Павел Николаев
Третья корона императора. Наполеон на острове Святой Елены

© Николаев П.Ф., 2024

© Оформление. Издательство «У Никитских ворот», 2024

Наедине с гением

В книге, предлагаемой читателям, рассказывается о жизни ссыльного полководца и государственного деятеля, лишённого всех прав. В экстремальных условиях Наполеон проявил мужество и высокие человеческие качества. Поверженный титан поражал своё окружение спокойствием, хладнокровием и чувством полного презрения по отношению к своим тюремщикам, которые, окружив остров эскадрой боевых кораблей, продолжали испытывать страх перед заключённым.

Никто из отправившихся в ссылку с императором не разочаровался в нём, а напротив, их почитание Наполеона только возросло. И сегодня имя этого человека во всяких рейтингах популярности неизменно занимает второе место. И это неудивительно: Наполеон выстроил такое отношение потомков к своей персоне. А потому, как говорил академик Е.В. Тарле, «о нём писали, пишутся и будут писаться многие тома».

О Наполеоне написаны сотни тысяч книг и статей. По своей популярности он уступает только Иисусу Христу («Рейтинг исторических персон», «Московский комсомолец», 17 декабря 2013 г., с. 2). Однако у нас не выходило ни одной книги, посвящённой жизни императора в период его пребывания в ссылке (а фактически в заключении) на острове Святой Елены. А это была уже другая жизнь.

Великий полководец, незаурядный государственный деятель после интенсивнейшей повседневной деятельности оказался в ситуации, когда не знал, как убить время, хотя три генерала и секретари не успевали записывать его диктовки, а по вечерам – рассказы о жизни и деятельности.

В климатических условиях Лонгвуда (место поселения на острове), обрекавших на смерть, больной и истощённый всякого рода кознями представителей местной власти, узник Европы не смирился со своим положением, проявляя черты характера человека высокой духовности, человека, достойного (по мнению его почитателей) третьей короны – тернового венца мученика.

Пленник Европы

История жизни Наполеона произвела на меня впечатление, подобное тому, что я испытал, прочитав Откровение святого Иоанна. Чувствуется, что во всём этом есть ещё какой-то скрытый от нас смысл, который, однако, трудно разгадать.

И.В. Гёте

От имени английского народа. Изгнанный из Франции Наполеон 5 июля 1815 года прибыл в Рошфор, 8-го проследовал в Фурас, а 9-го – на остров Экс. Выход из Бискайского залива в Атлантический океан был заблокирован английскими кораблями. После тяжёлых раздумий император воззвал к принцу-регенту Великобритании:

«Ваше Королевское Высочество!

Являясь жертвой борьбы партий, раздирающей мою страну, и жертвой вражды ко мне великих держав Европы, я завершил свою политическую карьеру. Я, подобно Фемистоклу[1], пришёл к очагу английского народа. Отдаю себя под защиту его законов и Вашего Королевского Высочества как наиболее могущественного, наиболее непоколебимого и наиболее великодушного из всех моих противников.

Наполеон».

До английского народа это послание, конечно, не дошло, а «джентльмены» от власти с внутренним торжеством использовали промах великого полководца и государственного деятеля. Наполеона водворили на корабль «Беллерофон» как пленника. 28 июня до него было доведено решение кабинета министров Великобритании. «Так как представляется целесообразным, чтобы генерал Бонапарт узнал незамедлительно о намерениях британского правительства относительно его личности, то его светлость (адмирал Кейт) сообщает ему следующую информацию»:

«Нашему долгу по отношению к нашей стране и к нашим союзникам не соответствовало бы такое положение вещей, при котором генерал Бонапарте сохранит средства или возможность вновь нарушить мир в Европе. Именно поэтому абсолютно необходимо, чтобы он был ограничен в своей личной свободе.

В качестве его будущей резиденции выбран остров Святой Елены; климат острова здоровый, а его местоположение позволяет общаться с генералом с большими привилегиями, чем это было бы возможно где-либо ещё, принимая во внимание обязательные меры предосторожности, которые будут приняты для обеспечения его личной безопасности.

Контр-адмиралу сэру Джорджу Кокберну, назначенному главнокомандующим военно-морскими силами на мысе Доброй Надежды, поручено доставить генерала Буонапарте и его свиту на остров Святой Елены».

Наполеону разрешалось взять с собой трёх офицеров, врача и двенадцать слуг. Никто из них не волен будет покинуть остров без разрешения британского правительства.

По воспоминаниям графа Лас-Каза, окружение императора ожидало именно этого исхода от его обращения к «английскому народу». Но когда было объявлено решение министров Великобритании, оно на всех произвело удручающее впечатление, повергло всех в состояние оцепенения. Лишь Наполеон расхаживал по палубе «Беллерофона», сохраняя полное хладнокровие.

Фредерик Мэтленд, капитан «Беллерофона»

Наполеон на борту корабля «Беллерофон»

7 августа около 11 часов утра на корабль прибыл лорд Кейт, чтобы перевести Наполеона с «Беллерофона» на «Нортумберленд». Император передал государственному секретарю свой протест против действий правительства Великобритании:

«Пред лицом Бога и людей торжественно протестую против совершаемого надо мной насилия, против нарушения моих священнейших прав путём употребления силы против моей личности и свободы.

Я добровольно прибыл на “Беллерофон”, я не пленник, я гость Англии. Я явился по приглашению самого капитана, заявившего, что у него есть распоряжение правительства принять меня на борт и доставить с моими спутниками в Англию. Договорившись, я прибыл на корабль, передавая себя под защиту английских законов. Вступив на борт, я оказался под покровительством английского народа…

Обращаюсь к истории, она подтвердит, что противник, двадцать лет воевавший с английским народом, добровольно обратился, оказавшись в беде, к покровительству его законов. Чем мог он более наглядно доказать своё уважение и доверие? Но как ответила Англия на такое великодушие? Сделала вид, что предоставляет гостеприимство этому противнику, а когда он доверился ей, принесла его в жертву».

8 августа «Нортумберленд» отплыл из Портсмута к острову Святой Елены. Плавание продолжалось 70 дней. Оно было крайне тяжёлым из-за тесноты (на корабле находилось около тысячи человек), но император работал: читал и диктовал секретарю Лас-Казу первую из задуманных работ – воспоминания об итальянском походе 1796–1797 годов. Для отдыха прогуливался по палубе корабля. Иногда к нему присоединялся адмирал Джордж Кокберн, уже четверть века бороздивший океанские просторы. Интересен разговор, произошедший между ним и Наполеоном 17 августа за обедом. Адмирал спросил, читал ли его величество доставленные на корабль газеты?

– Да, спасибо. Как я узнал, король Людовик назначил новых глав провинций и городских регионов. Думаю, я бы согласился с большинством из них.

– У вас была удивительная карьера, ваше величество.

