Саша Кругосветов
Драконово семя

4

Городская проза

Издательство благодарит «Литературное бюро Натальи Рубановой» за помощь в приобретении прав на издание книги.

© Текст. Саша Кругосветов, 2024

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2024

Предисловие
Мыслящий лев не умрет

Говорят, каждый человек может стать автором книги. Одной. Поскольку жизнь каждого человека интересна и драматична, полна несбывшихся надежд и внезапных поворотов, которые подчас настолько выразительны, что кажутся частью стройного замысла, сродни литературному.

Безусловно, жизнь каждого достойна честной и занимательной книги в жанре автофикшен… Да, да, одной.

Но писатель – это тот, кто способен написать вторую книгу. Как минимум. И чем больше не похожих на себя людей в так называемой реальности он сможет понять или хотя бы захотеть понять, чем больше он тренирует свою проницательность, невозможную без эмпатии, тем пластичней становится его внутреннее вещество и стиль письма, тем дальше он от своего первоначального, шкурного «я», тем большему количеству людей он может оказаться близок и нужен.

Писательство – колоссальная внутренняя работа над собой. Казалось, прорываясь сквозь джунгли, мучимый мошками запятых, ты рубишь себе дорогу мачете и чувствуешь себя новым Хемингуэем. Или в толпе мегаполиса выхватываешь жадным взглядом породистые лица, с болью думающие о том, что происходит вокруг. Ты идешь за такими лицами, почти не обращая внимания на привычный шум города, автомобили и неоновые вывески. И вдруг обнаруживаешь себя в пустынной саванне, погибающим от жажды – жажды уже не смысла, а буквальной. А все живое колеблется, как мираж…

Таков писательский опыт. Такова территория литературы. Такова отважная новая книга человека, пишущего под говорящим псевдонимом Саша Кругосветов.

Отважная, потому что это сборник самых разных рассказов, которые автор писал всю жизнь. Построить из опыта всей своей жизни метатекст – сложная задача. Персонажи, живущие в этих разных рассказах, очень реальны и одновременно почти полуфантастичны: мыслящий старый лев, путешествующий в прошлое сотрудник этнографического музея, подросток-сатанист, которому, к несчастью, удается его треш-проект, невозможно одаренный боксер, проигравший более слабому, но стойкому противнику. Женщины, женщины, залечивающие и украшающие эту реальность. Мужчины, жертвы медицинских и иных экспериментов…

Объединяет все эти яркие тексты насыщенность авторского психологизма, острота его взгляда. Но и бережность. Подлинная эмпатия. Какая-то грустная нежность – даже к проигравшим и промахнувшимся, как пресловутый Акелла, даже к тем, кто уже в самом финале и пропустил последний удар или что-то важное. Проиграл, но сохранил достоинство. Или не сохранил.

Эта нежная бережность притягивает в острой книге Кругосветова больше всего. То, что писатель свободно ориентируется в культуре, знаком с самыми разными литературными традициями и ментальными системами, а любопытный читатель сразу же почувствует, что перед ним эрудит, узнавший и переживший многое, – приятный бонус. Он повышает насыщенность текста. Читателю интересно.

Все так. Тоска по человеку и тоска по мировой культуре – это и есть необходимые параметры удавшейся книги.

И она перед вами: по-человечески противоречивая, весьма изобретательная, чувственная и брутальная, в меру сентиментальная, умная и атмосферная. Книга-концентрат опыта и предположений, психологии и стиля.

Прочитав ее, выходишь в собственную жизнь немного другим. Ищешь свой мачете, стираешь в машинке пыльный костюм путешественника. И отправляешься в путь. А послевкусие от прочитанной книги все еще длится.

Платон Беседин

Месть ножей

Шарипу было нехорошо, предметы перед глазами размывались и плыли. Переволновался, наверное, – хотел, чтобы не догадались, что он не такой, как все. О речи он не беспокоился. Не зря же с ним занимались лучшие специалисты по кавказским диалектам: теперь он свободно изъяснялся на нескольких северокавказских языках начала двадцатого века. И тем не менее… А вдруг что-то пойдет не так в его поведении, например? Вайнахи – народ проницательный.

Залег в хьешце – ему потребуется некоторое время, чтобы прийти в себя. Не гостиница, а горе – ветхая турлучная[1] постройка с просвечивающими стенами и плоской крышей. В окне – скошенный камышовый потолок веранды; из соседней комнаты доносится треньканье старинного дечиг-пондара.

Шарип здесь уже неделю, и все это время кто-то часами бренчал на ореховом пондаре со струнами из высушенных жил животных. Шарип видел иногда соседа, невзрачного, еще довольно молодого кабардинца в недорогом бешмете[2] и чувяках с потертыми ноговицами[3]. Звук пондара – мягкий, шелестящий. Что это за музыка? Жалкий лабиринт из десятка звуков довольно однообразно скручивался в тугую спираль, потом вновь раскручивался – и так без конца.

Наджия, хозяйка гостиницы, в окружении тощих собак рубила на куски тушки куриц для обеда, когда Шарил зашел на кухню за своим обычным утренним хударом – кукурузной кашей с брынзой. Ее дочь Сакина Зезаг, Божественный Цветок, едва начинающий распускаться, – черные глаза, пугливые и озорные, стройный стан – подала гостю большую чашку кофе с кардамоном.

В очаге просторной кухни шипело пламя, потрескивал кизяк, распространяя запах улицы, на высоких насестах сидели куры – жизнь шла своим чередом.

Шарип пожевал гвоздику и медленными глотками стал потягивать кофе, не отводя внимательного взгляда от обеих женщин. Наджия, несмотря на возраст, прекрасно сохранилась. Девочка же, еще немного диковатая, уже задыхалась, похоже, под натиском плоти. Шарип случайно коснулся руки Сакины, когда она подошла, чтобы взять у него пустую чашку. Щеки девушки вспыхнули. Наджия ненавидела всех без исключения мужчин, появляющихся рядом с дочерью. Она показала Шарипу окровавленный нож и, насупившись, заявила:

– Не трогай ее. Пока я жива, тебе не пить из этого источника.

Шарип не нашел подходящих слов. Он подумал о том, что люди здесь живут сложившимся веками укладом. Наджия тем временем одним махом вырвала внутренности курицы и швырнула собакам теплый клубок.

– С каким остервенением ты это делаешь, – сказал он. – Представь: а если б это был человек?!

Хозяйка удивилась тому, что вайнах, с детства привыкший убивать животных, разволновался из-за такой ерунды. «О Магомет! – подумала она в испуге. – Неужели это знамение?» Но в накопившемся раздражении продолжала бросать собакам потроха только лишь для того, чтобы отравить постояльцу завтрак. Шарип взял тарелку с хударом и ушел в свою комнату.

Залитая утренним солнцем долина казалась гостю почти нереальной, будто пригрезившейся во сне. На горизонте появилась точка, которая увеличивалась в размерах и постепенно превратилась во всадника, скакавшего по направлению к хьешце. Шарип успел заметить папаху, длинную темную бурку, вороного коня и черную бороду джигита. Наездник натянул поводья и перешел с галопа на рысь. Шарип уже не мог его видеть – он лишь слышал, как тот спешивался, привязывал коня к перилам веранды и твердым шагом входил в дом. В соседнюю комнату, где жил странный кабардинец.

Тот и сейчас играл на пондаре. И продолжал играть, когда в его комнате появился бородатый горец. Не отрывая глаз от струн, будто ища в них разрешение какой-то загадки, кабардинец довольно миролюбиво произнес:

– Приходи свободным, друг[4]. Я был уверен, что могу на вас рассчитывать.

– А я – на тебя, собака, – резко ответил незнакомец. – Пришлось ждать несколько дней? У тебя была возможность помолиться за свою жизнь. Но теперь я здесь.

Пондар замолчал. Наступила минута тишины, слышно было только, как Наджия точит ножи на кухне. Наконец кабардинец ответил:

– Я умею ждать, луровелла[5]. Три года ждал, когда ты вернешься из России.

Опять наступила пауза. Всадник заговорил тихо и неторопливо:

– Три года, как мне объявили чир[6], три года, как я не видел детей. – От незнакомца пахло лошадью и ветром. Он уселся за стол, не спросив разрешения. – Я только от них. Непременно нужно было повидаться с детьми. Зачем им знать, что я спешу на схватку?

– Очень хорошо вас понимаю, – вежливо ответил кабардинец. – Надеюсь, вы оставили их в добром здравии.

Горец громко рассмеялся, достал из полотняной сумки бутылку крепкого полугара и налил в стоявший на столе стакан. Пил с удовольствием, пока не увидел дно.

– В России научился пить вино, – пояснил он. – А детям дал совет: человек не должен проливать кровь другого человека. Что мне стоит дать совет? А детям, может, на пользу пойдет.

Раздался шелестящий аккорд. Кабардинец вздохнул и произнес:

– Да, это вы правильно поступили. Будет хорошо, если дети не станут похожи на нас с вами.

– Хорошо, если они будут не похожи в первую очередь на своего отца, – незнакомец как бы размышлял вслух. – Судьба заставила меня убивать. Вот и сейчас она вновь кладет мне в руку нож. А дети, они ведь вырастут и сами возьмутся за оружие. Абреки растут на нашей земле подобно чертополоху колючему. Тысяча лет пройдет, а люди все равно будут убивать друг друга. Так уж заведено в горах.

Кабардинец, словно ничего не услышав, тихо произнес:

– Осень, совсем короткий день, уже полдень.

– Для разговора с тобой мне хватит света и днем, и вечером, и даже ночью. – В голосе горца послышались нотки усталости. – Отложи пондар. Сыграем в другую игру.

Они встали и вышли из двери хьешцы. Кабардинец что-то бубнил под нос. Незнакомцу показалось, будто тот вспоминал, как ему было трудно в прошлый раз.

– Забудь, что было тогда, – серьезно ответил всадник. – Начнем сначала. Ты же сам хотел, чтобы мы вновь встретились.

Мужчины отошли довольно далеко от гостиницы. Высокое, пронзительно синее небо и поросшие травой отроги гор везде были одни и те же. Над долиной висело неяркое осеннее солнце. Внезапно они остановились и с ног до головы смерили друг друга взглядом.

Всадник скинул на землю папаху и бурку и остался в дорогой черкеске, надетой поверх бешмета.

Они уже достали ножи, когда кабардинец попросил своего противника вложить в эту схватку все его мужество – как тогда, три года назад, когда тот убил его брата. Наездник впервые уловил нотки ненависти в голосе противника.

Они сошлись – и острая, как бритва, черкесская сталь полоснула по щеке кабардинца.

Что говорила в этот день долина вечных гор? О чем она шептала, о чем плакала? Разве мы можем понять слова нашей матери, родной земли, такие же невыразимо тоскливые и непостижимые, как простодушные музыкальные лабиринты трехструнного пондара?

Из окна своей комнаты Шарип видел конец схватки. Незнакомец наносил удар за ударом, кабардинец отступал, потерял равновесие и в падении резким тычком достал-таки до груди противника. Нож на глазах укорачивался, входя в живое тело. Второй удар Шарип уже не разглядел.

Второй – решающий. Кабардинец стоя наблюдал за агонией лежащего противника, которому уже не суждено было подняться. Потом вытер нож, воткнув его несколько раз в плотный травяной дерн, и, не оборачиваясь, двинулся в сторону гор.

Понд ар ему больше не нужен. Да и кто он сам теперь? Праведное ли дело он совершил, отомстив обидчику? Что ему теперь делать на этой земле после того, как он убил человека?

Шарип пошел на кухню выяснить, как вызвать полицию.

Наджия рыдала. Сквозь рыдания прорывались неизвестно кому адресованные вопросы: почему «они» все время убивают друг друга, почему «они» приходят именно сюда, к ее удаленной хьешце, почему это все должно происходить на глазах ее девочки, когда и кто положит этому конец?

* * *

До путешествия все спецы в один голос утверждали, что петля времени не дает точки сингулярности, в которой материальные объекты непременно должны были бы разрушиться. Факт налицо – путешественник во времени вернулся на двести лет назад и вроде сохранился. Вроде…

Он ощущал себя Шарипом. Но каким-то не совсем прежним Шарипом. Будто он спит и видит сон.

Может, это и есть сон? Ему надлежит понять, что заставляет людей браться за оружие, в первую очередь – за ножи, и как приостановить этот повторяющийся кровавый мираж. Обычай драться на ножах – этим гордились, этим бравировали – должен быть пресечен раз и навсегда, он не имел права уйти в будущее, и это было его, Шарипа, задание.

Ему захотелось посмотреть, как выглядел Старый-Юрт, что недалеко от города Нежный, двести лет назад.

В прошлом все выглядело совсем по-другому, но планировка родного села в ту эпоху, откуда он прилетел, в основном сохранилась – или, может, ее специально восстановили в более поздние времена? Он сидел в трактире на углу Горячеводской и Курганной. Пил с подполковником – вначале мятный чай, а потом и ячменный полугар местного производства. В манере русского офицера было что-то властное, он сам пригласил Шарипа за свой столик, и тот сразу согласился.

– Вы, молодой человек, обо мне знаете понаслышке, но я-то вас знаю. Я – Георгий Бичехаров. Покойный Николай Федорович Гикало рассказывал вам обо мне. Старик был со странностями, любил приврать. Не ради красного словца, развлечь людей было для него, как бы это сказать… в общем, хлебом не корми.

Нам обоим сейчас делать нечего, и я расскажу, что на самом деле было той самой ночью. Героями происшедшего были Ваха Дуев и Абдул-Меджид, племянник генерала Абу Чермоева. Вы, кстати, совсем не тот, за кого себя выдаете. Я далек от мысли, что вы турецкий или какой-то другой шпион, – короче, вы можете меня не опасаться. Не буду спорить, вы, конечно, похожи на вайнаха. Но какой-то вы совсем другой вайнах. Не такой, как надо. Будто не от мира сего. Вон и крепкие вина потребляете иногда, а ведь ислам запрещает. Многие думают, что вы вроде не настоящий. И речь русская без акцента. А все равно – не наша речь. Не знаю, для чего вы здесь и для кого собираете всякого рода сведения… Но хочу, чтобы вы знали правду, а не только одно лишь вранье.

Обоих уже нет в живых, свидетели же поклялись молчать. Я тоже со всей серьезностью десятилетнего подростка торжественно присягал сохранить тайну поединка до конца дней своих. Не знаю, насколько остальные сдержали слово, но вот вам мой рассказ о том событии – по крайней мере, по прошествии столь многих лет я помню его именно так.

В тот вечер двоюродный брат взял меня отведать жаркого в Барятинском, в загородном доме своего друга, генерала Абу Чермоева.

Довольно долго мы ехали на поезде в раскаленном купе – когда же вошли в ворота поместья, выглянула луна. Все мне казалось здесь исконно-незыблемым, чуть ли не ветхозаветным: огромные, загадочные деревья, запах золотистого мяса и кизяка, повизгивание собак, охапки хвороста и огромный костер во дворе, объединивший таких разных мужчин – как по статусу, так и по вероисповеданию.

Гости – более десяти взрослых, все не старше тридцати. Бурки и бороды. Никто не обратил внимания на робкого юношу, все увлеченно говорили о какой-то ерунде – о лошадях, об автомобилях, о дорогих женщинах, о редких винах. Седло барашка, мастерски приготовленное слугами горского генерала, надолго заняло мужчин в огромной столовой.

Кто-то выступил с прочувствованным спичем, посвященным кавказским винам – сулакаури, саперави. Оратор сказал, что, согласно библейской легенде, Ной сошел на гору Арарат и первым делом посадил виноградную лозу, положив начало традиции виноделия на Кавказе.

Принесли гитару, и брат спел на русском песню абрека Урусхана и несколько куплетов на осетинском о ножевой драке в заведении на улице Фирдаус. Потом пили кофе, курили сигары. Было уже слишком поздно, о возвращении домой не могло быть и речи. Я решил осмотреть дом. Выпил без всякого удовольствия бокал шампанского и, когда уходил, слышал, как Ваха предложил Абдул-Меджиду партию в покер один на один. Все были против, Абдул-Меджид тоже не хотел, но Ваха почему-то настаивал на своем и настоял в конце концов.

Таинственно мерцали звезды высоко в горах…

Я заблудился в незнакомом и сумрачном особняке – в доме освещена была только столовая. Наконец на меня наткнулся хозяин. Не знаю, что заставило его сделать это, наверное, тщеславие коллекционера, но он подвел меня к застекленному шкафу. При свете лампы я увидел блеск ножей, побывавших во многих переделках. Хозяин открыл створки и рассказал мне историю каждого из них.

Место и время – разное, а результат всегда один. Я поинтересовался, нет ли среди них ножа Зелимхана Ахматукаева, слывшего в ту пору образцом абрека. Он ответил, что знает прославленный нож Зелимхана, этого клинка у него, к сожалению, нет. Но есть другой, не хуже, очень похожий на тот, с изогнутой крестовиной.

Внезапно мы услышали возбужденные голоса и крики. Хозяин мгновенно закрыл шкаф и бросился в сторону столовой, я – за ним.

Ваха вопил, что партнер жульничает. Он был заметно пьян, бранился – не выбирая слов, обидно и непристойно. Рослый Абдул-Меджид будто проснулся и небрежно толкнул хлипкого Ваху, тот упал и заорал, что вызывает обидчика на дуэль. Все смеялись, думая, что это шутка. Ваха встал и сказал как отрезал: «Драться, и немедленно!»

Звезды сорвались, как куры с насеста…

Не помню, кто открыл шкаф. Ваха Дуев выбрал клинок подлиннее, с изогнутой крестовиной, Абдул же взял не глядя нож с деревянной ручкой и резьбой в виде волка. «Выбрать лучший клинок, – сказал кто-то из присутствующих, – вполне в характере Дуева, он предпочитает играть наверняка». Рука Вахи дрогнула, когда он брал нож. То же самое произошло на мгновение позже и с Абдулом, и многие это заметили.

Все вышли на улицу, в холодную, сырую ночь, никто еще не знал о том, что затевается, – в шутку это или всерьез. Я был не в себе – то ли от выпитого вина, то ли от запретного желания своими глазами увидеть поединок. Похоже, что остальные участники сцены тоже не осознавали происходящего – всю компанию опрокинуло неодолимым потоком и несло теперь к чему-то неотвратимому, что уже кем-то прописано и однозначно предопределено магическими письменами. Мы все не слишком-то верили обвинениям Вахи, считая, что дело в давней вражде семей, подогретой вином… Разве мусульманам разрешено спиртное?

Противники шли рядом и настороженно наблюдали друг за другом.

– Вот здесь и сойдемся, – негромко сказал Абдул-Меджид.

Кто-то пытался их остановить:

– Бросьте вы эти железные игрушки, давайте врукопашную!

Но бойцы уже схватились. Поначалу они двигались неловко – будто боялись пораниться, наносили удары неумело. Потом опасность преобразила обоих – это были уже не юноши, а зрелые мужи: Ваха спокоен, Абдул – равнодушен. Раньше я думал, что бой – это бешеное мелькание и скрежет стали. Нет, время будто остановилось, и я мог разглядеть каждый ход, будто это была неторопливая шахматная партия. Они подставляли ударам локти, и вскоре их рукава потемнели от крови. Бой был неравным, потому что нож Вахи был значительно длиннее. Генерал, хозяин дома, закричал:

– Да разнимите же их, эти мальчишки убьют друг друга! – но никто не двинулся с места.

Абдул-Меджид пытался сократить расстояние, чтобы достать противника. Он рванулся вперед, нож Вахи тем временем остался неподвижен и вошел в грудь Абдула. Тот вытянулся на траве и выдохнул:

– Как это странно, будто я сплю.

Больше он ничего не сказал, не шелохнулся, и глаза его остались открытыми. Ваха, казалось, не ожидал, что это может закончиться смертью.

Он плакал, как ребенок, и, склонившись над мертвым, умолял простить его. Будто все, что произошло, ужасное и бессмысленное, случилось помимо его желания. А я ведь желал, именно желал быть свидетелем, и вот я увидел, что хотел. Но смотреть на это было выше моих сил. Впоследствии поединок был представлен как благородная дуэль – на шпагах или на саблях, точно не знаю.

