Журнал «Юность» № 07/2024

© С. Красаускас. 1962 г.

Поэзия

Александр Агалаков

38 лет. Родился в Барнауле. Окончил Алтайский государственный институт искусств и культуры по специальности «актер драматического театра и кино», «режиссура любительского театра».

В настоящее время являюсь режиссером Крепостного театра (единственный частный театр в Алтайском крае). Люблю собак и путешествия.

* * *

Это был обычный сентябрьский вечер,
Это были чувства с «французским» наполовину,
Это были двое, случайная встреча,
Это было им так необходимо.
А потом были танцы и в дверь соседи,
Разводные мосты вспороли город.
И летели в закат на трамвае последнем
Без билетов с тобой и остановок.

* * *

От тебя сигаретами пахло
Терпкими, мятными.
Солнце падало,
Оставаясь в глазах,
Яркими пятнами.
В прятки мы заигрались с тобой
С чувствами, счастья миг.
Сможем ли мы заглушить эту боль?
Вряд ли я, вряд ли ты.

* * *

Август. Блики заката на подоконнике.
Лето, не умирай, лето, не уходи!
Не умирай, молодость!
Как там было у Маркеса?
«Умирали от голода и любви»!
Лучше уж так, захлебнуться пожарами,
Добро пожаловать в осень!
Август и через одиннадцать заново,
Даже если не хочешь.

ОСТАНОВКА ПРИВОКЗАЛЬНАЯ

Мужчина и женщина на остановке.
Двенадцать без четверти,
Не уехать.
Сплетаются жизни в стеклянной коробке,
И ближе не будет уже человека.
И ближе не будет уже, как ни странно.
Кольнуло в груду и дернуло веко.
Под фонарем Привокзальное танго,
Двенадцать без четверти,
Не уехать.

* * *

Мандарины на второй платформе.
Через час ты улетаешь в Лондон.
Улетают чувства, улетают годы
Навсегда из этой жизни зимы.
Ты смотрела вниз, сжимая руку,
Говорила что-то про
«пиши», молчала.
Бегали глаза, дрожали руки,
Чем не сцена голливудского финала.

Спросите: «Бежал?»
Бежал за самолетом!
И кричал, до одури кричал
Богу, Черту и Пилоту,
Чтоб ее назад не возвращал!

Артем Красилов

29 лет. Родился в Барнауле, пишу здесь же, с пятнадцати лет. Периодически участвую в литературных мероприятиях родного города. Публиковался в сборнике «Говори». Веду собственную страницу со стихами в социальных сетях.

1

У тебя за окном расплескался пустырь,
Хаотичным пятном по пейзажу района.
Фонари накрывают тусклым светом кусты,
Как худым одеялом ночь греет бездомных,

Одиноких и вросших клочками в бетон,
Что распался на время, на память, на пазлы.
Арматурные спицы в переломе стальном
Лезут в даль поднебесья, убегая от грязи.

У тебя за окном расплескался пустырь,
У меня есть такой же, он внутри меня душит.
Я его, словно дворник в хмелю, запустил,
Как тебя запустил в свою хрупкую душу.

2

на землю падали дождем метеориты.
я выбежал во двор, я впился в небо
глазами, что блестят мечтой разбитой.
я в пламени выискивал ответы,

но находил лишь новые вопросы,
что грузом камня падали на плечи.
и даже жизнь тебя когда-то бросит,
морально перед этим покалечив.

танцуй и смейся, плачь, сотри колени,
в попытках выбраться сквозь тишину бетона.
здесь страшно осознать, что был не с теми,
что есть любовь, после которой сломан

и ты, и все твои заученные схемы.
внутри горят остатки механизмов.
как ни пытайся – победит система.
настройки сброшены к одной последней жизни,

где вероятны тысячи событий.
кто ненавидел, кто хотел быть рядом.
на землю падали дождем метеориты,
я их встречал
пустым
потухшим

3

Утихнет музыка, хрустальных клавиш звон
Повиснет в воздухе, прошу молчать о главном.
Мы были здесь – так молоды, спонтанны.
Давай с тобой не будем о былом.

Не будем вспоминать средь этих звезд,
Как юность нам стреляет подло в спину.
И мы, что были ей необходимы,
Себя пустили, впрочем, под откос.

А разница? Последних окон свет
Нам станет знаком прошлого уюта.
И мы, зашедшие в него из ниоткуда,
И наш счастливый, но потерянный билет.

Молчи со мной, а значит, навсегда,
Оставь во мне трепещущие раны.
В конце – мы жили. Молоды, спонтанны.
Мы были здесь, почти что навсегда.

4

Разбег, прыжок в измученную ночь,
Туда, где правда заставляет сделать выбор:
Хранить внутри ржавеющие глыбы
Или со скрежетом все это превозмочь,

Как режут загноившуюся плоть,
Без анестетика, в последнем рвенье выжить.

Когда того, кто был к тебе всех ближе,
Нужно простить, забыть, перебороть.

5

Я расскажу тебе о том,
Как прячутся в рассвете звезды,
Что жизнь понять еще не поздно,
И что для нас найдется дом,

В который хочется идти,
Чтоб согревать уютом вечер.
Я расскажу тебе про вечность,
С которой нам не по пути.

Про молчаливую тоску,
Что во дворах царит, как данность.
Про то, как память разыгралась,
Когда приткнули ствол к виску.

Про то, что очень хочешь жить,
Но почему-то рвешь все грани.
И как пытаешься оставить
Короткий миг, хотя бы нить.

Про то, как в полной тишине
Снег нежно падает на плечи.
И ты – душевно покалечен
Тем, что все кратко на земле.

Михаил Максимов

Родился в городе Славгороде Алтайского края. Лауреат фестивалей «Издано на Алтае» (2019, 2020), победитель поэтического фестиваля «Крылья» (г. Бийск). Коллективные сборники: «Между», «Взгляд молодых», «Говори», «Паром». Книги: сборник рассказов «Соленые огурцы», поэтический сборник «Пережи/евать». Живет в Барнауле.

ПРИКОЛ

Я всех слышу через потолок,
Я всех слышу через пол,
Слышу в стенах ток —
вот прикол.

Все земное – в шторах свет,
Перечеркнутый окном,
Холодом его согрет.
Вот прикол.

Я приколы принимаю все,
Я и правду отличу от лжи.
Самый главный наш прикол —
это жизнь.