– Я сделал одну большую ошибку. Мне надо было погибнуть в Москве (под Бородино), где я потерял так много из моих генералов. Моя карьера тогда была бы самой исключительной в мировой истории, и никто бы не осмелился возражать против моего сына как наследника трона… Мне было только тридцать лет, когда я стал главой Франции. Затем у меня была самая долгая серия военных побед.

– Но мы ещё не видели завершения вашей карьеры, ваше величество. Возможно, однажды Англия сочтёт нужным вернуть вас со Святой Елены.

– Франция никогда не простит Бурбонам их возвращения к власти на иностранных штыках, – произнёс Наполеон. – Сейчас Франция хочет мира. Но пройдёт время, и те, кому расскажут обо всём, что было после революции, вернут империю. Бурбоны могут надеяться только на десять, пятнадцать от силы, лет.

– Было бы очень интересно, ваше величество, узнать ваше мнение о ваших противниках – короле Пруссии и царе России.

– Король Пруссии – малозначительная личность. Его королева намного его умнее. Она умоляла меня сохранить ему Магдебург, но я уже принял решение. Она была очень элегантна и невероятно красива… как только может быть красива женщина тридцати пяти лет. Но её было невероятно трудно прервать. Она всегда подавляет в разговоре и всё время возвращается к нужному ей предмету, но очень деликатно. На неё нельзя сердиться – то, чего она хочет, для неё чрезвычайно важно. Я мог отложить её дело, но вместо этого попросил Талейрана и князя Куракина урегулировать проблему Магдебурга с ней самой и проследить, чтобы на этот счёт был подписан соответствующий договор с царём. Я знаю, она говорила царю, что я не выполняю своих обещаний, хотя он и пытался это отрицать. Нет, она никогда не простит мне Магдебург. Именно эта королева в действительности правила Пруссией. Царю Александру она очень понравилась. Он спрашивал меня, могут ли они встретиться без короля. Я это организовал.

– А что вы думаете о царе, ваше величество?

– Характеры Александра и Фридриха Вильгельма сильно различаются. Он умнее и много активнее, чем любой европейский правитель, но невероятно неискренен. Он остроумен, обворожителен, но всегда приходится помнить, что он настоящий византиец.

– А что вы скажете о других своих противниках, ваше величество?

– Ну, я считаю, что Людовик был прав, когда сказал, что должен благодарить вашего принца-регента за свою корону. Но и принц-регент также должен поблагодарить графа д’Артуа, брата короля. Он подарил вам лучший флот, которым Франция когда-либо располагала, и этим дал вам превосходство на морях. Я знаю одну историю о д’Артуа, которая хорошо говорит о нём самом и о том, чего он добивается. И ясно показывает разницу между домом Бурбонов и тем, что я представляю. Один англичанин, имевший дела с графом, когда тот был в ссылке в Англии, посетил Париж и готовился вернуться обратно. Перед этим он навестил д’Артуа и сказал, что граф и его королевское величество будут помнить его как друга, хоть он и относится к другой национальности. «О чём вы говорите? – удивился д’Артуа. – Я знаю только две национальности – аристократы и толпа. Милорд, я думаю, мы оба принадлежим к одной и той же национальности, не так ли?»

Граф д’Артуа – умный политик в отличие от короля. Вскоре после того, как я стал первым консулом, король написал мне письмо. Его вручил мне третий консул Лебрен, который, в свою очередь, получил его от аббата де Монтескью, секретного агента короля в Париже. В своём письме он заявил, что я слишком долго занимаю его трон. Он похвалил мою политику, но сказал, что со мной Франция никогда не будет счастлива. Письмо кончалось словами – я не помню их точно: «Вы всегда будете необходимы государству, и я предоставлю вам высокий пост вовсе не в знак благодарности со стороны своей семьи».

– По-видимому, он хотел, чтобы вы стали вторым генералом Монкон, ваше величество, – именно он подготовил вступление на престол Карла II.

– Граф д’Артуа пытался уладить это дело намного дипломатичней, – продолжал Наполеон. – Он попросил мадам де Гиш, очень красивую даму, нанести визит Жозефине – она всегда принимала людей из высших аристократических кругов. Жозефина пригласила её в Мальмезон, и за столом мадам де Гиш поделилась новостью: что несколько дней назад она случайно услышала разговор между д’Артуа и его фаворитом. Тот спрашивал графа, как может быть вознаграждён Бонапарт, если подготовит путь для возвращения на трон дома Бурбонов. Граф ответил: «Мы сразу сделаем его коннетаблем со всем, что из этого следует, и затем воздвигнем на Плас дю Каррусел величественный монумент Наполеона, коронующего Людовика XVIII».

– А что вы ответили королю, ваше превосходительство?

– Кажется, я написал что-то вроде: «Я всегда с сочувствием относился к вам и постигшим вашу семью несчастьям. Вашему королевскому величеству не стоит думать о возвращении во Францию, поскольку это возможно только через смерть 100 000 французов. Хочу добавить, что я всегда буду делать всё от меня зависящее для того, чтобы смягчить вашу судьбу и помочь вам забыть ваши несчастья».

…К острову Святой Елены «Нортумберленд» подошёл 14 октября, на якорь встал 15-го. Наполеон вышел на палубу. Перед ним вздымалась из моря косматая стена воздвигнутых вулканом скал – остров Святой Елены. Стена поднималась почти вертикально – восемнадцать сотен футов. И нигде не было ни дерева, ни признака какого-либо другого растения. Коричневые и красные цвета вулкана казались единственными красками этого острова. Наполеон, быстро схвативший топографию местности, опустил подзорную трубу и пробормотал:

– Это ужасное место. Мне лучше было остаться в Египте; в этом случае я был бы сейчас императором всего Востока.

Адмирал Джордж Кокберн

С прибытием на Святую Елену «Нортумберленда» и двух кораблей из его сопровождения на острове была получена пресса двухмесячной давности. Из неё обитатели Святой Елены узнали о поражении Наполеона при Ватерлоо, его отречении от престола и ссылке. Это крайне обострило интерес к поверженному императору. Три дня на набережной Джеймстауна, единственного городка на острове, собиралось почти всё его население, жаждавшее лицезреть Бони.

Высадка Наполеона на берег состоялась 17 октября в семь часов вечера. Император и его тюремщики специально выбрали это время: на острове была уже почти ночь. Тем не менее его обитатели были на месте своего дежурства. Наполеон шёл к отведённому ему жилищу между двумя лентами людей, теснившихся на дороге. Бетси Балькомб вспоминала об этом эпизоде в её тринадцать лет:

– Сгорая от нетерпеливого желания увидеть знаменитого пленника, мы[2] решили спуститься в долину, чтобы присутствовать при высадке. Уже почти совсем стемнело, когда мы добрались до порта: и почти в тот же момент от «Нортумберленда» отчалила шлюпка, и когда она подошла к причалу, мы увидели, как из неё вышел человек, который, как нам сказали, и был императором, но темнота не позволила нам рассмотреть его черты. Вместе с адмиралом и генералом Бертраном он прошёл между выстроенных в два ряда солдат, но так как он был закутан в плащ, я сумела разглядеть лишь блеснувшую на его груди бриллиантовую звезду.