Прошли годы, и мне не раз хотелось довериться кому-то из друзей. Но гораздо заманчивее было молчать – владение тайной возвышает над повседневностью. Совсем недавно случайный разговор неожиданно подтолкнул меня нарушить тайну поединка. Отставной полицейский ротмистр рассказал мне о поножовщинах, постоянно происходивших в долине Терека. «Этот народ, – заметил он, – не гнушается ничем, лишь бы взять верх и одолеть противника. Драчуны от природы, удаль напоказ. Но до братьев Магомедовых и Даты Туташхия об открытых поединках здесь почти не слышали». Вот тогда-то я и рассказал ему, что был свидетелем одной из таких схваток двадцатилетней давности.

Ротмистр выслушал мой рассказ очень внимательно и спросил, уверен ли я в том, что Абдул и тот, второй, как его там – Ваха, что ли? – не вполне владели ножом. Они ведь горцы и могли научиться этому искусству в своих поместьях.

Я ответил, что Ваха и Абдул совсем не военные, они только что вернулись из столичного университета, молодые люди в той компании прекрасно знали их, а также друг друга, и то, что произошло, оказалось для всех полной неожиданностью.

Ротмистр рассказал мне, чем прославились два ножа с изогнутой крестовиной – Кири Хучбастова и Зелимхана. Я сразу вспомнил о разговоре с генералом Чермоевым. Потом он сказал о том, что ножи с деревянной ручкой и изображением волка… Их ведь сотни. В окрестностях имения Чермоева в те годы бродил известный забияка и задира Ахмед Хучбаров. Тот начал в двенадцать лет, у него был именно такой нож. Нож короткий, его легко было спрятать. Но этот нож всегда приносил ему удачу. Кири Хучбастов и Ахмед Хучбаров ненавидели друг друга. Возможно, потому, что их постоянно путали. Долго искали встречи друг с другом, но так и не сошлись. Один умер от шальной пули, другой – от тифа в больнице.

Жизнь и смерть на Кавказе неотделимы друг от друга.

Больше я не говорил с ротмистром. В ночь поединка я видел клинок, вошедший в плоть, и неподвижно лежащее тело – это было лишь завершением другой, еще более давней истории. Не Ваха убил Абдула, в ту ночь сражались не люди. Клинки тихо спали рядом, в одном шкафу. Спали, пока их не разбудили. Ножи шевельнулись, и все увидели, как задрожали руки Вахи и Абдула. Эти клинки знали толк в сражениях, потому и бились как должно. Они долго искали друг друга на горных дорогах Кавказа, а встретились, когда их прежние хозяева-абреки уже истлели и превратились в прах. Оружие переживает людей. В булатной стали накопились и спят жестокость и человеческая злоба. Закончилась ли их история? Не доведется ли им встречаться вновь и вновь – до тех пор, пока не завершится история человечества?

Но история началась здесь и будет жить вечно, как небо и звезды.

Слова подполковника многое объяснили Шарипу. Но остался вопрос: кто разорвет цепочку убийств, кто сумеет снять власть древнего заклятия, висящего над его талантливым и мудрым народом и оружием, изготовленным искусными руками горцев?

* * *

Камила приготовила мужу на завтрак сыскал-чурек[7], домашний козий творог и калмыцкий чай. Они жили в этнозаповеднике на окраине Старого-Юрта. Муж любил перед каждым новым заданием провести несколько дней в этом тур лучном доме с плоской крышей. Так, как жили вайнахи в горных аулах двести лет назад. Здесь не было ни электричества, ни водопровода с канализацией, ни газа, ни отопления. Никаких информационных сетей, никаких чипов, встроенных во все что можно, в том числе – в животных и людей. Никто из друзей не знал, что они здесь, никто не станет их навещать, никто не побеспокоит. Завтра ее любимый опять улетит на хронолете в тот же Старый-Юрт, но на два века раньше. Это не просто полет, это миссия. Он должен прервать порочную цепь событий. Иначе она продолжится здесь, в этой их жизни. Камила не знала, что предпримет Шарип, удастся ли ему выполнить задание, понимала только, что это будет непросто. Но от выполнения его миссии зависит их настоящее.

Накануне они были в центре хроноисследований. Осмотрели выставку старинного холодного оружия, собранного из всех музеев Кавказа. Шарип подносил к каждому клинку терадозиметр. Уровень терагерцевого излучения этих клинков понизился незначительно после его прошлых поездок. Это означает, что в стали сохранилось еще слишком много жестокости и ненависти предков. Накопленная в них сила разрушения пока еще спит, она ждет своего часа, чтобы вырваться наружу и подчинить себе людей. Если дать сейчас выход этой энергии, она принесет множество жертв и страданий современникам.

Правительственная комиссия опять выбрала Шарила. Выбрала, потому что он чеченец, потому что он как никто любит свой народ и хорошо знает его характер. Именно ему надлежит нейтрализовать мину замедленного действия, заложенную в старинные клинки; для этого его и отправляют в те стародавние времена. Всю ночь Шарип обнимал свою Камилу так, будто это было в последний раз.

После завтрака он ушел.

Судьбу не интересуют человеческие ошибки и слабости. За каждый неверный шаг или оплошность люди получают многократное наказание.

Шарипу в лавке старьевщика удалось найти растрепанный экземпляр книги «Кровожадные мечи Мурамасы». Мечи Мурамасы, знаменитого японского кузнеца и мечника, отличались качеством, славились необычайной остротой и заслужили славу магического оружия. Считалось, что клинок Мурамасы проклят, он заражал владельца безумной жаждой крови, а потому тот всегда одерживал победы. Если меч долго пылился без дела в ножнах, он мог восстать против хозяина и заставить его совершить самоубийство, чтобы после найти себе лучшего воина.

Шарип зачитался и, заходя в хьешцу, почувствовал, будто что-то задело лоб – летучая мышь, что ли? Провел рукой по лбу – рука оказалась в крови. Он порезался об острый ржавый край приоткрытой металлической двери, которую не заметил в темноте. Всю ночь его мучил жар, и рисунки мечей Мурамасы переплетались с кошмарными видениями смертельных схваток. Наджия позвала плотников, которые возводили в станице Червленной православную церковь, и они на телеге отвезли больного в военный госпиталь города Нежного. Там он провел десять тяжелейших дней, десять дней – как десять веков. Наконец хирург сказал, что Шарип, который чуть не умер от заражения крови, теперь, хвала Создателю, пошел на поправку и скоро сможет отправиться долечиваться в свой любимый Старый-Юрт.

Стояла жара, раскаленное, как сковородка, солнце висело над горами.

Шарип был еще довольно слаб, он решил пока не заниматься делами, а просто отлежаться в гостинице у Наджии. В комнате – невыносимая духота, и даже ночи не приносят облегчения. Но как-то поутру его разбудил гром. Ветер трепал пирамидальные тополя, обосновавшиеся рядом с хьешцей. Застучали первые капли дождя, и Шарип вознес небесам благодарственную молитву. Резко дохнуло свежестью. К вечеру Терек вышел из берегов, часть долины вблизи поселка Старый-Юрт оказалась затопленной.

Из станицы Червленной, убегая от наводнения, к гостинице подтянулся дальний родственник Наджии со странным именем Марсель. Вместе с двумя сыновьями он пытался вывезти на подводе свой скарб и спасти скотину. Все трое были рослые, крепко сбитые, с рыжеватыми волосами и бородами. Между собой они почти не говорили.

Ливень не унимался. Шарип решил помочь селянам, но, будучи человеком городским, скорее мешал, чем помогал. Марселю удалось вывести часть скота, остальные животные потерялись либо утонули. Наджия отдала родственникам комнату, где когда-то жил кабардинец, и загон для скота, а сохранившуюся часть домашнего скарба они загрузили в сарай.

Переезд и хлопоты по спасению скота сблизили беженцев с Шарипом. Теперь они вчетвером ели на кухне у хозяйки и тихо дружили. Разговор тем не менее у них не получался. Зная в деталях все особенности местной жизни, Марсель и его сыновья ровно ничего не могли объяснить. Однажды Шарип спросил, помнят ли в этих местах о набегах абреков в те годы, когда Абдул-Азиз Шаптукаев[8] еще не был сослан в Калугу. Они сказали, что помнят. Если бы их спросили что-нибудь о Садо Мисербиеве, кунаке[9] Льва Толстого, они ответили бы ровно то же самое.

Шарип подумал, что в большинстве своем деревенские рассказы о старине замешаны на провалах в памяти и смутном ощущении хода времени – горцы из аулов, как правило, не знают даже года своего рождения.

А дождь шел и шел. Потоки воды смывали деревья и, кажется, сами горы.

Чтобы заняться хоть чем-то после обеда, Шарип прочел соседям, не знавшим грамоты, но немного понимавшим русский язык, два отрывка из «Хаджи-Мурата».

Несмотря на то что глава семейства жил раньше в горном ауле, приключения героя Толстого его совсем не заинтересовали. Шарип перерыл все в комнатах гостиницы и нашел томик Нового Завета, оставленный кем-то из русских постояльцев.

Полистал и попал на первую главу Евангелия от Матфея. После ужина Шарип решил попробовать, сможет ли он перевести вайнахам церковнославянский на русский. Заодно и посмотреть, понравится ли это Марселю. Слушали его почему-то внимательно и даже, можно сказать, с интересом. Вероятно, на них произвело впечатление золотое тиснение на корешке – так решил Шарип. Лишь один раз Марсель спросил, что это за бог такой – Иисус и надлежит ли честному мусульманину слушать слова чужого бога. Марсель с сыновьями считали себя мусульманами, но представление об учении Магомета имели весьма приблизительное и, скорее всего, не верили ни в Бога, ни в Аллаха. Шарип сказал, что им не о чем беспокоиться – в Коране есть пророк Иса. Это арабское имя. А греки называли его Иисус. Иса, Иисус – одно и то же лицо. Но если им неинтересно, можно и не читать. «Читай, читай», – подтвердили Марсель и его сыновья.

На следующий день селяне поспешили закончить с обедом, чтобы не мешать чтению Евангелия. К ним присоединились Сакина и еще пара горцев.

«В чем причина такого интереса? – думал Шарип. – Похоже, это у них в крови. Во все известные нам времена человечество передает из уст в уста всего две сказки. О проклятом корабле, кружащем между скал в поисках пути домой – “на родину, на родину, в Итаку!” – и о богочеловеке, распятом на Голгофе». Чем он сам-то вызвал всеобщую благодарность? Ну, полечил любимую овечку Сакины, поранившуюся о проволоку. У него были таблетки из госпиталя… Какая это все-таки ерунда.

Число слушателей постоянно росло. Подходили джигиты, заказывали у Наджии обед и оставались на чтение Евангелия. Они уже не помещались на кухне и занимали просторную веранду.

Шло время, сезон дождей не завершился. Семейство Марселя ходило за чтецом Евангелия по комнатам, как за поводырем. Они подбирали оставшиеся после него крошки. Любые его просьбы мгновенно исполнялись. Однажды случайно Шарип услышал за дверью их разговор о нем – немногословный, но смиренный и очень почтительный.

Завершив чтение одного Евангелия, он хотел перейти к следующему, но отец семейства попросил повторить прочитанное. Присутствующие при этом грозные усатые горцы с кинжалами дружно поддержали его просьбу. Им хотелось лучше разобраться… Так они сказали.

Ночью Шарипу приснилось, что ливень усилился, начинался всемирный потоп. Марсель с толпой горцев сколачивали ковчег. Они все спасутся. Когда Шарип проснулся, он решил, что за стук молотков он принял во сне просто раскаты грома. И действительно, дождь пошел с новой силой, и опять похолодало. Марсель сказал, что ветром снесло крышу с сарая, где хранился их домашний скарб и инструменты. Они сейчас восстанавливают стропила и, когда сделают, все покажут Шарипу. Он теперь не был для них чужим, неприятным городским белоручкой. О нем заботились, его баловали. В кофе ему клали не только кардамон, но и сахар.

Под утро кто-то тихо постучал в дверь. Шарип открыл – это была Сакина. В темноте он не увидел, но в постели понял – она пришла босиком и совсем раздетой. Ничего не сказала, не обняла, лежала рядом вытянувшись и дрожала всем телом. С ней это было впервые. Уходила тоже молча, не поцеловала на прощание.

О чем думала эта девушка, почему пришла к нему? Почему именно сегодня? Скажет ли она об этом семейству? Или этим многочисленным бородатым горцам, до отказа заполнившим скромную гостиницу? Шарипу вспомнился окровавленный нож в руке Наджии.

Кухонный нож – что за чушь? В этом доме сейчас, наверное, уже десятки булатных клинков. И в руках не кухарки, а настоящих воинов, суровых и опытных абреков. Может, она сама и прислала дочь? Наджия смотрела на него теперь совсем по-другому, очень по-женски, и ее томный взгляд при этом странно затуманивался. Но зачем тогда надо было присылать Сакину? Не поймешь этих сельских жителей.

Утром Марсель спросил: правда ли, что Иисус принял смерть, чтобы спасти всех людей? И кавказцев тоже?

У Шарипа не было твердых познаний в теологии, да и сам он не особо верил в Христа, тем более – в Аллаха… В данном случае надо было просто подтвердить то, что написано «от Матфея».

– Да, это верно, он спас нас. Если бы не он, мы все горели бы в аду.

– Что же это такое – ад?

– Страшное подземное царство, там грешников поджаривают на медленном огне. И это продолжается вечно.

– Он спас всех-всех, и тех, кто его распинал, тоже?

С высот свергались небесные хляби…

Очень не хотелось в который раз рассказывать о том, что произошло с Христом в Гефсиманском саду и как иудеи решили казнить его. А также о двух разбойниках, распятых на соседних крестах. Шарип решил не вдаваться в длинные разговоры и просто ответил: «Да!» – хотя это «да» и прозвучало довольно неуверенно. После завтрака опять собралось много бородатых мужчин, и Марсель попросил еще раз прочесть им последние главы.

Шарип готовил очередной отчет, который надо будет представить руководству по возвращении. Весь день снаружи стучали молотки, и почему-то у него было неспокойно на душе. Вечером ему в коридоре встретился Марсель, и Шарип сказал, что дождя уже почти нет и вода спадает. Он думал о том, что пора уже отправляться в Нежный и заняться теми делами, ради которых его сюда послали. В голове он перебирал имена авторитетных учителей и их мюридов[10], с которыми необходимо встретиться. Отвечая собственным мыслям, он произнес вслух: «Осталось совсем немного!» Марсель задумчиво повторил: «Осталось немного». Шарип шел к выходу, Марсель с сыновьями – за ним. Они встали на колени, коснулись лбом глиняного пола и попросили благословить их.

Дальше произошло непонятное. Все трое вскочили, стали кричать, бранить Шарипа, плевать ему в лицо и выталкивать во двор. Почему-то Сакина и ее мать оказались рядом, обе плакали. «Теперь я уверен, что девочку ко мне прислала Наджия», – подумал он.

Снаружи был слышен гул толпы. Дверь открылась, и в темный коридор ворвались столбы солнечного света. На другом конце двора – сарай без крыши. Из сорванных ветром стропил сколочено распятие. «Вот она, моя новая жизнь, – подумал Шарип. – Все повторяется в истории. На этот раз – как трагикомедия».

* * *

Горный хребет хранит тайны своего народа. В голубоватом воздухе пыль веков.

Камила пришла с сыном в музей центра хроноисследований.

Десятилетний Шарип подносил к каждому клинку терадозиметр. Уровень терагерцевого излучения клинков был близок к нулю. Это означало, что в стали уже нет больше скрытой энергии разрушения.

– В этом центре работал твой отец, – сказала Камила. – Он изучал энергетику стальных клинков. Никто не может объяснить нам, что он сделал. Но он сделал это. Никто теперь не скажет, что с ним случилось во время выполнения миссии. Я знаю только то, что мы больше его не увидим. Зато он оставил мне тебя.

«Я найду его, мама!» – подумал упрямый мальчик, но ничего не сказал.

Циферблат механических часов сменяется электронным, но время не обманешь, оно идет также, как десять веков тому назад.

Шарипу уже двадцать. Он вернулся с раскопок внутри церкви Георгия Победоносца, возведенной в начале двадцатого века недалеко от Старого-Юрта на месте бывшей станицы Червленной. Принес Камиле икону. Сквозь слой потемневшего, растрескавшегося лака можно было разглядеть изображение неизвестного святого, распятого на кресте. Лицо его светилось. Камила узнала мужа. Тело, руки, ноги, шея были пробиты и утыканы десятками ножей.

Наверное, тех самых, что больше уже не представляли опасности для современников молодого Шарипа и его матери и просто пылились в шкафах мало кому теперь интересного музея хроноисследований.

Зашитые

Владимир Иванович Меклин весьма трепетно относился к своему здоровью, в особенности – к состоянию зубов. К своим пятидесяти восьми он сохранил собственные зубы, но один из них был на грани – качался, несколько сколов, пломба выпала, эмаль потемнела, врач из районной поликлиники заявил, что лечить бесполезно, и рекомендовал его решительное удаление.

Зубы следует удалять осенью, чтобы ни о чем не жалеть. Осенью все умирает или с жизнью прощается.

Первое удаление – Владимир Иванович посчитал, что этому мероприятию следует уделить самое серьезное внимание. Он обратился к своему соученику по институту Бобу Стоцкому. Боб старше его на два года, поменял на импланты зубы обеих челюстей, да и вообще, по жизни куда как опытный и весьма пронырливый, попадал в сотни переделок и в конце концов всегда выходил сухим из воды.

– Вырвать зуб – дело несложное! Смотри только, Володька, чтобы инфекция не распространилась потом на все остальное, – авторитетно заявил ему Боб, сверкнув идеальными керамическими зубами. – Вырвешь один, а потеряешь сразу все.

Владимир Иванович представил себя беззубым – впалые щеки, розовые десны – и загрустил.

– Я лечусь в поликлинике при Первом меде, у Абрама Соломоновича, – ответил ему Меклин. – Сам знаешь: евреи – врачи от бога!

– Если Абрам Соломонович столь чудный врач, почему ж он не смог сохранить твой зуб, почему зуб стал шататься, почему нельзя было поставить новую пломбу?

Во что это тебе обходится? Бесплатно? Ну, мой друг, не хочу тебя обидеть, но ты не настолько богат, чтобы лечить зубы в дешевой поликлинике.

Зубы кому хочешь испортят настроение. Слово «стоматология» вызвало в памяти поликлинику на Удельной, где он лечился школьником, папа покупал ему коржик с орешками, который можно было съесть только через два часа.

– Я ходил на консультацию в дорогую стоматологию – «Шмеди» на Невском, попал к самому Бадри Пче-лидзе, он тоже сказал: «Надо рвать!»

– Ну так иди к Чхеидзе!

– К Пчелидзе… Он мне не понравился: все время рассказывал, как ему важно сбросить сорок кило и сколько времени проводит в тренажерном зале… И руки у него мохнатые, а пальцы толстые, как сосиски…

– Во-во! Знаю я Чхеидзе: из-за этого спортзала у него руки дрожат и в глазах двоится. А может, не от спортзала, а от чего другого? Дело серьезное – не надо бы тебе идти таким путем. У меня тоже все начиналось с самого первого зуба и вот, видишь, каков результат!

Чернышевский нервно перевернулся в гробу.

– Что же делать? – растерянно спросил Владимир Иванович.

– Могу рекомендовать хороший кабинет. Там работают свои люди, у них особые отношения с клиентами. И кстати, там совсем недорого.

– Скажи название, по инету посмотрю условия, тарифы, заодно и отзывы посетителей.

– Ничего не получится, – ответил Боб. – Их нет в справочниках и поисковиках. Принимают только по личным рекомендациям. Разве я не могу помочь однокашнику? Вот телефон – запишись на прием, скажи от Бориса Ильича – Стоцкого все знают.

Зубы – дело тонкое!

Октябрьским утром, проведя в душной электричке три с половиной часа, Владимир Иванович сошел в Тихвине, старинном провинциальном городке, в котором и располагалась эта таинственная стоматологическая клиника без названия. Он надеялся, что здесь работают первоклассные специалисты, иначе Стоцкий не рекомендовал бы.

Меклин чувствовал легкое волнение, першение в горле и даже озноб. Он издали увидел клинику – узнал по фотографии, которую дал Стоцкий: широкая лестница крыльца, перила – металл со стеклом, по бокам – пандусы для въезда инвалидов и современные светильники, справа и слева от входа – зеленые стенки из аккуратно подрезанных туй.