ПАКЕТ

Я взял в руки кусок света,
Он был ярок, изнутри горел.
Тепло проникало глубоко,
Пальцы покраснели.

После услышал голос,
Он, кажется, даже пел
В голове,
И там было:

Нужно взять пакет,
Выйти на улицу.
Держать его в руках,
Наполняя ветром.
Вернуться обратно,
Принести ветер домой.
Аккуратно и незаметно,

В этом безумии —
Адекватного мало.
Открыть пакет,
Позволить ветру
Гулять по квартире.
Заполнить легкие —
Тяжелым
Уличным воздухом.
Накрыться одеялом.
Чтобы квартира
Стала улицей.
Мир стал большим,
Почти нужным.
Как этот пакет и
Пустота в нем —
Которая не пустота, а
Шершавый выход наружу.

Дыши,
Воздухом вне,
Воздухом за
крывая глаза.

КАЧЕЛИ

Мне до этого приснилась странная вещь:
На улице шел снег, мелкий, и быстро таял.
Слышно было скрипы случайных прохожих – вжих-вжих, тех, кто еще успел
зацепить новый снег, пока он не превратился в воду.

Я сидел на качелях, не по размеру даже.
Просто смотрел наверх.
Единственный фонарь – просвечивал этот летящий снег насквозь.
Но я продолжал раскачиваться сильнее:

Я в гараже, мы собрали рок-группу, я пою, кто-то играет на барабанах и гитаре.
Тут же я плыву в лодке с папой и ловлю рыбу. У меня плохо еще получается, но я стараюсь.
Потом третий курс, я сдаю философию на пять. Нас всего трое из потока.
Лежу в песочнице на детской площадке, время за полночь, смотрю вверх на чистое звездное небо.

Плачу в пять утра, папа умер прямо здесь и сейчас, рядом со мной.
Собираю чемодан, никогда не думал, что у меня вещей так мало.
Обнимаю деревья на выпускном, одноклассники говорят, это странно, но они же такие теплые.
Купил печатную машинку, когда печатаешь, невозможно исправить ошибки.
Зашел в старый храм. Он стоит тут уже четыреста лет. И не исчезнет, надеюсь.
Потом увидел ее улыбку.

На качелях – быстро и высоко поднимает вверх. Тот же снег, тот же свет фонаря сквозь.
И холодный воздух, и кажется, города рядом нет.
Слышен шум, не машин, это путь через лес пробивает лось.

Андрей Герасимов

Публикация в рамках совместного проекта журнала с Ассоциацией союзов писателей и издателей России (АСПИР).

Родился в городе Юнокоммунаровске на Донбассе, 37 лет. Окончил ДонГУ. Автор неизданного романа «Больше двух не собираться».

* * *

Трава горит, и запах воли
несет с полей.
– Хозяйка, дай щепотку соли,
воды налей.
Трава горит, и запах воли
вдыхает ночь.
Краюху хлеба, лука, соли
мне вынесла хозяйки дочь.
Летел над черным,
черным полем.
Под небом синим, полным звезд.
Трава сгорела, запах воли
стал запахом ее волос.

* * *

Ничего… будет еще любовь,
будут еще приключения.
Новые кеды, брюки, подтяжки,
белая рубашка, пиджак,
и в карманах печенье.
Будет книг полный рюкзак
незнакомых доселе авторов.
Будет любовь, будут друзья,
будет завтра.
Ничего… будет река и берег,
будет дорога с обочиной.
А дальше скамейка, дверь
дубовая, прочная.
Будет дом, крепкий чай, огонь.
Будет тепло еще, будет!
Будет ладонь в ладонь,
будут и губы в губы.

Проза

Рустем Аламанов

Писатель родом из Казахстана. Финансист по образованию, работает продакт-менеджером и коммерческим писателем в финансовых организациях. Учится на сценариста.

Общественная собственность

– У тебя нет права уничтожать свои рассказы, – сказала она, вырывая у меня из рук бумажные листы с напечатанным.

Обратно она их не отдала, добавив, что раз я что-то написал, то теперь это принадлежит всем, а общественную собственность в нормальных странах сжигать не принято. Даже если очень хочется.

Когда она заснула, я пробрался к ней в кабинет, вскрыл сейф и выкрал рассказы. А потом сжег их на улице в мусорном ведре. Пусть лучше она закатит очередной скандал, чем кто-нибудь узнает, чем я занимаюсь по вечерам, или еще хуже – прочтет написанное.

Скандала она не устроила. Просто позвонила в полицию. Спустя десять минут приехали двое. Они скрутили меня, нацепили наручники на запястья и отвезли в ближайшее отделение. Там меня допрашивали несколько часов. Следователь постоянно бил кулаком по столу и кричал, пытаясь запугать: «Ты у меня от боли будешь плакать, сука!» Мой адвокат все это время сидел рядом, молча пил кофе из автомата и посматривал на часы.

После того как я согласился признать вину, меня отвели в здание суда. Оно было по соседству. Судья долго читал мое дело, изредка щурясь, словно не веря своим глазам, а потом, грустно вздохнув, сказал: «Виновен!»

Так я и оказался в тюрьме.

В тесной камере нас пятнадцать человек. Один парень сидит за то, что променял занятия в киношколе на работу таксистом, хотя, по словам учителя по актерскому мастерству, запросто мог получить роль на телевидении. Надо было только постараться. Другого посадили за то, что мог стать талантливым спортсменом, но ему надоело ходить на тренировки и слушать крики тренера, поэтому он плюнул на все и с головой ушел в торговлю криптовалютой.

Есть у нас и люди постарше. Например, Старик. Так его называют. Он сидит уже лет тридцать, если не больше. Всем новичкам говорит, что не виновен и сидит лишь потому, что судебная система давно прогнила и встает на сторону только тех, у кого в карманах достаточно денег на адвоката с еврейской фамилией. А таким, как он, дорога одна – за решетку. Один из охранников как-то сказал мне, что Старик сидит за дело: в молодости он был талантливым скрипачом, которому прочили большое будущее, но пристрастился к алкоголю и в итоге стал никем.

Раз в месяц нам разрешают видеться с родными. На первую встречу она пришла с горсткой опаленных бумажных листов. Оказывается, я сжег не все рассказы. Кое-какие сохранились.

