Арсений Алмазов
"Принуждение" к правопорядку. Книга первая. Деревянное счастье

События, персонажи и названия вымышлены

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ПРОЛОГ

Левая ступня у Рафаэля Сафарова кровоточила, и каждый шаг причинял почти невыносимую боль. Казалось бы, пустяк – царапина! Чвакнул осколок и разорвал сапог, а вместе с ним и попортил кожу на стопе… Но когда с этой самой «царапиной» прошкандыбаешь с полной выкладкой по горным чеченским тропам пятнадцать кэмэ, то эта царапина уже далеко не царапина. Вся стопа превращается в сплошную зудящую рану, а сапог – это уже не легкий горный сапог спецназа ВДВ, а испанский сапог времен инквизиции!

А ведь еще топать да топать! Возможно, в два раза больше, чем уже прошли! И подмоги никакой не вызвать – надо соблюдать режим радиомолчания. Время от времени доносится стрекот двойки «вертушек», но сверху за зарослями группу не видно, а обнаруживать себя нельзя.

Духи думают – уничтожили всю группу до одного, и пусть себе думают! Что случилось, то случилось, ребят не вернуть!

Но то, что об их существовании духам неизвестно, сейчас это на руку! Остается только дойти и донести информацию – самый ценный груз, хотя и не весит ничего! Чего не скажешь про спецназовскую горную выкладку!..

С Серегой Васильевым Рафаэль никак не мог поделиться ни вооружением, ни грузом: тот был еще в худшем положении! Перебита ключица, потерял много крови… И так еле идет! Двое других… о них Рафаэль и думать не хотел. Хорошие ребята, но они никогда не отличались ни выносливостью, ни волей, их лучше не трогать, лишь бы дошли.

Но даже не боль и не опасность заражения самое ужасное. Заражения можно избежать, Рафаэль уже вколол себе профилактическую дозу антибиотика, а боль и потерпеть можно, как‑никак не аристократы! Болевой порог он научился преодолевать еще на гражданке, в секциях единоборств. А здесь, в спецназе, еще и научили к этому относиться сознательно.

Самое кошмарное в этой ситуации – жажда! Точнее, даже не сама жажда, ее, понятное дело, тоже можно потерпеть!.. Обезвоживание организма, вот чего боялся Сафаров! Не только за себя, за всю группу, командование которой после гибели капитана он, как старший по званию и по авторитету, взял на себя! Правда, в группе из двадцати осталось всего трое, он – четвертый…

Неожиданной проблемой оказалось то, что чеченский рельеф, обычно изобилующий родниками, на этот раз повернулся, мягко говоря, спиной. За всю дорогу ни одной родниковой струйки, ни даже хотя бы одной лужи! Ребята терпят, высунув языки, но долго ли это продлится!

Старшина Сафаров сделал группе знак остановиться, развернул карту. В четырех километрах – ручей. Пусть это отклонение от маршрута, но оно необходимо… Жаль только, что место открытое!

После «водопоя» десантники почувствовали, что оживают!.. Но, кажется, порадовались рано!

То ли случайно, то ли подобно диким зверям, подкарауливающим свои жертвы на водопое, вверху по течению, в прямой видимости от группы кучковалось с десяток духов!

Группа спецназовцев попала под обстрел.

Скрываться в радиоэфире было теперь ни к чему. Рафаэль настроился на секретную вертолетную частоту, дал свои координаты и сориентировал относительно противника. Вертолетный стрекот приближался.

Помощь близка, но как ее дождаться! Все решали секунды. Боеприпасов чеченцы не жалели. Еще двое спецназовцев свалились, заливая кровью землю. Сафаров достреливал боезапас, когда получил резкий удар в верх живота! Пуля опрокинула его навзничь.

И вот наконец вертолетчики! Вверху по течению раздались характерные выстрелы реактивных снарядов и станковых вертолетных пулеметов. По духам работали вертушки. Через несколько секунд все было кончено. Полтора десятка боевиков были уничтожены. Вода в ручье на несколько минут заметно покраснела.

Сафаров отдышался только в вертолете. Ему повезло. Полсантиметра вправо, и пуля прошла бы как раз между пластинами бронежилета. А так – Рафаэль отделался всего лишь нокаутом в солнечное сплетение. Другим спецназовцам повезло меньше. После операции в живых остались только Сафаров с Васильевым.

Тем не менее, несмотря на большие потери, операцию спецназа ВДВ можно было считать успешной. Правда, это выяснилось несколько позже, когда отдел высоких технологий ФСБ изучил содержимое жестких дисков ноутбуков, добытых Сафаровым.

Группа выполнила ночную видеосъемку лагеря и захватила три ноутбука, попутно уничтожив несколько человек из охраны. Выломав из ноутбуков представляющие ценность жесткие диски, отправилась на базу, но дошли только двое.

Не считаясь со своими потерями, боевики упорно преследовали десантников. По всей видимости, материалы действительно представляли интерес для обеих сторон. Впрочем, их содержание Сафарова мало интересовало. Рафаэль теперь переживал за погибших товарищей. Еще в процессе боевой подготовки психолог настраивал на неизбежность подобных событий и учил, как с этим справляться. Но в реальности все оказалось намного сложнее и тяжелее. Это душевные раны, которые не заживают никогда.

…Сафаров и не подозревал, что лично для него эта операция не закончена. Откуда ему было знать о появлении персонального врага, который теперь был как пружина на боевом взводе. Он и не замедлил бы себя проявить, будь у него помимо мести другие, попутные мотивы. Но старший прапорщик Воротов Александр Александрович умел подчинять «интересам дела» и соображениям целесообразности чувство мести.

Сам того не желая, Сафаров, как и группа, выполнявшая операцию, разрушили весь бизнес Воротова. Александру Александровичу, чтобы все наладить, понадобилось полгода времени, но нервов и усилий на полжизни.

Это был надежный источник почти настоящих баксов, считающихся фальшивыми только формально, и вот теперь он перекрыт. Отряд боевиков, который производил денежки и в который Сафаров сунул свой нос, хотя по существу и не желая этого, теперь изменит свое место дислокации, а следовательно, и канал сбыта фальшивых купюр. Прощай, обеспеченная старость, «белые брюки и Рио‑де‑Жанейро»!

А теперь еще Сафаров с Васильевым то и дело своими харями об этом напоминают! Лучше бы они там вместе со всеми и остались!..

Глава 1

Конец «семейной идиллии»

В понедельник ей должно исполниться двадцать восемь, но настроение отвратительное. Синяки по всему телу, полученные в качестве очередного подарка от бывшего мужа, добавили к своему родному раннему окрасу – черному с синим – еще и поздний – желтый с зеленым.

В момент «дарения» он еще не знал, что его «презент» – прощальный. Еще неделька‑другая, и от кровоподтеков не останется и следа, если не считать протокола медицинского освидетельствования, а вместе с этими следами исчезнет и последнее напоминание о четырехлетием кошмаре.

Поначалу для Анны замужество казалось если не счастьем, то, возможностью спокойно, комфортно, без потрясений, жить. Жить как люди.

А что может быть лучше, чем просто жить и радоваться маленьким повседневным удовольствиям новым сапожкам, прогулке по парку под ручку с мужем, вечернему концерту после генеральной уборки в квартире и расслабляющего душа! Да мало ли еще чего!

Но жизнь как‑то постепенно расставляет все на свои места. И ведь в свое время говорила мама: «Да зачем он тебе нужен, этот пьянчужка! Сколько ребят хороших!»

Но разве возможно двадцатичетырехлетней дочурке что‑то объяснить, когда лубофф и ой как замуж охота‑а! А что выпивает – не страшно, парень есть парень! Остепенится.

Год замужества просвистел незаметно, как один день, был муж как муж, даже готовил, посуду мыл и уборку делать не ленился, когда Аня на работе уставала. Но вот привычку накернить почему‑то не бросил, а наоборот, к веселым выходным еще добавилась пара будних вечерков в неделю.

И ладно бы зарабатывал как следует, а то так, ни то ни се. А гонору хоть отбавляй! Шуточки эти, одни и те же, уже достали! Любовь‑то прошла, а шуточки остались. А попробуй вразумить человека перестать пить, если он понимать ничего не хочет.

В школе‑то дубинноголовым троечником всегда был, а вот оно когда проявляется, что человек туп, как пень с глазами! Правда, троечники‑то, они тоже разные бывают! Как ни странно, у нас большинство успешных людей – именно троечники. Наверное, отличники с детства привыкают жить по правилам, а троечники – их обходить. Это как раз нужно для жизни. Есть и по‑хорошему въедливые в учебе и в жизни, но ленивые, например, а этот – именно деревянный, как баобаб.

Но был в этом парне какой‑то шарм, девчонки западали – на веселый нрав и на внешность. Поэтому потом, когда встретились по истечении нескольких лет после школы и вчерашний мачо местного масштаба начал проявлять интерес, Аня не смогла устоять.

Через полгода все было решено.

Свадьбу играли скромно, ввиду отсутствия достаточного количества дензнаков у родителей. Но зато у жениха – квартира недавно умершей бабки, которая осталась по завещанию ее любимому внучку. А жилье – это основа жизни. Шалаш с милым – это хорошо, но, по нашей зиме, в нем можно и дуба дать!

Еще два года скрипели с нарастающей напряженностью. И наконец отношения дошли до такой черты, когда «низы» не хотят и не могут, а «верхи» настолько обнаглели, что потеряли чувство реальности и контроля над собой.

Возмущенные крики мужа постепенно перешли в вопли, а вопли – в жестокие удары. Поначалу – одиночные, а затем – сериями. Последнее выяснение взаимоотношений закончилось победой нетрезвой сильной половины техническим нокаутом и рождением окончательного решения покончить со всем этим, пока не поздно, у побитой прекрасной половины.

День рождения ознаменовался увольнением с работы и перевозкой нехитрого скарба к стареньким родителям.

Развод был шумным, с криками и мольбами в основном со стороны мужской части. «Милому» муженьку было и невдомек, почему его Анечка, с которой все было всегда хорошо, особенно в постели, вдруг резко решила порвать.

Как же так? Ведь у них же любовь!

Детьми обзавестись не успели, и Аня надеялась, что Виталик согласится на развод, можно будет развестись в загсе.

Но она ошиблась. Несмотря на то что Анна не пожалела ни времени, ни денег, переступила, можно сказать, через себя и пошла со своими кровоподтеками на судмедэкспертизу, показав, что никаких компромиссов больше быть не может, муж проявил поразительную твердолобость и валялся в ногах, размазывая слезы и сопли, разве что пеплом, ввиду его отсутствия под рукой, не посыпая несвежую, давно не мытую главу, клялся в вечной любви и в том, что больше никогда, ни одним пальцем…

Похоже, у него просто выскочили из головы аналогичные ситуации прошедшего времени, которые терпеливая жена не доводила до разрыва, ежедневно осматривая на своем теле последствия его нервных припадков.

Но теперь – все, жребий брошен! Пришлось идти в суд, где разумный судья, ознакомившись с протоколом судмедэкспертизы, развел Гудковых моментально, не стал затягивать ради примирения сторон.

Думая, что страничка биографии, связанная с замужеством, уже перевернута, Анна опять ошибалась. Виталик плюнул на работу, увеличил свою среднесуточную норму потребления виноводочных изделий вдвое и начал таскаться за Анной, чередуя признания в страстной любви с угрозами порешить ее и покончить с собой.

Пытаясь противодействовать, Анна несколько раз сходила в милицию, поупражнялась в написании заявлений на своего бывшего. Наконец поняла, что они ничего не дадут до тех пор, пока не нанесены не пустячные синяки, а более или менее внушительные телесные повреждения. В такой ситуации для нее самое лучшее – на время исчезнуть из города.

«Моя милиция» никак не хочет меня беречь, а дожидаться тяжких телесных повреждений она желанием не горела.

Глава 2

Прощай, «немытая Россия»!

За оконным стеклом мелькали домишки с облупившейся краской, с поломанным ощерившимся забором, проселочные дороги с блестящими черным зеркалом колеями, заполненными наполовину водой, обшарпанные хрущевки с балконным бельем. Видок, прямо сказать, навевал тоску.