Дорога к зданию была в идеальном состоянии, газон подстрижен, оградки цветников свежеокрашены, а скамейки отполированы и пропитаны морилкой под красное дерево.

На скамьях сидели люди разного возраста, выражение их лиц было безмятежным. Единственное, что удивило Владимира Ивановича: эти то ли отдыхающие, то ли посетители были абсолютно неподвижны.

Меклин подошел к одному из них, прислушался – дыхания не слышно. Поднес мобильник к лицу сидящего: на стекле дисплея выступила едва заметная испарина – вроде не дышит, но все-таки, видимо, еще живой!

В другой ситуации Владимир Иванович искренне удивился бы и стал искать объяснение такому странному явлению, но сейчас было не до этого. Сейчас он должен оставаться в отличной форме и быть очень внимателен, чтобы не допустить какого-то неверного решения и не позволить персоналу клиники совершить не санкционированные им действия.

У самой лестницы – мужчина в плаще, он только что сошел на тротуар, приподнял ногу, чтобы сделать следующий шаг; наклонив голову, внимательно вглядывался в то место, куда должна была встать его нога, и почему-то неподвижно застыл в этой неудобной позе.

«К черту, к черту, они специально отвлекают меня от важного дела. Тот тип на скамейке явно жив, значит, и с этим все в порядке. Я сильный, моложавый, спортивный, меня так просто с толку не собьешь», – подумал Владимир Иванович и легко взбежал по ступенькам крыльца.

На ресепшене его приняла очаровательная молодая дама, халат аккуратно облегал ее прелести. Заполнила необходимые документы и предложила подождать – врач скоро освободится и примет его.

Приемная клиники ему понравилась: светлая современная мебель, чистенькие обои, деревянные кресла с пестрой обивкой. Из окна открывался вид на один из живописных уголков города. Все здесь дышало гостеприимством, внушало спокойствие и вселяло надежду на будущую счастливую жизнь.

Меклин сел в мягкое кресло, молоденькая медсестра подбежала и включила ему стоявший рядом торшер. Владимир Иванович принялся читать привезенную с собой книгу «Молчание ягнят». Со страницы на него зловеще смотрел доктор Лектер.

Вскоре его пригласили в кабинет. Врач-хирург тоже ему понравился: веселый, кругленький, с крепкими руками, он производил впечатление душевно и физически необыкновенно здорового человека. Такой же кругленькой и милой была его ассистентка.

– Операция несложная, – объяснял врач, – делается под местным наркозом, но, чтобы инфекция не распространилась по всей полости рта и вы не потеряли остальные зубы, необходимо тщательно отработать все этапы. Откройте рот, ассистент будет следить, чтобы в операционной сфере не скапливались нежелательные жидкости, а я сделаю анестезирующие уколы. И чтобы вы понимали, какие действия будут производиться в полости вашего рта, я стану все рассказывать вам самым подробнейшим образом. Если я задам вопрос и вы захотите ответить утвердительно, кивните, если отрицательно – поверните голову вправо-влево. Согласны? Вот и отлично! Я вижу, вы очень терпеливый и, самое главное, позитивно настроенный молодой человек… Вам не нравится, что вас называют молодым человеком? Моложавый – так устроит? Прекрасно, все очень даже преотличненько.

Все шло по плану, зуб был удален, продемонстрирован пациенту, слабое кровотечение было остановлено, и вскоре хирург приступил к зашиванию десны; доктор колобком катался по кабинету.

– Операция близится к завершению, – говорил он, орудуя щипчиками и иглой с растворимой нитью. – Мне захотелось предложить нашему очаровательному пациенту одну необычную процедуру. В распоряжении клиники оказался новейший американский препарат, который дает полную гарантию, что инфекция из ранки на месте удаленного зуба будет надежно купирована и никуда не распространится. Вы совсем не обязаны соглашаться, у вас и так все хорошо, и, скорее всего, у вас и без этого ротик будет в полном порядочке. Скорее всего… Но именно этот препарат дает нам с вами СТОПРОЦЕНТНУЮ гарантию. Мы никому это средство не предлагаем, но именно к вам мы с ассистенткой прониклись такой огромной симпатией, – и он подмигнул своей помощнице. – Обычно этот препарат используется только для сотрудников нашей клиники, а мы предлагаем его вам. Нет, нет, это ничего, ровно ничего не будет вам стоить. Вы просто нам оч-ч-чень симпатичны. Укол даже не почувствуете, потому что сейчас вы под анестезией. Если согласны, кивните головой. Я не сомневался: такой образованный и дальновидный мужчина обязательно примет столь заманчивое предложение. Это ведь замечательная страховка от возможных неприятностей. Вот так, теперь все в полном порядке.

Врач выпрямился, торжествующе посмотрел по сторонам и заботливо наклонился к пациенту.

– Теперь я должен вам кое-что объяснить. Этот препарат дает эффект только в случае, если он не будет контактировать с наружным воздухом. Три часа надо держать закрытым рот, и никакого наружного воздуха – дышать только через нос. Я вас предупреждал об этом, чего же вы теперь возмущаетесь? Вот она, мой ассистент, – свидетель того, что вас предупредили и вы дали свое положительное согласие. Хорошо, я вас преотлично понял, Владимир Иванович, не надо ничего объяснять мне, и закройте рот. Впрочем, как хотите, можете дышать хоть носом, хоть ртом, но я, как профессионал – у нас ведь профессиональная клиника, а не шараш-монтаж или забегаловка какая-нибудь, – просто обязан вас предупредить: в случае контакта препарата с воздухом очень вероятен некроз тканей. Нет, нет, не только десен, но и костных тканей челюстей – вам нужна операция по частичному удалению костных тканей обеих челюстей? Нет, не нужна, вот и не открывайте больше рта. Послушайте, здесь все делается для вашего же блага. Конечно, вы можете потерпеть и не дышать ртом. Но если вы вдруг случайно заговорите – с билетером в кассе вокзала или еще с кем-то… Будьте благоразумны – давайте сделаем все, что положено делать в подобных случаях. ПОЛОЖЕНО! Зашьем вам рот на три часа. Ничего страшного – вы отдохнете на скамейке в этом красивом скверике, а потом мы удалим нитки швов. Во-первых, это не больно, во-вторых, мы зашьем так, чтобы нитки были изнутри, их никто не увидит. Ну, вы согласны? Так хорошо начинали, а теперь зачем-то кочевряжитесь и создаете проблемы в нашей общей работе. Ну, вы согласны? Кивните головой. Да, это немного сложнее, чем нам с вами представлялось вначале, но зато полная гарантия. Вы еще смеяться будете над своими страхами.

Молодец! Я с первого взгляда понял, что вы прогрессивный, свободно мыслящий, современный человек. Вот так, мы с вами заканчиваем. Посидите в кресле минуточку. Я знаю, что вас беспокоит: сможете ли вы дышать носом? Вот уж из-за этого совсем не стоит волноваться! Никакой насморк, никакие слизистые выделения не помешают вам дышать. Дело в том, что чудесный препарат, который мы вам – заметьте, с вашего согласия – ввели, резко замедляет метаболизм. Пока инъекция действует, вашему организму потребуется в миллионы раз меньше воздуха, соответственно и все ваши процессы купируются и сопутствующие им биологические выделения сокращаются в миллионы раз, практически останавливаются.

У Владимира Ивановича выступили слезы.

Ассистентка, видимо, вспомнила о каких-то важных обстоятельствах, отвела веселого доктора в сторону и стала что-то шептать ему на ухо. Тот внезапно рассердился и покраснел.

– Не надо мне подсказывать, что дальше делать, яйцо вздумало курицу учить! – очень строго ответил колобок помощнице, но когда он вернулся к пациенту, на его лице вновь была маска любезности и доброты. – Ну что же, дорогой Владимир Иванович. Мне кажется, вы вполне уже адаптировались к новой для вас ситуации и готовы получить достоверную информацию о том, что в действительности с вами сейчас происходит. Но, чтобы вы могли правильно оценить эту информацию и не навредить ни себе, ни нашей клинике, где, как видите, установлено самое дорогое и самое современное оборудование, нам придется принять некоторые превентивные меры.

Он сделал незаметный знак помощнице, и та ловко пристегнула специальными ремнями предплечья Меклина к подлокотникам кресла.

Не зря все-таки Лектер так свирепо смотрел на него!

– Не дергайтесь, Владимир Иванович, и не возмущайтесь – только самому себе и навредите. Все, что здесь делается, делается только ради вашего блага. Мы с вами отлично сработали, и это гарантирует нам идеальный конечный результат. Я знаю, вы меня слышите. Мы обязаны вас проинформировать, что в ближайшее время вы испытаете очень глубокий очищающий сон. И во время этого сна в ваш организм вообще не должен поступать кислород через органы дыхания. Последствия я вам рассказал – последствия могут быть ужасны! Я понимаю, вы чрезвычайно обеспокоены и расстроены столь неожиданным поворотом событий, но, поверьте мне, через этот кабинет и это кресло проходили уже тысячи пациентов. Все у вас будет преотличненько. Нам необходимо зашить ваши ноздри, чтобы через них не поступал воздух. Нет, нет, кислород вам все равно нужен. Но уже в столь малых дозах, которые вам вполне обеспечит кожное дыхание – да, да, у нас с вами есть кожное дыхание. Я знаю, вам трудно принять подобное решение, но, поверьте, мы с вами столь далеко зашли, что обратной дороги нет. Нам предстоит сделать еще один совсем маленький шажок, и тогда будет виден свет в конце тоннеля. Ну, соглашайтесь же. Молодец, молодец, мы гордимся вами. Вот я сейчас косметически безупречно зашью ваши ноздри, потом вам нужно будет подписать бумагу о том, что все, что было сделано здесь, персонал клиники осуществил с вашего согласия.

Сволочь Стоцкий!

Врач закончил свою работу, ассистентка освободила руки Владимира Ивановича. Его движения становились все более медленными. Он этого не понимал: ему казалось, что доктор и его ассистентка катались быстрее и быстрее – мысль и внимание Меклина не успевали зафиксировать их положение в пространстве, а движения смазывались. Владимиру Ивановичу дали договор, ручку, он помнил о своем обещании что-то подписать. Меклин человек слова, раз обещал значит, подпишет, не станет же он подводить этих милых людей! Доктор с ассистенткой с трудом дождались – прошло не менее пятнадцати минут, прежде чем из-под пера пациента появились три первые закорючки.

– Все, этого достаточно, – резко сказал доктор и вытер платком вспотевший лоб, ассистентка буквально вырвала авторучку и договор из пальцев Меклина.

Владимир Иванович внимательно осматривал свою руку. Он помнил: только что в его руке была авторучка, а теперь она неожиданно исчезла. Надо уходить отсюда. Меклин стал подниматься, чтобы покинуть кресло. На лице его застыло выражение одеревеневшего удивления.

– Он что, очнется через три часа? – спросила помощница, обращаясь к доктору.

– Не говори глупостей. Разве стали бы мы возиться с ним из-за трех часов? Я ввел нормативно рекомендованную порцию, которая исключает индивида из общества, но без зверств, без фанатизма и без кровопролития!

– Жаль его, такой симпатичный человек, – пролепетала женщина.

– Мне кажется, мы поступаем с ним и ему подобными более чем гуманно. Его внутренние часы будут идти все медленнее и медленнее – в отличие от нас с тобой, он сумеет увидеть будущее. Кстати, пока часы этого человека еще хоть как-то тикают, давай-ка проведем его в сквер и усадим на скамейку Возможно, со временем он сам уйдет, но на это потребуются месяцы, а возможно, и годы.

Колобки покатились по кабинету, Владимир Иванович улыбался, как в детстве, вспоминая коржики с орехами и папу…

Врач шагнул в полумрак кабинета. Лица сидящего за столом не разглядеть, но хирург-стоматолог хорошо знал этого человека.

– Давно не виделись, док, – услышал он мягкий задушевный голос. – Ты неплохо выглядишь, посвежел, помолодел. Что за книжка с тобой?

– «Молчание ягнят», взял у знакомого.

– «Молчание ягнят» – ну-ну, правильное название! Впрочем, не хочу тебя надолго задерживать – давай-ка сразу к делам. В начале следующего года будут выборы, к этому времени следует вывести из обращения пятьдесят процентов населения республики. Надо поднажать, мой друг.

– Не ко мне вопрос: задержка за вашими «Стоцкими».

– А инициатива, где она? Дай объявление в сети, размести отзывы благодарных пациентов…

– Сами говорили: работать скрытно, клиентуру принимать только по рекомендации.

– Много рассуждать стал. Не забывай: несешь личную ответственность. Дело прежде всего, уж ты постарайся! После выборов все пойдет веселее: ненужные биологические единицы будем выводить из обращения простым решением трех правоохранителей – без согласия пациента и без канители с подписанием договоров. Так что давай! А станешь плохо работать, сам знаешь, что будет – придется и тебя зашивать.

В этом кабинете шутить не любили.

Мальбрук в поход собрался
Апории Буццати

Знойным летом 7128 года от сотворения мира…

В доме отца я прилежно занимался числами Фибоначчи, эвклидовой геометрией и ньютоновой физикой. Потом в сферу моих интересов попала гамильтонова механика, которая сформулировала классическую механику как коротковолновый предел некой волновой теории, что неопровержимо доказывает связь ньютоновой физики с квантовой механикой. Пришлось мне взяться и за уравнение Дирака, из которого следовало, что «электрон обладает собственным механическим моментом количества движения – спином, а также собственным магнитным моментом».

«Момент» – понятно, «количество» – понятно, «движение» – тоже, а «момент количества движения»? Почему «спином», а не «спиной»? Нет, это уже слишком! Но самое главное: я никак не мог разобраться, что за зверь такой – «электрон», как его разглядеть, если он такой маленький, и можно ли его использовать в обычной жизни? Кирасу – можно, кольчугу – тоже, а меч булатный – так без него вообще не обойтись!

Хвала Всевышнему, я хорошо усвоил уроки францисканца Оккама о том, что следует без сожаления отсекать новые сущности, если нет достаточных оснований для их практического применения.

Все! К черту «электрон», к черту «моменты» и «спины»! Пора уже прекращать эту бессмысленную игру в символы. Мы, к счастью, живем пока в семнадцатом веке: Гамильтон и Дирак еще не родились, а Вселенной Маклюэна не существует. А раз ее нет сейчас, то и вообще она вряд ли когда-нибудь появится!

Мир велик и огромен, а я пока ничего не знаю даже о собственном королевстве. Большая Война давно закончилась, враги разгромлены и отброшены на Запад, далеко за пределы Синих Карпильских гор. Везде тишь да благодать: реки текут, цветы благоухают, девушки песни поют, венки плетут и бросают их в воду, гадая на Русальной неделе и на Ивана Купалу, суждено ли им замуж выйти в этом году. С ними, девушками, все ясно: они замуж хотят. А я еще нигде не был, ничего не видел и даже не могу разобраться, что мне самому-то надо. Но труба зовет, собирайся в путь, рыцарь, тебя ждут дороги и новая жизнь!

Мне было пятнадцать, когда я почувствовал себя взрослым, самостоятельно мыслящим и неплохо образованным, к тому же изрядно владеющим мечом и шпагой и готовым принять свое первое самостоятельное решение – оставить отцовский очаг и начать собственную жизнь. «Неплохо бы податься к иноземцам: к Туманному Альбиону или даже в Новый Свет, но уж, конечно, не к дикарям Папуасии и не в голодную Японокан-трию, – подумал я тогда, – а до этого следовало бы ознакомиться со своей собственной страной и попытаться достигнуть границ отчих владений – все говорят, что королевство отца моего поистине огромно!»

В какую же сторону направить стопы свои? Путь воина, как известно, на кончике копья его. На запад – непроходимые Карпильские горы, протыкающие острыми вершинами небо; на север – холодные льды, на юг – бескрайняя раскаленная пустыня. На восток – следует, конечно, идти на восток, в сторону восходящего солнечного диска, какие, собственно, здесь могут быть сомнения?

Покидая уютный дом, в котором ко мне пришло понимание красоты и гармонии, и нежную семью, пятнадцать счастливых лет окружавшую меня заботой и теплом, я наивно полагал, что мне теперь предстоит совсем небольшое путешествие: через несколько недель доберусь до пределов отчизны и вернусь домой, полный новых впечатлений и интересных воспоминаний, соскучившийся по матери с отцом, по сестрам и братьям, по милым домочадцам.

Отец на ястребиной охоте, узнав о моих намерениях, сказал:

– Пусть идет, коль решил. Заодно проверим, стал ли он мужчиной, способным принимать собственные решения и доводить до конца начатое дело.

Мне показалось: он одобрил мое предприятие, но друзья и родные смеялись над бог знает что возомнившим о себе юнцом и, чтобы лишний раз подразнить младшего товарища и брата, пели веселую песенку:

– Мальбрук в поход собрался, миронтон, миронтон, миронтене, Мальбрук в поход уехал, бог весть когда придет!

Я рассердился, сказал, что не люблю фарисейства – тем более фиглярства, – и потребовал немедленно прекратить недостойное нашей семьи ерничанье, после чего они перестали наконец шутить и спросили:

– Объясни нам, непонятливым, зачем тратить лучшие годы жизни на пыль дорог, дорожные харчевни и ночевки в поле, отказавшись от культурной жизни, гигиены и даже от обычных ватерклозетов?

– А еще и на утехи с непотребными девками из кабаков, – пролепетала служанка Долорес и заплакала.

Их сомнения и насмешки произвели большое впечатление, и в результате лишь несколько наиболее преданных людей согласились отправиться со мной.

Как я был тогда беспечен! Почему я не подумал о том, чем заканчивается песня: появляется паж, который приносит весть о смерти Мальбрука и сообщает, что на погребении рыцаря четыре офицера несли его кольчугу, кирасу и меч?

Утром, во вторую декаду сентября, с наступлением бабьего лета…

Я отправился в путь, а в голове еще звучали слова песни «Мальбрук в поход собрался». Мальбрук – язвительно исковерканное имя герцога Мальборо. Но я-то, слава Создателю, не герцог никчемной островной Англии, а самый настоящий принц, сын короля, наследник огромного государства. Пусть сигареты называют столь неблагозвучным именем! Но особенно обидно было вспоминать замечание моей крошки Долли. Я к ней всей душой, а она заподозрила, будто я специально уезжаю, чтобы променять ее объятия на общество трактирных девок-замарашек, – как только она могла подумать такое?

До этого путешествия мне редко доводилось отлучаться из родного дома, и потому, как только пределы города остались позади, неприятные мысли тут же покинули меня, и весь первый день был наполнен новыми впечатлениями и небольшими радостными открытиями.

На второй день дорожные наблюдения уже меньше увлекали меня, и, когда к вечеру мы разбивали лагерь для ночлега в безлюдной долине, покрытой длинными полосами теней пирамидальных тополей в лучах заходящего солнца, мне вспомнился родной очаг и я почувствовал неожиданную тоску по прежним радостям и утехам. Тогда я написал письмо родным и отдельную записку малышке Долли и хотел было отправить домой гонца, чтобы передать послания, но, вспомнив, как два дня назад все дружно высмеивали меня, решил не посылать письма и положил их в отдельную шкатулку. «Ничего страшного, – успокаивал я сам себя. – Через несколько недель я вернусь, и все станет на свои места».

После некоторых размышлений я пришел к выводу, что надо бы выяснить, насколько далека граница, выбрал лучшего всадника, верного мне человека, дал ему арабского скакуна и поручил отправиться наутро впереди нашего отряда на поиски края отцовских владений.

«Доберешься до пограничной заставы, скажи офицеру, чтобы он организовал нам встречу, и не мешкая возвращайся назад, – сказал я ему. – Если в течение пяти дней не достигнешь границы, тоже поворачивай назад».

Запыленный гонец на коне с провалившимися боками появился лишь вечером шестого дня и сообщил, что до заставы он не добрался. Я рассчитывал, что он один, налегке, да еще на резвом скакуне, сможет преодолеть расстояние вдвое большее, чем прошла за то же время наша группа. В этом случае он встретился бы с нами пополудни седьмого дня. Но оказалось, что он двигался несколько медленнее и преодолел за это время путь всего в полтора раза больше нашего: если мы за шесть дней прошли четыреста восемьдесят верст, то он покрыл семьсот двадцать.