Толпа собралась столь многочисленная, что сквозь неё едва можно было пройти, и, чтобы сдерживать её напор, пришлось вдоль всего пути следования кортежа, вплоть до города, расставить часовых с примкнутыми к ружьям штыками…

Наполеона и его свиту разместили в невзрачной таверне, именовавшейся «Портес-Хаус». Довольный концом корабельных мучений, император бросился на постель. И тут земные терзания: помещение кишело клопами, с улицы доносились крики и ругань пьяных матросов и мяуканье диких котов, спустившихся с гор. Сон пришёл уже на рассвете, и тут явился генерал Джордж Кокберн, назначенный лондонскими властителями губернатором острова.

Император начал одеваться. Эта задержка вывела Кокберна из равновесия, и он произнёс несколько грубых слов.

– Господин адмирал не слишком-то учтив, – заметил его «подопечный».

Этот блестящий офицер служил под началом Нельсона и стяжал известность, спалив в 1813 году Вашингтон (после чего и стал адмиралом). Суровый и высокомерный, он не питал ни малейшей симпатии к Бонапарту и его свите. Однако за время плавания от Плимута до Святой Елены изменил своё отношение к пленным, поддавшись влиянию Наполеона. Чтобы доставить ему удовольствие, он стал говорить сам и потребовал, чтобы прочие также говорили за столом по-французски. Он позволял императору сидеть во главе стола, вставал, когда тот выходил из-за стола, прогуливался вместе с ним по палубе. Но если долг не возбранял этих уступок, то он не допускал никаких послаблений, особенно после того, как 15 октября познакомился с инструкцией индийской компании:

«Так как Наполеон Буонапарте сдался правительству этой страны[3], министры его величества, сознающие важность должного содержания в заключении человека, чьи действия оказались гибельными для мира, сочли остров Святой Елены в высшей степени подходящим для организации его заточения и предложили поселить его там, создав соответствующую обстоятельствам систему управления и надзора.

Министры короля сочли необходимым поручить сию миссию генералу на службе Его Величества, им известному и ими выбранному, предоставлять в его распоряжение военные части, дабы он мог исполнять возложенные на него обязанности, и предлагать ему управление островом на время исполнения им этой миссии».

Исполнение тюремных обязанностей Кокберн начал с поиска «хорошего» местечка для размещения императора и сопровождавших его лиц.

На острове императору была отведена резиденция в Лонгвуде, на плато, возвышавшемся на 1750 футов над уровнем моря и расположенном в пяти милях от побережья. Но пока там шли ремонтные работы, Наполеон более полутора месяцев (с 17 октября по 9 декабря) прожил в доме семьи торговца, представителя Ост-Индской компании В. Балькомба. Вильям был женат. Имел двух дочерей – Джейн и Бетси, семнадцати и четырнадцати лет, а также двух сыновей, пяти и девяти лет. Младшая дочь единственная из семьи немного говорила по-французски. С ней больше всего и общался скучавший император.

Интересен разговор, который произошёл между Наполеоном и Бетси в день знакомства императора с семьёй В. Балькомба.

– Ну, мисс Бетси, какой город является столицей Франции? Италии? России? – начал император экзаменовать подростка.

Конечно, зная французский, Бетси знала и столицу народа, говорящего на этом языке. Оторванная чуть ли не на десять тысяч километров от столицы своей страны, она тем не менее знала и о столице Италии, и о столице России.

– Санкт-Петербург, но была Москва, – ответила девочка на последнюю часть вопроса.

Это удивило Наполеона. Услышав ответ, он с напором спросил:

– Кто сжёг Москву?

От неожиданности Бетси вздрогнула и ничего не сказала. Император повторил вопрос в более мягкой форме.

– Не знаю, – вымолвила бедняжка.

Наполеон рассмеялся и пошутил:

– Ну ты же прекрасно знаешь, что это я поджёг Москву

Смех императора ободрил девочку, и ей захотелось польстить знаменитому гостю:

– Я думаю, что русские сами подожгли город, чтобы избавиться от вашего величества.

Довольный император в знак поощрения за находчивый ответ похлопал Бетси по щеке и потянул за ухо.

…В этой короткой беседе знаменательны два момента. Первый. Как говорится, устами младенца глаголет истина. То, что совсем недавно признали наши отечественные историки, всегда было ясно любому здравомыслящему человеку – Наполеону не было никакого резона сжигать Москву. И это понимал даже четырнадцатилетний ребёнок, живший за многие тысячи километров от центров цивилизации.

Второй. Своей детской непосредственностью Бетси невольно затронула больную струну в душе поверженного титана. Наполеон не случайно так болезненно отреагировал на слово «Москва» – разговор на зелёной поляне дома Балькомба происходил буквально накануне (18 октября) третьей годовщины оставления французской армией старой столицы Российской империи. Это слово напомнило надменному завоевателю, где и когда начался тот тернистый путь, который привёл его на скалы одинокого острова в Атлантическом океане. Не случайно наш великий поэт рассматривал этот остров как памятник русскому оружию, русской славе.

Бетси была очень подвижной и энергичной девочкой; её шалости не знали границ. То она сунет под нос Наполеона английскую карикатуру, изображающую тощего француза, глотающего лягушку, то игрушку, представляющую собой человека, который карабкается по лестнице, на ступеньках которой написаны названия завоёванных стран. С последней ступени человек падает головой вниз на скалы Святой Елены. А когда Наполеон работал с горячим воском, Бетси старалась толкнуть его под руку, и он обжигался, но не пресекал озорство девочки, став для неё как бы старым добрым дядюшкой.

Вилла Балькомбов

При всей лёгкости характера Бетси оказалась наблюдательной девочкой и оставила нам словесный портрет императора конца 1815 года:

«Вблизи Наполеон казался ниже ростом. Он утратил тот величественный вид, что так поразил меня в первый раз. Он был смертельно бледен, однако черты его, несмотря на их холодность, бесстрастность и суровость, показались мне удивительно красивыми. Едва он заговорил, его чарующая улыбка и мягкость манер тотчас рассеяли наполнявший меня до того страх».