Аня не чувствовала себя зеленой девочкой, которую только что оторвали от папки с мамкой, и все же нервотрепка последних дней и предстоящая неизвестность переворачивали все внутри. А тут еще мрачные поселковые пейзажи!

Она даже всплакнула, уткнувшись в подушку на своей верхней полке плацкартного купе. Стало немного легче.

Скорее от нечего делать, чем от жажды или голода, Аня заварила себе чайку и достала бутерброды.

На нее давно уже посматривал живыми черными глазками‑буравчиками сосед, лысоватый дядька с обвислыми усами, лет сорока пяти – пятидесяти.

Чувствуя неловкость от этого взгляда, Анна предложила, показав подбородком на бутерброды:

– Угощайтесь!

Мужик улыбнулся:

– Нет, спасибо! У меня что, такой голодный вид? Не может быть!

– Просто захотелось вас угостить! Угощайтесь, угощайтесь!

– Я бы с удовольствием, но сегодня я ел весь день, только что закончил, перед отъездом. Вот что значит, настоящая, правильная женщина, обязательно хочет кого‑то накормить! Между прочим, меня зовут Михаил Борисович.

– Очень приятно, Анна.

– Из дома едете? – Михаил Борисович сочувственно разглядывал Анну, ее слегка размазанную тушь на ресницах. – Грустновато, конечно, понимаю. Я сам, когда от родителей, вернее, сейчас мама одна осталась, еду, немножко не по себе, хотя уже тридцать лет там не живу. Отчий дом все‑таки. На работу, в Москву?

– Да, у меня там родственники живут.

– Правильно, если в Курске работы нет, нечего там делать. Москва – это российский Ватикан, там для всех места хватит. Правда, если не за что зацепиться, сложновато. Но у вас там родственники, так что бояться нечего, помогут с работой или, во всяком случае, в первое время дадут пристанище и возможность поискать эту работу. – Проницательный собеседник, как будто уже знал, что Аня едет работать.

Анна промолчала. А что говорить? Что он прав? Это и так ясно.

Михаил Борисович поинтересовался:

– А кто вы по специальности?

– Педагог, учитель русского языка и литературы.

– A‑а, это хорошо. Педагоги обычно хорошо адаптируются к любым жизненным условиям. Я сейчас как раз администратором на производстве работаю, потому и знаю.

– А что за производство, если не секрет? – Анна уселась поудобнее.

– Мебельной продукции. Шкафы, кровати, столы, прочее. Полтыщи наименований.

– Здорово! И как работается?

– В общем‑то, неплохо. Работы только много.

– Это еще можно терпеть. Я, например, целый год на две ставки работала. Сначала тяжко, а потом ничего, привыкла. Получка, правда, у учителя маленькая. А как у вас с вакансиями?

– В принципе, нам сейчас требуется помощник администратора, но, сразу говорю, есть один нюанс, – Михаил Борисович хитро улыбался.

– Надеюсь, речь не об интиме? – улыбкой на улыбку ответила Анна.

– Что вы, конечно, нет. Просто у нас руководство несколько своеобразное. Зажимистое и требовательное. Но, правда, получка немного выше, чем в среднем по Москве. Впрочем, я не агитирую, родственникам я бы не посоветовал туда идти и сам бы не пошел. Тяжелая работа. Но пока другого выхода у меня нет.

– Может, на всякий случай, дадите свои координаты?

– Конечно, не проблема. – Ценный попутчик, подняв сиденье, вытащил из сумки кусок бумаги и ручку, записал номера телефонов – рабочего и мобильного. – Вот, звоните, если что.

…За окном мелькали разнокалиберные подмосковные дачи. На платформах кутались в выцветшие куртки и плащи пожилые дачники с тележками, наполненными «дарами природы».

Курский вокзал просыпался. Работали уборщики, открывались дневные ларьки, выползали из своих нор завсегдатаи вокзала – пахучие бомжи.

Выйдя из душного вагона, Анна вдохнула полной грудью. Это был воздух свободы, пусть немного по‑промышленному спертый, но все же, она надеялась, свободы от безденежного прозябания, свободы от преследований бывшего мужа.

Богатенькое «государство» – город Москва, – окопавшееся в нищей, местами вымирающей и спивающейся России, давало для Анны надежду – надежду на новую жизнь, на защиту расстоянием от ополоумевшего муженька‑маньяка.

Анну встречал троюродный брат.

В столице он жил уже лет пятнадцать и считал себя если не закоренелым, то уж бывалым москвичом. Среди мельтешащих туда‑сюда людей он чувствовал себя как рыба в воде, тогда как для Ани вся эта суматоха казалась немножко диковатой.

В честь приезда сестры – не так уж часто она баловала братца, пусть и троюродного, своим присутствием, хотя приглашал в гости уже давно – брат устроил праздничный завтрак. После бессонной ночи в поезде, горячей ванны и плотного завтрака глаза слипались.

Проснулась Аня с радостным чувством, что она уже наполовину москвичка.

Глава 3

Гостеприимная столица

На следующий день Анна приступила к поиску работы. Газеты пестрят объявлениями, но где оно – твое, то самое, которое ждет именно тебя? Аня обзвонила с десяток наиболее соблазнительных, где приглашают гувернанток и работниц по дому, – надо ехать, приглашают!

Как оказалось, все это – кадровые агентства. Заполни анкету, заплати взнос, заплати за фотографирование и жди звонка… Может, дождешься.

Некоторые агентства предлагали встретиться с хозяевами‑работодателями, давали телефоны, но на поверку оказывалось, что те либо уже кого‑то взяли – поздно позвонила, – либо условия работы совсем уж рабские, неприемлемые.

А почему бы не попробовать работу Михаила Борисовича? Анна отыскала и набрала номер телефона.

Через три дня она уже работала на мебельной фабрике ООО «Эванс плюс» в качестве помощника администратора.

Получка в несколько раз больше, чем на малой родине, что Анну не могло не устраивать. Приняли, как водится у новых российских капиталистов, без трудовой книжки, на неопределенный испытательный срок.

Пока ни о какой социальной защищенности речи не идет, а больничные не оплачиваются даже во время основной работы. Не страшно, можно подумать, гувернанткам или домработницам лучше.

У них вообще, говорят, абсолютно бесправное положение. Полная зависимость от хозяев. А тут все‑таки ты на производство завязана, все так работают. За какие-то деньги, а не как у учителя в Курске, за похлебку. А кодексы‑модексы – не для нас, видимо. Менталитет не такой у людей бизнеса, не позволяет соблюдать. А трудовой элемент не такой дурак, чтобы сразу начинать трудовые же права качать, тут же на три буквы и отправишься!

Словом, столица схавала трудовую человеко‑единицу, глазом не моргнув, и Анна была довольна этим на все сто.

Работа простая, и дебил справится. Гендиректор Алексей Владимирович Семкин, он же шеф, он же босс, он же за глаза Стеклянный, принимает заказ на отгрузку, передает его администратору. Тот уточняет заказ, составляет лист отгрузки, по которому помощник администратора, Анна, должна выполнить смету.

Потом гендиректор кладет «капусту» в карман, Анна контролирует отгрузку. Михаил Борисович руководит Анной, согласовывает все оргвопросы и «увязывает неувязочки».

Мебель в «Эвансе» – экстра‑класс! Это не какая‑нибудь ерунда из прессованных опилок, а добротная, качественная, состоит из сосновых цельновыточенных деталей. Стоимость мебели за счет дешевой рабочей силы и безналогового оборота минимальна, так что улетает нарасхват, несмотря на нехилую торговую накрутку.

Работы всегда невпроворот, Анна только к вечеру замечает, что уже рабочий день закончен. Между прочим, большой плюс в этой работе – то, что время летит незаметно.

Второй плюс – работают одни ребята, возможные, так сказать, женихи, только кладовщица – женщина.

Есть и ничего, симпатичные. С одной стороны, страшновато как‑то, после такой неудачи в супружеской жизни, смотреть на кого‑то под прицелом, настроенным на потенциального спутника жизни, а с другой – не век же одной коротать, если в первый раз сволочь попалась, это не значит, что все другие такие же!

Вкалывают мужчины, между прочим, как черти. Все, как один, лимитчики. Целый интернационал собрался – хохлы, молдаване, казахи, татары и немножко русских.

Москвичей держать на такой работе дирекции нет смысла. Дорого. Точнее, рентабельнее будет нанять и москвичей, но если есть возможность нанять лимитчиков с тем же результатом, то, как говорится в рекламе, «зачем платить больше»?

А эти и живут здесь, и работают. Иногда бухтят, правда, плати им, видите ли, побольше! Можно, конечно, и накидывать на расценки время от времени, пару‑тройку рубликов. С другой стороны, слишком часто повышать нельзя, а то эта процедура вызовет обратный эффект: привыкнут и избалуются.

Лучше увеличивать как можно реже! Так как денежки без весомых причин не хочется отпускать (твои же, родимые), приходится оттягивать этот неприятный момент на как можно более поздний срок.

Как только работяги начинают линять один за другим, а другие перестают проситься на работу, вот тогда и поднимать можно.

Пусть работают, куда они, на хрен, денутся, в их периферийных городишках им платят в пять раз меньше! Потому и едут в златоглавую, цепляются, не выгонишь.

Москва, слава богу, резиновая, всех принимает. А работа есть работа, кому сейчас «на Руси жить хорошо»?

Глава 4

Производственный конфликт

По своим функциональным обязанностям Анна должна общаться и с рабочими, и с клиентами.

В принципе, вся эта круговерть ей даже нравилась, интересно! Общение с людьми всегда было по ней.

Вот если бы еще и нагрузка была чуть‑чуть поменьше! Или получка побольше… Насчет размера оплаты Аня чуть позже начала понимать. Слишком много Москва требует расходов. Кроме того, оказывается, по московским расценкам за такую работу надо платить не четыреста баксов, а намного больше.

Как‑никак Анна хоть и работает на шестидневке по десять часов в сутки, но, во всяком случае, живет не в информационном вакууме. Другие так не скупятся! Жадноватенький, прямо скажем, шефулька оказался!

Ну да ладно, сейчас лучше потерпеть, а там видно будет!

Она работала как заводная больше месяца. Даже понемногу привыкать начала. Шеф обещал в ближайшее время и трудовую книжку завести. Это как в бородатом анекдоте про психов, где, если прыгать вниз головой научатся, им в бассейн водички нальют.

В общем, не все просто, но жить можно.

…Настроение ничего, приподнятое, несмотря на то что пообедать не успела, так, две печенюшки съела.

Завтра суббота, короткий день. Приезжать надо не к восьми, как обычно, а к десяти, да и раньше день заканчивается, чтобы хоть какое‑то ощущение выходного было. Кладовщица заболела, и Михаил Борисович попросил Аню контролировать погрузку. А если администратор просит, то это равносильно приказу.

Так что сегодня целый день на ногах.

Сама‑то ладно, а как грузчики выдерживают? Пять человек всего‑навсего, а обслуживают три склада. Машины – целый день, одна за одной. Даже в очередь выстроились. А деревяшки, особенно спинки кроватей, тяжеленные. Ничего, приноровились, таскают!

Один татарин, с именем, для Анны больше похожим на кличку пуделя, Рафаэль, правда, возмущается – пожрать и то за целый день некогда, так и копыта откинуть недолго!

Но к нему уже все привыкли – босс внимания не обращает, а ребята одобрительно посмеиваются или помалкивают.

Ничего, симпатичный парнишка, более того – красавчик, хоть и татарин! Анна уже не в первый раз перехватывала его взгляды, что заставляло кровь приливать к лицу, а сердце биться быстрее…

Холостяк, между прочим. Память у него как компьютер – номенклатуру товара лучше всех знает. А фигура! Сплошные мышцы! Спортсменом, наверное, был. Явный лидер среди грузчиков, вот кому нужно администратором работать, ничего не упустит.

Правда, Михаил Борисович со своей должностью прекрасно справляется.

Фура из Ярославля была на три четверти загружена, и Рафаэль, предоставив товарищам продолжать погрузку, отошел покурить, а заодно и перекинуться парой слов с Анной, сосредоточенно записывающей что‑то в блокнотик. Аня отмечала погруженные в фуру детали кроватей – спинки, царги, фурнитуру и т. д.

