя Быстрова, не нужна. Оказалось, что чуткой осталась одна Рында. Или Людмила таковой и была, но это ее качество терялось под налетом грубости.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.