«Бриары». Дом Балькомба был окружён парком, в стороне от него находилось лёгкое строение, которое использовалось для танцев и детских игр. Тень от деревьев, бассейн и щебетанье птиц создавали уют и покой. Наполеон с удовольствием поселился в неказистом строении, давшем ему душевное равновесие, хотя первые дни его жизни в «Бриарах» были весьма сомнительными в бытовом плане. Граф Лас-Каз, секретарь императора и его постоянный собеседник, писал о них в своём знаменитом «Мемориале Святой Елены» (1823):

«Наполеон живёт в жалкой лачуге размером в несколько квадратных метров, расположенной на скале, без мебели, без занавесок и ставней на окнах. Эта лачуга должна служить ему спальней, гардеробной, столовой, кабинетом и гостиной. Он вынужден выходить из неё, когда возникает необходимость её убрать. Его еда, состоящая из нескольких скудных блюд, доставляется ему из дальнего места, словно он преступник, заключённый в тюрьму.

Император полностью лишён предметов первой необходимости; хлеб и вино такого качества, к которому мы не привыкли, и они настолько плохи, что противно дотрагиваться до них; кофе, сливочное масло, растительное масло и другие продукты питания или не доставляются вообще, или почти негодны к употреблению. Невозможно добиться, чтобы императору доставляли ванну, которая так необходима для его здоровья, к тому же он лишён возможности ездить верхом, что крайне важно для поддержания его физического состояния».

Наполеон вставал очень рано. День начинался у него с продолжительной прогулки. Около десяти утра он завтракал и опять прогуливался. После утренних прогулок начиналась работа: Лас-Каз читал императору надиктованное им накануне и вносил в рукопись поправки, которые делал Наполеон. Затем начиналось главное: продолжение записи воспоминаний императора об Итальянской кампании 1796–1797 годов (к работе над воспоминаниями о военных успехах императора были привлечены и другие лица из его окружения, так как его диктовки было невозможно долго выдержать).

Поработав с Лас-Казом, Наполеон вновь уходил на прогулку, прихватывая его с собой. Лас-Каз это ценил и гордился расположением великого человека. В шесть часов обедали и шли уже на ночную прогулку (ночь в тропиках начиналась, по европейским меркам, вечером).

– Под покровом погожей и безмятежной ночи, – рассказывает Лас-Каз, – мы забываем о дневной жаре. Император никогда не был столь разговорчив и, казалось, никогда до такой степени не забывал о своих невзгодах, как во время этих прогулок при лунном свете. Поэтому я имею возможность беседовать с ним в очень доверительном ключе, и император с удовольствием рассказывает о своём детстве, описывает те чувства и несбыточные мечты, которые придают такое очарование ранним годам его юности, и приводит разные подробности своей личной жизни. Во время наших бесед я стараюсь больше молчать: слишком боюсь потерять то из услышанного, что так сильно интересует меня.

Сближение императора с Лас-Казом породило нехорошие чувства в его окружении. «Те, чья преданность императору была доказана на полях сражений и чья любовь к нему была не меньшей, чем у графа, опасались, что могут лишиться части его привязанности к ним, которая стала единственным утешением на этой жалкой скале. Здесь они не стремились ни к получению титулов, ни к достижению собственного величия, но к укреплению дружбы с императором, чью ценность они ощущали на этой земле, предназначенной им для изгнания» (Маршан).

Близость к великому изгнаннику позволила Лас-Казу выявить слабые стороны его натуры. Вопреки общему мнению, Наполеон по своему телосложению оказался отнюдь не крепким человеком. «С его расширенной грудной клеткой он постоянно страдал от воздействия холода. Его тело было подвержено влиянию самых незначительных раздражителей. Запах краски достаточен для того, чтобы он чувствовал себя нездоровым. Некоторые блюда и даже еле уловимые признаки нечистой тарелки сразу же оказывают на него резко отрицательное воздействие.

Император обладает далеко не железным здоровьем, как повсеместно считают; вся его сила заключается в мощи интеллекта. Его удивительная выносливость за границей и беспрестанный труд дома известны каждому. Ни один монарх никогда не выдерживал столь огромных физических нагрузок».

Супруги Балькомбы (Балькумы)

На Святой Елене впервые были отмечены разные колебания в самочувствии и поведении Наполеона. 23 ноября вся его свита, жившая в Джеймстауне, была приглашена на обед в дом Балькомбов. Бертран отправился туда первым, но вскоре вернулся с вестью об отмене обеда. На следующий день Гурго пришёл к императору для записи его диктовок. Он нашёл его не таким, как обычно, – очень усталым, не способным пройтись по двору Императора мучил кашель, ему был неприятен дневной свет. Бен Вейдер писал по поводу этого случая: «Нестабильность поведения Наполеона является одним из указаний на регулярное поступление в его организм мышьяка». То есть кто-то из окружения императора начал травить его.

Наполеон любил бывать у Балькомбов. Приходил с наступлением темноты. Хозяин дома обычно лежал на кушетке, положив больную ногу на табурет, жена и дети сидели вокруг него. Говорили обычно о прочитанных романах, девочки задавали наивные вопросы и заливались смехом, когда их гость отпускал острое словечко. Иногда играли в вист или пели знаменитую шотландскую Ye Banks And Braes, а развеселившийся император напевал «Да здравствует Генрих IV».

А снаружи – неподвижный жар тропической ночи; рабы ходят взад и вперёд по веранде, разнося угощения и напитки; лишь звон цикад нарушает тишину ночи да небольшие ночные бабочки вьются вокруг факелов, освещающих подход к дому.

Сорок один день с высадки на остров Наполеон ходил в форме конных стрелков императорской гвардии: белая рубашка, белый муслиновый галстук с чёрным шёлковым воротником поверх него, скреплённый сзади пряжкой, белые шёлковые чулки, белые брюки, жилетка того же материала, зелёный мундир с красной отделкой.

28 ноября император стал ходить в зелёном фраке, его единственным украшением была эмблема (лента) Почётного легиона, да и ту он скрывал между жилетом и костюмом. Пара форменных брюк из белой материи, шёлковые чулки, туфли, скреплённые пряжкой, и небольшая шляпа, ставшая знаменитой, – одежда, которой Наполеон пользовался на Святой Елене.

Император по-прежнему много работал – диктовал свои воспоминания: Лас-Казу об итальянских кампаниях, гофмаршалу Бертрану – о египетском походе, мемуары о днях Консулата, острове Эльба и периоде «Ста дней» – генералу Гурго. Графу Монтолону – о днях Империи. И ещё оставалось время на чтение и беседы. Тогда Наполеон принялся за изучение английского языка. До нас дошла одна запись, сделанная его рукой:

«Когда вы станете благоразумны?

– Пока я на этом острове, никогда. Когда я ступлю на французскую землю, я буду спокоен. Моя жена приедет ко мне. Мой сын будет большим и сильным. Мы сможем вместе с ним выпить за ужином бутылку вина. Матушка будет старой, а сёстры станут уродливыми».

Мечты узника. Франции Наполеон больше не увидел, жена его тешилась с австрийским генералом Адамом Нейппергом; сын был болезненным и слабым, умер в 21 год. Летиция пережила своего самого любимого сына на 15 лет. За все годы терзаний на острове Святой Елены до императора дошло только одно письмо матери: «Я уже очень стара и не знаю, вынесу ли путешествие в две тысячи миль. Но что с того. Если умру там, то, по крайней мере, умру у тебя». Летиция рвалась к сыну – не пустили.