– Вот этот мне особенно нравится, – сказала она, после чего вслух прочитала рассказ о том, как люди лишились души.

Дочитав до конца, она громко рассмеялась.

– Милый, если бог наградил тебя талантом, зарывать его – преступление, – сказала она, когда уходила.

О чем мечтать

Мою первую любовь звали Диана. В младших классах она была серой мышкой, такой маленькой и невзрачной, что никто не помнил о ее существовании. Но когда в седьмом классе у нее появилась грудь, все изменилось. Теперь все парни из класса, не исключая меня, думали только о ней. Но теперь уже нас не существовало для нее. Ее не интересовали мальчишки, у которых на уме одни видеоигры, футбол да порнушка. Она принимала ухаживания от ребят постарше и посерьезней.

Все удивились, когда мы начали встречаться.

– И почему она выбрала тебя, а не меня? – сказал однажды Марк, ковыряясь ключом в ухе.

Я не нашел что ответить.

Наши отношения продлились несколько недель. Целыми днями мы гуляли по парку недалеко от ее дома, пили горячий шоколад, сидя на скамейке, и болтали обо всем на свете.

Однажды она спросила, о чем я мечтаю.

Я сказал, что хочу научиться летать задом наперед, изобрести что-нибудь бесполезное и получить за это Нобелевскую премию, отправить в космос диски с фильмами Дэвида Хассельхоффа, взорвать Луну, скрестить кроликов с клубникой и посмотреть, что получится, написать книгу на несуществующем языке, надеть костюм Винни Пуха и в таком виде обогнуть планету верхом на русской ядерной ракете.

Она внимательно меня выслушала, а потом сказала, что больше не хочет со мной встречаться, потому что у меня дурацкие мечты.

В тот день я твердо решил, что посвящу этим дурацким мечтам жизнь.

Уже к двадцати годам я исполнил многое, о чем мечтал. Пересек Тихий океан верхом на дельфине. Заново изобрел самолет. Спустился в жерло вулкана, чтобы приготовить яичницу с беконом. Ограбил банк, угрожая кассиру аудиокассетой с белым шумом. Побил мировой рекорд по прыжкам в высоту на одной ноге. Объявил войну Ватикану и практически сразу же ее проиграл. Разбогател на продаже пакетов с воздухом. Запретил Илону Маску писать в «Твиттер». И много чего еще.

Ни одно из моих достижений, разумеется, не тронуло Диану, которой я продолжал все это время писать. Она назвала все это ребячеством и желала мне найти настоящую мечту.

Я не остановился на достигнутом.

Я придумал новую религию, в которую теперь верят миллионы наивных дурачков по всему свету. Изобрел машину времени и прикончил Гитлера, когда тот еще был безобидным художником-неудачником. Потом, правда, пришлось воспользоваться машиной времени еще раз, чтобы устранить Сталина, который устроил войну в мире без Гитлера. Изобрел лекарство от всех известных человечеству болезней, которое почему-то породило множество новых и неизвестных. Построил парк с настоящими динозаврами, как в том фильме Стивена Спилберга. Клонировал Дэвида Боуи, чтобы спеть с ним песню про майора Тома. Легализовал травку во всем мире. Добился признания свинки Пеппы объектом всемирного наследия ЮНЕСКО.

В день, когда сам Папа Римский признал меня королем затонувшей Атлантиды и вручил мне золотой посох с изображением Спанч Боба, я вновь написал Диане. Она и в этот раз назвала все ненастоящими мечтами.

Остаток дня я провел за столиком в «Макдональдсе», пялясь на шумных детей, которые запихивали бургеры в свои маленькие рты, и на пустые стаканчики, разбросанные по полу. Я крутил в руках подаренный мне посох короля Атлантиды и вдруг осознал, что у меня закончились мечты. Как бы я ни напрягался, мозг отказывался их создавать, как будто в нем сломался их генератор.

Не придумав, чем бы мне еще заняться, я вышел на улицу и пошел куда глаза глядят. Я бродил по пустующим вечерним улицам, по которым ветер гонял мусор. Я шел по тускло освещенным тротуарам спальных районов, не обращая внимания на крики местных торчков, раздававшиеся за спиной. Через какое-то время я оказался на набережной неизвестной мне реки, над которой начинал подниматься разводной мост. Я пошел дальше. Дома вокруг сменялись деревьями, деревья – новыми домами.

В конце концов я обнаружил, что брожу по Земле уже тысячу лет. Все это время я слушал, как шумит ветер высоко в горах, стоял под дождем, который не прекращался неделями, встречал рассветы, взобравшись на верхушки самых высоких деревьев, спускался на морское дно, чтобы посмотреть на светящихся существ, о которых человечеству ничего не известно.

Я постепенно менялся, словно понемногу растворяясь в пространстве. Когда же мое тело рассыпалось, я стал призраком. Люди перестали меня видеть и замечать мои сигналы, погрязнув в своих делах и бесконечных попытках уничтожить себя, а заодно и все вокруг.

Однажды им это удалось.

Усилиями одного ученого они погасили все звезды на небе.

Глядя на пустое ночное небо, больше напоминающее черное покрывало, я понял, что у меня снова появилась мечта: стать звездой. Чтобы светить всем без исключения.

Морякам, затерявшимся в безбрежном океане, я укажу путь домой.

Для любовников, наблюдающих, как разрушается мир вокруг, буду надеждой.

А подросткам, не знающим, как жить, подарю мечту. По-настоящему БОЛЬШУЮ и НАСТОЯЩУЮ. Такую, от которой даже Диана пришла бы в восторг.

Скучно

– Скучно! – подумал Олег, посмотрев на коллег.

Те сидели за рабочими столами, опустив головы как можно ниже, и что-то быстро печатали. Их пальцы стучали по клавишам печатных машинок, как будто они играли на пианино. Но звуки, издаваемые при этом, не были похожи на красивую мелодию. Они были грубыми, как канонада сотен артиллерийских орудий, и безжизненными, как стук по металлу на заводе.

Из-за этого проклятого стука у Олега закладывало уши.

Он работал на третьем этаже Министерства Правды, в недавно созданном Комитете Перспектив. Здание Министерства занимало несколько кварталов и возвышалось над другими строениями в этой части города, так что его было видно отовсюду. В прошлом году Правительство даже одобрило Постановление, запрещающее высаживать в этом районе деревья выше двух метров, чтобы они не загораживали вид на здание Министерства Правды.