Рафаэль ей часто подсказывал, что есть на складе, где хранится, если Аня не знала. Она думала, что услышит от него что‑нибудь полезное о номенклатуре товара и на этот раз, но ошиблась.

Предмет разговора был далек от производственных проблем.

– Аня, понимаю, что важнее фурнитуры сейчас для тебя ничего нет, но я хотел тебя не о ней спросить…

– А о чем это, Рафик? – Анна уставилась на Сафарова.

– Что, если я тебя приглашу куда‑нибудь в воскресенье? – Облокотившись спиной о дверной косяк, Рафаэль стоял в независимой позе, с одной рукой в кармане рабочих брюк, и глубоко затягивался «Аэрофлотом».

От неожиданности Аня не знала, что сказать. Опять забурлил адреналин, сердце застучало. Раф ей нравился, хотя в качестве своего молодого человека она его еще не рассматривала. Не успела еще. Все же молодая женщина с собой справилась:

– Нет, Раф, у меня на воскресенье другие планы, извини.

– Это что же, кто‑то уже до меня успел перехватить инициативу? Ты подумай, подумай, время‑то есть!.. А хочешь, в субботу, после работы?

– Какой напористый! С чего это ты решил, что я должна все бросить и за тобой побежать? – Ее слегка задела бесцеремонная фраза Рафаэля. Анна действительно в воскресенье не могла, брательник сабантуй устраивает в честь его с женой годовщины свадьбы. А в субботу и отдохнуть бы не мешало после недельной беготни. С какой стати этому наглецу все докладывать? Обойдется. Если я ему на самом деле понравилась, в другой раз предложит.

– Ладно, Аня, не обижайся!.. Эх, невезуха! Человек к тебе со всей душой, а ты сразу ему сердце разбивать! – попытался сгладить острый угол Рафаэль.

– Ну, ладно, «человек с разбитым сердцем», собирай осколки и давай ребятам помогай, смотри, с ног сбиваются!

– Нет в жизни счастья!

С показным дурашливым отчаянием Рафаэль швырнул окурок подальше от склада и вошел в него за очередным изделием.

– Сафаров, мать твою, что за херня! – откуда ни возьмись, раздался сильно раздраженный голос босса. – Я тебе сколько раз говорил, не курить около склада! Говорил?

Рафаэль обернулся с забавно поглупевшим лицом. Пожал плечами.

– Считай, на пятьсот рублей зарплату меньше получишь. В следующий раз на тыщу буду штрафовать, раз слов не понимаете! – И обернувшись к Ане: – А ты куда смотришь? Я же говорил! И тебя тоже штрафовать буду!

К удивлению Анны, Сафаров для этой относительно безобидной ситуации повел себя несколько возбужденно – агрессивно и неуважительно к начальству. Ведь вроде был сам виноват – нарушил правила требований пожарной безопасности.

Упершись рукой в бок, прищурил глаза:

– Слушай, Леш, не пошел бы ты со своими штрафами!

Судя по злобному выражению лица, Рафаэль собрался добавить еще что‑то нелицеприятное, но было уже некому.

Не желая дальше продолжать дискуссию, Алексей Владимирович Семкин плавно, но быстро перемещался в сторону столярки.

– Ну вот, за любовь, можно сказать, пострадал, – с усилием хохотнул Рафаэль, ища сочувствия у Анны, махнул рукой и поплелся помогать приостановившимся для просмотра импровизированного спектакля грузчикам.

– Ну вот, и сходил в кафе, – в тон Сафарову с утешающей улыбкой, хотя он ее и не видел, в спину «успокоила» пострадавшего Анна. Затем продолжила свой нехитрый технологический процесс.

Казадось, все уже забыли об инциденте. Однако в конце рабочего дня, когда стрелки часов уже давно зашкалили за восемнадцать, Анна испытала некое дежа‑вю, но в усиленном варианте, обросшем дополнительными деталями и эмоциями.

День выдался тяжелый, Анна не чувствовала под собой ног. Бедные грузчики, они и поесть‑то сегодня не успели! Целый день таскают, откуда только силы берутся! Ну, ничего, еще одну подъехавшую машину разгрузят, а потом отдохнут и перекусят. Перед каждым рывком необходима пауза, все грузчики уже понемногу, по очереди отдыхали, и Рафаэль присел поодаль, собираясь перекурить.

Стеклянный нарисовался совсем некстати.

Своему амплуа и на этот раз он явно не изменил:

– Сафаров, если ты сорвешь мне погрузку, лишу дневного заработка!

И тут Анна увидела, что такое пресловутая татарская злость! Рафаэль вскочил, как на пружинах. Семкин и глазом не успел моргнуть, как грузчик схватил его за шкиво. Причем с такой силой, что очки соскочили с одного уха и на мгновение остались висеть на другом.

Стеклянный машинально схватил их, почти на лету. Кулак у директорского носа был сжат до крепости камня, глаза Рафаэля излучали такую жгучую ненависть, что у Анны аж мурашки пошли по коже.

Возникла секундная пауза, за которую успели подскочить грузчики и удержать товарища от поступка, последствия которого трудно было бы предугадать.

Побледневший гендиректор, поправляя помятый лацкан пиджака, быстрым шагом удалился.

Остаток рабочего дня, точнее, его сверхурочную часть, Анна провела как в оцепенении, под впечатлением увиденного…

Все‑таки какой молодец этот басурманин, поставил на место шефа, царька местного значения… Уж больно горячий только! Правда, это его совсем не портит!.. Наоборот, придает мужского шарма. Да, симпатичный, ничего не скажешь…

Вот чью кандидатуру вполне можно рассмотреть в качестве потенциального сексуального объекта!

Плохо, что отношения у него с начальством явно натянутые. Чувствуется взаимная неприязнь – наверное, какой‑то давний конфликт. Хотя Семкин уже давно напрашивался…

Сафаров же был слегка недоволен собой из‑за неуместной вспышки. Конечно, поведение Стеклянного провоцировало на жесткие по отношению к нему меры. И квалификация спортсмена и спецназовца ВДВ позволила бы Рафаэлю раздавить его, как котенка. Но зачем это нужно?

Глава 5

Капитализм со звериным оскалом

Начало следующей недели ознаменовалось чисткой мозгов плотникам и малярам, а заодно и всем сотрудникам «Эванса плюс».

Причиной был полный завал работы, из‑за чего шеф перенес погрузку на Санкт‑Петербург – второй город после Москвы, где люди в массовом порядке могут себе позволить покупать добротные вещи и куда можно отправлять мебель в достаточно большом количестве, фурами.

Несмотря на большой объем заказов, работяги в честь субботы нажрались до такой степени, что на следующий день, рабочее воскресенье, долго опохмелялись.

В результате работа была похерена, в понедельник с утра пораньше пришлось опять опохмеляться, маляры оказались мертвецки пьяными по причине то ли некачественной водки, то ли неадекватно активного опохмела.

Убытков «Эвансом» понесено немерено, а еще больше – мороки с клиентами, очередь получения заказов пришлось переносить для всех.

Так что махать шашкой у босса были все основания. А это он умел, как‑никак армейская школа!

Уволился Семкин по окончании контракта четыре года назад в звании полковника, прослужив больше двадцати пяти лет. Тогда ему крупно повезло, его взял к себе помощником американец, директор и учредитель мебельной фабрики, причем фабрику пришлось организовывать с нуля, и офицер запаса приобрел новый бесценный опыт.

Поработав с полгода, Алексей Владимирович Семкин прошел всю кухню организации и функционирования мебельного производства. Еще через полгода, работая на щедрого американца и заработав приличную сумму, Семкин решил, что хватит горбатиться на дядю, пора и о себе подумать.

Любитель своеобразно пошутить, Семкин присвоил своей новой фирме имя бывшего шефа, америкашки, англичанина по происхождению, Эванс и добавил значок, имея в виду себя и подчеркивая свою личную скромность и уважение к бывшему шефу – «Эванс плюс».

Что и говорить, этот «маленький плюс» обскакал самого Эванса, так и не сумевшего приспособиться к условиям российского бизнеса, где восемьдесят процентов производственных вопросов – за гранью закона. Нервы не выдержали, улетел назад, в Штаты.

Имеющейся для организации собственного производства суммы на все не хватало, и Семкин, благодаря старым связям, взял кредит в банке. Четыре месяца ушло на закупку оборудования и наем рабочих. Еще через четыре кредит окупился, и потекла прибыль. Семкину везло, богател.

И вот, считай, выбился из сермяжников в бархатники!

Рынок сбыта был налажен, рабочей силы хоть отбавляй, и дело пошло. В первое время зарплата на фабрике ООО «Эванс плюс» была довольно высокая, люди шли с удовольствием и держались за место.

Но потом матереющий капиталист смекнул, что совсем не обязательно много платить и выполнять все статьи и пункты Трудового кодекса. Людей много, одни уйдут, другие придут, а на кодекс никто не завязан – все иногородние. Со всяческими контролирующими органами всегда можно договориться, дешевле выходит. Оценить щедрость босса – все равно не оценят. Раз платишь, значит, тебе это выгодно. А деньги‑то отдаешь свои! Чем меньше отдашь, тем больше останется!

Семкин слегка понизил расценки, ссылаясь на убыточность производства. Люди побухтели, но ничего, остались.

На этот раз самостоятельно гендиректор «Эванса» вышел на паспортно‑визовую службу, договорился насчет временной регистрации для своих рабочих.

И здесь не прогадал в финансовом отношении. А что, полторы тысячи за трехмесячную регистрацию: пятьсот менту, тыщу – в карман. Копеечка к копеечке, вот тебе и добавка к капиталу.

О налогах и говорить нечего, проще башлять на лапу инспектору, он все вопросы по налогам закроет, чем все учитывать, принимать проверки и отчитываться как положено.

Все хотят жить – и налоговые инспектора, и пожарники, и санэпидемстанция, и милиция. Всем кушать хочется! Так что со всеми надо договариваться! А в каком – Налоговом или Гражданском – кодексе это учитывается? То‑то и оно, ни в каком. Впрочем, в Уголовном что‑то есть.

А что делать, нужно рисковать! Либо честный, но в дерьме, как большинство, либо рисковый, зато с шампанским. Кулуарная поговорка развитого социализма «хочешь жить – умей вертеться!», оказывается, действует и при недоразвитом капитализме на все сто процентов, даже еще приобретает дополнительное содержание.

С тех пор прошло уже шесть лет и с десяток скачков инфляции, а расценки – какие были в тот момент назначены, такие и остались. Уже по стоимости оплаты труда сотрудников «Эванс» опустился ниже, чем другие предприятия. Рабочие стали уходить чаще.

Это ничего, не страшно. Другие пока приходят. Россия большая, трудовых резервов хватит. А здесь еще и дружественные Украина, Молдавия, Казахстан, Таджикистан, да и другие бывшие республики, неквалифицированные кадры поставляют исправно. Ничего страшного, что неквалифицированные, научим.

Желание учиться работать формируется желанием жить и зарабатывать деньги. Семкин рассуждал здраво и просто. Проще не бывает: хочешь больше заработать, больше работай, не пей, не прогуливай, не воруй. Или воруй потихоньку, но чтобы не засекли (что практически невозможно под бдительным оком босса). Тебе даже «Эванс» бесплатно комнатушку даст – живи, не тужи! Другие капиталисты, вон, для своих общаги целые снимают, гадюшники, правда. Но и за них рабочие по две‑три тысячи в месяц должны платить. А здесь жилье халявное, только вкалывай!

Смекалистый и предприимчивый гендиректор понял, что имеются и другие возможности улучшить качество производственного процесса, а заодно и увеличить свой личный доход.

Куришь в неположенном месте – заплати штраф. Скинул мусор не в том месте – плати. Да и мало ли, за что можно штраф придумать, пусть не расслабляются, не у тещи на блинах. Можно, например, на недельку‑другую‑третью получку задержать.

А что, пусть мучаются, это им полезно, старательнее работать будут, пусть знают, кто в доме хозяин! К тому же, если вздумают уйти с работы, хрен получат за эти переработанные недели. Бизнес должен быть экономически защищенным!