Наполеона и его свиту стремились полностью оградить от внешнего мира. В первые же дни пребывания на острове императору вручили «Портовые правила»; вот некоторые из них:

«Если капитан, один из его пассажиров или кто-либо на борту корабля имеет при себе какое-либо письмо, пакет и тому подобное, адресованное одному из иностранцев на острове, то им предлагается информировать об этом самого губернатора, вручив ему записку или письмо в конверте с корреспонденцией иностранцу, или ждать указаний губернатора, если посылка иностранцу имеет значительные размеры.

Ни одно лицо, имеющее разрешение сойти на берег, не может посетить коттедж “Брайер”, или Лонгвуд, или места, пограничные с ним, и иметь любой устный или письменный контакт с иностранцами, удерживаемыми на острове, без того, чтобы непосредственно информировать губернатора о своих намерениях, и без получения его согласия на подобные действия. Если некто должен получить письмо или пакет от вышеупомянутых иностранцев, то он обязан немедленно принести эту корреспонденцию губернатору, прежде чем ответить на это письмо.

Самым настоятельным образом запрещается всем капитанам кораблей или торговых судов позволять любой рыболовецкой лодке с острова приближаться к его кораблю без разрешения, подписанного губернатором, или позволять любой лодке, принадлежащей его кораблю, приближаться к пронумерованным судам островных рыбаков или общаться с ними».

Вокруг острова круглогодично курсировала флотилия военных кораблей. На самом острове охрана была увеличена с 200 до 3000 человек. Под стражей были все объекты, где пребывали Наполеон и члены его свиты. А жаждущих увидеть великого человека было с избытком.

Как-то император принял в саду капитана корабля «Минден». Капитан попросил Наполеона представить ему одного из своих лейтенантов. Молодой воин родился в Болонье в период пребывания там французов. На его крещении случайно оказался Бонапарт, который вручил родителям для их сына трёхцветную кокарду. Оказавшись почти рядом с военным гением, одарившим его символом Великой революции, молодой лейтенант жаждал увидеть его.

Погода испортилась. В начале декабря погода испортилась. Лас-Каз отмечал в дневнике: «Часто идёт дождь, воздух насыщен сыростью, и с каждым днём становится всё холоднее. Император больше не может выходить гулять вечером; он постоянно простужается и плохо спит ночью. Он вынужден был прекратить приём пищи в палатке. Теперь еду ему сервируют в его комнате. Наша беседа продолжается после того, как со стола убирается обеденная посуда. Сегодня император с пристрастием расспрашивал генерала Гурго об основных элементах и базовых приёмах артиллерийской стрельбы. Затем беседа плавно перешла к обсуждению проблемы ведения войны в целом и деятельности великих полководцев».

Вот некоторые из высказываний Наполеона по этой теме, записанные Лас-Казом 4–5 декабря:

«Судьба сражения зависит от одной минуты, от одной блестящей мысли: враждующие армии продвигаются вперёд навстречу друг другу с разнообразными планами сражения, они атакуют друг друга и какое-то время сражаются; потом наступает критическая минута, вспышка блестящей мысли решает дело, и сражение завершают находившиеся в резерве самые незначительные силы».

«Император, – продолжал Лас-Каз, – говорил о сражениях при Лютцене, при Баутцене и о других. Затем, оценивая сражение при Ватерлоо, он заявил, что если бы он последовал плану обхода сил противника на его правом фланге, то легко добился бы успеха.

Маршал Ней

Он, однако, отдал предпочтение плану прорыва по центру, чтобы расколоть армию союзников на две части. Но в ходе выполнения этого плана всё становилось роковым, события порой принимали, казалось, просто нелепый характер. Тем не менее Наполеон всё же должен был одержать победу. Он, как никогда, был совершенно уверен в благоприятном исходе этого сражения и до сих пор не может объяснить себе, что же случилось.

– Мы редко, – продолжал император, – обнаруживаем сочетание в одной личности качеств, необходимых для того, чтобы быть великим полководцем. Наиболее желательно, чтобы в человеке сохранялось равновесие между его здравым смыслом и личной храбростью. Такое сочетание качеств у полководца сразу же ставит его выше общего уровня.

Что касается физического мужества, то невозможно представить себе более храбрых маршалов, чем Мюрат и Ней, но при этом они всегда отличались отсутствием здравого смысла, особенно Мюрат. Что же касается нравственной храбрости, то я редко встречал человека, обладавшего так называемой нравственной храбростью в два часа после полуночи. Я имею в виду ту храбрость, которая проявляется без всякой подготовки и которая необходима при непредвиденных обстоятельствах, в ту минуту, когда происходят неожиданные события и следует здраво принимать самые верные решения».

Затем Наполеон высказал своё мнение о некоторых генералах:

«Клебер был наделён природой огромными способностями, но был всего лишь человеком момента: он добивался славы как единственного средства получить радость в жизни, но у него не было чувства национальной привязанности, и он мог, не испытывая угрызений совести, перейти на службу любого другого государства».

Дезэ, по мнению императора, обладал равновесием качеств характера. Моро едва ли заслуживал того, чтобы быть поставленным в один ряд с лучшими генералами: природа закончила свою работу над ним значительно раньше, чем следовало; он больше обладал инстинктом, чем даром гения. В характере Ланна храбрость сначала превалировала над здравым смыслом, но и то и другое постепенно уравновесилось. Накануне своей смерти он уже был очень способным командующим армией. «Я нашёл его карликом, – заявил император, – но потерял великаном».

Все названные Наполеоном военачальники были его сослуживцами, и не всегда отношения с ними были безупречными. Иоахим Мюрат считался любимчиком императора, который возвёл сына владельца постоялого двора в маршалы, одарил Неаполитанским королевством и выдал за него одну из своих сестёр, сделав своим родственником. Чем же этот отчаянный кавалерист отблагодарил своего патрона? После провала кампании 1812 года перешёл на сторону противников Наполеона при условии сохранения за ним Неаполитанского королевства. Так что император не очень был опечален, когда до острова Святой Елены дошла весть о гибели «храбрейшего из храбрых».

Мишель Ней был сыном бочара. Великая революция подняла его до дивизионного генерала, а Наполеон до маршала. Ней прославился кавалерийскими атаками на превосходящие силы противника. Ней был абсолютно не подготовлен к роли полководца и не был способен к принятию стратегических решений. 4 апреля 1814 года он подтолкнул Наполеона к принятию решения об отречении от престола, уверив его в том, что армия отказывается подчиняться его приказам. В марте 1815 года Ней, осыпанный королевскими милостями, обещал Людовику XVIII привезти императора в Париж в железной клетке (Наполеон сбежал с острова Эльба и шёл на столицу).