– От правды не скроешься! – как-то сказал Александр, работающий с Олегом в одном отделе. Иногда они обедали вместе.

Большинство граждан согласились бы, что у Олега перспективная работа. Во всяком случае, лучше, чем в Министерстве Общественного Транспорта, Министерстве Чистого Воздуха или Комитете по Замене Плитки, Асфальта и Бордюров. Чтобы попасть сюда, нужно пройти проверку Службы Безопасности, несколько собеседований с чиновниками разных уровней и детектор лжи. Комитет – это часть Министерства Правды, поэтому тут не признают лжи. Она запрещена специальным Постановлением.

Работа по большей части была непыльной – сидеть за рабочим столом и печатать на специальной пишущей машинке. Много печатать. С девяти утра до семи вечера.

Каждый день Комитет Контроля за Мыслями присылал тонны писем, исписанных желаниями граждан:

«Хочу машину».

«Хочу стать звездой кино».

«Хочу повышение».

«Хочу лучше жить».

«Хочу много денег».

Все эти «Хочу» печатались на небольших листочках размером со спичечный коробок. Места хватало только для самого желания, адреса и имени человека, имевшего наглость подумать об этом.

В прошлом году Министерство пробовало уменьшить расходы на бумагу, поэтому листочки стали еще меньше, а текст на них печатался без гласных букв. Но эксперимент не удался, и все пришлось вернуть обратно, птм чт н кжд стрднк мг прчтт нпснн (потому что не каждый сотрудник мог прочитать написанное).

Работа Комитета Перспектив состояла в том, чтобы решать, каким желаниям суждено сбыться, а каким – нет. Поэтому бумажные листочки сначала распределялись по двум папкам. На одной было написано «Возможно», а на другой – «Нет». В первую папку попадали листочки розового цвета. Таким образом в Комитете Контроля за Мыслями помечали желания важных людей: политиков, провластных актеров, музыкантов и бизнесменов. Во вторую папку попадали желания всех остальных.

Работа Олега состояла в том, чтобы отвечать на желания из второй папки.

Дни напролет он печатал одно и то же:

«НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ».

Страна переживала экономический кризис, поэтому Правительство не могло позволить себе, чтобы все неконтролируемые желания граждан исполнялись.

Олег ненавидел работу. Она была скучной, неинтересной и лишенной души. А ему хотелось заниматься чем-то другим. Творить и создавать нечто, не скованное навязанными рамками и не спрятанное за серым бетонным забором. Поэтому последние месяцы ему не давало покоя одно желание. Желание бросить эту бессмысленную работу, плюнуть на все и отправиться куда глаза глядят, чтобы целиком посвятить себя творчеству и поиску истины.

Но каждый раз, стоило подумать об этом, ему приходило письмо с одним-единственным словом – «НЕТ». Вполне возможно, он сам напечатал его.

– Скучно! – снова подумал Олег и прекратил печатать.

Затем он посмотрел на коллег, продолжавших смиренно сидеть за рабочими столами и стучать по клавиатурам: «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ», «НЕТ». На секунду Олегу стало тошно от увиденного. Голова закружилась, дыхание сперло, а сердце бешено застучало. Вдруг Александр, сидевший рядом, протянул Олегу бумажный листок со словом «НЕТ». Олег несколько раз перечитал ненавистное ему слово, а затем схватил печатную машинку, вскочил на стол и закричал во весь голос:

– СКУЧНО!

Кто-то из коллег перестал печатать и удивленно посмотрел на Олега, стоявшего на столе. Другие отвлеклись лишь на секунду, а потом продолжили печатать дальше. Олег посмотрел на испуганные глаза, а затем метнул печатную машинку прямо в голову Александра. На прошлой неделе руководство назвало его лучшим сотрудником месяца, потому что он проявил инициативу и предложил отправлять гражданам письма со словом «НЕТ» еще до того, как они о чем-нибудь подумают.

– Этот подход существенно снизит наши издержки и увеличит эффективность работы, – хохоча, сказал он за обедом.

Печатная машинка врезалась Александру прямо в лоб. Раздался хруст. После чего он закричал от боли и повалился на пол.

Из раны хлынула ярко-алая кровь.

Через мгновение в зал вошли несколько охранников. Они тут же скрутили Олега и увели его в ближайшее отделение для допроса. Руководство вызвало уборщицу. Она была на месте уже спустя пару минут. Но, подойдя к рабочему столу Александра, чтобы стереть пятно крови с пола, она закричала. На крик сбежались все сотрудники с этажа. Они обступили испуганную уборщицу, чтобы узнать, что произошло, и тоже закричали.

Начался хаос.

Люди впадали в истерику, плакали, кричали, сходили с ума, прятались под столами и звали на помощь.

Когда всех вывели из зала, пришел директор Комитета Перспектив. Он подошел к рабочему столу Александра и посмотрел на пол. Тут же по его спине пробежали мурашки.

Кто-то кровью написал:

«ДА».

Я хотел стать дождем

Я хотел стать дождем. Не птицей, которая бесцельно парит в небе и гадит на головы зазевавшихся прохожих. Не деревом, которое однажды превратят в книгу какого-нибудь писаки. И даже не человеком. Я был им когда-то, и мне не особо понравилось.

– Значит, дождем? – уточнил парень, представившийся проводником.

Вообще-то, он больше смахивал на таксиста, чем на работника небесной канцелярии. Невысокого роста. С большим выпирающим животом, лысиной и редкой бородой. В спортивном костюме, поношенных кроссовках и мятой кепке.

Мы сидели в довольно большом помещении. Когда-то его наверняка можно было назвать уютным, но это время осталось далеко позади. Стены, покрытые облупившейся светло-голубой краской, украшали выцветшие репродукции. Под потолком монотонно жужжал вентилятор, гоняя по помещению духоту. Старые металлические столы утопали в бумагах и папках. Повсюду сновали проводники, мало чем отличавшиеся от обычных банковских клерков.

– Итак, ты уверен? – не отставал от меня парень.

Он откинулся на скрипучем стуле, промокнул лоб салфеткой и затушил сигарету о пепельницу, уставив в меня тяжелый пристальный взгляд.

Я кивнул.

– Просто это немного странно, – сказал он. – Обычно люди выбирают что-нибудь другое. Например, стать известным, богатым, переспать со всеми красотками мира. Бывают, конечно, исключения. На прошлой неделе один паренек попросил сделать его львом, прикинь?..