Доходы Семкина неуклонно росли, и чем больше они росли, тем больше не хватало денег. А чем больше не хватало, тем больше казалось, что рабочие и служащие недорабатывают. Недорабатывают? За это надо наказывать!

И Семкин наказывал. За всякую ерунду.

Совершенно очевидно, что вся пьяная веселая компания сегодня попала на бабки, на какие – решает босс. Решение, как всегда, не заржавело. Шеф после недолгих раздумий стебанул плотников на три тысячи деревянных, маляров – на пять каждого. Не слабо, учитывая, что общий заработок небольшой.

Работяги с недавних пор высказывали недовольство уже прямо в глаза шефу, не стесняясь в выражениях. Бывало, и собачились, когда Семкин уж слишком, по их мнению, наглел. Правда, не на этот раз. Болели головы, да и бесполезно это. Сейчас только промеж себя говорили, мол, зверь и жадоба.

Сафаров, хотя сам не пил, морально поддержал работяг – заявил, мол, допрыгается, так долго не может продолжаться.

А босс, после качественно произведенной «экзекуции», с по‑президентски сосредоточенным выражением лица, двинулся в офис. День предстоял суетной. Два дня задержки производства для фирмы означает дневной сдвиг заказов.

Основная работа, конечно, ложится на администраторов – Михаила Борисовича и Анну, а глубокоуважаемый Алексей Владимирович, или Леша – в «Эвансе» принято звать друг друга по имени, не исключая и шефа, – будет стоять над душой. Впрочем, Леша – это только в глаза, за глаза – Стеклянный. Кликуху эту ему дал недавно уволившийся грузчик.

У Семкина была какая‑то странная манера время от времени застывать, как будто что‑то обдумывая. Это наблюдалось и при разговоре с людьми, и просто, когда он занимался какими‑либо делами. При этом очки в золотой оправе, размером немного большим, чем полагается с эстетической точки зрения, странно поблескивали, и он действительно походил на инопланетное стеклянное существо, замаскированное под человека. Стеклянный – он и есть стеклянный.

Кое‑как с напряженкой, вызванной нарушением трудовой дисциплины, справились.

В сущности, подобные ситуации уже были заложены в «стратегические рабочие планы» руководства – Семкин все прекрасно понимал.

У него даже сложилась некая философия относительно своего бизнеса и человеческого фактора в нем, в том числе и своей роли. И по большому счету, он никого не осуждал. Все они, в том числе и он, – только винтики в огромном механизме бизнеса, основанного на производстве нужных народу товаров. Изменить систему работы этого механизма – значит разрушить его!

Ну еще бы, работа по пятнадцать‑восемнадцать часов в сутки, без выходных, должна когда‑то и прерываться. Понятно, что все не местные, всем нужны деньги, и чем больше работаешь, тем быстрее смоешься отсюда на родину.

Но человеческий организм не способен такое выдерживать очень длительное время. Разве что в глобальных стрессовых ситуациях. Таких, например, как война.

Но войны в Москве не наблюдается.

Жизнь сейчас такова, что здоровье нации интересует только саму нацию. Государству в настоящее время молодые здоровые организмы на фиг не нужны, оно их выжимает (или отдает на растерзание частному бизнесу) и выкидывает на помойку.

Либо ты прозябаешь на периферии без денег, либо вкалываешь «в центре» за деньги, но на износ. Это если говорить о нормальных, «человеческих людях», а не о тех, кто оказался в нужное время у кормушки, не об олигархах всяких‑разных.

Потому и продолжительность жизни, особенно мужчин, катастрофически падает.

Это общественный инстинкт самосохранения предохраняет от рождения детей, чтобы отдельно взятые человеческие экземпляры могли выжить. Правда, такой инстинкт ведет к вымиранию нации.

Это только серо‑белый бизнес, коррумпированное чиновничество, криминал и, конечно, быстророжденная олигархия размножаются… Ну, еще прослойка белых воротничков! Жаль, что их не такой уж и большой процент!

Впрочем, пока для капиталистов ресурсов хватает. Кому‑то нефть, кому‑то газ, а ему, Семкину, – лес в качестве сырья и человеческие ресурсы. Трать – не хочу, пока государство на это глаза закрывает. Когда оно еще о народе спохватится – а капиталец уже будет!

Вот когда у нашего капитализма звериный оскал исчезнет, тогда и механизм производства товаров народного потребления заработает иначе. А Семкин и в новую систему прекрасно впишется, в этом он уверен! Тогда и у него, Семкина, возможно, появятся черты цивилизованного капиталиста! Не Семкин такой капитализм придумал, не ему его и менять!

Глава 6

Высокое, светлое, чистое

Анна Гудкова, втянувшись в напряженный трудовой ритм, чувствовала возрастающее напряжение от общения с шефом и некоторую боязнь совершить ошибку.

Ошибки были, куда же без них, и, кажется, ни одна не ускользала от начальственного стеклянного глаза.

Семкин ее не наказывал, но Анна чувствовала, что это ненадолго. Ясно, что через какое‑то время, может через месяц, получка уже не будет дотягивать до назначенного ей номинала.

Впрочем, сейчас производственные проблемы занимали Аню существенно меньше личных. Слава богу, личные дела у нее явно пошли в гору. Добрая половина «Эванса плюс» ухлестывает, добиваясь расположения молодой женщины. Один паренек из Иваново даже секс‑символом «Эванса» ее назвал!

Вчера еще один, плотник, приставал. Подошел сзади, пока Аня смотрела свои записи, приобнял и проворковал: «Анюта, как дела?» А сегодня угостил шоколадными конфетами, вкусными, кстати, а потом и говорит: «Мы бы с тобой поладили!» Клеится, паразит. В общем‑то, он симпатичный, кандидатура очень даже ничего, один недостаток – то, что он украинец, а там, где был хохол, еврею делать нечего! Хитрющий до невозможности.

А Рафаэль – мужчинка поприятнее, да и поумнее, а то украинский хлопец хоть и гарный, да какой‑то примитивный.

Правда, про татар говорят, что они злые, как собаки… Может, врут! Во всяком случае, любовь зла, если суждено, полюбишь и татарина!

Вот как оно рождается, высокое, светлое чувство! Подогревать его и подкармливать надо, а то зачахнет. За последний месяц несколько раз подходил с разными заманчивыми предложениями. Придется, наверное, согласиться, как раз это воскресенье свободно!

Анна еще не успела превратиться в жесткую эмансипе и весьма подвержена всяческим производственным стрессам.

Однажды, когда Семкин что‑то наговорил Анне, она попыталась успокоиться, но слезки все равно капали сами по себе. Арсенал способов воздействия на подчиненных, находящихся в распоряжении босса, отличался не только размерами штрафов.

На этот раз Стеклянный критиковал Анну за одну из ошибок, которую она и не могла не сделать, так как ей ничего не объяснили, а прочитать негде.

Семкин выговаривал Михаилу Борисовичу в присутствии, естественно, самой Анны, причем обидно говорил о ней в третьем лице: «Да она вообще не способна усвоить, каким индексам изделий какие типы фурнитуры соответствуют! Вообще не понимает, о чем там речь».

Анна не могла терпеть такую несправедливость. Несмотря на то что она почти никогда за словом в карман не лезла, школа научила, все‑таки от такой наглости начальства не нашла в себе душевных сил пререкаться, выскочила, возбужденная, из конторы и оказалась во дворике. Стояла и аккуратно промокала щеки платком, чтобы не остались следы.

Рафаэль – тут как тут. Не будучи в курсе дела, сразу, однако, догадался, в чем причина расстройства:

– Аня, опять этот дурак, Стеклянный, мозги штукатурил? Не переживай! Он ко всем так относится! Плюнь и думай о будущем. Все равно нормальный человек здесь не может работать, и ты не сможешь. Все уходят, рано или поздно! Он просто чокнутый! Его никто не выдерживает. – Раф стоял рядом, очень близко, и это было приятно, и успокаивающе, и где‑то даже возбуждающе. Какие‑то волшебные флюиды от него исходят.

Гудкова попыталась взять себя в руки и улыбнуться:

– Да нет, ничего, не на такую напал. В принципе, я умею постоять за себя, не знаю, что это я молчала, от неожиданности, наверное. Просто обалдела от его наглости. Обвинил меня, что я не знаю соответствия индексов изделий типам фурнитуры. А кто мне объяснял? Где это написано? Пойду скажу ему…

– Не надо! Это бесполезно! Сейчас ты ему докажешь, что он не прав, обидится, потом еще что‑нибудь выкопает! Пожалей нервы, они тебе еще пригодятся!.. Слушай, Аня, может, сейчас и не самое подходящее время, но все же… что ты сегодня делаешь после работы? Может, зайдем в кафе перекусить?

Хоть что‑то приятное за целый день!

– Хорошо, сегодня вроде больше машин на погрузку не намечается. – * Аня решила расслабиться, снять стресс после напряженного трудового дня в приятном обществе. А почему бы и нет, этот красавчик татарин кажется перспективным в плане личных взаимоотношений.

Семкин обычно требовал, чтобы после трудового дня администраторы отпрашивались, даже если уходят через час после его окончания. Незаконно и глупо, но не будешь же постоянно спорить с начальником, даже если он дурак!

И все же на этот раз Анна не стала отпрашиваться.

Кафе было уютное. Рафаэль заказал по салатику, горячему блюду и бокальчику вина. Поговорили друг о друге, Анна рассказала о своем неудачном браке, Раф – о себе.

Оказалось, приехал из Пензы. Родители старенькие, мать уже на пенсии, отец собирается. Старший брат на их шее сидит – то работает, то нет. Последнее чаще. Был алкоголиком, но сейчас в завязке.

Квартира двухкомнатная, тесновато. Заработать в Пензе невозможно, разве что если по блату устроишься. А блата у них нет.

Родители в оборонке всю жизнь проработали, а она сейчас в упадке, никому не нужна. Вот и приехал в Москву подзаработать.

Рафаэль был настроен не очень сентиментально. Чувствовалось, что высокое, светлое и чистое для него явно не романтические категории.

В лучшем случае, из анекдота про поручика Ржевского. Без кривотолков предложил снять комнату и идти с ним жить.

Анну уже жизнь побила, в голове помимо романтики есть еще и трезвый расчет. Поэтому она не стала воспринимать предложение в штыки. Просто обещала подумать.

Глава 7

Кавардак в «мясной лавке»

На следующее утро Анну не покидало странное чувство, что произошло что‑то необычное. Получилось так, что сегодня она минут на пятнадцать пораньше приехала, с транспортом повезло.

Так до конца и не проснувшись, думая о предстоящей даже не чашечке, а внушительной кружке кофе, молодая женщина поднималась в контору. Обычно шеф был с утра уже на месте…

Открывая в контору дверь, почувствовала сладковатый запах крови, как в мясной лавке, а зайдя вовнутрь, остолбенела. Фильм ужасов наяву!

Посреди комнаты, раскинув руки, в огромной луже крови, слегка потемневшей по краям, на спине лежал труп Семкина. В черепе зияла здоровенная черная дыра, не оставляющая никаких сомнений в произошедшем.

Незалитый кровью правый глаз с изумлением смотрел на Анну. Полуоткрытый оскалившийся рот, щетинистая бледно‑зеленая физиономия внушали отвращение. Женщина не отличалась особой брезгливостью, но неожиданное, впервые увиденное кровавое зрелище заставило ее содрогнуться, она почувствовала слабость во всем теле и тошноту.

Анна даже не зафиксировала свое внимание на деталях беспорядка, царившего в конторе, хотя периферическим зрением все видела.

Ящики из столов были вынуты и валялись на полу, нехитрый сейф открыт настежь. Пытаясь сдержать приступ рвоты, повернулась и рванулась на улицу, столкнулась на пути с Михаилом Борисовичем. Глядя на него испуганными глазами, попыталась ему что‑то сказать, не получилось, язык не ворочался. Добежала до первого этажа, почувствовала, что приходит в себя.

Михаил Борисович оказался более стойким к подобным зрелищам, сразу же позвонил в милицию, причем, чтобы не следить, в контору не заходил, а использовал свой, сотовый.