Жак Луи Давид.

«Наполеон на перевале Сен-Бернар»

С Жаном Клебером судьба свела Наполеона в 1898 году в Египте. Французский писатель Эркман-Шатриан писал о нём:

«Он требовал дисциплины, зато никто так не заботился о солдатах в походе, как он, никто так не старался добыть им провиант и подлечить раненых. Когда мэры или муниципальные чиновники принимались торговаться или спорить, достаточно было появиться Клеберу, – а внешностью он напоминал весёлого льва, – достаточно было ему заговорить, как его громоподобный голос, его возмущённый и презрительный вид тотчас заставляли их умолкнуть. Он лишь посмотрит на них через плечо, прищурит свои серые глаза, – и они уже на всё согласны и раздают направо и налево билеты на постой. Пять или шесть молодых офицеров на конях всегда гарцевали вокруг него, готовые подхватить и передать любой его приказ».

В период Восточной экспедиции Клебер взял Александрию, организовал экспедицию в Сирию, взял Эль-Ариш, Газу, Яффу и Сен-Жан-д’Акр. Покидая Египет, Бонапарт наказывал Клеберу:

«Армия, которую вверяю вам, составлена вся из детей моих. Во всякое время, даже в величайших бедствиях, доказывала она любовь свою ко мне. Поддержите в ней такие чувства: вы исполните всё это из уважения и особенной дружбы, которую питаю к вам, и истинной моей привязанности к войску».

Вопреки надеждам, возлагавшимся на него, Клебер не смог удержать Египет и 24 января 1800 года заключил с англичанами и турками конвенцию, по которой обязался оставить Египет в обмен на гарантии свободного возвращения армии во Францию.

Генерал Дезе происходил из старинного дворянского рода, но революцию принял с энтузиазмом. Отличился в Восточной кампании, завоевав большую часть Верхнего Египта. В сражении при Маренго (14.06.1800), уже почти проигранном, под шквальным артиллерийским огнём повёл полки в атаку и был насмерть сражён ядром. Но его неожиданное появление сломило австрийскую армию, а кавалерийская атака генерала Келлермана завершила её разгром.

Наполеон всегда выделял Дезе среди своих сподвижников и ценил его как одного из лучших и самых перспективных полководцев Франции. Через 43 дня после его гибели последовал приказ:

«Бренные останки генерала Дезе перевезти в монастырь на гору Сен-Бернар и воздвигнуть там ему монумент.

Воздвигнуть монумент генералам Дезе и Клеберу, скончавшимся от ран в один и тот же день и час: первый – после сражения при Маренго, доставившего нам обладание всей Италией; второй – после сражения при Гелиополисе, которое снова подчинило Египет французам».

Жан Виктор Моро был сыном богатого адвоката. Он – один из активных деятелей переворота 18-го брюмера, приведшего Бонапарта к власти. Тем не менее Наполеона он не любил и был замешан в заговоре против него. Отсидев два месяца в тюрьме, получил разрешение на визу в Америку. В 1813 году по приглашению Александра I вернулся в Европу.

Моро считался главным соперником Наполеона на ратном поприще, поэтому был назначен советником при Главной квартире союзных армий. Но служил он врагам своего Отечества недолго: в сражении под Дрезденом пушечным ядром ему оторвало обе ноги, и через две недели он скончался.

В сражении под Дрезденом Наполеон взял на себя руководство артиллерийским огнём. На одной из возвышенностей он заметил группу всадников, на которую приказал направить огонь. В центре этой группы оказался Александр I, рядом – Моро; его и поразило ядро императора. Но один из лучших генералов Наполеона не остался в долгу перед ним: умирая, он посоветовал союзникам избегать прямых столкновений с гением войны, а бить поодиночке его маршалов. Совет-завещание Моро был принят к исполнению и принёс союзникам ряд побед.

Жан Ланн был пятым сыном крестьянина. Его выдвижению в военной среде способствовала революция. Он был умён, осторожен, смел и хладнокровен перед неприятелем. Наполеона изумляла быстрота развития его способностей. Ланн превосходил всех генералов французской армии в искусстве управлять на поле боя 25-тысячным корпусом. Ланн участвовал в 15 сражениях и 300 мелких схватках.

Ланн был горяч и опрометчив в своих выражениях. Даже к Наполеону обращался на «ты». Когда тот сделал ему замечание, Ланн заявил:

– Бонапарт пренебрегает дружбой. Он предаёт её. Бывший друг стремится стать господином.

До конца жизни генерала (несмотря на его успехи на военном поприще) отношения с консулом, а затем императором оставались прохладными. Тем не менее Ланн умер (15.06.1808) на руках Наполеона, и очевидцы этого говорили, что впервые видели слёзы в глазах императора.

…Собеседники поинтересовались, когда император сам находился в наибольшей опасности. Наполеон назвал сражение при Арколе (15–17.11.1796):

– Под Арколе лошадь моя была ранена выстрелом. Взбешённая раной, закусила она поводья и понеслась прямо к неприятелю. Потом бросилась в болото, где и издохла, оставив меня по уши в грязи. Я уже думал, что австрийцы снимут мне голову, которая находилась под водой и грязью. Им это легко было сделать, потому что я не мог сопротивляться. Но затруднение приблизиться ко мне и прибытие войск моих помешали им, и я спасся.

Наполеон любил войну как искусство, требующее от полководца максимального напряжения, но так и остающееся неподвластным разуму; научиться ему нельзя. «Вы думаете, что умеете воевать, раз вы прочли Жомини? – говорил он своим генералам, сотоварищам по ссылке. – Я провёл шестьдесят сражений и могу вас заверить, что ни в одном из них ничему не научился. Цезарь тоже последнюю битву воспринимал как первую».

Меттерниху, министру иностранных дел Австрийской империи, Наполеон как-то заявил:

– Миллион жизней – это пустяк для такого человека, как я!

Это была всего лишь политика, попытка устрашить своего противника. На самом деле, будучи ещё только генералом, он писал жене: «Земля покрыта мёртвыми и окровавленными людьми. Это оборотная сторона войны; душе моей больно видеть такое множество жертв». А вот его заявление, сделанное прямо на поле битвы:

– Если бы короли всего мира увидели такое зрелище, они бы меньше жаждали войн и завоеваний.

Сам Наполеон берёг солдатские жизни; они знали об этом и любили своего «маленького капрала», который не раз повторял:

– Кто не может смотреть на поле боя без слёз, тот бессмысленно потеряет убитыми много людей.