Он засмеялся, но смех быстро перешел в кашель. Проводник сплюнул в бумажный стаканчик из-под кофе кусочек легких и уже спокойно договорил:

– Но чтобы кто-то хотел стать дождем… Такого еще не было. Поэтому придется немного подождать.

Началась возня с документами, во время которой он лишь изредка поглядывал в мою сторону. Наконец он отбросил ручку и глубоко вздохнул. Размял пальцы. Посмотрел на часы. Зевнул.

– Может, расскажешь, почему именно дождь?

Он достал из пачки очередную сигарету и, чиркнув зажигалкой, выпустил в меня облако дыма.

– Наверное, потому, что дождь может коснуться всего, – ответил я. – Он не ограничивает себя формой и смыслом. Он питает, очищает, утоляет жажду, смывает грязь. Он может быть нежным, а может быть грубым. Он не знает границ. Он свободен, он просто есть и все. Он…

Я посмотрел на проводника: он зевал во весь рот.

– Ой, прости… – прикрыл он рот рукой, заметив, что я замолчал и гляжу на него. – Ты не мог бы повторить последнюю фразу?

– Он свободен. Он просто…

– Ах да, точно, – перебил он меня. – Дождь… Ну что ж, дождь так дождь.

Он поставил галочку для подписи, развернул ко мне документы и протянул дешевую шариковую ручку.

Мария Свешникова

Журналист, специализируется на культурной и социальной тематиках. Автор нескольких книг: исследования нескольких поколений священнических семей «Поповичи», сборника рецептов соусов и десертов «Соусы Манюшес». И повести «Дневник неофита: исповедь новичка», опубликованной под псевдонимом Манюшес.

Обет

Кто-то постучал в окно твердой рукой. От неожиданности Валентина подскочила и рванула посмотреть на гостя. И только сделав несколько шагов, вспомнила, что последние годы не живет «на земле» и что, скорее всего, это под порывом ветра дрогнули ветки ближайшего дерева.

Так оно и было.

«До меня доросло-дотянулось», – подумала Валентина, выглянув на улицу, где шквальный ветер гнул деревья в разные стороны, рвал в клочья ветки, попутно приворовывая с балконов сохнущую на веревках одежду. Скатав из добычи причудливые фигуры, он что есть мочи пинал их по земле, гонял по воздуху.

«Пришли грозы с угрозами. Рановато для вальпургиевой ночи», – прошептала она в окно, стараясь сосредоточиться на загогулинах от стекавших по стеклу ручейков. Провела по следу пальцем. И по следующему. Ей удалось ненадолго отвлечься, но главная, вернее единственная мысль последних недель быстро вернулась. «Сына надо спасать».

Она ушла вглубь комнаты. Там у стола стоял одинокий стул, зато прикрытый настоящим домотканым ковриком. Сев, привычно провела рукой по столешнице, ощупывая – не осталось ли крошек на развод тараканов.

Тараканов у нее отродясь не водилось, но привычка проверять поверхности появилась во время жизни в студенческом общежитии при театральном институте. Там Валентина стала обладательницей совершенно ненужного ей знания, что в мире существует семь с половиной тысяч тараканьих видов. Столько в общаге не развели, но увиденного разнообразия хватило на всю жизнь.

* * *

О том, что она станет актрисой, Валентина знала с восьми лет. Вместе с ней это знали мама, папа, бабушка, крестные и все жители ее родного города. Однажды она увидела в телевизоре Людмилу Гурченко, которая рассказывала, как в шесть лет пела и танцевала перед оккупантами за еду. И что, окончив школу, поехала в Москву поступать во ВГИК, чтобы отточить эти умения. Тут же, безо всякого перехода, актриса продемонстрировала свои таланты.

Сама того не ведая, Людмила Марковна в мгновение ока определила судьбу Валентины. Что значит оккупанты, девочка не знала, но по интонациям актрисы догадалась: слово не очень хорошее, значит, его можно сразу выкинуть из головы (так она поступала со всей ненужной информацией). А вот название места, куда нужно попасть, чтобы походить на Гурченко, требовалось сохранить в памяти.

Валентина повернулась к бабушке:

– Хочу ВГИК!

– Во ВГИК. Правильно говорить: хочу поступить во ВГИК, – нимало не смущаясь нелепости детского плана, поправила ее бабушка.

– Хорошо. Во ВГИК. Чтобы стать актрисой, я хочу поступить во ВГИК.

В оставшиеся до выпускного девять школьных лет, куда бы Валентина ни приходила, она первым делом сообщала, что поступит во ВГИК. Если слушатель ограничивался кивком, умолкала, а если начинали расспрашивать, охотно отвечала, что это такое место в Москве, где девочек превращают в актрис, похожих на Гурченко.

С ней никто не спорил. Одним были безразличны ее мечты, другие, предпочитая не расстраивать ребенка, не рвались доказывать абсурдность замысла. Третьи же, видя упорство девочки, думали – чем черт не шутит. Недурна собой, музыкальна, голос хоть и негромкий, но не противный. Глядишь, и впрямь актрисой станет.

Попасть во ВГИК оказалось на редкость просто и сложно одновременно. В первый год Валентина не поступила. На самом деле она и не думала поступать. Абсолютно уверенная, что преподаватели начнут ее переделывать в Гурченко, как только увидят перед собой необычайно одаренную девушку, она приехала в Москву к началу занятий, то есть к 1 сентября. И страшно удивилась, когда охранник не позволил ей зайти внутрь. Потом, правда, сжалился и подсказал с начала весны следить, когда начнутся прослушивания будущих актеров. И готовиться к ним.

Домой возвращаться – только позориться. Да и осмотреться показалось нелишним, знакомства среди звезд завести, поэтому Валентина, с подсказки того же охранника, устроилась работать в буфет столичного театра. Но сколько она ни высматривала, ни одного артиста, особенно звезды, не заметила.

Не выдержав, пожаловалась напарнице на неудачу.

– Так у них свой буфет. Вернее, столовая. Внутри. Ты, что ли, не видела за костюмерными, сбоку от малого зала, узкий коридорчик? Пройдешь его насквозь, и ты на месте.

Так Валентина узнала, что буквально в нескольких метрах от буфета для зрителей мимо протекает совсем другая жизнь.