Оперативно‑следственная группа приехала через сорок минут, из‑за пробок, наверное.

Следователь Ершов, крупный щекастый мужчина лет тридцати пяти, выглядел уставшим, несмотря на довольно раннее время. Внимательно осмотрел место убийства и, предоставив группе продолжать шуршать в конторе, принялся опрашивать по очереди сотрудников фирмы «Эванс плюс».

Михаил Борисович Ефремов спокойно рассказал следователю, что он делал в тот вечер, когда ушел с работы, чем потом занимался, что в момент его ухода делал Семкин. После Михаила Борисовича следователь пригласил Анну.

Единственное место, где можно было допрашивать, чтобы никто не мешал, – один из складов, который администратор любезно разрешил занять для этой цели.

Там стоял письменный стол, настольная лампа горела, несмотря на то что было достаточно светло благодаря складским лампам дневного света и пробивавшемуся сквозь неширокие окна естественному освещению.

– Здравствуйте, присаживайтесь, – предложил Ершов.

– Здрасьте, – автоматически ответила Анна, по‑женски внимательно, вплоть до деталей изучая представителя закона.

Свет от настольной лампы располагался так, чтобы не бить в глаза ни допрашиваемому, ни, само собой, следователю.

Теперь складское помещение с деревянным письменным столом старой, социалистической, конструкции напоминало несколько смягченный вариант бериевского застенка, много раз виденного в фильмах; оставалось ощущение, что сейчас следователь повернет лампу и направит свет в глаза.

Анна села на табурет и выжидающе посмотрела на визави. Перед ней сидел бледноватый в неярком свете мужчина с небольшим животиком и несколько выпирающими круглыми щеками, из‑за чего стриженная бобриком, с еле заметными пролысинами голова была похожа на грушу.

Не красавчик, отметила про себя Анна, хотя для мужчины это не обязательно, главное, что обаятельный – от него веет силой и уверенностью, да и глаза добрые. От изучающего взгляда привлекательной девушки следователь даже немного заерзал, но быстро взял себя в руки.

– Младший советник юстиции Ершов Сергей Эросович, следователь Московской городской прокуратуры, – солидно представился представитель закона. – Мне нужны ваши показания. Будьте добры, назовите свою фамилию, имя, отчество.

Анна назвалась. Следователь сделал пометки в блокнотик обгрызенным карандашом и туг же спрятал их в карман. Странно, все остальное он запомнит, что ли, мелькнуло у Анны. Впрочем, ее это не касается.

А Ершов и не думал запоминать. В кармане пиджака у него лежал двенадцатичасовой цифровой диктофон, который он давным‑давно купил за свой счет и всегда использовал при допросе свидетелей, а потом аккуратно копировал файл из диктофона в свой домашний компьютер.

Да, действие несколько незаконное, но если предупреждать об использовании, свидетелей почему‑то клинило и из них уже невозможно было ничего путного вытащить.

Ежели делать все по закону, ни одного преступления не раскроешь, кроме элементарной бытовухи.

– Анна Матвеевна, скажите, пожалуйста, когда вы видели убитого в последний раз?

– Вчера, приблизительно в полшестого вечера.

– А о чем говорили?

– Так сразу и; не вспомню… Ах да, о чисто производственных вопросах, насчет фурнитуры.

– Поконкретнее?

– Он обвинил меня в том, что я фурнитуру перепутала, ну и немного поругал. А на самом деле я здесь не виновата была, просто нигде не написано, какая фурнитура соответствует каким индексам изделий, а мне никто не говорил.

– То есть у вас произошла конфликтная ситуация?

– Я бы не сказала. Неприятно было просто. А что?

Ершов вопрос проигнорировал.

– Скажите, пожалуйста, не замечали ли вы чего:нибудь подозрительного в последнее время, скажем, какие‑нибудь странные звонки, контакты, не было ли у него каких конфликтных ситуаций с сотрудниками фирмы?

Анна вспомнила стычку Сафарова с убитым. Неужели татарин замочил? А он мог бы, злой, как черт!.. Хотя убийство!.. Вряд ли он на это способен, каким маньяком надо быть, чтобы из‑за такой ерунды убить человека… Тем более вместе в кафе вчера были… Можно себе представить – после романтического вечера пришел и хряснул человека по башке!.. Обойдутся без лишней информации, не стоит зря парня подставлять!

– Да вроде нет!

– Подумайте, подумайте.

– Нет, не могу вспомнить ничего такого, – Анна стояла на своем.

– Скажите, пожалуйста, известно ли вам что‑либо о хранении денег Семкиным в сейфе конторы?

– Вообще‑то, да.

– А какие приблизительно это могли быть суммы? И откуда они брались?

– Не знаю, в принципе могли быть достаточно крупные, до миллиона, если, конечно, он их каждый день увозил. А откуда брались – известно, откуда. Все клиенты наличкой рассчитывались.

– Хорошо. Анна Матвеевна, у меня просьба, если что‑нибудь вспомните, позвоните, пожалуйста, по этому телефону, – следователь передал Анне самодельную, из бумажки, визитную карточку со своими контактными телефонами.

Следующим допрашиваемым был украинец, грузчик Приходько, пентюховатый парень. Он вспомнил о стычке между убитым и Сафаровым. Таким образом, рассуждал Ершов, пока выплывают три версии, требующие проработки.

Первая, стандартная, – ограбление. Это следует из показаний администратора фирмы Ефремова, помощника администратора Гудковой, поскольку в сейфе хранились деньги.

Вторая: убийца горячий и мстительный Сафаров, с целью сведения счетов и по причине гипертрофированно неприязненных отношений между ним и убитым начальником.

Ну, и третья – в духе Агаты Кристи: может, «добрая» женушка наняла киллера с целью завладения всем имуществом и правами управления ООО «Эванс плюс».

Третье маловероятно, но прощупать надо. Может, в процессе следствия и другие версии выплывут… Например, стандартная для российского бизнеса версия – конкуренты или кредиторы устранили…

Ну что ж, надо поговорить с Сафаровым.

Рафаэль не отрицал, что действительно его отношения с Семкиным были натянутые, не стал отпираться, что около недели назад произошла стычка, в которой он чуть не набил ныне покойному шефу морду.

Ну и что из этого? Все в фирме имели неприязненные взаимоотношения с Семкиным, все его ненавидели, вот только высказывали ему в лицо далеко не все.

К тому же в этот вечер он находился в кафе, вместе с Гудковой, можно проверить, это могут подтвердить администратор кафе и официантка. Ершов записал адрес и приметы администратора и официантки. Опыт научил, что чем больше информации, тем лучше, не помешает. Может потом сэкономить кучу времени.

Допросив еще одного грузчика, потом плотника и маляра, Ершов выяснил, что действительно гендиректор был довольно одиозной личностью. Ни с кем не имел хороших отношений, кроме, пожалуй, Ефремова.

Поторчав еще несколько минут на месте убийства и поговорив с членами оперативно‑следственной группы, Ершов отправился в кафе.

Там Ершов легко выяснил, что Сафаров не лгал – приблизительно с половины седьмого до десяти ужинала парочка, похожая на Сафарова с Гудковой. Возможно, это и есть алиби Сафарова. Оставалось дождаться результатов экспертизы относительно времени убийства Семкина. А все‑таки даже немного жаль, какой красивый и, главное, простой был бы вариант с этим Сафаровым.

Ведь если это убийство с целью ограбления, придется повозиться, а то и вообще висяк будет. Мало ли их, гастролеров, по Москве шастает! Грохнул – и на дно! Ну да ладно, это все лирика! Займемся рутиной…

Надо будет сейчас у всех сотрудников пальчики откатать. У Сафарова взять на всякий случай подписку о невыезде, да еще связи рабочих надо прокачать, вдруг кто‑нибудь из них – наводчик.

Глава 8

Стервозная вдовушка

Вести дело об убийстве назначили, как и предполагалось, Ершова, следователя‑переростка. Почему переростка? А кто еще в таком дремучем возрасте младшим советником юстиции ходит? Либо дундуки, либо, наоборот, «слишком умные».

Ершов как раз к таким умникам и относился. Вместо того чтобы держать нос по ветру и продвигаться по служебной лестнице, он в свои тридцать восемь застрял в звании, как кот в батарее.

Правда, выглядит всего лишь на тридцать пять. Это благодаря тому, что физиономия полная, пончики всегда выглядят моложе.

Сам виноват, «неча сметь на такой должности свое мнение иметь»! На это есть начальство! А твое дело – делать черновую работу. Раскопал что‑то – молодец! Доложи по команде, а если начальство тебе подсказывает, к примеру, что версия ошибочна, надо за другую приниматься, нечего упираться, как барану.

А то так и будешь до пенсии младшим советником. Причем это в лучшем случае. Что еще хуже, перед самой пенсией из прокуратуры турнут.

С годами Ершов стал мудрее, перестал ершиться и лезть на рожон, научился в кармане фигу начальству показывать.

Причем так во всем этом преуспел, что имел уже на своем счету несколько сложных раскрытых преступлений (хотя действовал вопреки ошибочным указаниям начальства). Лавировал гибко, а когда все карты выкладывал, было уже поздно давать делу задний ход.

Бюрократическая машина все равно доводила дела до суда. Руководство, в виде прокурора города Звонарева, бывало, скрипело зубами, но сделать ничего не могло. Ершова мало волновало, что это не Звонарев такой плохой, это стратегическая или тактическая политика, в зависимости от обстоятельств, заставляла его выбирать наиболее «подходящие» версии, распределять следственно‑оперативные ресурсы не в порядке очередности расследования дел или их опасности для общества, а исходя из кажущейся, конъюнктурной важности, мнений разных влиятельных людей.

Вот за свое личное своеобразное правдолюбие и страдал Ершов: не давали звание советника, и все, мол, взыскания есть неснятые!

Не тратя времени даром, следователь поехал к вдове убиенного, Елене Станиславовне.

Обстановка выглядела довольно богатой.

Ершов даже поразился, как можно из обычной трехкомнатной квартиры среднестатистической планировки сделать такую конфетку. Мебель, само собой разумеется, была великолепна, своя, индивидуальный заказ, а в эту мебель ненавязчиво вписывалась самая современная аппаратура.

Бывает, может, и дороже, но Ершов не видел, несмотря на то что насмотрелся за свою следовательскую жизнь.

Потерпевшая выглядела превосходно, этакая сорокалетняя Шарон Стоун. Следователь даже приуныл, до чего же бывают привлекательными женщины в бальзаковском возрасте, но вот, черт возьми, принадлежат не тебе…

Между прочим, совсем не казалась убитой горем! Женщина не стала скрывать, что отношения с покойным мужем были весьма и весьма непростые. Но еще больше она ненавидела окружение, с которым «по долгу новой службы» мужу приходилось контактировать и от которого он и его семья сильно зависели:

– Я говорила, говорила ему! Не влезай в это! И тебе, и нам с сыном головы скрутят. Не послушал!.. Сволочи, мрази! – «Безутешная» вдова явно не хотела выбирать выражения.

– А что он собирался делать? – Пытливый мозг Сергея мгновенно впитывал информацию и формулировал десятки вопросов, выстраивал их в порядке важности и возможности задать, не испугав ими пострадавшую.

– Видите ли, Сергей…

– Эросович. Мой отец был грек. Его Эрос звали…

– …Сергей Эросович, – Елена Станиславовна изучающе смотрела на следователя, – вы прекрасно знаете, что вокруг любого бизнеса крутятся стаи бандитов. С одними, местными, он нашел общий язык, отстегивает им каждую неделю. Вернее, отстегивал. Теперь, похоже, мне нужно будет этим заниматься. Но он же хотел влезть в такую кутерьму, что чертям бы стало тошно! Переходить собирался совсем на другой уровень. А здесь другие отношения, здесь все нужно было решать заранее, эти люди не церемонятся…

– А кто такие? Что за люди?

– Да мебельная мафия. Они контролируют все мебельное производство в России.

Интересные новости! Выходит, покопаться придется!

– А что, вы так сильно пошатнули доходы российского мебельного бизнеса благодаря вашей фабрике?