Я разрешил всаднику отдохнуть и продолжить путь в общей группе, написал еще два письма (родным и малышке Долли) и тоже не стал посылать их, а положил в шкатулку. Выбрал другого гонца, бородатого юношу с черными как смоль волосами, и поручил ему отправиться поутру на поиски границы и вернуться назад, если в течение десяти дней не найдет ее. Утром опытный всадник пришпорил лошадь, другого моего «араба», и, опережая наш отряд, умчался в пыльную даль. Через двенадцать дней он вернулся, но, как и первый гонец, ни с чем.

Мы проходили мимо новых сел и деревень, городов и городков, встречали множество разных людей. Все они были похожи на жителей моего города, говорили на том же языке, оказывали мне положенные знаки внимания и утверждали, что они мои подданные.

У этих людей были те же жалобы, что и у горожан в столице: споры из-за земли, денег, из-за детей и женщин. Все просили меня помочь им, рассудить их по совести и по закону. «Но я не король, – объяснял я, – просто принц». «Король далеко, как до него добраться?» – вздыхали они, и мне приходилось заниматься разрешением их спорных дел.

Прошло три луны, мы двигались вперед, границы не было видно.

Может, это козни моего географа, он не хочет далеко уходить от столицы и специально подмагничивает компас, чтобы нам двигаться по кругу? Да нет, мы все время движемся на восток: утром солнце встает как раз перед нами, а заходит – за нашими спинами. А может, наше королевство не имеет пределов? Если оно беспредельно, мне никогда не добраться до его конца.

Зачем я решил искать границы нашего государства, если оно безгранично? Надо было ловить удачу в заморских краях, отправиться в путь не на коне, а на корабле: по Альдоге, она же Нёво, потом выйти в Литориновое море, а там уже рукой подать до Ингерманландии, до Шведчины с Неметчиной и даже до Туманного Альбиона. Сразиться с саксами.

Я не нуждаюсь в советах, лишь слабак ищет ответы на свои вопросы у чужого разума. Написал письма домой, но тем не менее почел за благо тоже не отправлять их, а положил в шкатулку. Нужно ли родным знать о моих слабостях, колебаниях и сомнениях? Я уже выбрал свой путь и теперь обязан пройти его до конца и вернуться домой с победой! От этих мыслей мне почему-то стало легче, и я почувствовал силы для самого сложного в моей жизни решения. Выбрал всадника, моего одногодка на лучшем моем скакуне, поручил ему хорошо подготовиться, взять достаточно еды и денег, наутро выехать на восток и, что бы ни случилось, не поворачивать назад, пока он не достигнет пограничной заставы. Гонец унесся на восход солнца и не вернулся.

Прошло несколько лет, за это время наш отряд перевалил кряжи Гиперборейских гор, переправился на паромах через огромные реки Ап, Ионесси и Елюенэ. Мы продолжали двигаться вперед. Я убеждал себя в том, что вокруг нас раскинулась та же самая моя страна: над нами тот же купол небес, и пролетающие над нами облака видим не только мы, но и жители столицы. Люди говорят на том же языке, отдают нам обычные почести, просят разрешить такие же проблемы, что и в других краях, а птицы поют те же самые песни.

Но, как я ни уговаривал себя, мне казалось, что мы уже все-таки не в своей стране и я ей – и людям, и ветру, и птицам – совсем чужой.

Ветер заносит следы нашего пути, новые лица и страны – не познанная школярами наука.

Мы интересовались у купцов и паломников, расспрашивали бродяг и нищих на рынках – все как один говорили, что граница недалеко. И когда мнимые свидетели начинали сомневаться и по их словам можно было понять, что они говорили о близости границы, только чтобы нас как-то утешить, я призывал своих людей не сдаваться и продолжать движение на восток – вперед, только вперед! Это же наша страна, и мы должны узнать ее пределы – если не мы, то кто же?

Беспредельно только время, материя имеет начало и конец.

Прошло уже десять лет после того, как я отправил последнего гонца. Интересно, почему он не вернулся? Может, заболел или попал в лапы к разбойникам, а может, просто загнал свою лошадь? Что, если он все еще скачет вперед и не может достичь предела моей страны? Что, если он никогда не вернется? В это трудно поверить… О Господи, этот гонец служит мне так стойко и преданно, удастся ли мне когда-нибудь вознаградить его по заслугам?

Больше десяти лет в дороге! Мой дом, тепло домашнего очага, мать и отец, братья, сестры и даже малышка Долли, которую я до сих пор любил, – все удалялось, расплывалось, теряло свои очертания в мареве раскаленного воздуха. А было ли это на самом деле? Мне уже почти не верилось в их существование. Но я еще мог верить в себя, в своих спутников – их суровые лица я видел каждый день, и каждый день они делили со мной тяготы походной жизни, – в людей моей страны, которым в меру своих сил помогал разрешать их тяжбы, и в дорогу, которую однажды сам себе выбрал и которой буду следовать, пока есть силы или пока не достигну предела моей фантастически огромной страны.

Отец, ты учил меня быть верным своему призванию, идти до конца и не сворачивать с выбранного пути. О моя маленькая Долли, как ты могла ревновать меня к придорожным шлюхам – разве я покинул бы тебя, если бы не сыновний долг перед моим отечеством?

Я написал письма, в которые вложил всю боль тоски от разлуки, и положил их в шкатулку. Можно было бы отправить их домой, но я оказался так далеко от столицы, что никакому гонцу уже не по силам доставить пакет с письмами моим близким.

Как всегда, завершив написание посланий, я почувствовал новый прилив сил, будто только что поговорил с родными и получил их одобрение и поддержку. Выбрал еще одного всадника, сына моей кормилицы, поручил ему хорошо подготовиться, взять с собой достаточно еды и денег, наутро выехать на восток, быть осторожным в пути, не заболеть, не попасть в руки разбойников и, что бы ни случилось, не поворачивать назад, пока он не достигнет пограничной заставы.

Минуло еще десять лет – больше двадцати лет с тех пор, как я покинул отчий дом.

Однажды на закате мы вошли в довольно большой город, и в мэрии меня, как всегда, встречали с подобающими почестями; там же я узнал и о новостях, пришедших из столицы. Мне дали прочесть депешу – странное, пожелтевшее от времени письмо, в котором я встретил давно забытые имена, непривычные и непонятные обороты речи, изъявления чувств (неизвестно чьих и неизвестно кому направленных), которые были мне тоже совершенно непонятны.

Смысл части депеши так и не дошел до меня, но все-таки я многое узнал из нее: о том, что отец ушел в мир иной, а потому власть и корона теперь перешли моему старшему брату, что мать еще жива и приблизила к себе Долли, у той растет сын, которого, как и меня когда-то, пичкают числами Фибоначчи, эвклидовой геометрией, ньютоновой физикой и даже гамильтоновой механикой – пропади они все пропадом! Судя по описаниям ребенка и дате отправления депеши, можно было определить, что сыну Долли сейчас должно исполниться двадцать лет.

Из той же депеши я узнал, что перед смертью отец наказал мальчику, как только тому исполнится пятнадцать, отправиться в поисках границы королевства. «Если он не ослушался отца моего, то уже почти пять лет идет по нашим следам», – подумал я. Еще я узнал, что в столице многое изменилось: достроена крепостная стена; на месте дубовой рощи, где в детстве я любил стрелять из рогатки по воронам, где занимался фехтованием и верховой ездой, теперь построены пороховые погреба, казармы и плац для маршировки. И все-таки это был мой город, моя малая, немного постаревшая родина!

Несколько дней я разбирал тяжбы горожан, а как освободился, написал письма домой, на это раз их было три: матери, Долли и ее сыну, и тоже не стал их отправлять – пусть хранятся в шкатулке. Наверное, никто и никогда не увидит этих писем, а жаль: мне бы так хотелось, чтобы смелый мальчик, покинувший уютный очаг в столице, прочел послание от рано поседевшего странника.

Я подготовил и отправил еще одного всадника, чтобы тот во что бы то ни стало достиг пограничной заставы и привез мне благую весть об этом. Это был уже третий гонец в никуда, в черную, глухую, беззвучную бесконечность. Почему отец разрешил мне уехать, почему не предупредил, что путешествие будет в один конец? Теперь уже поздно думать о прошлом, обратной дороги нет.

Через десять лет я вынужден был констатировать, что и третий посланник не вернулся. Более тридцати лет в пути! Я старался не думать, что случилось с третьим гонцом, хотя мне, конечно, было жаль этого замечательного всадника и преданного воина, жаль было и лучшего моего скакуна. В последние годы я все чаще склонялся к мысли о том, что никакой границы не существует.

Что это такое – граница? Разделительная застава, высокая стена, уходящая за горизонт влево и вправо, непроходимые горы, глубокие расколы в земной коре, непролазные болота… Наверное, просто невидимая линия, за которой начинается другая страна. И если перейти такую разделительную линию, я даже не замечу ее и в своем слепом порыве, в параноидальном ажиотаже буду идти вперед и вперед и вести за собой поверивших мне людей – слепой поводырь слепых!

Как мне узнать о том, что мы уже в другой стране? Там будут другие люди, они будут говорить на чужом языке?

Вряд ли я сумею это заметить. Я уже и сам не похож на чистого юношу, покинувшего когда-то столицу королевства, и моя речь тоже все меньше походит на то, как говорили в отцовском доме. С каким трудом давалось мне понимание языка древней депеши, врученной десять лет назад в мэрии: большинство слов в ней было совсем незнакомо. И предложения составлялись как-то непривычно. Правда, во всех городах, что мы миновали за это время, чиновники мэрий и горожане принимали меня как своего сюзерена и ждали разрешения самых трудных проблем – значит, они считают себя подданными именно моего королевства.

Так где мы все-таки – еще в своей стране или давно уже пересекли границу королевства? А может, мы уже в стране мертвых? Однажды мне приснился сон, что я вернулся домой…

Я написал письма матери, братьям, Долли и, конечно, юноше, идущему по стопам человека, которого он не знал и никогда, видимо, не узнает. Какие советы мог дать юноше этот человек? Разве он сам чего-то достиг на выбранном пути, разве хоть для кого-то он стал уже примером и образцом? Так и не решив, о чем следует поведать молодому и дерзкому рыцарю, я просто написал, что скучаю без него и, если бы нам довелось когда-нибудь встретиться, это стало бы для меня самой большой радостью. Потом мне вспомнились слова отца, сказанные при прощании, и я решил по-своему повторить их в письме рыцарю: «Следуй, мой друг, однажды выбранному пути. У тебя будет цель. Заодно и проверишь, способен ли ты принимать трудные решения и доводить до конца начатое дело».

Новенькие, только что написанные послания тоже не были отправлены: до столицы слишком далеко, а найти отважного рыцаря в безбрежных просторах нашей страны вряд ли по силам моему посланнику Все мои самые сокровенные мысли и переживания последних тридцати лет были теперь в этих письмах, сложенных в одной шкатулке. Еще один всадник – четвертый, лучший из лучших (смогу ли я в следующий раз найти хоть одного такого?) – был отправлен на восток в надежде, что хотя бы он принесет мне когда-нибудь благую весть.

Теперь я понимаю тебя, отец. Ты дал мне жизнь и отправил в путь, чтобы я мог узнать, сколь огромно и велико королевство, врученное нам волею судеб. Не таково ли и само бытие наше, которое уподоблю я моей стране: богатой, необъятной, бесконечно разнообразной, без конца и без края? Велика и могуча жизнь, подаренная нам Господом просто так, ни за какие особые заслуги: владей ей, пользуйся, пей жадными глотками и никогда не находи утоления своей жажды. Но ведь и она имеет свои пределы. Мои силы уже не те, что прежде, стан не столь гибок, глаза потускнели, все реже улыбка белой волной прибоя освещает мое лицо. Наверное, я уже немного устал от бесконечной дороги. Когда-нибудь завершатся мои земные странствия, но где-то, наверное, положен предел и моей родине. Вопрос только в том, достигну ли я его в конце своего пути.

Прошло еще десять долгих лет. По привычке я написал письма родным. Жива ли моя матушка, а бедная Долли? Интересно, где сейчас отважный муж, еще в юности вознамерившийся повторить путь своего безрассудного и легкомысленного предшественника? Жив ли он, вынес ли тяготы долгого пути или все-таки развернул назад своего коня? А может, встретил нежную девичью душу, скинул рыцарские доспехи да и осел в конце концов в теплом уюте повседневной рутины?

Как же много мне хотелось сказать всем этим людям! Шкатулка становится тяжелее и тяжелее – не могу понять, зачем я пишу письма, зачем сохраняю? Мои переживания и любовь исчезнут вместе с бренным телом немолодого искателя несуществующих пределов, а никому не нужные письма истлеют и развеются по ветру.

«Воображение доставляет нам больше страданий, чем действительность», – сказал Сенека.

Вот ты стоишь перед нами, пятый всадник, вернейший из верных. Ты последний, кого я посылаю в поисках того, чего, возможно, и нет на белом свете, на тебя все мои упования, ты – последняя надежда уставшего от жизни странника!

Где-то все же есть конец этого пути, но мне, видимо, уже не добраться до него. Удивительно, как некоторые вещи неожиданно превращаются в собственную противоположность. Посетившая меня вечером мысль о том, что шансы одинокого искателя пределов при жизни выполнить свою миссию с каждым годом становятся все меньше, наутро обернулась новой надеждой, которая вновь зовет меня в лиловые вересковые пустоши и к синеющим неизведанным горам. Видимо, мы все-таки приближаемся к недостижимой, казалось бы, цели – вокруг разливается необыкновенный свет, который можно увидеть разве что во сне. Здесь другие деревья, другие горы и реки. С виду они такие же, но я твердо знаю: горы, реки и деревья созданы из какой-то особой волновой, постоянно струящейся и клубящейся материи. Мне кажется, что внутри нее я уже разглядел множество мельчайших электронов и фотонов, мне становится понятен смысл уравнения Дирака. Теперь не только невидимые крупицы вещества теряют локализацию и могут находиться одновременно в разных точках пространства, но и все окружающие предметы приходят в движение, я вижу их здесь и одновременно совсем в других местах. Да и сам я теперь не только здесь: могу, например, наблюдать за собой, выходящим сорок с лишним лет назад из ворот отцовского замка…

Однажды приснился сон: наконец-то я вижу себя на вожделенной и недостижимой границе моего королевства (понимаю, что мне осталось идти до нее чуть больше десяти лет), вижу своего первого гонца, да, это он – жив, слава Создателю, но, боже, как он постарел! – гонит и гонит своего коня, весь в движении, весь светится от того, что несет благую весть, но он, однако, еще так далеко!

Мне кажется, я уже видел этот сон.

Как я раньше не понимал: в мире нет ничего такого, что имело бы границы.

Отец показывал мне в галилееву трубу Млечный Путь, планеты и звезды, стремительно улетающие в бездонную черную мглу. Его Величество Электрон кажется мне теперь бесконечно сложным, сотканным из непостижимо мелких кусочков и волн, и путь в этот микромир столь же бесконечен, как и путь к краям Вселенной, где все может быть устроено совсем наоборот: где смогут наконец пересечься параллельные прямые и самые малые из созданий божьих станут самыми большими.

Жизнь возвращается ко мне, я поднимаю свой лагерь, мне вновь интересно, что ждет нас впереди. Необычная тревога охватывает меня. Что это – воспоминания о покинутых радостях отчего дома или нетерпение, желание поскорее увидеть новые земли там, куда мы держим путь? Послать ли еще одного гонца, чтобы разведать дорогу? Или просто двигаться вперед и со временем встретиться с первым гонцом, от которого мы все узнаем?

Как-то вечером, зимой или осенью, не помню, когда я в одиночестве ужинал, в палатку вошел тот, кого ждали целую вечность и не надеялись увидеть, – мой первый гонец. Посланец с трудом держался на ногах от усталости, но мог еще улыбаться. Мы не виделись сорок четыре года. Он достиг заветной цели за тридцать шесть лет и восемь месяцев и сразу двинулся назад – навстречу моему кортежу. А мне еще идти и идти – одиннадцать долгих лет! Когда отряд дойдет до границы нашей страны, мне будет семьдесят!

Я уже не тот, что раньше: усталость все чаще сковывает мои члены, и не исключено, что черный плащ смерти обнимет меня прежде, чем я достигну пределов государства.

О, этот фантастический всадник! Он счастлив тем, что выполнил поручение своего принца, достиг края нашего мира и принес к тому же пакет с письмами, доставленный на пограничную заставу почтарем из столицы за несколько дней до его прибытия. Вот они передо мной, эти письма, – они написаны сорок четыре года назад, сразу после того, как я покинул родной город. И все эти годы мой всадник гнал и гнал своего скакуна – через леса, пустыни, горы, переплывал реки и озера – трудно представить, сколько лошадей он сменил на этом длинном пути, прежде чем встретиться со мной!

Отправляйся на отдых, великий воин! Ты можешь продолжить путь вместе с отрядом, а можешь направить коня в сторону столицы – доберется ли гонец до нее, ведь на это уйдет почти тридцать лет?

Я устроил праздник в честь возвращения посланника – праздник познания пределов! – щедро одарил его за благую весть и за письма родных тоже – вот только открывать их мне совсем не хотелось.

И все-таки я заставил себя прочесть пожелтевшие, непонятные, полные несусветной чепухи сообщения из мира, которого уже давно не существует даже для меня, – письма чужих людей, ненужные письма! Лишь одна короткая запись, выведенная на листке рукой отца, привлекла мое внимание и заставила задуматься. Несколько раз я перечитывал ее, и вдруг мне показалось, что события и перипетии моей нелепой и бессмысленной жизни (в которой была только одна доминанта: доказать всем и в первую очередь самому себе, что я человек долга, что умею принимать решения, брать на себя ответственность и доводить до конца начатое дело), хаос и пестротень путевых впечатлений и воспоминаний неожиданно оформились в некую стройную конструкцию. Мысли и события встали на свои места, и я увидел величественное и прекрасное здание собственной жизни, которое мне за сорок четыре года странствий удалось построить. Что это было – мираж, чудесное видение, яркая вспышка или кратковременное затмение разума? Путник должен уметь жить реалиями – я решил выбросить глупости из головы и постараться забыть о записке отца. Прав Сенека!

Мы двигались вперед. Я радовался, что люди идут ко мне, сыну короля, для решения насущных проблем и мне пока хватает силы и доброй воли помогать им. Каждую встречу и каждое новое впечатление я принимал с таким восторгом, будто это был первый день путешествия. Если мой второй гонец жив, мы встретимся с ним через два года, то есть на сорок шестом году пути. Так и случилось. К моему глубокому удивлению, он тоже привез мне с заставы пакет писем из столицы. Они были отправлены через два года после того, как я ее покинул. Как отец рассчитал, чтобы почтарь со вторым пакетом прибыл на заставу незадолго до появления там моего второго посланника? Видимо, он знал, где находится край королевства, и понимал, куда и когда я буду посылать гонцов. Я не стал читать этих писем, потому что среди них не было послания одного-единственного человека, который интересовал меня, – мальчика, сына Долли, он был тогда еще совсем маленьким.

Жизнь моя приобрела наконец смысл и конкретные очертания. Я жадно впитывал новые впечатления. Вокруг была моя страна, и в ней жил мой народ. По мере нашего продвижения на восток среди жителей королевства стало появляться все больше подданных с раскосыми глазами. Это происходило, наверное, оттого, что им приходилось дольше смотреть на солнце. Тем не менее можно было не сомневаться в том, что это мои подданные, потому что одевались они как люди столицы, разве что беднее, говорили на моем языке, принимали меня как королевского сына и обращались со своими просьбами. Я смотрел на своих спутников, на себя в зеркало – мне казалось, что мы тоже стали немного раскосыми.

Дальше все было понятно: появились третий и четвертый гонцы, они прибыли вовремя и привезли пакеты с письмами, которые я тоже не стал читать. Это случилось на сорок восьмой и пятидесятый годы наших странствий.