В столовую приходили и рабочие сцены, и режиссеры. Некоторые забегали по два раза, кто-то брал еду на ужин.

Валентина проводила в столовой все свободное время. Сначала ее не замечали. Привыкнув, стали улыбаться, останавливались поболтать. И она продолжала сидеть часами с чашкой чая или кипятка, если на пакетик заварки не хватало денег.

Вскоре она поняла, что чаще других возле нее задерживается среднего возраста мужчина невнятной внешности. Она бы на него внимания не обратила, но однажды услышала, как перед ним лебезит актриса.

Валентина была девушкой сообразительной и догадалась, во-первых, выяснить, что это худрук театра, и во-вторых, просчитать выгоду от его ухаживаний.

В марте они с Андреем поженились, а в августе Валентина сообщила родителям, что она, как и планировала, поступила во ВГИК. О муже, его должности в театре и участии в поступлении она не то чтобы умолчала, просто забыла.

Учиться оказалось трудно. К заданному Гурченко эталону она не шла, скорее ползла по-пластунски. К тому, что студенты не умели правильно двигаться и говорить, преподаватели оказались готовы – тому и учили. От остальных студентов Валентина отличалась отсутствием насмотренности и начитанности, поскольку она никогда не смотрела серьезных фильмов, считая их скучными, а от открытой книги ее клонило в сон.

Так что в институте Валентине приходилось не только учиться наравне со всеми, но и догонять других. Не раз она думала сдаться и забрать документы, но продолжала учиться из чистого упрямства и по вредности характера. Тем более что преподаватели не выгоняли, терпели ее.

Муж помогать отказался. Его не прельщал удел Пигмалиона, да и его Галатее не хватало не только лоска. За богато одаренной внешностью жены Андрей не сразу разглядел непритязательность ее внутреннего мира. Заметив же, вместо того чтобы помочь и направить, отстранился во всем, кроме секса. И даже спать перебрался в другую комнату.

* * *

За окном снова раздался жесткий стук. Не обращая на него внимания, Валентина двинулась на кухню. Скучно осмотрев полку с чаем, вздохнула и полезла за штопором. От этого простого действия свет на кухне стал ярче, а жизнь интереснее. Налив треть стакана, она вернулась в комнату.

До диплома Валентина не доучилась, поскольку забеременела, хотя они с Андреем оба предохранялись. Она ходила на занятия до последнего и все же не успела: в день, когда однокурсники готовились к первой читке дипломного спектакля, скорая увезла ее в роддом.

Несмотря на то что роды прошли быстро, а новорожденный мальчик и мама чувствовали себя хорошо, Валентина не нашла в себе сил сразу выйти на сцену. Пришлось оформлять академ, а потом и вовсе забрать документы: в недрах театральной столовой Андрей обнаружил новую буфетчицу, мечтающую стать актрисой, и сообщил, что планирует привести ее домой.

Валентина выслушала новость и не заплакала – ее кумиру это вряд ли понравилось бы. Слезы Людмила Марковна проливала только в кадре – искусственные, считая, что по-настоящему горевать надо дома, когда никто не видит. На горевать времени не было.

* * *

Валентина вернулась на малую родину. Ребенка отнесла бабушке, а документы – в местный театральный вуз. Бабушка не слишком обрадовалась перспективе оказаться в няньках: ее жизнь без правнука была и интересной, и интенсивной. Тем не менее она согласилась присмотреть за «мальчишкой» на время дипломного спектакля.

Театральные преподаватели обрадовались еще меньше и оказались куда несговорчивее, чем бабуля. Скучно глянув на ее документы, сахарновежливый декан предложил Валентине восстановление с потерей года.

Выбора не было. Вспомнив, что она – актриса и наследница великой Гурченко, Валентина разыграла сцену радости, хотя в голове до шума в ушах билась тревога – как уговорить бабушку сидеть с правнуком дольше запланированного.

Согласие Валентина получила неожиданно легко. Правда, с условием найти отдельное жилье. Бабушка не хотела, чтобы ее критиковали за то, чем она кормит малыша, во что одевает и как с ним общается. Либо она делает все по-своему, либо готова вернуть «дитя прямщаз». Сказала и ухмыльнулась в удивленное лицо внучки. Дескать, какие наши годы, мы еще и не на такое способны.

Снова начав учиться, Валентина практически перестала видеть сына: она бесконечно что-то смотрела, читала, репетировала, а квартиру нашла на другом конце города. Но приезжать старалась всегда с подарками и оставалась поиграть с подрастающим ребенком, хотя, что скрывать, это оказалось ужасно скучно. В институте было куда интереснее: там назревал роман с художественным руководителем курса, о неприступности которого постоянно ходили слухи.

Валентина усмехнулась мыслям и сделала глоток. Вино оставило на языке приятную терпкость, похожую на воспоминания о том времени.

В последнем семестре роман таки приключился, поэтому никого не удивило, что Валентина получила роль Софьи Фамусовой в «Горе от ума» в дипломном спектакле. А после него – приглашение в труппу Драматического театра города.

* * *

Она переехала в центр, где у мастера был шикарный по местным меркам коттедж в два этажа. На первом гостиная, кабинет хозяина и кухня, на втором три комнаты. «Самое время забрать сына», – думала Валентина, с содроганием оттягивая момент, насколько возможно. Собравшись, поехала.

Сын устроил истерику. Она привыкла к его радостной улыбке при каждой встрече и не подозревала, что он может так долго и отвратительно визжать. «Не хочу уезжать с тетей! Не хочу на машину! Не хочу большую комнату! Хочууууууу… ки».

С огромным трудом Валентина разобрала, что он хочет жить у бабушки. Растерянно посмотрела на нее.

– Оставляй, – вздохнула та. – Только приезжай почаще, иначе забудет и проблем не оберешься. Валентина стремительно поднялась с колен и, поклявшись быть часто, позорно сбежала. Придушив легкое расстройство и жалость к себе в зародыше, она порадовалась свободе: можно погрузиться в искусство.

Погружение вышло не сразу. Пришлось переждать и перетерпеть пересуды, неприязнь, отсутствие даже небольших ролей из разряда «кушать подано» и каверзы старожилов.

Муж поддерживал, объяснял, наставлял, выводил в свет. Она покорно ходила, но после столичных приемов тихонько посмеивалась над усилиями местной знати казаться важной и респектабельной.