– Алексей собирался! У него же на днях должно было быть выступление в «Общероссийском промышленном банке», с проектом. Говорила ему, дурак, куда лезешь, нет, гад, не послушал! Вот и получил свое, туда ему и дорога!

– Не очень‑то теплые чувства вы испытываете по отношению к покойному! – Ершов был слегка смущен.

– Да сволочь он был, по бабам бегал и деньги утаивал! – Елене Сергеевне, если честно, самой было странно и противоестественно говорить такое про мужа, тело которого, можно сказать, еще не остыло, но она ничего не могла с собой поделать.

Противоречивые чувства переполняли ее. Что? Стерва? Да, стерва! Надо скорбеть и жалеть мужа? Да, надо! Действительно, жалко! И собаку жалко, когда сдохнет, а тут человек, отец сына…

А сколько он кровушки попил? И до увольнения из армии был гадом, а уж как фирму организовал – совсем никакой стал…

– Неужели от такой очаровательной женщины можно налево ходить?

– Спасибо за комплимент, – Елена Станиславовна еще более пристально вгляделась в следователя. Определенно, что‑то в нем есть…

Раньше ей нравились помоложе и постройнее, но с каких‑то пор она начала ловить себя на мысли, что приблизительно такие, как он, стали задевать ее внутренние сексуальные струнки. Женщину потянуло излить душу, хотя бы немножко:

– …Еще как ходил! Мы уже, между прочим, полгода с ним не спали! Противно, знаете ли, после всех этих баб!

– Да‑а, – протянул Сергей Эросович, несколько озадаченный и в то же время воодушевленный такой откровенностью. – Понимаю.

Следователь чувствовал, как, вопреки его воле, его все больше и больше влечет к этой женщине. Нутро и богатый опыт общения подсказывали, что она абсолютно непричастна к смерти мужа, несмотря на нескрываемые неприязненные отношения.

Такие женщины, как она, не могут так поступить. «Судя по внешнему виду, чуть помладше меня», – решил Ершов, а вслух после небольшой паузы спросил:

– А что это за проект, можно подробнее?

– А смысл какой об этом говорить, все равно ведь никого не найдете!

Ершов пристально посмотрел ей в глаза:

– Елена Станиславовна, я лично сделаю все, чтобы виновные были наказаны. Поверьте.

– Алексей должен был через неделю выступать на заседании конкурсной комиссии в банке. Мы должны были выиграть тендер по организации производства комплекса мебельных комбинатов, расположенных в разных регионах России.

– Так вот прямо и выиграть?

– Ой, не знаю, почему я вам это говорю…

– Можете быть спокойны, дальше вашей квартиры не уйдет!

– С комиссией вопрос был решен, она проголосовала бы за наш проект. Единственно, что ему нужно было сделать, так это переделать кое‑что в конкурсной документации. Теоретически это невозможно, вся документация в конвертах и тэ дэ, и тэ пэ, а практически – вопрос решаемый. Он уже все сделал, документы у него на работе, он должен был со дня на день отвезти их в банк.

– А откуда об этом проекте стало известно криминалу?

– Сергей Эросович, ну что за вопрос? Наивный какой‑то. Если это и секрет, то полишинеля. Неужели вы думаете, что об открытом тендере могут не знать мафиози, которые как раз и контролируют этот бизнес? Не только знали, но и угрожали много раз, когда Леша подал документы!

– А кто это такие? Имена? Фамилии?

– Нет, ничего этого я не знаю, но они еще дадут о себе знать.

– Ну, хоть какие‑то зацепки!

– Да говорю же вам, не знаю! Угрозы были анонимные.

– Хорошо, спасибо, Елена Станиславовна! Если что‑нибудь вспомните или возникнут какие‑нибудь проблемы от ваших, в кавычках, доброжелателей, позвоните мне, пожалуйста! Вот моя визитка. Извините, я должен идти, – Ершов поднялся.

Елена Станиславовна проводила следователя до двери. Прощаясь, взяла Ершова за локоть:

– Я бы вам много чего про них рассказала, Сергей Эросович, но боюсь, что это бесполезно, не хочу вас же и подставлять!

Ершов настаивать не стал, оставил эту тему «на потом».

Глава 9

«Охота за призраком»

Ершов анализировал факты. Экспертиза показала, что время смерти Семкина – приблизительно с девятнадцати до двадцати одного часа. Так что формально алиби Сафарова подтверждается, с учетом времени, которое ему потребовалось бы для того, чтобы доехать от кафе до фирмы. На сейфе, да и на всей мебели имелись многочисленные отпечатки пальцев Сафарова, что могло быть доказательством. Впрочем, были отпечатки и других грузчиков…

Но у Сафарова есть мотив, а у других грузчиков – нет, так что про них можно и забыть.

Первая версия – «мстительный грузчик» – пока не получила стопроцентного подтверждения. Одни сомнительные мотивы, больше ничего, никаких прямых улик.

На версии «алчная вдова» следователь мысленно поставил крест, не может такая женщина заказать мужа.

Версия ограбления рассматривается, но пока развития в виде возможных подозреваемых не получила.

Оставалась еще одна версия, от разработки которой Ершов с удовольствием бы отказался – «мебельная мафия». Бизнес по‑русски, на этот раз мебельный, с физическим устранением конкурентов…

Да, работа здесь колоссальная, есть риск – мафия не любит, когда вмешиваются в ее дела, а вероятность получения доказательств причастности ее к убийству – микроскопическая, призрачная.

Начальство, поморщившись и поворчав для порядка, рассмотрело и одобрило разработку всех четырех версий, и Ершов отправился в «Общероссийский промышленный банк» для поиска концов одной из них.

После непродолжительного ожидания в холле возле охраны, Ершов был приглашен в секретариат, где его встретила сухощавая спортивная женщина, с виду лет тридцати пяти, практически ровесница, в строгом костюме и еще более строгих очках.

Приглядевшись, Ершов решил, что женщина, пожалуй, на самом деле помоложе. Очки неудачные, старят…

«Вот что значит холостяк, – иронично подумал о себе Ершов. – Вместо того чтобы анализировать обстоятельства преступления, оцениваю всех встречающихся баб, которые более‑менее».

Сергей развелся три года назад по своей, как он считал, вине. Этой виной было «правдолюбие». Не в семейной жизни, здесь он уходил от всех конфликтов и всегда соглашался, даже если претензии жены казались абсурдными. Правда, такие «уходы» ее еще больше взвинчивали.

Правдолюбие было чисто профессиональным, что не позволяло ему ладить с начальством, продвигаться по службе, находить компромиссы между интересами семьи и службы.

На поиски истины в преступлениях он не жалел ни времени, ни здоровья. Осознавал, что в этом похож на маньяка, признаки‑то аналогичные – болезненное стремление к чему‑либо, – но ничего с собой не мог поделать…

Вот и остался холостяком, кто будет терпеть такого!.. Хорошо еще детьми не обзавелись, все откладывали.

Следователь сообщил секретарше, что у него к председателю, да и к членам правления банка есть несколько вопросов. Вопреки ожиданию, Ершов был принят буквально через пять минут.

Председатель правления банка, сорокапятилетний Балакирев, горбачевско‑ельцинский нувориш был, как оказалось, уже в курсе событий, жалел Семкина и сокрушался. Ершов, привыкший во всем докапываться «до корней», полюбопытствовал:

– Виктор Павлович, а откуда вы узнали об убийстве?

– Ну как же! Его жена, точнее теперь уже вдова, сказала. Мы поддерживали с Алексеем Владимировичем довольно тесный контакт, он был одним из основных претендентов на предстоящем тендере. И с его супругой общались между делом. По секрету скажу, наш банк был очень заинтересован в его проекте, из‑за него, в принципе, и был организован этот тендер, соответствующие отделы в Минпроме оказались заинтересованными и предложили субсидии. Вы представляете себе, что значит по всей России организовать сеть небольших мебельных фабрик, выпускающих добротную мебель! Это и решение проблем трудоустройства в небольших городах, и обеспечение России приличной мебелью, а не какой‑нибудь там белорусской штамповкой из опилок. А представляете себе, какой рынок сбыта за рубежом? В Европе‑то леса почти нет, а мебель всем нужна! В общем, речь шла об организации крупной мебельной корпорации с долевым участием государства.

– А какая банку выгода?

– Помилуйте, милостивый государь! – Балакирев настолько удивился, что даже перешел на старорусское обращение. – Даже имея двадцать процентов акций… точнее, долевого участия (у него ООО) в счет погашения кредита, можно уже не беспокоиться о стабильности банка. Посудите сами, в какой еще отрасли промышленности можно иметь такой быстрый оборот капитала? Мебель – это то, что нужно людям всегда. Кровати нужны? Шкафы нужны? Всем надо спать на чем‑то и вещи куда‑то класть… А ведь здесь, даже практически, при нормальном функционировании производства, весь цикл от начала изготовления изделия до продажи может составить, скажем, неделю, а если налажено все как следует, то и всего дня три! Представляете?

– Впечатляет!.. Виктор Павлович, а кому была бы выгодна смерть Семкина? – Рассказ председателя правления банка был интересен, но малопонятен, и связь с убийством не прослеживалась. А Ершов привык брать быка за рога. Ему нужны факты, на которые можно было бы опереться.

Тем более что Балакирева это, похоже, не испугает, он не замкнется в себе, как может произойти, скажем, с какой‑нибудь впечатлительной дамочкой. Это к ним нужен другой подход, похитрее. Следователь не ошибся в тактике.

– Вот! Я ждал этого вопроса! Вы только посмотрите, кто участвует в тендере! И сделайте выводы! Среди четырех участников только двое, кто имеет представление о мебельной промышленности не понаслышке. Теперь один остался. Скажу честно, более предпочтительным для нас был проект Семкина, он знал, что делал. И хотя формально конкурсная документация не теряет силу, так как в тендере участвуют не конкретные лица, а компании, теперь, в связи со смертью Семкина, предпочтение, возможно, будет за группой компаний «Мебельная епархия». Но я вам не советую туда соваться! Во‑первых, бесполезно, все равно вам не дадут ничего узнать, просто не пустят. Во‑вторых, опасно. Не все у нас просто, Сергей…

– Сергей Эросович, – привычно подсказал свое отчество Ершов. – Вот, кстати, моя визитка, звоните, пожалуйста, если узнаете что‑либо полезное для следствия!

– Да, конечно. Правда, я и так вам сказал больше, чем следовало бы, но мне все это самому до чертиков надоело. Мы стремимся к белому, легальному бизнесу, а нам не дают! Сергей Эросович, если позволите, мне надо готовиться к совещанию…

– Разумеется, Виктор Павлович! – Ершов поднялся. – Кстати, а какая сумма выделяется под проект?

Прежде чем ответить, Балакирев пристально посмотрел в глаза следователю, любопытно было, как тот отреагирует:

– Сорок миллионов долларов выделяет государство, и наполовину меньше – наш банк.

– Большое спасибо, вы нам очень помогли! – Ершов ничем не выказал своего удивления, хотя цифра для такого невзрачного на первый взгляд проекта впечатляла. Мотив для убийства, даже, возможно, не одного, более чем достаточен…

Офис группы компаний «Мебельная епархия» был расположен в центре, в уютном дворике, вход в который перегораживал свеженький аккуратный шлагбаум.

Моложавый швейцар с курчавой бородой, специалист по подъему шлагбаумов, презрительно‑мрачно посмотрел на пешего Ершова, но останавливать и не подумал.

Охранник офиса не спеша поводил металлоискателем по телу Ершова, который был без оружия. Пистолет он брал только на операции или когда начинало пахнуть жареным.

Приемная офиса впечатляла. Огромный аквариум с экзотическими рыбками, кожаный диван с креслами, массивный дубовый журнальный столик, громадный плоскоэкранный телевизор.

Картину дополняло солидное рабочее место секретарши с двадцатидюймовым жидкокристаллическим монитором. Охранник сел на стул и уставился в телевизор, боковым зрением наблюдая за Ершовым и вертя в руках дубинку‑электрошокер. Из кобуры на поясе торчала массивная ручка травматического пистолета, который несведущий человек запросто мог принять за огнестрельный.