После одного крупного сражения в Италии Бонапарт проезжал по полю битвы в сопровождении трёх офицеров. Тела убитых ещё не были погребены. «В глубоком безмолвии прекрасного лунного вечера, – вспоминал император, – вдруг из-под шинели своего убитого хозяина выскочила собака. Она бросилась к нам и тут же с жалобным воем вернулась назад. Собака то лизала лицо своего хозяина, то бросалась к нам, словно моля о помощи и требуя мести. Я не знаю, в чём причина этого – то ли моё особое настроение в тот момент, а может быть, вечернее время, своеобразие места и самого сражения, – но, несомненно, ни один случай на полях сражений не произвёл на меня более глубокого впечатления. Я невольно остановился, чтобы созерцать всю эту сцену. У этого убитого, подумал я, вероятно, есть друзья в лагере или в его отряде, а он лежит здесь, покинутый всеми, за исключением своей собаки! Какой урок преподаёт нам природа через посредство этого животного! Каким странным существом является человек! И как непостижимы его восприятия: ранее, без всяких эмоций, я отдавал приказания, которые должны были решить судьбу армии, я предвидел, не роняя ни слезинки, результат исполнения данных мною приказов, из-за которых будет принесено в жертву множество моих соотечественников, а здесь я был весь взбудоражен жалобным воем собаки! Несомненно, в ту минуту моё сердце могло быть тронуто мольбой противника».

За обликом сурового воина и жёсткого политика скрывался глубоко сентиментальный человек, который в юности зачитывался романами Руссо. Кстати, один из последних дней пребывания в «Бриарах» был посвящён «Новой Элоизе» великого женевца.

– Император вызвал меня к себе в ранний час, – вспоминал Лас-Каз, – и стал читать «Новую Элоизу» Жан-Жака Руссо, часто обращая внимание на искренность, силу аргументации писателя и на элегантность стиля и выражений романа. Чтение книги продолжалось примерно два часа. Это чтение произвело на меня сильное впечатление, вызвав глубокую меланхолию – смешанное чувство нежности и печали.

«Новая Элоиза» была темой беседы и во время завтрака.

– Жан-Жак перестарался в нагнетании чувств, – заявил император. – Он нарисовал картину сумасшествия, тогда как любовь должна быть источником удовольствия, а не страдания.

После завтрака император возобновил чтение. Затем вышел в сад, где продолжил разговор:

– Действительно это произведение никого не оставляет равнодушным, оно волнует и вызывает чувство.

После обеда чтение возобновилось, и день завершился тем же, чем был начат, – чтением «Новой Элоизы». А Лас-Каз подвёл итоги этого чтения следующей тирадой:

– Мы были весьма многословны в наших высказываниях и наконец согласились с тем, что абсолютная любовь подобна идеальному счастью: оба эти состояния в равной степени нереальны, мимолётны, таинственны и необъяснимы, и что, в конце концов, любовь – это просто временное занятие для праздного человека, развлечение для воина и крах для монарха.

…Во время плавания на «Нортумберленде» Наполеону исполнилось 46 лет. Это период расцвета мужских сил, и император не был в этом исключением. Во время прогулки с Лас-Казом по владению Балькомба он не раз затрагивал щекотливую тему: любовь и женщина. Лас-Каз вспоминал:

– Во время одной из наших ночных прогулок император сказал мне, что в своей жизни он был привязан к двум женщинам, обладавшим совершенно разными характерами. Одна была страстной почитательницей искусства и олицетворением изящества, другая была сама простота и наивность, и каждая, заметил император, заслуживает самой высокой степени уважения.

Сделав это вступление, Наполеон красочно описал свои «привязанности»:

«Первая никогда, ни в одну минуту своей жизни, не переставала быть приятной и обаятельной; было невозможно обнаружить в ней что-либо неприятное. Она прибегала к любой возможности, чтобы усилить своё очарование и обаяние, присущие ей от природы, и это делалось с такой изобретательностью и умением, что следы этих действий были совершенно незаметны. Другую, наоборот, никогда нельзя было даже заподозрить в том, что она способна что-либо выиграть, прибегая к хитрости, и её хитрость была простодушной. Первая всегда избегала говорить правду, её первый ответ всегда был отрицательным; вторая была предельно откровенной и открытой, и такие приёмы, как увиливание или уловки, были ей незнакомы. Первая никогда ни о чём не просила мужа, но была кругом в долгах; вторая не стеснялась просить у мужа денег на то, чего ей хотелось, что, однако, случалось очень редко: и он всегда сразу же оплачивал покупку. Характер у обеих был мягкий и нежный, и обе были очень привязаны к своему мужу. Но уже пора догадаться, кто эти две женщины, и те, кто когда-либо видел их, безошибочно узнают в них двух императриц».

К этой характеристике своих жён Наполеон добавил, что они проявляли к нему сдержанность характера и безусловную покорность[4].

…В воскресенье, 10 декабря, император со свитой перебрался в Лонгвуд. Перед отъездом попрощался с хозяином «Бриар» и вручил ему подарок – золотую шкатулку со своим вензелем. Бетси расплакалась. Наполеон утешил её:

– Вы будете навещать меня в Лонгвуде, мисс Бетси.

Стоя у окна, девочка печально смотрела, как удаляется маленький кортеж императора.

Лонгвуд-Хаус

Дорога в постоянную резиденцию. Доктор О’Мира, высланный с острова, писал 28 ноября 1818 года лордам адмиралтейства Великобритании: «Жизнь Наполеона Бонапарта будет находиться в опасности в случае дальнейшего проживания в условиях такого климата, который свойственен острову Святой Елены…»

Яркое представление о климате острова дают записки одной из постоянных жительниц острова, совершившей поездку в Лонгвуд 6 ноября 1815 года:

«Остров Святой Елены – это далеко не то место, где поездка доставит вам удовольствие. Такие ужасные дороги, такие ужасные горы, такие ужасные пропасти. Меня уверяли, что проехать придётся каких-то миль пять, но я уверена, что мне пришлось проехать все пятнадцать. За одной горой тут же следовала другая, но только ещё выше. Скалы громоздились одна на другую: я поистине верила, что оказалась в объятиях облаков. Но вот уж в чём я была абсолютно уверена, так это в том, что мне пришлось побывать один за другим в трёх различных климатах. После того как я выехала из города и всё то время, пока я добиралась до коттеджа “Браейрс”, палящий зной солнца буквально сжёг кожу на моём лице и покрыл волдырями мои губы. Воздух был настолько удушлив, что я была на грани обморока.

Затем, когда я добралась до “Дома тревоги”, проехав от коттеджа “Брайере” всего лишь полторы мили, штормовой порыв холодного ветра сорвал с моей головы шляпу куда-то в глубь “Дьявольской Чашеобразной Впадины”. Я вся сжалась от ожидания, что и я и моя лошадь последуют за шляпой, так как бедное животное едва стояло на ногах. Кое-как доехав до “Ворот Хата”, одолев примерно три четверти мили от места потери шляпы, я обнаружила, что климат снова изменился, когда густой туман, стремительно опустившийся с пика Дианы, окутал меня с ног до головы и поверг на какое-то время в кромешную тьму Неожиданно, словно по мановению волшебной палочки, этот плотный туман рассеялся, и моим глазам предстал очаровательный вид гряды зелёных гор, нависших над цветущей долиной. Я едва успела порадоваться прекрасной картине, созданной природой, как на меня хлынул проливной дождь, и пока я добиралась до ворот Лонгвуда, я успела промокнуть до нитки. Сначала я подумала, что мне несколько не повезло с погодой, но когда я спросила помогавшего мне слугу (коренного жителя острова), обычны ли здесь такие странные изменения погоды, он с удивлением посмотрел на меня и ответил, что “он ничего странного в погоде не видит, так как в этих местах погода всегда такая”.