Мужу она во всем доверяла и рассказывала все-все, кроме одного: о сыне Валентина сказать не могла. Не боялась или волновалась, просто не могла. И навещала их с бабушкой крайне редко, одновременно боясь очередной истерики и не понимая, как объяснить мужу, откуда взялся подращенный мальчик. Через некоторое время одна за другой пошли роли, и Валентине стало не до ребенка или старушки. Она как-то не сомневалась – им живется замечательно.

С ролями пришли панические атаки. Начались они после того, как во время репетиции «Грозы» ее, игравшую Катерину, кто-то столкнул с «обрыва». Хорошо, что внизу лежали маты, иначе Валентина навечно осталась бы калекой.

Через неделю она ждала своего выхода на сцену, в этот момент кто-то сзади прошептал: «Ты сейчас обосрешься». Прошептал и исчез. Она не подала виду, что услышала, не позволила смеяться над собой, потому что внутри нее перед оккупантами пела и плясала Люся Гурченко. Но панические атаки появились. И Валентина обнаружила отличное средство для снятия атак – алкоголь.

Она отправилась на кухню, чтобы долить стакан, и обнаружила, что вина в бутылке осталось на донышке. Значит, пора заканчивать с воспоминаниями: без поддержки красного картина выходила неприглядной.

* * *

Четыре года назад бабушка умерла. Валентина не была на похоронах, ей о них никто не сообщил: в бабушкином мобильнике ее номер был сохранен под инициалами. Никому и в голову не пришло, что так можно обозначить единственную внучку.

Узнала она, случайно увидев сына в торговом центре: он стоял у входа в зал букмекерской конторы и жалобно умолял охранника пропустить. Увидев ее, обрадовался:

– Доброго времени суток, тетя! Давненько вас не было видно. Бабуля помереть успела, – ядовито пропел он, с явным удовольствием наблюдая, как Валентина бледнеет от ужаса и горя.

Сын оказался похож на нее, по крайней мере смекалкой. Просчитав выгоду, он мгновенно изменил выражение лица на сочувственное и произнес скользко-услужливым голосом:

– Денег не одолжите ли? Зарплату я на похороны потратил, до следующей еще неделя, а мне даже хлеба не на что купить. Голодаю, вот и решил попытать счастья.

Денег Валентина дала, а к ним бумажку с адресом, приглашая заходить «в любое время». За эту минутную слабость и годы игнора сына и бабушки она расплатилась сполна, узнав, что сын нигде не работает и не учится. И что любые деньги оставляет у букмекеров, делая ставки на все подряд: от состязаний в стрельбе из лука до угадывания, какая команда выиграет в финале КВН.

* * *

И хотя память подло подсовывала следующие годы один за другим, остальные воспоминания Валентина засунула в самый дальний и пыльный уголок сознания, предварительно скомкав их. Если ничего изменить нельзя, какой смысл в сотый раз вспоминать безобразные истерики сына или холодный, короткий разговор с мужем, после которого она стала обладательницей новенького развода и жилья на окраине.

Она поселилась в свежепостроенной пятиэтажке, в «однушке» на третьем этаже, главные роли внезапно кончились, зато сын продолжал появляться с завидной постоянностью два раза в месяц – в аванс и получку.

Она пыталась разговаривать. Ее доводы он парировал бесконечным повторением мантры: «Последнее время я был в проигрыше. Значит, скоро обязательно выиграю и все верну». Уговаривала пойти к психологу, лечь в больницу, предлагала пройти реабилитационную программу. В обмен на деньги он соглашался на все. Взяв, исчезал до следующей зарплаты.

Валентина попробовала молиться. Это оказалось скучно и муторно. Бросив, ощутила облегчение. Съездила к красивой женщине с неприятными глазами за заговором и после проведения обряда заметила, что из дома начали пропадать вещи. В полицию она не обращалась, догадавшись, что сын каким-то образом сделал дубликат ключей. Сменила замок.

«Может, дать обет?» Мысль была странной, диковатой. Мелькнув, она вроде и ушла, но не отпускала, томительно присутствуя на задворках сознания. Валентина не была религиозна, она не особо верила в чудеса, которые совершаются по прихоти некого божества, но ее душа и тело требовали действий.

Снова подошла к окну. Ветер утих, но дождь сменил снег. «Будет гололедица», – машинально отметила Валентина. «Хорошо, положим, обет. Но на сколько отказываться? Навсегда – это уж слишком. Может, на неделю, максимум две? И от чего? Так, чтобы ощутимо и переносимо одновременно?» – думала она, пришептывая.

Тоскливо огляделась. Можно было перестать надевать украшения, но она и без того практически ничего не носила. Не покупать одежду тоже не подойдет, она давно не следит за модными тенденциями. Сладкое Валентина не любила, театральные премьеры давно не посещала. Попробовать заняться спортом? Она вздрогнула, представив себя в зале фитнеса. Перестать есть колбасу? Жертва показалась чрезмерной.

Посмотрев вокруг, Валентина заметила пустой бокал.

Мысль не пить она отмела, даже не начав ее думать. Во-первых, как скоротать вечер без единственного удовольствия? Во-вторых, она и не пьет вовсе: пара бокалов вина на ужин – слишком мало, чтобы от них отказываться. Если перестать пить, есть колбасу и смотреть телевизор, тогда можно завернуться в белую простыню и ползти в сторону кладбища, как советовал поступать школьный военрук, если случится ядерный взрыв. И сколько не пить? Два-три дня в неделю? Максимум четыре.

Пожалуй, оставлю как есть, подумала Валентина, хотя внутренний голос зудел – выбор очевиден. И услужливо подсказал, что стоит пойти в церковь – обсудить этот вопрос со священником.

«А если не выдержу?» Открыв поисковик, облегченно выдохнула. Оказывается, хитромудрая церковь предусмотрела подобное и заранее предупредила, что простит. Надо только прийти в храм и попросить священника прочесть тебе молитву из специального молитвенника. И все, договор с Богом разорван.

Официальное разрешение нарушить обещание взбодрило, так что Валентина еще долго не могла уснуть, хотя и договорилась сама с собой утром отправиться в храм.

* * *

Проснулась она от ломоты во всех частях невыспавшегося тела и некоторое время уговаривала себя перенести встречу. Тем более что в церкви ее никто не ждал. Победу одержали все те же вредность и упрямство. Пошла.