Секретарша, миловидная женщина с интеллигентным лицом, поинтересовавшись личностью Ершова и вопросом, по которому он прибыл, доложила начальству и предложила подождать.

Прошло минут двадцать, следователь начал уже немного нервничать, когда дверь открылась и в приемную заглянул высокий квадратный мужчина с красным рябоватым лицом:

– Заходите, Сергей Эросович!

Ершов прошел вслед за пригласившим в неширокий коридорчик с несколькими кабинетами, и далее в дверь с красовавшейся на ней табличкой «Заместитель председателя совета директоров Гузьков Иван Матвеевич». Дождавшись, пока гость зайдет в кабинет, Гузьков плотно закрыл за ним дверь, протянул здоровенную пятерню:

– Гузьков, Иван Матвеевич.

– Ершов, Сергей Эросович, – в стиле хозяина кабинета представился следователь, хотя это и так ему было известно.

– Слушаю вас, Сергей Эросович! Но должен предупредить, что у меня есть всего минут десять, поэтому постарайтесь покороче.

– Хорошо. Я веду следствие по делу об убийстве Семкина, – начал Ершов, с любопытством глядя на остающегося индифферентным визави. – Скажите, пожалуйста, с кем он общался из вашей фирмы?

– Значит, Семкин убит, – задумчиво промолвил Гузьков, смешно сложив мясистые губы. – Я с ним общался, вернее, даже не общался, а просто мы с ним говорили несколько раз.

– А когда это было и о чем шла речь?

Гузьков на секунду замешкался, что не ускользнуло от взгляда не чуждого психологии следователя. По правде говоря, вопрос попал в самую точку, и Гузькову нужно было срочно придумывать, как бы соврать поправдоподобнее…

Это было три месяца назад, когда тендер, благодаря бурной деятельности Семкина, только затевался.

Чересчур активному «настоящему полковнику», хотя и в запасе, тогда было «великодушно» предложено повернуть историю вспять и не влезать туда, где тебя не вдут, не снизойдя, впрочем, до объяснений. Если умный, сам поймет. Не понял, царство ему небесное.

Однако свою положительную роль он все‑таки сыграл. Именно благодаря ему был объявлен очень полезный тендер, потенциальным победителем которого теперь является «Мебельная епархия». Ну еще бы, дураками надо быть, чтобы такой лакомый кусочек упустить – шестьдесят лимонов гринов!

– Примерно месяца три назад. Кажется, мы говорили о предстоящем тендере. Он вроде попросил рассказать, как надо готовить бумаги, я ему в общих чертах объяснил.

Конечно, подосадовал Гузьков, объяснение получилось корявое. Ну а если не нравится, пусть попробует проверит. Судя по выражению лица следователя, кивавшего в такт фразам собеседника, все‑таки удовлетворило. А если нет – его проблемы. Ничего он, оказывается, толком не знает. Пора закругляться. Зампред совета директоров взглянул на наручные часы.

Ершов понял этот взгляд без слов. Вопросы еще есть, но их придется отложить «на потом». Сейчас надо доложить начальству. Правда, результаты несколько сомнительные. Подозреваемые есть, мотивы есть, но реальных, что называется, убийственных улик против кого‑либо пока нет. Призрак убийцы растворяется в тумане.

Глава 10

«Пропадающие» свидетели

В Московской городской прокуратуре творилось невесть что. Отдел режима проводил внутреннюю проверку. Непонятно, то ли преступников ловить, то ли учиться правильно бумажки с места на место перекладывать.

Хотя, если по большому счету, оно бывает полезно, чтобы кто‑то свежим взглядом на твою работу взглянул, даже под другим прицелом. Иногда, чтобы улучшить основной процесс, бывают и совершенно посторонние средства хороши. Подстегивают.

Прокурор города Звонарев мрачно выслушал доклад следователя:

– Ну, вот что, Ершов. Ты, конечно, молодец, многое разнюхал. Умеешь бурную деятельность развернуть, ничего не скажешь. Но сейчас с этим делом затягивать не надо, ни к чему. В разработке оставляешь одну версию – с этим, как его… грузчиком!

– Сафаровым!

– Да.

– Михаил Сергеевич! Но у него же есть алиби! Он был в кафе с Гудковой во время убийства, есть свидетели!

– Так, ладно, я тебе сказал, занимайся этой версией вплотную. Сними все показания, как положено, потом поговорим… А Сафарова надо арестовать, а то удерет. Чтобы завтра уже сидел! И… Срочно готовь бумаги для суда.

Зачем такая спешка? Ершов рассеянно шел по коридору в свой кабинет. Привыкший без толку не спорить с начальством, он сейчас только тихонько удивлялся про себя. Что еще за бред! Ясно, что обвинение против Сафарова будет шито белыми нитками. И сейчас он это продемонстрирует.

Самый верный способ борьбы с начальством – поставить его в тупик. Что имеется налицо? Акт судмедэкспертизы о времени смерти. Пальчики Сафарова на сейфе. Это, конечно, мощно. А сейчас их прекрасно «дополнят» показания официантки и администратора кафе.

Ершов, мысленно ухмыляясь, включил диктофон и еще раз прослушал свои с ними беседы, потом аккуратно, близко к тексту, составил протоколы допросов, чтобы не вызывать их сюда – времени все равно не было.

Уже через час следователь был в кафе. К счастью, как раз опять оба свидетеля были на месте. Администратор кафе, парень лет двадцати восьми, увидев Ершова, нахмурился и продолжил копаться в своих бумажках, демонстративно не обращая на него внимания.

Поздоровавшись, но уже чувствуя подвох, следователь сообщил, что нужно выполнить некоторые формальности. А именно, подписать протокол недавнего допроса. Администратор, криво ухмыльнувшись, даже не взглянул на бумаги:

– Послушайте, никаких бумаг я подписывать не буду! Не знаю, о чем речь, и знать не хочу. Так что извините!

– То есть как? – взвился от возмущения Ершов. – Вы отдаете себе отчет в том, что говорите? Что такое дача свидетелем ложных показаний или отказ от них? В тюрьму, что ли, хотите?

Парень вспыхнул:

– А вы отдаете? Я что, сдохнуть теперь должен ради этих ваших протоколов?.. Все, больше ничего говорить не буду! Не видел никого! Вот такой протокол – пожалуйста, подпишу!

Ершова, человека эмоционального, аж слегка потряхивало. Терпеть не мог такого наглого вранья! Сгоряча хотел, было, вывести подлеца на чистую воду, продемонстрировав запись диктофона, но здравый смысл остановил. Неспроста же этот тип отказался от показаний, уже припугнуть кто‑то успел! Придется оставить камень за пазухой, для лучших времен.

С официанткой, как и следовало ожидать, состоялся аналогичный разговор. Девушка, не глядя на Ершова, твердила, что никого в тот вечер не видела. Приехали! Выходит, начальник, как всегда, прав! Как говорится в статье первой неофициального устава. Даже если он не прав, как сказано во второй статье, читай статью первую.

«А тэпэрь паслушаэм, что нам скажэт тавариш Гудкова», – уже успокоившись и настроившись на ироничный лад, со сталинским акцентом самого себя спросил Ершов.

Должность генерального директора, в соответствии с приказом нового владельца фирмы «Эванс плюс», Семкиной Елены Станиславовны, временно занимал администратор, Ефремов Михаил Борисович.

В сущности, он выполнял те же обязанности, что и до смерти Семкина, но к ним добавились еще и дополнительные. Учитывая, что в последние месяцы перед гибелью Семкин почти все свои обязанности переложил на Ефремова, а сам занимался исключительно новым проектом, таких дополнительных обязанностей было немного. Михаил Борисович чувствовал себя полноправным хозяином.

Ефремов знал практически все о «морально‑политическом климате» на фабрике и ее финансовых возможностях. Поэтому немедленно в полтора раза повысил расценки почти на все работы. Увеличил вдвое и получку Гудковой, назначив ее администратором. И не из благотворительных целей, не потому, что «такой добрый».

Как человек, всю жизнь связанный с производством и с людьми, он уже спинным мозгом чувствовал, какой работник полезен для производства и что нужно делать, чтобы повысить эффективность его работы. Поэтому здесь был только трезвый расчет. В новой, более ответственной роли Анна чувствовала себя как рыба в воде.

Ефремов предоставил работнику прокуратуры помещение офиса, а сам пошел по цехам. Следователь начал допрос Анны:

– Скажите, вы подтверждаете, что были с Сафаровым в вечер убийства в кафе?

– Подтверждаю! Но прошу вас, чтобы об этом никто не знал, пока не поймаете убийц! – Анна явно делала над собой усилие.

– Вы чего‑то опасаетесь?

– А вы бы не опасались, если бы вас встретил обезьяноподобный тип и пообещал на выбор – исполосовать ножом лицо, или плеснуть кислотой в глаза, или скинуть с лестничной площадки?

Интересное кино. Чувствуется, ребята взялись за дело серьезно, хотят сделать несчастного татарина козлом отпущения, а свидетелей запугать. Откуда, интересно, черпают подробности о следствии?

– Хорошо, обещаю. – Ершов прекрасно понимал, что утечки информации избежать не удастся, но что делать: если строго следовать всем нормам морали, с преступностью трудно тягаться. Так что, как правило, приходится просто обещать, а там как получится.

Анна была симпатична Ершову, поэтому не только ей, но и себе обещал, что сделает все, чтобы эта девушка не пострадала.

Анна подробно рассказала об этом случае. Конечно, она боялась и сотни раз задавала себе вопрос, зачем ей надо ввязываться в их разборки. Но врожденное чувство справедливости и примешанная к этому изрядная порция симпатии к Рафаэлю заставляли не то чтобы неадекватно оценивать опасность, а просто не думать о ней.

Ершов попросил женщину прийти для составления фоторобота, назначил время. Хотя этот, как выразилась Гудкова, человекообезьяна, вряд ли делает погоду.

Основные действующие лица, как всегда, остаются в тени.

Глава 11

Когда Фортуна отворачивается

Рафаэль, как все нормальные люди, был шокирован убийством шефа, но у него и в мыслях не было, что его самого могут заподозрить, несмотря на произошедший конфликт. Даже когда откатывали отпечатки пальцев.

Сафаров перетаскивал тяжелые мебельные комплектующие, думая о предстоящем свидании. После той встречи с Анной в кафе и последующими за ней еще двумя – кино и опять кафе, только другое, – он понял, что эта девушка создана для него.

Свободная в суждениях и эмоциях, в меру злая. Слишком «добрых» Рафаэль не любил, от излишней дамской слащавости его всегда начинало тошнить. Словом, чувствовал, что она близка ему по духу и мироощущению. А уж, что называется, об основных достоинствах и говорить не приходится. Его сексуальный тип.

В первый раз, когда Рафаэль увидел Анну, он почувствовал, как через него проскочила та самая «искорка». Трудно сказать, задела ли эта искорка и ее, но про себя Раф был уверен. С этого времени возникшее в нем сексуальное влечение к Анне только усиливалось. В ее присутствии парня начинало «плющить и колбасить», как Челентано из «Укрощения строптивого», несмотря на постоянную интенсивную физическую нагрузку.

Грузчиком Рафаэль пошел работать, чтобы «совместить приятное с полезным» – подзаработать деньжат и потренироваться. К тренировкам он привык с детства. Сначала легкая атлетика – два года тренировался в беге на спринтерские дистанции. Не очень‑то интересно было, зато бегал быстрее всех, третий взрослый разряд получил, хоть и возраст был даже еще не юношеский, а детский. Потом надоело, решил пойти в самбо, еще два года ерзал по ковру.

Решил, что в жизни это не пригодится, в уличной драке все решается одним ударом, а штурмовать олимпийские вершины желания не было. Перешел в бокс. Вот где нравилось. Сначала часто по морде получал, уходил с тренировки с разбитой физиономией.

Зато чувствовал, как растет мастерство, как совершенствуются физические кондиции. Но перестарался, слишком крепко приложился по груше, получил травму кисти, с которой продолжать тренировки было сплошное мучение. Да и просто бессмысленно – высоких результатов в боксе с такой травмой не достичь.