Как только я выехала из Джеймстауна, так сразу же стала подниматься в гору и продолжала делать это почти три мили, пока не добралась до вершины первой горы. Дорога была настолько крутой, неровной и узкой, что двум лошадям едва хватало места идти рядом. Вскоре я забралась так высоко, что у меня закружилась голова, когда я взглянула вниз на окрестности города, который протянулся на некоторое расстояние вдоль узкой долины между двумя высокими чёрными скалами, лишёнными какой-либо растительности. Более того, на этих скалах нельзя было даже проследить возможность произрастания чего-либо, а в некоторых местах они выглядели так, словно вот-вот от них отвалятся огромные куски, которые попадут прямо на головы жителей города. Эта убийственно безотрадная дорога зовётся “длинной тропой”.

Я была поражена огромным количеством мышей, которые постоянно выскакивали из расщелин скал и пробегали между ног моего животного. Их поведение заставило меня опасаться, что моя лошадь начнёт спотыкаться, но она не обращала на них никакого внимания. Когда я доехала до вершины холма, под которым находился коттедж “Брайере” (временная резиденция Бонапарта), я остановилась и, обуреваемая неописуемым волнением, взглянула вниз на небольшой коттедж, в котором он проживал. Вскоре мне посчастливилось увидеть экс-императора, совершавшего прогулку в сопровождении своего секретаря графа Лас-Каза.

Коттедж “Брайере” расположен в местности, напоминающей долину, ограниченную амфитеатром скал. Это яркое пятно красоты природы и возделанного участка земли среди бескрайнего опустошения. Когда я добралась до вершины холма, возвышавшегося над коттеджем “Брайере”, то решила, что просто невозможно, чтобы я поднялась ещё выше, но, к моему величайшему изумлению, завернув за угол вершины холма, я обнаружила перед собой почти перпендикулярно возвышающийся подъём, гораздо более крутой, чем тот, который я только что осилила. Как мне объяснили, мне предстояло преодолеть ещё три горных подъёма, прежде чем я доберусь до лагеря пехотного полка в Дедвуде. Забравшись на вершину второй горы, я обернулась, чтобы бросить взгляд вниз на Джеймстаун, который с места моей остановки напомнил мне колоду карточных домиков, рассыпанных вдоль узкого ущелья. Дорога теперь стала более открытой для обозрения, но ничего похожего на деревья или на участки земли, возделанные для овощей, увидеть было нельзя. С каждой стороны дороги в глаза бросались или угрюмого вида глубокие ущелья, или, на смену им, возвышающиеся фантастически уродливые скалы.

Доехав до “Дома тревоги” (пост, с которого можно увидеть корабли, находящиеся на большом расстоянии от берега острова), я получила возможность обозревать дороги острова, прекрасную панораму океана, многие корабли, стоявшие на якоре, и сторожевые бриги, крейсировавшие вокруг острова с наветренной и с подветренной стороны. Впервые я получила возможность ясно увидеть Лонгвуд, находившийся на другой стороне “Дьявольской Чашеобразной Впадины”. Эта чаша достойна своего имени, ибо эта впадина действительно представляет собой вогнутое пустотелое пространство, загромождённое ужасными вулканическими выбросами. Вид у этой впадины в самом деле дьявольский. Ничто в этой впадине не радует глаз, за исключением маленького возделанного участка земли с одной стороны впадины, почти у самого её дна, который создаёт странный контраст с окружающей этот участок абсолютной пустошью. Вам представляется возможность созерцать два уютных коттеджа с фруктовыми садами и цветниками, которые, казалось, были словно сброшены в эту дьявольскую чашу с территории какого-то сказочного счастливого царства.

Подъехав к “Воротам Хата”, я обнаружила, что картина природных условий острова вновь изменилась. С окутанного различной зелёной растительностью пика Дианы, вершина которого почти касалась облаков, открывался великолепный вид на “Долину рыбака”, которая, извиваясь внизу, представляла вашему взору самые разнообразные красоты природы, да к тому же была украшена изящно построенным большим домом и аллеями, обсаженными с обеих сторон деревьями. Вид всего этого приносит сладостное облегчение душе, особенно после тягостного зрелища полнейшего опустошения и бесплодия местности, которую я только что проехала».

Примечание: «Дом тревоги», упомянутый выше, находился в трёх километрах от Лонгвуда. В этом доме жил полковник Виньярд, секретарь губернатора. Поблизости был выставлен пост охраны и была установлена пушка, выстрелом которой оповещались восход и заход солнца, а также приближение кораблей к острову. «Ворота Хата» представляли собой скромный дом на дороге в Джеймстаун. Он находился в полутора километрах от Лонгвуда.

Обретение жилья. Наполеон и его маленькая свита подъехали к определённому месту постоянного обитания к четырём часам дня. Лас-Каз писал: «У въезда в Лонгвуд мы увидели часовых под ружьём, которые оказали предписанные почести августейшему пленнику. Адмирал приложил максимум усилий, чтобы подробнейшим образом ознакомить нас с Лонгвудом. Он непосредственно руководил всеми работами по ремонту дома и даже делал некоторые вещи своими руками».

Жильбер Мартини[5], сорок лет взиравший на творение адмирала Кокберна, писал о нём: «Странное здание, построенное без определённого плана, которое нельзя назвать ни красивым, ни откровенно уродливым, одним словом, дом, наилучшим образом подходящий для тюрьмы, который, однако, не осмеливаются назвать этим именем».

Внешне император выражал полное удовлетворение предоставленной ему резиденцией, дважды поблагодарил адмирала за его старание, но Маршан отметил некий холодок в отношениях главы острова и его пленного; это обеспокоило его:

– По тому, как они общались друг с другом, можно было легко понять, что между ними установились прохладные отношения, и есть веские основания для опасений, что наблюдение за императором в Лонгвуде станет более строгим.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Фемистокл – афинский полководец, в 471 году до и. э. подвергся остракизму и изгнанию из города.

Вернуться

2

Бетси была со старшей сестрой Элизабет.

Вернуться

3

Великобритании.

Вернуться

4

О Жозефине Богарне, первой жене Наполеона, и о других женщинах см. «Приложение».

Вернуться

5

Мартини был хранителем французских владений на острове Святой Елены.

Вернуться