Моя миссия близилась к завершению – через пять лет я должен достигнуть границы моего королевства. Все мои спутники устали от такой жизни и раньше времени состарились – мы пятьдесят лет покрывали каждый день по восемьдесят верст, не больше, но и не меньше, а если и останавливались где-то, то старались в последующие дни наверстать упущенное. Нужно ли посылать шестого гонца? Мне не найти уже всадника, который смог бы двигаться в полтора раза быстрее моего эскорта. А отыщи я, паче чаяния, такого – самого сильного, самого верного, – он отправился бы в путь и вернулся ровно через четыре года. Это если бы у него все шло как в математической задаче: из пункта А в пункт Б…

Но жизнь не школьная задачка, все может пойти совсем по-другому. А что, если четыре года спустя гонец прибудет на место встречи и не найдет меня? Лишь увидит на горизонте огни нашего лагеря и подумает: в чем причина, почему принц прошел за четыре года меньше обычного? Мой верный гонец войдет в палатку с пакетом нелепых, никому уже не нужных писем в руках и остановится у входа, увидев своего сюзерена, неподвижно лежащего на походной койке. По правую и левую руку от меня будут стоять два солдата с факелами в руках. И вся нечеловеческая скачка моего посланника окажется напрасной. Все может случиться – нет, шестого всадника никуда отправлять не надо!

Через два года прибыл последний, пятый всадник – тоже с письмами. На него была вся моя надежда, когда-то он был самым главным. Теперь стало ясно: этого гонца можно было не посылать. Следует, однако, признать, что он совершил настоящий подвиг: путь пятого всадника оказался короче других, но, уходя на задание, он был намного старше тех, что покидали лагерь совсем молодыми или зрелыми, полными сил мужчинами. О твоем подвиге, мой друг, я не забуду всю оставшуюся жизнь!

Прошло еще три года, и мы увидели красный песчаный берег и безбрежное синее море. На берегу была застава с флагами нашего королевства. Отмеренные мне пятьдесят пять лет после выхода из ворот столицы почти истекли. Я уже не мог ни идти, ни ехать на лошади. Меня везли в специальной карете, но я строго следил, чтобы группа каждый день неизменно покрывала расстояние в восемьдесят верст. Четыре офицера заставы встретили меня и оказали необходимые почести. Всадники эскорта помогли снять кольчугу, кирасу и меч с пояса – верные железные друзья больше мне не понадобятся; я просто сидел в кресле на берегу и смотрел на море и небо. Дневное светило за моей спиной готовилось к ночи, на вечернем небе можно было разглядеть свет Венеры и четырех звезд. Венера, казалось, улыбалась мне и говорила о любви, а звезды – о четырех добродетелях: мудрости, справедливости, мужестве и умеренности. Я взглянул на старшего из офицеров заставы: он показался мне похожим на Катона Младшего Утического, величественного стража Чистилища.

Подошли рыбаки, и я спросил их, чье это море.

– Это море вашего королевства, – ответили они.

– А далеко ли оно простирается и есть ли ему конец?

– Мы не знаем, есть ли ему конец, никому из нас не удавалось добраться на лодке до противоположного берега или увидеть его.

– А встречали вы когда-нибудь рыбаков с другого берега?

– Нет, – ответили рыбаки, – никогда такого не было.

«Значит, это не граница государства, – подумал я. – А застава стоит здесь просто потому, что ее нельзя поставить на море».

– Приходили к вам еще какие-нибудь письма? – спросил я офицеров.

– Писем больше не было, – ответил один из них. – Но три луны назад пришла депеша с новостями из столицы.

Он назвал дату, когда ее отправили сюда, это произошло через восемнадцать лет и четыре луны после того, как я покинул свой дом. В депеше говорилось, что мой брат, коронованный после смерти нашего отца, скоропостижно скончался и ушел в мир иной, власть и корона перешли его сыну.

Я поблагодарил своих спутников, раздал им все, что у меня было, и распустил отряд. Мне самому придется остаться здесь, потому что, скорее всего, я уже не переживу эту ночь. Позвав офицеров заставы, я передал им тяжелую шкатулку и сказал:

– Сюда, к вашей заставе, приближается отважный рыцарь, прекрасный принц нашего королевства. Возможно, он направит вам гонцов, чтобы узнать, где застава, или сам прибудет в сопровождении свиты. Вручите ему или его гонцам шкатулку с письмами. Что передать на словах? Ничего не надо передавать, все уже здесь. Впрочем, я, пожалуй, напишу ему еще одно письмо.

Мне вспомнилось послание отца – я получил его на сорок четвертом году моих странствий, но только сейчас, по прошествии еще одиннадцати лет, осознал, что он хотел мне сказать. И вот что я написал тому, кто шел вслед за мной: «Мой сын, единственная услада моего сердца. Ты, наверное, задаешься вопросом, что заставило меня выбрать и пройти путь, в пять раз больше расстояния до Луны, и как этот путь разместился на нашем небольшом и уютном земном шарике. Хотелось бы мне самому ответить тебе, но нам, увы, не суждено встретиться. Сколько отпущено моему сыну – пятнадцать, двадцать, двадцать пять лет? Каждому отмерено свое, и ты придешь сюда в последний день своей жизни. А я не смогу ждать ни двадцать пять, ни двадцать, ни пятнадцать лет, ни даже один год – моих сил хватит только на одну эту ночь. Буду смотреть в звездное небо и думать о тебе. Может быть, мне удастся встретить еще один восход солнца. Если до тебя дойдет это письмо, значит, ты совсем близко, значит, ни за что уже не повернешь назад и обязательно достигнешь края нашей земли. И потому настала пора сказать тебе главное. Ты должен понять, что мой старший брат, твой уважаемый дядя, к сожалению, так и не смог стать настоящим королем, а его коронованный и, возможно, весьма достойный сын тоже, видимо, им не станет. Я ухожу, и из тех, кто по-настоящему принял это королевство и копытами своих коней измерил его, остаешься только ты. Ты один и есть настоящий хозяин этой земли».

«Поймет ли сей славный муж, что означает “стать хозяином земли”? – подумал я. – Почему нет? Его безрассудный предшественник разобрался, и он сможет – в особенности если проявит интерес к смыслу и скрытой поэзии уравнения Дирака».

Положив письмо в шкатулку и вручив ее офицерам заставы, я почувствовал, что сделал все необходимое. Мне теперь не о чем жалеть. Интересно, как получилось, что отец, достигнув в свое время края нашего государства, сумел вернуться домой, а потом еще успел вместе с матушкой родить кучу мальчишек и девчонок и меня в их числе? И еще вопрос: если его нет теперь в столице королевства, то где он? Не отец ли прислал Венеру и четыре ночных звезды, чтобы поддержать меня в трудную минуту?

На душе было легко и радостно: вспомнилась веселая концовка песни о Мальбруке:

Четыре офицера, миротон, миротон, миронтень,
Четыре офицера за гробом шли его.
Один его кольчугу, миротон, миротон, миронтень,
Один его кольчугу, другой кирасу нес.
А третий – меч булатный, четвертый – ничего!

Только сейчас я понял, какую счастливую жизнь прожил. Они были правы, мои домочадцы, это действительно песенка обо мне:

Теперь мы все пропели, миротон, миротон, миронтень,
Теперь мы все пропели и песне той конец!

Течение жизни

Константин, высокий, элегантный мужчина, авторитетный предприниматель, как говорили в те годы, легкой походкой зашел в ресторан «Тихая жизнь», что напротив круглой башни милицейского общежития. «Тихая жизнь» – странное название для ревущих девяностых… В этом ресторане часто назначались встречи с важными людьми, за «дружеским» обедом решались большие дела.

Костю ждали солидняки – замгубернатора областного центра N, бледный человечек с непроницаемым лицом, и шустрый, бурно жестикулирующий олигарх. Оба – крошечные, почти лысые, хоть и молодые, один – белесый, молчаливый, другой – черноволосый, не в меру говорлив. Власть и бизнес. Такие разные… С виду. На самом деле – всегда вместе, не разлей вода. На самом деле – одно и то же, две ипостаси одного. Раньше это называли «руководящая и направляющая»… А сейчас? Трудно подобрать слово – элита, верхушка, избранные, сливки общества, суперэлита, истеблишмент, соль земли – ничего не подходит в точности, но понять можно – накипь такая, всплыла самозванно, прибрала к рукам рычаги общества, закрыла поры, перекрыла всем кислород, важняки-солидняки, по-другому не скажешь. Разные, очень разные, могут и в конфликте быть, могут душить, убивать друг друга, если потребуется, если обстоятельства сложатся, если карта ляжет… Без злобы, без ненависти – просто бизнес, ничего личного, что тут объяснять? Потому что хорошо понимают друг друга, даже симпатизируют, потому что социально близкие… Одному делу служат… Какому делу-то? Кому служат? Народу, наверное, стране, так говорят, во всяком случае…

Тихий разговор в мрачном, затемненном интерьере.

Кроили, перекраивали собственность… Говорили о телевизионных компаниях. Без Кости в этом деле ну никак не обойтись. Костя «держал» все телевидение города. Не владел – именно «держал». Без него нельзя перекраивать, тем более деньги вытаскивать, это главное, реклама в девяностые держалась на наличке. Идеология и вещание – Константин в это не вмешивался, важнякам-солиднякам интересно – пусть занимаются. Власти, формальные и неформальные, «предержащие» и финансовые, уважали Константина. Помимо телевидения, он контролировал рынок ритуальных услуг, был «смотрящим» по городу N от московских «дедов», имел «своих» чиновников в городской администрации и законодательном собрании; говорят – об этом, правда, шепотом, – крышевал самого губернатора. Уважали. Не так чтобы очень… Но считаться приходилось. На данном историческом этапе.

С Костей приятно иметь дело. Вежливый, корректный, одет с иголочки, ногти всегда в порядке, черные волосы и небольшие усики аккуратно подстрижены. Этакий рыцарь удачи, элита джентльменов с большой дороги, мушкетер сходняков, стрелок, наездов, разборов по распоняткам, связующее звено между блатными королями и разночинными братками без понятий. Природное умение «залечить тему»[11], навыки и умение «держать базар», стремление снять проблемы без кровавых разборок. Для Константина важней всего принцип, важнее денег, влияния, власти – мушкетерская честь и красивый жест… Рассказывают, что однажды, после долгих и бесполезных «терок» с упрямым пацаном из конкурирующей группировки он сказал: «Ну что, мазы[12] не будет? Тогда так… Видишь лес? Берем стволы, идем туда, ты и я, кто вернется, тот и прав». Смелый ход и идея красивая. Понтить тоже надо уметь. Такой вот хитроумный идальго из города N, безупречный Дон-Кихот в море мутной братвы. Для замгубернатора и олигарха Константин все равно чужой человек; что им делать? Ребята они не брезгливые, надо же «экономику» двигать…

Важняки-солидняки задержались в ресторане после ухода Константина. Может, зря мы все это затеяли с ним? На днях губернатора сменят, решение-то уже подготовлено. Кто придет? Знаю его, мужик неплохой. Рекомендовали? Рекомендовали – те, что надо, те и рекомендовали. Новенькому сейчас правильного человека подберут. Не пойдет же тот под чужую крышу, зачем подставляться? Какого человека? Такого, чтобы наследил уже изрядно, чтобы зацепки были, чтоб убрать можно было на раз, если потребуется… Похоже, впустую потратили мы с тобой время с усатеньким. Да нет, может, и не зря, было бы неумно и легкомысленно… Недооценивать… Крыша все-таки… Крыша не крыша, не нашего ума дело… там все и определят. Может, уже и определили…

Звериным своим чутьем Константин уловил – что-то здесь не так, по спине пробежал предательский холодок. Обсуждать-то обсуждали, даже договорились о чем-то, да будто не всерьез. Так, чтобы галочку поставить. Навел справки у нужных людей и отправился к «своим». «Бригадиров» нашел в бане. Кого-то в купели с голыми телками, кого-то – у стола, тоже с телками, полуголыми. Стол ломился от водки и закуски. Все как в тумане, свет притушен. Бело-розовые качки уже лыка не вязали – неплохая, видно, гулянка получилась.

«Разве можно на таких положиться? – с тоской думал Константин. – Сколько знаю – все у них одно и то же. Водка, бабы, чтобы помясистей да потолще… бои без правил, зелени побольше, Тахо и дом понтовый, чтобы поближе к даче губера, – вот предел их мечтаний».

Тоска сменилась раздражением. «Как были фуфелами, кидалами на авторынке… “Выросли” аж до рэкетиров, ух ты, ах ты… И теперь – то же самое. Их потолок. С гопоты что возьмешь? Суета сует, а остальное? – все суета. Пора бы, наверное, тебе, Константин, душой к Богу повернуться».

– Пацаны, найдите Кувалду, надо перетереть кое-что без свидетелей.

Приволокли Савелия, кличку Кувалда он получил за могучее телосложение и несоразмерно большую голову. Глаза навыкате, сам – в полубезумном состоянии, с трудом удалось привести его в чувство.

– Очнись, Савелий. Ситуация непростая, новый гу-бер будет, чья креатура – не знаю. Да что я тебе говорю? Креатура… Чего глазами хлопаешь, пиндос, тебе бы только телок натягивать и водку жрать… Слушай сюда. В Москву еду – с Дедом советоваться. Будешь пока смотрящим… Оставляю пакет на хранение, лимон зеленых.

Прошло несколько дней. «Ниссан» цвета мокрого асфальта тихими московскими улочками пробирался в сторону аэропорта. В автомобиле, помимо водителя, – Константин с подругой и охранником. Непонятно, почему осторожный Константин в этот раз был не на бронированном автомобиле… Депрессняк, потеря бдительности? Возможно, не хотел привлекать внимания. Константин сам себя пытался уговорить, что все в порядке.

– Дед уверяет: у него все схвачено. Новенького знает, поговорил уже с ним, с людьми, которые его протолкнули, – тоже. Непростые, конечно, люди. Новенький, как заступит, будет работать со всеми, меня не тронет. Дает, блин, гарантии. А еще – останусь положением и смотрящим при «дедах». Думал, Дед – слабак, даром что коронованный. А он, смотри ты… Мои-то не кинут, Кувалда, хоть и бычара тупой, но не сдаст. Кишка у него тонка… Против меня идти. Хотя лимон зеленых не хухры-мухры.

Бабье лето, тепло и сыро. Неспокойно на душе у Константина, мерзко – кошки скребут, и тучи свинцовые собираются. Знобит. А на месте оранжево-красных кленовых листьев видятся движущиеся черные контуры – откуда днем взялись летучие мыши, да еще такие большие? «Надо бы жизнь круто менять, пора уходить от этого. Часовню построю где-нибудь. Сделаю объяву на сходняке. Легализуюсь… Вот вам лимон, берите. У Кости и без этого хватает. Шуруйте без меня, братаны. Не держите зла на “Костю-телевизионщика”».

Водителю пришлось притормозить в темном переулке возле здания представительства ООН, где дорога делает крутой поворот в сторону Воронцова Поля. Едва машина замедлила ход, по пандусу со двора брошенного Института питания скатился мотоцикл с двумя седоками в черных шлемах. Мотоцикл поравнялся с «Ниссаном», седоки неожиданно выхватили укороченные «калаши», открыли шквальный огонь. Константин сумел-таки боковым зрением заметить АК – испуганно взвизгнула мысль: «Кто-теперь-построит-мою-часовню?», – столкнул подругу в просвет между сиденьями и закрыл своим телом. Мотоциклисты буквально изрешетили автомобиль, бросили автоматы с пустыми рожками и с ревом умчались в сторону Подсосенского переулка. Прохожий, выгуливавший собаку на обочине дороги, едва успел отскочить от мчавшегося на него мотоцикла… Обычный человек с черным псом, привратник ада…

Когда появились милиция и скорая, все было кончено: из продырявленной машины извлекли трупы мужчин и истекавшую кровью женщину в шоковом состоянии. Красивая киношно-гангстерская сцена из американского боевика, профессиональные исполнители в черных шлемах, эффектный финал для благородного джентльмена удачи.

Введенный в Центральном округе Москвы план перехвата результатов не дал. Преступники бросили мотоцикл и скрылись. Криминалистам осталось лишь собрать гильзы и прихватить брошенные «калаши». Позже экспертиза установила, что автоматы раньше нигде не светились.

Прошло еще несколько дней. Замгубернатора и шустрый олигарх вновь встречались в «Тихой жизни», на этот раз – уже с другим авторитетным предпринимателем, которому на время была дана возможность легализоваться, город дал «добро». Проблем телевидения не обсуждали, с телевидением все теперь ясно. Решались вопросы морского порта и сети автозаправок. Дело – прежде всего, надо «экономику» двигать. Служить народу, стране…

Савелий по кличке Кувалда опять развлекался с друзьями в бане. «Меня нет и не будет», – громко сказал Савелий, когда зазвонил его мобильник. Кто-то из дружбанов все-таки взял трубку и ответил.

– Это из Москвы, Дед собственной персоной.

– Глазами хлопаешь… Что-то не понял, пиндос? Очнись, тебе только бы телок натягивать и водку жрать.

Кувалды нет и не будет! Ни для кого. Налей-ка моей пацанке…

– Но…

– Никаких «но»! Те не хватает чего-то? Водка, бабы, бабло, бои без правил, Тахо и дом понтовый рядом с губером… Все у тебя есть!

– Да ладно, Савва, я так… Дед просил передать: новенький тобой доволен.

Последняя схватка

Он понял, что жизнь клонится к закату. Старый лев решил покинуть прайд.

Казалось бы, у царя зверей не было причин сомневаться в своей силе и власти. Его бесчисленные потомки и сейчас еще держат в страхе обитателей степей севернее Сахары и лесов на подступах к Атласским горам. Пищи им хватает: на ступенчатых плато Северной Африки водится немало кабанов, оленей и степных антилоп-бубалов.

Кто может сравниться размерами и силой с великим львом – возможно, единственным берберийским львом, сохранившимся в Африке?

От его ночного рева в ужасе просыпались жители окрестных деревень. Огромная, черная, косматая грива, отрастающая у таких львов из-за избытка гормона ярости, вызывала страх у молодых самцов, блуждавших по пустыне в поисках добычи и самок, и в схватке была неодолимым препятствием для их клыков и когтей. Кто мог бы сравниться с самим царем? Разве что его собственные братья и сестры – какие они были красавцы! Живы ли они? Мы-то с вами знаем: многих из них отловили и содержат в зоопарках марокканского короля Хасана II и эфиопского императора Хайле Селасие I. Но есть ли еще на свободе дикие берберийские львы, кроме этого потрясающего самца, неизвестно.

Превратности судьбы не вызывали у немало повидавшего благородного животного ничего, кроме презрения. Чем можно удивить царя зверей, достигшего высшего уровня звериного величия, что нового, неизвестного для себя может он сотворить в этой жизни? Победить и прогнать еще одного молодого льва, сорок раз за день покрыть еще одну молодую львицу, сломать хребет еще одной самоуверенной и отвратительной гиене?

Семейные радости – рождение малышей, их писк и возня – не особенно радовали его и тогда, когда он был совсем молод, когда только сверг прежнего властелина и осваивал роль главного самца прайда.

Не особенно увлекала его и коллективная охота. Здесь все определяли ловкие добытчицы, быстрые и беспощадные львицы его семейства, а им помогали набирающие силу молодые львы. Не царское это дело – выслеживать, окружать, догонять и убивать жертву. Как только лев стал правителем, он только издалека следил за действиями семьи на охоте и в дальнейшем приближал к себе, отмечал своим особым благоволением наиболее отличившихся ее членов. Когда-то в этих краях близ Агадира и Марракеша во множестве встречались буйволы, жирафы и даже карфагенские слоны – их и сейчас можно еще встретить. Его львицы с помощью молодняка могли завалить даже таких гигантов звериного мира. Они брали на себя все труды и риски, проявляя чудеса отваги, – а ведь многие из них во время охоты получали увечья и даже гибли от ударов могучих животных. Сам же глава прайда приближался к добыче, лишь когда дело было сделано. Подходил не торопясь, члены семейства разбегались, и он получал свою львиную долю. Остальным разрешалось приступить к пиршеству лишь после того, как повелитель заканчивал трапезу и отходил в сторону.

Он владел здесь всем и вся, отгонял молодых львов, пришедших со стороны и посягающих на его место в прайде. Защищал самок и молодняк от нападения шакалов, гиен или леопардов и уступал дорогу только стаду слонов, если те пересекали место отдыха львиной семьи. И пока это у него прекрасно получалось.

Но прошло много ночей и лун, и царь почувствовал усталость. Самки, которые борются за место первой львицы. Постоянно путающиеся под ногами беспокойные детеныши. А надменные похотливые двухлетки, у которых уже прорастают гривы? Они уверены, что весь мир и все самки существуют только для них, – таких следует вовремя изгонять из семьи…

Уходите из прайда, ищите новые семьи и доказывайте там свое право стать вожаками. Сколько раз он все это уже проделывал!