К тому же родители зудели (сам Рафаэль был с ними согласен), что накапливать удары по башке бесперспективно, можно какую‑нибудь гадость, например, болезнь Паркинсона заработать, а зачем это надо? Продержался три года на татарском упрямстве, бросил, хотя уже выполнил норматив кандидата в мастера спорта.

Поступать никуда не было охоты, пошел в армию. Приняли в десантуру, учитывая физические кондиции и спортивные заслуги. Вот где пригодилась отличная физподготовка!

И Рафаэль почувствовал вкус к по‑настоящему большим физическим нагрузкам – удивительно, что человеческий организм способен выдержать! Научился разбивать кирпичи разными частями тела. Не всеми, конечно. Кирпичи – это забавно, надо только ударить порезче.

А по человеческому телу по‑другому надо бить, у Рафаэля появилось некое чувство удара – какого человека, в зависимости от его физической кондиции, как надо ударить, чтобы либо временно, либо навсегда вывести из строя. Это чувство появилось внезапно, как будто произошел скачок нервной и физической энергии после одного из спарринг‑боев.

Уволился Рафаэль старшиной. Предлагали в Рязанское высшее военно‑десантное училище, не пошел, хотя соблазн был велик. Напряженная, но интересная жизнь десантника затягивает, льготы к тому же… Но все же строгое подчинение начальникам, причем на всю жизнь, Рафаэль считал не для себя. Да и льготы пока еще только на бумаге. В реальной жизни он видел, как офицеры (точнее, их семьи) мыкаются. Он еще не знал, кем хочет стать, но точно – не военным.

Потом, на гражданке, всегда старался найти работу, связанную с тяжелым физическим трудом. Ему нравилось ощущать приятное утомление в мышцах, чувствовать, как организм восстанавливается после нагрузок. Дважды в неделю, вне зависимости от усталости, ходил в секцию рукопашного боя.

Да и двигательные навыки не хотелось терять, вдруг пригодятся! Был чуть помоложе – время от времени испытывал их на практике: то на дискотеке, то просто на улице. А чем дальше, тем реже; просто перестали возникать такие случаи, когда нужно было применять свои бойцовские способности.

Жениться Рафаэль в ближайшее время не собирался. А какой смысл в такое нестабильное время брать на себя ответственность, плодить нищету? Квартиры нет – работая грузчиком, на нее еще лет сто пятьдесят надо копить, причем все это время не есть и не пить. Одному можно выжить, но с трудом, даже на подружек до получки не всегда хватает. Конечно, надо получать какую‑то специальность, не век же в грузчиках и разнорабочих ходить.

Но Рафаэль все время откладывал, находя для этого разные причины, прежде всего материальные. Ведь вот парадокс – отучишься, получишь образование, пойдешь работать – и будешь получать в несколько раз меньше, чем сейчас. Это если по специальности, которая нравится.

Еще в школе у Рафаэля наблюдалась склонность к гуманитарным дисциплинам, по которым отличные оценки он получал легко, без напряжения. И сейчас, после армии, постепенно, несмотря ни на что, созревало желание пойти в педагогический на физвоспитание, со специализацией «единоборства».

В конце концов Рафаэль созрел, но для учебы нужны деньги. Родители старенькие, нажитые за всю их жизнь накопления сожрали реформы. Братишка, жалко на него смотреть, пошел по наклонной плоскости, квасит. Бросает, правда, время от времени. В такой обстановке, в тесной квартирке, где все друг на друга бурчат, а бывает, что и орут, да еще и учиться – нереально. Так что накопить деньжат – и в общагу.

А где можно прилично заработать физическим трудом? Известно где, только в столице. И вот Сафаров уже больше года совершенствует свои физические качества, работая грузчиком на мебельной фабрике «Эванс плюс». Для другого человека это была бы работа на износ, но не для Рафаэля – от физического труда он только крепчает, за год втянулся. Вот только покойный теперь уже босс нервишки трепал.

Без баб Сафаров научился месяцами обходиться. Иногда только, чтобы скинуть переизбыток гормонов, вместе с ребятами снимал б…дей. Обходился с ними аккуратно, как хирург с инструментами, чтобы не заразиться, если что. Спасибо братцу, хоть этому научил.

Ну а с Гудковой – совсем другое дело. Вначале Сафаров Анну рассматривал только как объект сексуального вожделения, даже когда в кафе, в вечер убийства, предлагал пойти с ним жить. Тогда еще сам всерьез не воспринимал свое предложение, болтанул больше для того, чтобы «прощупать почву». Новая помощница администратора в общении тоже была приятна, хотя поначалу разговаривали, естественно, только на производственные темы.

И вот теперь, после трех встреч с Анной, Рафаэль влюбился в нее, что его самого слегка удивляло, так как раньше он за собой такой влюбчивости не замечал. После долгих ежедневных уговоров сегодня Анна наконец сдалась, дала согласие сходить к нему в гости, в его комнату, которую он снял сразу на полгода специально ради нее.

К вечеру Сафаров, перетаскав несколько десятков тонн груза, чувствовал усталость. Правда, он знал, что через пару часиков отойдет. Организм крепкий и тренированный. Ну а если принять душ и сто граммов, на какое‑то время, пока не потянет в сон, будет прилив сил.

Впрочем, мысль о предстоящем свидании возбуждала и согревала посильнее всяких водок и коньяков. Товарищи отправились в ближайший магазин за колбасой и батонами – диетпитание для грузчиков, *– а Сафаров, зайдя в офис за Анной, поехал с ней в новое жилище справлять, так сказать, новоселье.

Зашли в магазин.

– Выбирай что хочешь! – Интеллигентности Рафу явно не хватало, зато щедрости – хоть отбавляй.

Анну такое демонстративное поведение кавалера не шокировало, без ложной скромности она набрала мясной нарезки, салатиков, фруктов, сладостей, красного и белого вина.

Молодая женщина чувствовала в венах брожение адреналина, вызванного, правда, не столько предстоящим свиданием, сколько волнением из‑за угроз человекообезьяны и страха последствий разговора со следователем.

Впрочем, у Анны было неплохое успокоительное – это сила и уверенность, которыми веяло от Сафарова. Рядом с ним она чувствовала себя женщиной, у которой надежная защита.

«Апартаменты», которые снял Раф, были явно не царскими. В изношенной трехкомнатной квартире в двух комнатах уже жило семь человек. В большой комнате, проходной, – четверо, два мужика и две женщины из Белоруссии, занимаются продажей компактов и DVD. Демократично, с иронией подумал Сафаров.

В маленькой, угловой с балконом, – три парня, на вещевом рынке в охране подвизались. По выходным, по признанию самих аборигенов импровизированной общаги, они, конечно, принимают на грудь, без этого офигеешь, но тихо, без истерик и выяснений отношений. В общем, соседи сносные.

А Рафаэлю с Анной, если она согласится на гражданский брак, стало быть, достается средняя комната, изолированная. Шикарная будет, если ремонт сделать. Вот чего не хватает на хате, так это на самом деле ремонта!

Зайдя вместе с Рафом в холостяцкое логово гастарбайтеров, Анна была шокирована видом и запахами. Рафаэль почувствовал настроение подруги и пожалел, что поленился сделать косметический ремонт, хотя бы в своей комнате. Ничего, дело поправимое.

Главное, что комнатка вполне уютная, даже обои чуть посвежее. Меблированная, если можно так выразиться. В одном углу столетний диван, в другом – шкаф, его ровесник. Клопов вроде не наблюдается – значит, жить можно. Пока Анна осматривалась, волшебник Раф превратил картонную коробку в столик, на котором разместил все принесенное. Женщина поучаствовала в процессе сервировки.

– Рафаэль, должна тебе сказать… – Анна давно хотела сообщить ему об инциденте с обезьяноподобным, ждала подходящего случая. Сейчас случай был тоже не слишком удобный, но держать дальше в себе это она не могла. – Ко мне недавно подходил один тип гангстерского вида. Похож на головореза из боевиков. Потребовал, чтобы сказала следователю, что нигде с тобой не была в день убийства, иначе мне голову открутят.

Внимательно слушающий Сафаров на мгновение застыл. Новость не из приятных, жди сюрпризов. Но сейчас лучше не думать об этом. Оказывается, сплоховал, надо было пузырь водки прихватить, после такой новости как раз не помешал бы для снятия стресса. Ну, ладно, и вино сойдет!

– Чувствуется, надо выпить! За все хорошее! – провозгласил Рафаэль, поднимая высокий стакан с белым вином.

Да, первый татарский тост далек от романтики и глубокоумия Омара Хайяма! Что ж поделать, мужчин надо поддерживать. Анна поддержала. Чокнулись.

После девятичасовой возни с деревяшками на мебельной фабрике у Рафаэля проснулся аппетит, которому позавидовал бы татарский волк, если они еще не повымирали. Сафаров приступил к уничтожению продуктов путем съедения, Анна не отставала.

Второй тост Сафарова был столь же «оригинален» и короток, как выстрел:

– За тебя!

Закусили. После третьего аналогичного по содержанию тоста, как будто найдя истину в вине, Рафаэль нашел для Анны решение проблемы. Попробовал успокоить, обратившись с несвойственной ему мягкостью, почти нежностью:

– Анюта, солнышко, выполни, пожалуйста, мою просьбу. Ни к чему тебе проблемы с головорезами, скажи следователю, что не была в тот вечер со мной. А я выкручусь, не бойся, все будет нормально!

– А как же…

– Не нужно рисковать, а на меня у них ничего нет! Кроме той дурацкой ссоры, ну а мало ли конфликтов у людей случается, что, каждого сажать на всякий случай, вдруг кого убьет?

– Смешного мало, он, эта горилла, мне, наверное, по ночам будет сниться. Боюсь, с тобой тоже шутить никто не собирается.

– Забудь, – поставил точку в теме Сафаров и, посчитав, что это самый подходящий момент, обнят Анну. Сердце молодой женщины заколотилось. Этот же симптом передался и Рафу. Сафаров нежно обнимал Анну мускулистыми руками, зарываясь лицом в густые распущенные волосы и чувствуя возбуждающий запах ее волос и тела. Запустил ей сзади руку в джинсы и, балдея от прикосновений к умопомрачительным полушариям, начал целовать в губы, подбородок, шею, с восторгом ощущая, как женщина принимает ласки и отвечает им…

На следующий день они пришли в «Эванс плюс» вместе.

Дело шло к обеду, когда к складам подъехала милицейская машина, из которой тут же выскочили оперативники и быстрым шагом направились к грузчикам.

– Гражданин Сафаров? Вы арестованы по подозрению в убийстве Семкина!

Наручники защелкнулись… Анна была права, шутить никто не собирался.

Глава 12

И Фемидушке ничто человеческое не чуждо

Все произошло настолько быстро, что Рафаэль не успел опомниться. Мгновение назад он был обычным человеком, со своими планами и жизненными ценностями, теперь, кажется, их надо менять.

Потом это мгновение начало растягиваться на неопределенный срок. Первый допрос прошел через три дня и носил формальный характер. Ершов включил казенную камеру и задал те же вопросы, что и раньше. Предъявил показания официантки, администратора и Анны. Все они свидетельствовали, что в вечер убийства не видели Сафарова.

Вот оно, начинается!.. Грузчик Приходько, другие рабочие дали свидетельские показания о крупной ссоре, произошедшей за несколько дней до убийства между Сафаровым и жертвой преступления. Плотники и маляры вспомнили, как Сафаров угрожал Семкину… Кроме того, грузчики показали, что в вечер убийства Сафарова с ними не было…

А где же ему было быть, если он в кафе с Анной сидел, но получается, что его там не было! Эти гады отказались говорить правду, сказали, что его там не видели! Потом Ершов предъявил акты экспертизы, где говорилось, что и на столе, и на взломанном сейфе полно отпечатков пальцев подозреваемого, а также судмедэкспертизы, подтверждающей, что как раз в то время, когда его никто нигде не видел…и было совершено преступление.

Предложил признаться, это позволит скостить несколько лет. Сафаров понимал, что попал по «самые не хочу», но упрямо твердил, что невиновен, а свидетелей в кафе и Анну, наверное, запугали. Что было в сейфе, понятия не имеет, а отпечатки – это потому, что перетаскивал сейф и стол вместе с другими грузчиками.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.