Теперь бывший правитель уверен, что покинул прайд по собственному почину. Он достиг такого уровня царственности и достоинства, что может позволить себе жить один. Ему кажется, что теперь он будет по-настоящему счастлив и свободен. Но отчего так беспокойно рыщет он среди чахлого сухого кустарника, почему столь часто озирается по сторонам и принюхивается, что беспокоит его? Какие неясные звериные воспоминания теснятся в его огромной голове и мучают его? Почему он нарушает гармонию и симметрию природы и бродит теперь один по этой дикой саванне, где законом свыше предустановлено обязательное «каждой твари по паре»?

Нет, он ушел не из высших соображений – какие особые соображения доступны зверю, рожденному убивать? Всегда при нем все, что льву нужно для жизни: хитрость, ловкость, изворотливость, отточенные навыки охотника, грубая и несокрушимая сила, безжалостность, инстинкт властителя…

Но царю зверей не хочется признаться самому себе в том, что его просто выгнали из прайда. Он всем опостылел своим бездельем и претензиями на безоговорочное господство. Молодые львы сами уже в состоянии защитить молодняк от нападений леопарда или гиен. Зачем им нахлебник весом почти в двести пятьдесят килограммов?

Молодняк дружно отогнал старого льва от убитого бубала, а львицы не стали вмешиваться – возможно, они привыкли к нему, а привычка убивает страх. Это продолжалось уже несколько дней, его не раз оттесняли от добычи, допускали к пище чуть ли не в последнюю очередь. Вот и пришлось уйти, оставив свой прайд без доминантного самца.

Надо бы поесть, но вокруг не видно ни антилопы, ни даже мангусты – одни кусты и термитники. Он бродит в одиночестве три дня без еды и каждый день теряет в весе десять килограммов, становясь все слабее и слабее.

Солнце садится, и тень одиноко бредущего льва удлиняется. Зверь смотрит на свою тень, и ощущение собственной никчемности и неприкаянности на время оставляет его. Лев думает, какой он все еще огромный и мощный и что нет в природе другого такого величественного и могучего льва. Да нет, бывший повелитель саванны уже не столь велик и силен, как прежде, возраст, голод и одиночество делают свое дело. Тем не менее он еще производит впечатление монументального и царственного зверя и выглядит владыкой, в котором воплотился неукротимый дух дикой природы и таинственная магия доисторической тьмы, праматери нашего мира.

В этот вечер льву повезло – он встретил одинокого бородавочника, самца дикой африканской свиньи, одного из самых безобразных существ в мире. С возрастом у бородавочников вырастают огромные клыки, на морде вздуваются четыре бородавки, а за головой поднимается надменная холка, покрытая жесткой щетиной.

Почему бородавочник был один? Возможно, искал убежище на ночь, бежал, чтобы до темноты спрятаться в термитнике, в норе трубкозуба или дикобраза. На этот раз он не успел добраться до укрытия и стал добычей льва.

Но только бербериец приступил к трапезе, как невдалеке появилось незнакомое чудовище побольше буйвола. Негромко рыча, оно не бежало, но и не ползло, а двигалось как-то странно, направляясь как раз к месту львиной трапезы. Бывший владыка поднялся, явно не собираясь уступать добычу чужаку.

Мой спутник притормозил, развернул автомобиль так, чтобы нам хорошо были видны лев и его жертва.

– Не понял, зачем мы остановились? – спросил я. – Это ведь просто лев, решил поужинать бородавочником. Мы только что видели в ложбинке целый прайд таких львов, ты еще не насмотрелся?

– Нет, не просто лев, – ответил он. – Это берберийский лев, считается, что их еще римляне истребили, выпуская на арену для схваток с туранскими тиграми. Посмотри, какой громадный. Он старый и вскоре умрет. Давай подстрелим его, привезем домой красивую шкуру.

– Не надо, пусть живет.

Урчание прекратилось, чудовище не подавало признаков жизни.

Бербериец решил продолжить трапезу, но в это время откуда-то со стороны гор до него донесся рык льва – вначале одного, потом другого. По протяжности и силе рыка можно было определить, что пришельцы – молодые и сильные самцы.

В угасающем свете проступала темная широкая полоса – как раз в том месте, где небо смыкалось с землей. Там, во влажном оазисе, расположилось все его семейство – львицы с малышами и нагловатые недоростки с зачатками гривы. Лев все время наблюдал за ними, стараясь оставаться незамеченным. Это, наверное, недостойно бывшего повелителя великого прайда, но он испытывал явное удовольствие, обнюхивая следы и сломанные ветки, узнавая, кто здесь был, кто с кем подрался или что другое приключилось. Отверженный лев пока не научился жить в одиночку. Дурное предчувствие шевельнулось в душе изгоя. Рано они его изгнали. Идут голодные до наживы и самок молодые львы. Кто защитит семью от чужаков?

Лев знал: если придут новые хозяева прайда, львята и недоростки будут убиты и съедены захватчиками. Для них только он – единственная надежда на спасение.

Да, этот лев – выходец из доисторической тьмы нашего мира, воплощенный дух жестокой пустыни. И все же кто-то вдохнул в него маленький кусочек души и света, и теперь волею небес внутри страшной машины, идеально приспособленной для убийства, трепещет что-то, напоминающее любящее сердце, которое учащенно забилось, едва лев услышал рык пришельцев и понял, что его прайду грозит смертельная опасность.

Он вспомнил прежние битвы и победы, гормон ярости ударил ему в голову, решение принять бой пришло мгновенно. Над уступами степного плоскогорья пронесся могучий рев царя зверей.

– Смотри, разбойники приближаются, – сказал мой спутник. – Их двое, берберийцу не устоять, ему суждено погибнуть. Давай застрелим этих неофитов или попробуем отпугнуть выстрелами.

– Не вмешивайся, прошу тебя. Сражение и гибель – счастье и предназначение старого воина. Пусть произойдет то, что им всем на роду написано.

В борьбе за прайд львы часто ограничиваются конкурсом голосов и взаимным запугиванием. Они предпочитают не вступать в схватку, понимают, что от полученных ран обеим сторонам – победителям и побежденному – суждено умереть, кому-то раньше, кому-то позже.

Теперь он один, и это конец. Помощь не придет – ни от семейства, ни с пустого неба, ни из неприступных термитников. Но бербериец не уступит пришельцам, он примет бой.

Душераздирающий рев разносился на десять и более километров и продолжался несколько часов. Пустыня не могла уснуть. Ее обитатели – и прайд львов, и семья бородавочников, и вышедшие на промысел трубкозубы с дикобразами, и стада антилоп и оленей, и гиены с шакалами, и жители ближайших деревень, и мы, случайные свидетели этой битвы, – все ждали завершения сражения.

Львы бились не из-за бородавочника, они бились за продолжение своего рода, сражались, не обращая внимания на присутствие машины и людей. Мы видели и слышали, как сшибались друг с другом и ударялись о землю могучие тела повелителей африканских пустошей. Наконец челюсти одного из пришельцев сомкнулись на позвоночнике старого льва и оторвали позвонки друг от друга, раздался громкий щелчок, бербериец взорвался ревом ярости и отчаяния. Он не мог сойти с места, но когти передних лап и зубы продолжали по инерции рвать плоть противника. Движения его становились все медленнее, а рев – тише.

И пока из темных пещер Заката не пришли еще драконы ночи, мы разглядели в сумерках, как черногривый лев повернул окровавленную морду к узкой красной полоске солнца. Его противники, словно поняв важность момента, умолкли, и вокруг разлилось беспредельное спокойствие.

Вечерний ветерок донес до старого царя урчанье и рык его свободных и счастливых сородичей, нашедших приют во влажной ложбине. Ему туда уже не успеть – вот-вот опустится занавес. Лев взглянул в последний раз на солнце – нет, его не волновали эти багровые лучи. Он хотел лишь призвать солнце свидетелем того, что глава прайда сделал все, чтобы защитить своих самок и львят. Он уходит, но обескровленным и искалеченным пришельцам не стать уже властелинами его прайда – львицы не примут слабаков.

– Ну вот, – сказал я спутнику. – Теперь ты пополнишь свою коллекцию редкой шкурой, не убивая здорового зверя. А если немного подождем, то получим еще две шкуры этих неразумных пришельцев.

Мой товарищ не нашел слов для ответа. Смерть – не бизнес-проект.

Лев лежал на боку, закрыв глаза и вытянув ноги. Его противники с трудом поднимались.

Зажигались первые звезды. Мы услышали предсмертные звуки берберийского льва – невнятное бормотание и клокотание крови в горле. Больше ничего не увидели. Возможно, его звериная душа и отлетела к небесам, но мы, совсем не воцерковленные и абсолютно не просветленные, никак не могли этого заметить.

Существовала ли она? Святитель Лука, в миру Валентин Войно-Ясенецкий, должно быть, знавший в этом толк, утверждал, что не только человек наследует бессмертие, что «всякая тварь совокупно стенает и мучится доныне, с надеждою ожидая откровения сынов Божиих, и будет ей цельно и гармонично в будущем новом мироздании, ибо жизнь вечная для низкой твари станет лишь тихой радостью в наслаждении новой светозарной природой и в общении с человеком, который уже не будет мучить и истреблять ее». Ну а мудрейший Иероним, который допускал начатки души у слонов, у некоторых домашних животных и даже у отдельных видов птиц, о львах – и в особенности о берберийских – ничего такого не говорил, хотя в западноевропейской традиции его почему-то принято изображать странствующим по Халкидской пустыне именно в сопровождении льва.

Интересно, кто из них был ближе к истине?

А с другой стороны, так ли это важно и разве европейские праведники могли хоть что-то знать о великих берберийских львах, обитавших когда-то в Африке?

Абрек Исаев
Семь рассказов в одном

Хочу заранее предупредить читателя, что персонажи рассказа – фигуры вымышленные, а возможные совпадения с известными историческими событиями и их участниками не были задуманы автором и носят скорее случайный характер. Главный герой рассказа увлекался книгами современных чеченских писателей Султана Яшуркаева и Германа Садулаева – и, видимо, по этой причине во многих его размышлениях о судьбе чеченского народа слышны отголоски мыслей этих писателей, а подчас есть и прямое цитирование.

Мы любим вспоминать о благословенных временах, когда по земле бродили неисчислимые толпы супергероев и любое их начинание неизменно завершалось удачей и грандиозной победой. Одному удалось похитить золотые яблоки, другому – захватить священный Грааль. Теперь же вдохновенные поиски наших литературных персонажей (даже самых одержимых из них), как правило, обречены на оглушительный провал. Гарпун капитана Ахава настигает в конечном итоге Моби Дика, но и сам он гибнет при встрече с китом; героев Франца Кафки, Маргерит Дюрас, Джона Кутзее, Дино Буццати и многих других каждый раз ждет неминуемое поражение. Да и читатели наши, увы, не верят больше в рай, и когда-то популярный счастливый конец представляется им теперь надоевшим популизмом на потребу массовым вкусам.

Имя Виктора Ивановича Исаева, младшего лейтенанта топографической службы Советской Армии, явилось однажды из небытия и мгновенно стало широко известно в нашей стране и даже за ее пределами, но подноготную и реальный смысл, казалось бы, нехитрой истории его неожиданного возвышения и мгновенного падения нам вряд ли удастся когда-нибудь выяснить. Так же, впрочем, как и некоторые другие детали его запутанной жизни, наскоро и небрежно сшитой словно из разноцветных лоскутков, мимоходом подкинутых для нашего сведения сложнейшей машиной глобального исторического процесса. Почему так получилось? Почему Виктора Исаева носило по просторам Советского Союза, словно листок, оторванный от родного дерева порывами осеннего ветра? А могло ли вообще быть иначе в период могучих тектонических сдвигов, кровавых войн и передела сфер влияния великих держав? Кого тогда могла интересовать судьба отдельно взятого человека, а подчас и целых народов?

Восстановить прошлое – почти безнадежная задача. Прошлого уже нет, а воспроизвести его – даже мысленно – вряд ли возможно… Каждый новый очевидец, все более убежденный в правдивости именно его версии событий, уводит нас, своих слушателей и читателей, все дальше от действительной фактуры истории. Прошлое неуловимо. Оно столь же туманно, как и будущее, – а может, и больше.

Я подумал, что жизнь и приключения Виктора Исаева могут оказаться интересными и поучительными для многих читателей, и от меня теперь потребуется безошибочный пересказ всего того, что удалось узнать от самого Исаева или почерпнуть из других, мне кажется, весьма достоверных источников. Надеюсь, читатель проявит мудрость и проницательность и сумеет составить собственное мнение о том, получился ли из Исаева героический абрек, бескорыстный борец за свободу советского народа, или он так и остался жалким и неадекватным маргиналом с завышенными претензиями на собственный вклад в новейшую российскую историю, куклой в руках спецслужб брежневской и послебрежневской России.

Мне довелось встретиться с Виктором Исаевым в январе 2019 года. Ему было семьдесят два. Я разыскал его в спальном районе большого города N – квартира на первом этаже, ржавая металлическая дверь с облупившейся краской, неумело врезанный замок, звонок отсутствует – видно, что хозяин живет одиноко, никто его не навещает. Я постучал и через некоторое время услышал неторопливое шарканье. В двери стоял интеллигентного вида старичок – сухой, но довольно бодрый. Темное лицо, седые волосы, старомодные очки из шестидесятых… Удивленный пенсионер окинул меня вопросительным взглядом, но, услышав «Хотелось бы поговорить о вашей жизни», торопливо протараторил: «Нет, нет, нет, это абсолютно невозможно, уж вы поверьте – совсем-совсем невозможно». И в тот же момент дверь передо мной захлопнулась. Я в отчаянии закричал:

– Виктор Иванович, сегодня исполнилось ровно пятьдесят лет с того памятного дня; хотя бы сейчас вы можете рассказать о своем преступлении?

Удалявшиеся шаги неожиданно остановились.

– Я пытался говорить правду, но оказалось: это все бесполезно, бессмысленно, – послышалось из-за двери. – Вопрос закрыт. Знаете, сколько журналистов ко мне приходило? Я никому не даю интервью.

– Но скажите хотя бы, почему вы решились пойти на это?

Дверь вновь открылась.

– Эх, мил человек… понимаете, вы должны сами дать ответ на этот вопрос.

– Вам хотелось стать известным?

– Видите, галиматья какая, если люди не могут дать внятный ответ себе, почему я это сделал, то обсуждать что-либо еще – бессмысленное занятие.

Вы, наверное, поняли: разговор наш все-таки состоялся, вначале на лестнице, потом мы вышли на улицу. Как ни странно, Виктор Иванович охотно отвечал на мои вопросы. Что-то смущало меня в его небрежном говорке. Акцента не было, но говорил он странно – быстрая бесцветная речь, чуть невнятная, открытый звук без обертонов. Что-то мне это напоминало. Возможно, так говорят чеченцы, ингуши… Но Виктор Иванович… Из его последующего рассказа мне многое стало понятней. Многое, но далеко не все.

И вот что поведал этот с виду невзрачный пенсионер.

Депортация

Родился Виктор Иванович в декабре 1947 года. Детство провел в чеченской семье, депортированной в Казахстан. Что у него было записано в настоящем свидетельстве о рождении, похоже, он и сам не знал, но тогда, в юные годы, его звали, оказывается, не Виктором, а Хамзатом.

Мучительно выживая в холодных азиатских пустошах, вайнахи нередко вспоминали утерянную родину и депортацию 1944 года. Виктор Исаев наслышался рассказов об этом от родителей и стариков. В начале нашей встречи ему самому неожиданно захотелось поговорить об одной из самых тяжелых страниц истории своего народа. Возможно, ему казалось, что, не зная этого, я не смогу правильно понять его и оценить его последующие поступки.

– Зимой сорок четвертого почти полмиллиона чеченцев и ингушей насильственно выселили в Казахстан и Киргизию, – с жаром заговорил Виктор Иванович.

Позднее я проверил, не преувеличивал ли он. Нет, не преувеличивал. Некоторые источники называли и большую цифру – шестьсот пятьдесят тысяч. Выселены были все чеченцы и ингуши, независимо от места проживания. Наравне с другими депортировались и семьи Героев Советского Союза. Многих из тех, кто воевал в рядах Красной Армии, освобождали от статуса спецпереселенцев, но все равно лишали права проживания на Кавказе.

Тайная операция НКВД носила кодовое имя «Чечевица», мой собеседник называл ее иначе – Дбхадар, что на чеченском означает «разрушение». Энциклопедии сухо сообщают, что в результате погибли десятки тысяч человек. Виктор Иванович не пытался говорить за весь народ, он делился тем, что пережила его семья.

Как рассказывала вырастившая его мать, в семь утра двадцать третьего февраля всех мужчин их села Ангушт вызвали на митинг, посвященный Дню Красной Армии. На центральной площади горцы радостно переговаривались между собой, обмениваясь на кавказский манер острыми шуточками о горестях и трудностях военного времени. Всем было ясно: до победы рукой подать. Ожидалась торжественная речь представителя администрации. И вдруг Хасан, будущий отец Хамзата, заметил стволы пулеметов в окнах школы, выходящей на площадь. Дернул за рукав стоявшего рядом брата… Поздно убегать. Через миг все увидели, что плотные ряды солдат приступили к окружению селян.

Вместе с солдатами появились и грузовые машины. На кузов одной из них поднялся подполковник Гуков. В селе многие знали его в лицо. Он прибыл несколько недель назад вместе с другими военнослужащими и вел себя тихо-мирно. Даже проговорился кому-то из стариков, что его солдаты направлены в горы на учения, чтобы подготовиться к боевым действиям в немецких Альпах. Теперь же подполковник Гуков, не дав никому опомниться, объявил:

– Советское правительство и лично товарищ Сталин в связи с непростой обстановкой на Кавказском фронте приняли решение, что вайнахов необходимо переселить. От репатриантов требуется сдать скот и зерно, но не волнуйтесь, все запишем. На новом месте жительства получите столько же…

«В подавляющем большинстве случаев, – объяснял Исаев, – это осталось пустым обещанием».

Впрочем, тогда никто не думал о том, окажутся ли слова Гукова правдой. Мужчин под прицелом погнали на железнодорожный переезд консервного завода. А затем солдаты двинулись к домам. Красноармейцы криками и угрозами выгоняли на улицу растерянных женщин с орущими младенцами на руках и босых детей постарше. Не церемонились и со стариками. Некоторых из них, с трудом ходивших, насильно выволакивали на улицу – всех вели на железнодорожный переезд для воссоединения с главами семей. Там их ждали грузовики. Загудевшие моторами военные «студебеккеры» приступили к спешному вывозу горцев прочь от родного Ангушта.

Женщины плакали. Сосед родителей Хамзата, несмотря на то что ему было уже под сотню, оттолкнул солдат, сам вышел из родного дома и прокричал:

– Люди, запомните все: мы – вайнахи! Не надо, чтобы оьрсий[13] видели наши слезы!

Одна из женщин, выйдя из дома, пронзительно закричала:

– А как же мой отец?

Ее отец-старик в зябкой домашней одежде переминался у крыльца дома, но не мог идти до переезда, потому что с трудом передвигал ноги.

– Не волнуйтесь, гражданочки! – проорал оказавшийся рядом лейтенантик. – Больных и пожилых чуть позже заберет специальная санитарная команда.

Виктор Иванович прервал свой рассказ, а потом, закурив и нервно затянувшись, добавил:

– Действительно, вскоре за ними пришла специальная команда солдат: стариков и больных вывезли, уложили на возвышенное место и с другого кургана расстреляли.

После этого он с минуту вглядывался в мое лицо, пытаясь понять, наверное, поверил я ему или нет. Я поверил. Еще до встречи с ним я читал о трагедии в высокогорном ауле Хайбах, где убили более семисот человек. Вина их состояла в том, что двадцать третьего февраля в горах шел сильный снег, жители не могли спуститься с гор и срывали установленный Кремлем график депортации. Комиссар госбезопасности Михаил Гвишиани (впоследствии – сват премьера Алексея Косыгина) приказал загнать людей в конюшню и сжечь[14].

Вереницы «студебеккеров» непрерывным потоком везли изгнанников на железнодорожные станции и перегружали в холодные товарные вагоны, обычно используемые для перевозки скота. С целью сокращения расходов организаторы «великого» переселения народов в дощатые двухосные вагоны вместимостью до тридцати человек загружали по сорок пять, а в некоторые – трудно даже представить – до ста пятидесяти. И это на площади менее восемнадцати квадратных метров!

– В вагоне, где оказались мои родители, не было даже нар, – вспоминал Виктор Иванович. – Правда, когда вайнахи чуть не подняли бунт, переселенцам выдали доски. По четырнадцать штук на вагон. Чтобы их приладить, нужны были инструменты – их не дали. Мать не могла вспомнить почему. То ли отговорились, что нет или не положено. То ли пообещали, что скоро выдадут, но состав отправился раньше.

Сто восемьдесят эшелонов, до отказа набитых растерянными, ничего не понимающими горцами, мчались, не уступая дороги даже воинским составам, в дальние морозные степи Киргизии и Казахстана.

В «телячий» вагон, в котором ехали родители Хамзата, свет попадал только вместе с холодным ветром через щели в досках, которыми были обшиты стенки. Вскоре стало понятно, что темнота сбережет их хотя бы от лишнего стыда. Дело в том, что в качестве отхожего места была лишь дыра в полу, не огороженная от остального вагона. И это им еще повезло. В некоторых вагонах не было и дыры. Переселенцам приходилось справлять свои нужды на пол в одном из углов.

– Не могу даже представить, что перенесли тогда наши женщины, – горестно вздохнул Виктор Иванович. – Мусульманка не может себе позволить справлять нужду при всех. Замужним женщинам, наверное, было легче преодолеть стыдливость. А для молодых девушек это иногда становилось концом всего. Однажды, когда я был школьником, случайно услышал разговор матери с соседкой – они вспоминали соседкину дочь. Во время депортации та была красавицей на выданье; на третий день пути умерла от разрыва мочевого пузыря.

Еще одним страшным испытанием стали жажда и голод. Мать Хамзата успела захватить с собой немного лепешек и мешочек с початками кукурузы. Столь же скудные запасы, которые можно растянуть лишь на несколько дней, были и у остальных. Кто мог подумать, что нужно было брать с собой еще и воду? Когда на второй день во время долгой остановки солдаты открыли дверь вагона, отец Хамзата и другие переселенцы ринулись наружу с имевшейся посудой, чтобы набрать снега.

Раздалась автоматная очередь в воздух. Стоявший на платформе офицер закричал:

– Отошедшие от вагона на пять метров будут расстреляны на месте!

Горцам ничего не оставалось, кроме как набирать в посуду утоптанный сапогами снег, надеясь, что грязь останется на дне, когда он растает.

Виктор Иванович замолчал. И у меня невольно вырвался неосторожный вопрос:

– Некоторые источники утверждают, что для переселенцев на станциях были организованы пункты питания. Неужели этого не было?

– Почему не было? – мой собеседник иронично прищурился. – Я читал так называемую «Инструкцию по конвоированию спецпереселенцев»[15]. Там говорилось: чуть не на каждой станции их должно было ждать горячее питание.

Виктор Иванович в который раз закурил и вновь долго вглядывался в меня, оценивая мою реакцию. А потом продолжил:

– Разумеется, пункты питания были. Моя семья провела в пути почти месяц. Никто не остался бы в живых с той малостью, которую удалось взять с собой. Но чуть не половина вагона умерла в дороге – в том числе и от голода. Гладко на бумаге. Тех пунктов питания было раз, два и обчелся.

В переполненных «телячьих» вагонах, без света и воды, почти месяц следовали они в никуда… Среди переселенцев начался тиф – лечения никакого, шла война… Во время коротких стоянок, на глухих безлюдных разъездах, в почерневшем от паровозной копоти снегу возле поезда хоронили они умерших близких – уход от вагона дальше пяти метров…

Мрачные мужчины, подавленные женщины, голосящие дети; в углах – горки замерзших фекалий и обледеневшая моча. Холодно, ни воды, ни еды. Есть уже несколько мертвых тел – их вынесут на ближайшей остановке. Если вынесут. Если не вынесут, мертвые поедут дальше, вместе с еще живыми, в новые земли, в Великую Степь.

– Моему братику было три месяца, – вздохнул Виктор Иванович, – когда мама оказалась с ним в том эшелоне. От горечи тревог и переживаний у нее пропало молоко. Пыталась кормить ребенка хлебной тюрей, но малыш скончался. А когда конвойные в очередной раз обыскивали вагон, нашли мертвое тельце, выкинули на обочину – с горцами обращались как со скотом. Мама умоляла, чтобы дали хоть прикрыть его снегом, – сказали: нет времени. Поезд трогался, чтобы продолжить путь. Отец рванулся, чтобы безоружным наброситься на них. К счастью, братья навалились на него и удержали. А то бы и его, застреленного, бросили там же.

Что значит для вайнахов оставить тело родного человека непогребенным? Кое-что об этом я узнал из воспоминаний ингушского писателя Иссы Кодзоева, родившегося в тридцать восьмом в Ангуште и также оказавшегося участником и свидетелем тех событий.

Родителям Хамзата повезло, что они оказались в одном вагоне. Но порою членов семей увозили разными поездами. Кодзоев рассказал об ингушской женщине, которую вместе с ее пожилым свекром запихнули в отходящий состав, разлучив с остальной семьей. Год они странствовали по неприветливой чужбине, надеясь разыскать родных. Свекор скончался от голода, но похоронить его женщина так и не смогла: ни в одном селе местные не дали ей лопату.

Тогда ингушка решила: воля Аллаха такова, чтобы ее свекор был погребен с должным уважением. Обернула чехлом из материи его иссохшее тело, положила на маленькие санки – решила идти, пока не дойдет до вайнахов. Встретила двоих чеченцев, ехавших на санях в бычьей упряжи. Ингушку усадили рядом, чехол с неизвестным грузом положили в сани, поделились скудной пищей. На второй день пути узнали ее историю. «Почему ты сразу не сказала? – спросили. – Разве мы не вайнахи?» – «Пусть Аллах избавит вас от несчастий, – ответила женщина и заплакала. – Не хотела омрачать вас, и без того несчастных, рассказом еще и о моем горе».

На третий день добрались до места. Весть о твердой духом вайнашке разлетелась по окрестным селам. На траурную церемонию собрались сотни горцев – немолодые уже чеченцы проходили пешком по пятьдесят-шестьдесят километров, чтобы высказать соболезнования мужественной ингушке. Вокруг нее оказалось много новых друзей. Умершего старика схоронили на новом чеченском кладбище – спи спокойно!

* * *

Но вот вайнахи прибыли в казахскую степь… Родителей Виктора Исаева поселили в казахском селе у Иртыша. Там проживали всего две семьи казахов, остальные – разных национальностей: чеченцы, ингуши, две молдавские семьи – их еще в тридцатые годы выселили как кулаков, три семьи белорусов, украинцы и даже один курд, корейцы, много немцев, семей десять. Немцы оказались в ужасном положении: шла война с Германией, местное население относилось к ним как к фашистам.

От непривычного холода и ветра лица вайнахов покрывались болячками, которые подолгу кровоточили и не заживали. Лекарств не было, и аптек, естественно, тоже.

– Некоторые мои родные, оказавшиеся в других селах, вспоминали, что их каждое утро еще до рассвета выгоняли на изнурительные работы, – рассказывал Виктор Иванович. – Но так было не везде. Местные совхозы не справлялись с огромным потоком переселенцев. У моих родителей в первые годы не было ни работы, ни пропитания. Они жили в землянке, как и многие из вайнахов. Чтобы прокормить себя и детей, люди искали пищу в полях, супы варили даже из ремней.

Обувь, которая была у горцев, не годилась для морозных казахстанских зим и быстро изнашивалась. То же и с одеждой… Дети весь день сидели дома под кусками ткани – им нечего было надеть. Женщины и мужчины носили мешки, в которых вырезались отверстия для рук и ног. Если удавалось разжиться бараньей шкурой, то изготовляли шапки и зимнюю одежду, а когда могли раздобыть подходящую кожу, то и новую обувь шили сами.

– Видя такое, один из моих дядьев попытался бежать обратно на Кавказ, – вспоминал Виктор Иванович. – Его поймали и через несколько дней привезли избитым обратно в село. Не посадили, потому что это было еще в самом начале, когда наш народ только переселили. Но и тогда вайнахам запрещалось даже ненадолго куда-то уезжать. Каждый месяц требовалось отмечаться у коменданта и помкоменданта, которого в народе прозвали «полкоменданта». А местные тем временем наперегонки доносили на нас, кто чем занимается и кто на что способен.

Хамзат родился на чужой земле через три года после депортации вайнахов. Вскоре после его рождения постановление Совмина СССР от 1948 года подтвердило, что ингуши и чеченцы депортированы навечно — без права когда-нибудь вернуться домой. За самовольный выезд с мест поселения беглецам грозило до двадцати, их помощникам – до пяти лет заключения. Побеги тем не менее продолжались, и некоторым кавказцам удавалось даже достигнуть Грозненской области.

Старики вздыхали: «Что теперь останется от нашего народа? Власти выжмут из нас все соки. Нет, не видать нам счастья – будем лишь мучиться, а жить, как люди живут, нам уже вовек не придется».

Голодали все – и дети, и взрослые. Хамзату запомнилось, что у детворы голод становился естественным состоянием. Иногда мальчику удавалось угоститься у предприимчивых родственников, поесть вареной пшеницы, например, – молоть ее было негде, – и это считалось удачей. Вкусно и сытно! А если жаренная на масле… это вообще было настоящим лакомством.

В его рассказе всплывали уроки выживания, полученные в Казахстане: при весенней пахоте находишь мерзлую картошку, режешь тонкими дольками – и сразу на плиту. Мгновение – и вкуснейшая еда готова! Временами маленькому Хамзату доверяли пасти сельское стадо – и тогда в напарники напрашивались голодные сверстники, чтобы в поле разрешил им «доить коров». Забираешься под корову, как теленок, берешь в рот сосок – теплое молоко растекается по голодному телу. А еще ловили сусликов и воробьев, чтобы пожарить их на костре.

– До пятилетнего возраста не помню дня, когда был бы сыт, – рассказывал Виктор Иванович. – Кавказ, родина отцов, казался нам красивой легендой. Рассказы о больших яблоках и грушах особенно удивляли меня, не видевшего на деревьях ничего тяжелее шишек и боярышника. Я не мог понять, как столь огромные плоды могли удерживаться на ветках. Пересказами историй о прекрасном сказочном Кавказе мы очаровывали своих сверстников – немцев, корейцев, казахов.

Хамзату не было еще шести, когда он начал с друзьями-мальчишками бегать купаться и рыбачить на Иртыш. Много ли поймаешь на удочку в таком возрасте? И все же его улов становился подспорьем для семьи. А взрослея, Хамзат не раз думал о том, что Иртыш – великая река, которая течет четыре с лишним тысячи километров и в России, и в Казахстане, и даже в каком-то далеком Китае. Но ведь даже никчемные, по сравнению с такой рекой, караси и плотва, не говоря уже о более мудрых рыбах, таких как язь, лещ или нельма, могли приплыть к их селу из-под Омска, а то и из забугорного Китая. Однако преодолевший долгий путь лещ не превращался в карася или осетра. В Советском Союзе могли менять направления рек. Но рыбы все равно оставались собой и могли плыть даже против течения. Главное – не попасться на крючок. Как Виктор Иванович понял позднее, в его детских размышлениях, возможно, уже был ответ и на вопрос стариков: как теперь выживать народу вайнахов? Не бояться, плыть против течения и на крючок не попадаться…

В 1954-м Хамзат пошел в школу. Его мать была русской, отец – чеченцем. Свидетельства о рождении ребенка не сохранилось; отец с матерью решили – лучше, если у мальчика будут русские имя и фамилия, отчество заодно тоже. Были и другие причины для такого решения, но он тогда об этом не знал. Мать – Исаева; так Хамзат впервые стал Виктором Ивановичем Исаевым. Но он сам, как и все окружающие, продолжал считать себя Хамзатом, сыном Хасана Ахмадова. Привели двоих свидетелей, те подтвердили: «Да, мы знаем эту семью, мальчика зовут Витя, родился тогда-то, именно в этой семье, родители такие-то». А что Хасанович стал Ивановичем – никого не интересовало. Пожалуй, такое даже приветствовали.

После депортации чеченцев и ингушей московские власти приложили немало усилий, чтобы не оставалось следов пребывания вайнахов на их исконных территориях. Населенным пунктам давали новые русские и осетинские имена: Назрань стала называться Коста-Хетагурово, село Ангушт переименовали в Тарское, Базоркино – в Чермен. Осквернялись и разграблялись мечети и кладбища, надгробные камни использовались для строительных и дорожных работ, при издании новых книг удалялись упоминания о вайнахах, ликвидировались «неполиткорректные» экспонаты музеев, расхищались золотые и серебряные украшения, оружие, одежда, именные вещи, ковры, драгоценности, картины, утварь, мебель… Уничтожались книги и рукописи – в огне погибли редчайшие фолианты древности, прозаические и поэтические сборники писателей Чечено-Ингушетии, фольклорные книги, учебники…

Несмотря на то что в документах он значился Виктором Исаевым, в школе Хамзата продолжали называть его чеченским именем – все знали, что он чеченец. Кем еще он мог быть – смуглый, темноволосый? Некоторые учителя называли вайнахских детей бандитами. немецких – фашистами. Могли сказать: «А ну-ка, ты, фашистенок» или «Эй, бандитенок». Вайнахские дети привыкли к подобному обращению и даже, пожалуй, немного гордились этим. Если ты бандитенок — значит, все-таки нормальный. Когда какого-то малыша ингуша или чеченца не называли бандитом, это означало лишь то, что он «стучит» учителям на одноклассников.

– Наше детство, казахстанское, депортированное, – вспоминал Виктор Иванович, – хотя и было горьким, но все равно это детство – в чем-то даже красивое, со своими особыми приметами, по которым мы отличаем себя от других. Наша учительница Раиса Владимировна ходила между рядами парт и говорила, что сегодня день рождения Иосифа Виссарионовича, «самого доброго отца всех детей на белом свете». Но я-то знал, что это неправда: дяди Гаца, Году, Шуайп, Мада каждый вечер рассказывали, что Сталин – нехороший человек. А дядя Алман говорил: «Мы, дураки, на фронте орали: “За Сталина! ” – а он как с нами?!.» Вот я и сказал учительнице: «Сталин мне не отец, он плохой». Раиса Владимировна назвала меня бандитенком. Я встал, подошел к стене, на которой висел портрет в застекленной раме, залез на парту, снял портрет и бросил его на пол, стекло – вдребезги, а Сталин не обиделся – как и раньше, усмехался в усы с пола, да и только. Учительница побледнела, потом стала совсем серой, затем густо покраснела, пыталась произнести что-то, но не сумела и со сдавленным криком выбежала из класса. А я выпрыгнул в окно и подался в другое село, оттуда – на кошару, к дальнему родственнику дяде Алману пасшему колхозных овец.

Комендант вскоре отыскал меня, колотил по голове, спрашивая: «Кто велел тебе разбить портрет?!» А потом почему-то сжалился и вернул домой, где в школе меня догнала кличка «разбивший портрет»[16].

Когда скончался «отец народов», с вайнахов сняли запрет на поездки по стране, но возвращаться на родину им все равно не разрешалось. А в феврале 1956 года вдруг из всех репродукторов стали вещать о разоблачении культа личности Сталина. С высоких трибун заявили, что ингушей, чеченцев, кабардинцев, балкарцев, карачаевцев репрессировали в 1944-м незаконно. Сообщили об этом и на собрании жителей в селе, где рос Хамзат. Местные чеченцы и ингуши разволновались, стали переглядываться. Один из них сказал стоящему рядом русскому: «Ты, наверное, забыл… А я ведь тебе и раньше говорил: мы ни в чем не виноваты!»

– В общем, объявили публично: вайнахи – не бандиты… Получается, что мы самые обыкновенные люди – такие, как все, – вспоминал Виктор Иванович. – Трудно передать наши переживания того времени. Это был день, когда меня словно окунули в какое-то огромное море радости, в океан чего-то особенно светлого и безбрежного. Будто с сердца разом сняли всю накопившуюся копоть и коросту. Мы все ходили и хвастались перед другими мальчишками этой необыкновенной бумагой. Потом приезжали люди из обкома, читали письмо, разъясняли, что да как. Хрущева тогда все просто обожали – в каждом вайнахском доме висел его портрет. Сколько лет после этого прошло, а мои дядья, как бывали в Москве, обязательно навещали могилу Хрущева.

В январе 1957 года Чечено-Ингушская Республика была восстановлена даже в большем, чем при упразднении, размере. Но при этом в Северной Осетии остался Пригородный район, а вместе с ним и поселок Ангушт, расположенный на берегу реки Камбилеевки, правого притока Терека.

Семья Хамзата одной из первых отправилась домой – в родной Ангушт, переименованный в 1944-м в Тарское. Хамзату было десять. Вначале отец с матерью привезли его в большое село, которое называлось станцией, там они сели на «огненную почту», которую русские называли поездом, – ничего такого он раньше не видел. Ехали долго-долго. Пассажиры в вагоне ели больших рыб, перевязанных веревочками, – Хамзат решил, что их связали перед тем, как готовить, чтобы они не убежали обратно в воду. Ему тоже давали кусочки. Говорили, что рыба печеная, а какая именно – не запомнил. Что ж, и вправду нет разницы, карп ты, лещ или даже осетр, если позволил, чтобы тебя сделали печеной рыбой.

Мальчик ехал домой, на Кавказ, и вспоминал холодный, сырой сельский клуб из самана: как много там было людей – лежали на соломенных подстилках, плавились в тифозном поту, как по больным косяками бродили вши, как несчастные тихо засыпали, видя в смерти долгожданное избавление от страданий. Несколько человек, еще кое-как державшиеся на ногах, выносили погибших на улицу и засыпали снегом. Подошли отнести и Хамзата. Кто-то взял его на руки, но в этот момент мальчик открыл глаза, и его положили обратно…

Последепортационный Ангушт неприветливо встретил возвращавшихся вайнахов. Их земли и дома были отданы осетинам. Отец Хамзата отправился к своему былому жилищу, но там его уже ждал местный милиционер, предупредивший: «Появишься здесь снова – пойдешь по этапу».

В тот же день отец узнал, что его дальний родственник Идрис, вернувшись на неделю раньше, пытался выдворить чужаков из дома, построенного еще дедом, но тут же появился наряд милиции. Идриса скрутили, словно какого-то преступника. Было ясно, что осетинский суд не встанет на его сторону. Потом это подтвердилось. Местные правоохранители жестко пресекали попытки возвращенцев проникнуть в собственные дома. Чеченцам не осталось ничего другого, как вновь рыть землянки на окраине поселка, а то и на пустых землях поодаль. Семье Хамзата повезло – им удалось поселиться у дальних ингушских родственников отца в родном Ангуште.

Оказалось, что в свои прежние дома вайнахи зачастую не могли вернуться не только на территориях, отошедших Северной Осетии, но и по всей Чечено-Ингушской Республике.

Сложная ситуация сложилась также и в Дагестане – в селах Новолакского (до 1944 года Ауховского) района, коренными жителями которого были чеченцы-ауховцы, или по-другому – аккинцы. Власти Дагестана, формально не препятствуя возвращению аккинцев, в то же время явно не хотели восстановления чеченского Ауховского района.

Дядья Хамзата вернулись в Шали. Узнав об этом, Хамзат сразу помчался повидаться – добирался на попутках, зайцем на автобусе. Мальчик был привязан к ним, больше даже, чем к отцу. В Казахстане, в самое голодное время, братья отца были ему вторыми родителями. И там, в Шали, выяснилось, что переселенцам приходится строить новый поселок рядом со старым селом.

Дядя Алман и тетя Балаша делали саманы – сырые кирпичи из глины с соломой. Чуть подсохнут – и сразу идут в кладку. Хамзат был шустрым и работящим – за несколько дней в гостях слепил более тысячи саманов. Новый поселок рос «по щучьему велению». Построив дома, мужчины шли потом в совхоз скотниками, трактористами, водителями, а женщины – доярками. «Нашему народу не нужно было чего-то особенного, – подытоживал Виктор Иванович. – Нам просто хотелось вновь стать хозяевами на своей земле».

* * *

Стрельба в цель – любимое развлечение чеченцев. Если нечем было стрелять, кидали камушки. Национальный вид спорта – борьба, все виды борьбы. А еще любили поднимать тяжести, на всем скаку выдергивать из ямы козу, чтобы кинуть ее перед собой на седло. Почетно было завалить быка, укротить необъезженного коня. В таких состязаниях принимали участие в основном родственники – дело было внутритейповое, потому что потерпеть поражение от джигита другого тейпа стало бы куда как зазорно – забава вполне могла закончиться нешуточной стычкой.

На равнине неподалеку от аула Большие Атаги проводилось что-то вроде национальных «олимпийских игр», в программе которых были скачки, борьба, стрельба. В ямку клали двадцатикопеечную монету – всадник на полном скаку должен был попасть в нее выстрелом из пистолета. Когда мальчику исполнялось два-три года, его сажали на коня. После бритья головы его спрашивали, чем намазать голову – солью или маслом. Если маслом, над ним смеялись, говорили, что из мальца мужчина не получится, и тот, конечно, больше никогда не выбирал масло – терпел жгучий раствор соли.

«Пусть из смешанной семьи, – рассказывал Виктор Иванович, – но я считался потомком известного и почетного клана, тейпа Эрсной. Большинство родственников жило в Шали; старики там знали двенадцать поколений моих отцов.

Я рос как трава. Выучился драться на палках. В республике уже существовал футбольный клуб “Нефтяник”, переименованный в 1958-м в “Терек”, и все мальчишки бредили футболом.

Наши соседи в Ангуште, семья Сабировых, были пришлыми, какими-то кабардинцами, что ли, осевшими в Осетии сравнительно недавно. Все низкие, коренастые, похожи на неандертальцев. Ингушей в селе было немного, а чеченцев – и подавно. Мне, как недавно приехавшему, приходилось подтверждать статус смелого чеченца в постоянных схватках с Бисланом, мальчишкой из семьи Сабировых. Тот был на три года старше, что в мальчишеском возрасте имеет немаловажное значение, но драться так драться! На ангуштской улице никто не станет смеяться над проигравшим. Но если откажешься от схватки, все будут презирать. Я в основном проигрывал более крепкому Бислану, но каждый раз при встрече не задумываясь вновь бросался в бой. По традиции, если не можешь одолеть соперника, за тебя вступается старший брат, у меня старшего брата не было».

Сразу по приезде на Кавказ Хамзат всерьез увлекся вольной борьбой. После занятий в школе бежал в сельский Дом культуры. Когда-то это была станичная церковь Казанской Иконы Божией Матери, вначале деревянная, потом – каменная, построенная еще терскими казаками. Здание сохранилось до наших дней. Здесь подросток проводил немало времени – занимался борьбой, вечерами оставался на танцы. За несколько лет он вырос, окреп. От постоянных занятий борьбой его запястья и лодыжки стали широкими и тяжелыми… Был ли он в те годы хорошим борцом, не знаю, но известно, что с Бисланом вскоре не раз посчитался за прежние поражения. А еще, говорят, Хамзат в совершенстве овладел навыками ножевого боя – хорошо использовал локти для защиты, а нож так и порхал у него из руки в руку, словно бабочка, чтобы противник не мог понять, куда будет направлен удар. Правда, тогда это были еще деревянные ножи…

Хамзат не раз навещал родственников в Шали. Оттуда хорошо видны Черные горы, вершины которых обычно затянуты облачной пеленой. Но в ясный день могло случиться чудо чудное – словно сон, словно мираж, над горизонтом всплывали синие вершины, волшебные и манящие… Подросток со сверстниками подолгу разглядывал скалы и ущелья, длинные языки ледников и вьющиеся серебристые ленточки рек.

И вот тогда он однажды услышал песню своего сердца: «Чего ты ждешь, джигит? Иди в горы. Там до сих пор стоит твоя родовая скала, на ней башня из камня, рядом склеп. Там небо становится ближе, там – тишина и музыка горных рек, в которых плавают вольные рыбы. Там ты сможешь переждать это время, страшный железный век, в котором люди словно сошли с ума»[17]. А потом долго еще звучала в нем эта незнакомая прежде музыка.

По дороге из Шали в Ведено, за Сержень-Юртом, у самого подножия Черных гор, покрытых буковым лесом, стояли пионерские лагеря. Хамзат провел там не одно лето. Утром были линейка, зарядка, завтрак. Вечером – танцы на площадке, покрытой асфальтом.

Хамзат вспоминал неизменно жестокие мальчишеские обряды: отлавливали змей, потрошили и вывешивали их на деревьях, разоряли вороньи гнезда, расстреливали крыс из рогаток и самопалов. Но при этом мечтательно вглядывались в дальние горы. Они такие, эти пылкие дети Кавказа, – беспричинная жестокость в них легко уживалась с романтической мечтательностью.

Вскоре отец Исаева скончался – сказались годы лишений в Казахстане. Мать уехала в Шали, там родственники отца дали ей жилье и нашли работу в колхозе. Парнишка остался в Тарском – закончить семилетку. Здесь все считали его своим, звали Хамзатом, несмотря на русские имя и фамилию. А в Шали каждому придется объяснять – как объяснишь-то? После десятилетки в вуз не пробиться: «нефтяной» в Грозном – только для детей партноменклатуры, а в пед – огромный конкурс. Русская фамилия ничего не решала: в пятом пункте паспорта будет записано: чеченец. Хамзат не пошел в восьмой класс, после окончания семилетки подал документы на заочный факультет в грозненский техникум геодезии и картографии. Так дядья посоветовали: «Хоть какое-то, но образование все же. И военная кафедра – в армию офицером попадешь… А на жизнь и так заработаешь – ты у нас шустрый получился». Они были правы – на жизнь он легко зарабатывал, деньги, словно завороженные, сами шли ему в руки.

Холодное оружие – ножи, кинжалы, шашки – издревле определяло характер вайнаха и становилось неотъемлемой частью его жизни. В пятнадцать лет – возраст совершеннолетия – чеченец должен владеть навыками стрельбы из пистолета и карабина, освоить искусство обращения с ножом, кинжалом и шашкой, стать умелым наездником. Сегодня это пытаются заменить умениями бороться, правильно двигаться в боксерской стойке и привычкой с поводом и без повода заносчиво палить из пистолета в воздух. В былые времена вайнахи после прохождения обязательного обряда и вручения им кинжала до смерти снимали его лишь на ночь, кладя по правую сторону, чтобы быстро схватить при неожиданном пробуждении.

Говорят, в тридцатые годы на каждый район спускался план не только по шерсти, но и по изъятию оружия. Забирали человека в НКВД, ставили перед ним таз и, наклонив, били по лицу. Кровь стекала в посудину, и пол оставался чистым. После столь убедительного предисловия предлагали сдать оружие. Чеченец отвечал, что у него нет. Тогда предлагали хоть купить, но сдать, иначе расстрел. Где купить? По секрету сообщалось, что у одного работника НКВД есть на продажу винтовка. Одна и та же винтовка сдавалась раз двадцать. А потом из Москвы приезжали комиссары и удивлялись, откуда берутся абреки-разбойники.

Из рассказа Виктора Ивановича я не понял, прошел ли он, тогда еще Хамзат, обряд посвящения в мужчины, но боевой нож и папаха в пятнадцать лет у него уже были. Папаха, неотъемлемая часть одежды, – символ чести и достоинства вайнаха. Чеченцы говорят: «Если не с кем посоветоваться, посоветуйся с папахой».

«В день своего совершеннолетия я пытался убежать в горы, – рассказывал Исаев. – Приехал в Шали, собрались школьные друзья и подруги еще со времен депортации. Взрослые ушли, мы пили сладкую обжигающую водку. С непривычки алкоголь лишил меня контроля над собой; словно сомнамбула, я встал и вышел из дома. Уходящая дорога манила в дальние горы: был ясный и прозрачный вечер, в воздухе торжественно парили синие хребты и вершины, завораживали незнакомыми древними песнопениями, звали к себе. И я пошел к ним. Меня схватили, тащили обратно; я вырывался, кричал: “Мне надо идти, я должен уйти в горы, мы все должны уйти в горы, иначе будет поздно, скоро будет уже совсем поздно!” Меня не слушали, но я твердо знал: осталось совсем немного – и все равно я буду там…

Потом силы мои иссякли, я обмяк, позволил увести себя домой и уложить спать. Проснулся через час, едва не захлебнувшись рвотными массами»[18].

«Нелегко быть чеченцем, – рассказывал Виктор Иванович. – Чеченец обязан накормить и приютить врага, постучавшегося гостем в непогоду; не задумываясь умереть за честь девушки; убить кровника ударом кинжала в грудь, потому что чеченец в спину не бьет и не стреляет; отдать последний кусок хлеба другу; должен встать, выйти из автомобиля, чтобы приветствовать идущего мимо старца; должен принять бой, даже если его врагов тысяча и нет шансов на победу. Ты не можешь плакать, что бы ни происходило. Пусть уходят любимые женщины, пусть нищета разоряет дом, пусть на твоих руках истекают кровью товарищи, ты не должен плакать, если ты чеченец, если ты мужчина.

Когда мы доехали до ее дома, – продолжал Исаев, – мама, наверное, была еще жива… может, и нет – не знаю точно. Слышала ли она нас, поняла ли, что мы рядом, чувствовала ли, что я держал ее руку? Мама оставалась без сознания всю ночь. Утром упокоилась.

В доме занавесили зеркала – я не мог увидеть себя. Дочь дяди Алмана посмотрела на меня и сказала: “У тебя седые виски”. Я поседел за ночь.

Только раз в жизни может плакать мужчина… провожая мать, он выплачет все слезы наперед – за свою будущую жизнь, за все, что было и что будет с ним»[19].

Чувствуя внутри легкую, звенящую пустоту, Хамзат вышел утром на улицу и будто впервые посмотрел на Черные горы. Что-то с ним произошло, в то утро он перестал бояться – у него исчезло чувство страха. Все уже случилось – ничего плохого с ним больше никогда не произойдет. Больше не будет слез.

Хамзат Ахмадов

Матери не стало – Хамзат так и остался в Тарском.

– Бывают вещи, которые понимаешь с годами, – рассказывал Исаев. – То, что случилось в одну очень памятную мне ночь, началось и будто задумано было кем-то давным-давно, такая вот белиберда получается…

Тарское для него было и оставалось Ангуштом, родиной его братьев-ингушей, селом с богатой историей. Богатая история и нищее село – жалкая, никчемная дыра, которую, к счастью, сейчас все-таки привели в порядок. Какая разница, где ты вырос? Этого никто не выбирает. Прогресс и цивилизация настигнут тебя везде.

Однажды вечером он сидел с друзьями в пхьормартне[20]; ели жижиг-галнаш (так по-чеченски называется мясо с галушками), запивали бульоном из пиал.

Появился Бислан. Его не было в селе года три – уезжал, наверное, куда-то. Вырос не очень, но заметно раздался вширь и окреп.

Заметил Хамзата и сразу привязался к нему.

– А-а-а, старый знакомый… Нет, ты не нохчо[21]…

– Вы хоть понимаете, что он не нохчо? – обратился он к друзьям Исаева.

Никто ему не ответил, Исаев – тоже, но Бислан был пьян, он и не думал отставать.

– Вот скажи, ты нохчо или все-таки подлый таски[22]? – допытывался Бислан.

– Пусть будет хорошим твой день, сосед! – произнес Хамзат распространенную кавказскую формулу приветствия.

Лицо «соседа» перекосило от злобы:

– Тебе того же не обещаю… Ну что, выйдем, свинья гаски, поговорить… Или испугался?

Он повторял и повторял без конца: «Испугался, ну что, испугался?»

– Поговорим, – ответил наконец Хамзат.

Они вышли; уже с тротуара Бислан обернулся и крикнул в приоткрытую дверь:

– Погодите, я скоро вернусь!

Нож у Хамзата был с собой; они шли к берегу Камбилеевки – медленно, не спуская глаз друг с друга. На юге рано темнеет, фонарей в селе не было, но месяц неплохо освещал стены домов, отбрасывая на дорогу длинные тени. Бислан – старше и, возможно, сильнее; они не раз дрались, и, глядя на мясистый затылок Бислана, Хамзат внезапно осознал, что на сей раз «любящий сосед» собирается его прирезать. Тот шел по правой стороне проулка, Хамзат – по левой. «Сосед» споткнулся о кучу мусора, качнулся, и Хамзат не раздумывая бросился на него. Первым же ударом разбил Бислану лицо, они сцепились, упали и покатились по дороге… В такие минуты может произойти что угодно; в конце концов Хамзат ножом нанес противнику решающий удар и только потом заметил, что «сосед» тоже ранил его, вернее, слегка царапнул. В ту ночь он открыл для себя, что убить человека совсем не трудно, и узнал, как это делается. Река была далеко внизу, и, чтобы не терять времени, он спрятал убитого за кирпичной печью какого-то разрушенного дома.

Исаев прервал свой рассказ.

– В чеченском языке есть слово «ях», – подумав, произнес он. – «Ях» означает героизм, честь и благородство; «ях» – это гордость, сила и дерзость, готовность вынести все, но совершить, что должно… «Ях» – то, что яснее ясного семилетнему ребенку в глухом чеченском ауле, но совсем непонятно тем, кто отправлял на верную гибель целые народы. В этом слове уложены высшие качества души. В Чечне была война. Парни с оружием – одни шли в бой, другие выходили из боя. На их лицах улыбки, настоящие – не показные и не вымученные, потому что они находились в состоянии «ях». Триста спартанцев у Фермопил находились в состоянии «ях». В числе защитников Брестской крепости оказался чеченский учебный батальон. Три курсанта-чеченца по очереди танцевали лезгинку на крепостной стене, когда немцы шли на очередной штурм крепости, находившейся к тому времени уже в глубоком тылу Советской Армии[23].

Как я понял Исаева, «ях» – путь человека от рождения до подвига и достойной смерти, до высшей точки духовного и физического подъема. Дошел ли сам Хамзат до этой высшей точки, испытал ли состояние «ях» после убийства Бислана – об этом он не сказал.

По глупости Хамзат забрал перстень Бислана. Нашел свою упавшую папаху, отряхнул ее, надел и вернулся в пхьормартне. Вошел не спеша и нарочито безразличным голосом произнес:

– А похоже, что вернулся-то я.

Хамзат заказал стакан водки, столь необходимой ему в тот момент. Кто-то обратил его внимание на пятно крови.

Всю ночь он проворочался на раскладушке – не мог уснуть до рассвета. Утром пришли двое милиционеров. Покойная тетушка, у которой он жил, плакала, бедняжка, и кричала во весь голос. Потащили Хамзата, словно преступника. Два дня и две ночи ему пришлось провести в обезьяннике, как теперь говорят. Никто не приходил навестить его, только Якуб, верный друг, но тому не дали разрешения на свидание. На утро третьего дня милицейский опер велел привести подозреваемого. Опер сидел, развалясь на стуле, и говорил, глядя куда-то в сторону, будто Хамзата здесь не было:

– Так, так, Исаев… А ну, признавайся, ты отправил на тот свет Бислана?

– Это вы сказали… – ответил Хамзат.

– Тебе надо бы знать, что зовут меня Мустафа Гиреев, я майор, оперуполномоченный МВД из Владикавказа. И называть меня следует «товарищ майор» или «товарищ Гиреев». Тебе нет смысла отказываться и запираться. У меня есть показания свидетелей и перстень, найденный у тебя дома. Подписывай признание, и делу конец.

Майор с сомнением посмотрел на собственную авторучку «Паркер», потом обмакнул перо обычной ручки в чернильницу – шариковых ручек тогда еще не было в России – и протянул Хамзату.

– Надо бы подумать, товарищ оперуполномоченный, – догадался тот попросить.

– Даю двадцать четыре часа на размышления, посиди в одиночке, подумай хорошенько. Торопить не стану. Не образумишься – переведем во Владикавказ в КПЗ.

Поначалу Хамзат не понял, что ему предлагают.

– Если согласишься подписать, просидишь всего несколько дней, – добавил опер. – Потом тебя выпустят, и подполковник Албочиев – между прочим, бывший нарком внутренних дел соседней республики – уладит твое дело в лучшем виде.

Дней оказалось десять. В конце концов менты договорились с ним.

Хамзат подписал все, что они хотели, потом еще непонятные бумаги «о неразглашении», и какие-то люди в военной форме на машине повезли его в Шали на улицу Орджоникидзе. В отделе МВД, у дверей и внутри, толпилось людей больше, чем на местном рынке, у коновязи стояли лошади. Прошло немало времени, прежде чем подполковник принял наконец Хамзата – в руках его были бумаги, подписанные «подозреваемым» еще в Ан-гуште. Небрежно листая их, подполковник попивал калмыцкий чай и объяснял, что война не закончилась, что в горах до сих пор немало разбойников, воюющих против советской власти и ее органов. Этих бандитов незаслуженно называют борцами за народную справедливость, абреками. Органы МВД с некоторыми из них поддерживают постоянную связь, чтобы точно знать, где они скрываются и что замышляют. Подполковник не торопясь объяснил Хамзату, что пошлет его в горы, укажет место, где скрывается знаменитый абрек по прозвищу Мулла – слышал о таком?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Дом, сложенный из шестов, вкопанных в землю, переплетенных лозой или хворостом и обмазанных глиной.

Вернуться

2

Верхняя одежда у тюркских народностей в виде кафтана со стоячим воротником.

Вернуться

3

Ноговицы – традиционные сапоги-чулки из фетра, войлока или кожи, плотно облегающие голени и закрывающие колени. Чувяки (распространенная на Кавказе и Кубани кожаная обувь без каблуков) надеваются сверху.

Вернуться

4

Принятая на Кавказе форма приветствия.

Вернуться

5

Скрывающийся от кровной мести.

Вернуться

6

Кровная месть.

Вернуться

7

Традиционные чеченские лепешки из кукурузной муки с минимумом ингредиентов.

Вернуться

8

Чеченский проповедник и авлия Абдул-Азиз (Докку) Шаптукаев родился в 1838 году в селе Толстой-Юрт (Девкар-Эвла). В 1911 году по обвинению в пособничестве абреку Зелимхану был сослан в Калугу на пять лет.

Вернуться

9

Куначество – традиция, в основе которой лежит дружба, побратимство между людьми, совсем не обязательно одной национальности или вероисповедания.

Вернуться

10

В суфизме это ученик, который покорил свою волю воле Аллаха и своего учителя (шейха).

Вернуться

11

Убедить, блат.

Вернуться

12

Поддержка братков, блат.

Вернуться

13

Оьрсий – русские люди, чечен.

Вернуться

14

Речь идет об известной трагедии Хайбаха, подтверждаемой многими свидетелями (Гаев С., Хасидов М., Чагаева Т. Хайбах: следствие продолжается. – Грозный, 1994). Тем не менее ряд исследователей полагают, что для каких-либо выводов о данном инциденте отсутствует источниковедческая база, а некоторые подтверждения сфальсифицированы (Козлов В. А., рук., Бенвенути Ф., Козлова М. Е., Полян П. М., Шеремет В. И. Вайнахи и имперская власть: проблема Чечни и Ингушетии во внутренней политике России и СССР. – 2011).

Вернуться

15

Вероятно, Виктор Иванович имеет в виду «Инструкцию по конвоированию спецконтингента, переселяемого по особым указаниям НКВД СССР», от 29 января 1944 г. В и. 14 там значится: «Организация питания переселяемых в пути следования производится комендантом эшелона в установленных пунктах. Оплата за питание производится комендантом эшелона в установленном порядке. Денежные средства на питание комендант поезда получает от представителя НКВД СССР, ведающего денежными вопросами. За 8—10 часов до прибытия эшелона на станцию, где должно быть подготовлено питание, комендант эшелона делает заявку по телефону или телеграфу» (источник: https://rg.ru/2014/06/25/deportaciya.html).

Вернуться

16

В своем рассказе Исаев использовал эпизод из книги Султана Яшуркаева «Царапины на осколках», но, возможно, и с ним в жизни случилось что-то похожее.

Вернуться

17

Г. Садулаев, «Я – чеченец».

Вернуться

18

Там же.

Вернуться

19

В рассказах Исаева использованы эпизоды из книги Г. Садулаева «Я – чеченец».

Вернуться

20

Столовая, таверна, чечен.

Вернуться

21

Самоназвание чеченцев.

Вернуться

22

Чеченское название русских и казаков.

Вернуться

23

Использованы материалы из книги С. Яшуркаева «Ях. Дневник чеченского писателя».

Вернуться