За ночь снег с дождем образовали каток. По скользкому нечищеному, местами присыпанному песком льду она перемещалась уточкой. С трудом, но добрела. Центральная площадь хранила следы попыток каждого следующего мэра придать ей современный вид.

Слева высился остов недостроенного скалодрома для подростков, по центру в псевдостаринном особняке нарумяненные девушки предлагали кофе, сваренный «по старинной русской технологии в самоваре». И во всю стену древней крепости тускнело электронное табло – подарок городу последнего градоначальника. Лишь однажды на нем зажглась надпись «Росия – великая наша страна», но через пять минут под хохот заметившей опечатку толпы пропала навсегда.

Перемены не коснулись только единственного в городе подземного перехода. Сколько себя помнила Валентина, возле лестницы мужик, сдвинув несколько ящиков, торговал салом «на вес», рядом вечная старушка разложила вязаные цветы – символ любовной тоски, которую хорошо бы заткнуть за плюшевый коврик с мишками. Коврика Валентина не имела, но пообещала себе, как обычно, на обратном пути купить букетик из крашеного удушливого поролона. Дальше торговали «импортом», предлагая примерить «прям здесь, а я вас полотенчиком загорожу».

Вышла наверх с другой стороны. У ворот церкви вечная нищенка неумело дергала коляску, второй рукой она неловко прижимала к себе плотно увязанный куль, символизирующий младенца, с пришпиленной к нему бумажкой с печатью – будто бы выписку из его истории тяжелой болезни. И здоровый малыш давно задохнулся бы от тряски в этом тряпье.

А чуть в стороне толпа: два мужика жуликоватого вида предлагают подержать белых голубей. Толпа восторженно ахает, ухает вместе с ошалевшими птицами. Взял голубя в руки – плати. Но, кажется, никто не сердится на эту уловку. Тут же суетился остроглазый паренек. «Карманник, наверное». Валентина немного воспрянула от мысли, что это не ее сын.

В церкви батюшка внимательно смотрел на нее, но, кажется, не слушал, а припоминал, где мог ее видеть. На всякий случай Валентина не стала представляться: может, он приятель ее бывшего мужа и они потом станут обсуждать, как она приходила.

Батюшка, как оказалось, слушал:

– Вы все правильно сделали. Не пить, даже такую малость, – очень хорошее решение. Я не гадалка, предсказать, что от этого ваш сын перестанет делать ставки, не могу, но польза от жертвы Богу бывает всегда.

Втайне надеявшаяся, что священник высмеет ее замысел, Валентина понурилась.

– Сколько?

– Нисколько не пить, ни капли.

– Я имею в виду, сколько времени.

– Знаете, – через паузу ответил священник, – через десять дней начнется Великий пост – это прекрасный повод выполнить задуманное. И хорошо бы попоститься одновременно… – Встретив ее полный ужаса взгляд, засмеялся: – Ладно, ладно! Я все понял. Считайте, ничего не говорил, хотя и неправильно это.

Он встал, и Валентина поняла – время аудиенции вышло. Машинально стала искать в сумке очки, но ей все время попадался паспорт. Выудила из карманов рекламку пирожков и комочки чеков. Зачем-то достала и вновь убрала кошелек. Она не знала, нужно ли давать деньги за консультацию и сколько.

– Если будет невмоготу, приходите.

Оказывается, он все это время стоял рядом.

– Невмоготу?

Она почему-то не ожидала такого слова.

– Ну да. Вдруг тяжело станет. Или просто приходите.

Батюшка помахал в воздухе рукой над ее головой и ушел. «Перекрестил, – догадалась Валентина. – Теперь уж точно придется выполнять обещанное».

О своем решении не пить Валентина рассказала единственному приятелю, с которым они субботними вечерами ходили в кино, прихватив бутылку и пару стаканчиков. Он засмеялся не зло, но ехидно:

– Так ты теперь собираешься трезво оценивать современный кинематограф?

– Придется, видимо, в кино не ходить, – расстроилась Валентина.

– Глупости какие, – парировал Игорь. – Что-нибудь придумаем.

* * *

В Чистый понедельник Валентина пошла на прогон единственного спектакля, где у нее оставалась небольшая роль. Она почему-то никогда не задумывалась, что это забавное сочетание слов означает начало Великого поста, но диктор в телевизоре просветил.

Пока он рассказывал, Валентина вспомнила про обет и загрустила. В сильной тоске она посмотрела на нижнюю полку буфета, где стояло пять бутылок вина, купленных по причине распродажи. «И что, теперь ждать Пасхи, чтобы выпить их?» Тоска разрасталась на глазах.

Понурившись, Валентина открыла холодильник, чтобы достать куриное филе и салат на ужин, и вдруг заметила на дверце заткнутую салфеткой бутылку темного стекла, жидкости в которой плескалось на две трети. «Этого мне хватит на два дня! Открытым оно до Пасхи не доживет, не выливать же. Хороший продукт грех разбаза ривать».

Ужин враз приобрел яркие оттенки, так что даже отсутствие новинок в телепрограмме не огорчило. Она как могла растягивала удовольствие, отпивая маленькими глоточками. Некстати мобильник начал издавать призывные звуки:

– Как пост? Вернее, обет?

– Надоело поститься, – попыталась отшутиться Валентина. Но, решив быть честной, призналась: – Допиваю оставшееся.

Игорь засмеялся:

– Мать, ты прямо как Алан Маршалл, когда он бросал курить. Погугли, у тебя теперь полно времени. Цаловаю тебя, – бросил он и, как обычно, дал отбой, не дожидаясь ее реакции.

* * *

Утром вторника Валентина нехотя набрала «Алан» и «Маршалл». В ответ на запрос ей выпало, что этот австралийский писатель считался гуманистом и социальным документалистом. Добытая информация к чтению не располагала, однако дальше было написано, что, пережив в шесть лет полиомиелит, Маршалл навсегда остался инвалидом, но не сломался.

Открыла первый попавшийся сборник рассказов и через минуту начала улыбаться. Так и улыбалась полдня, пока не дошла до рассказа «Я бросил курить».

«В прошлый понедельник в моей жизни произошло великое событие: я бросил курить.

– Джордж, – сказал я, – либо жена, либо курево должны уйти из моей жизни. Я не могу позволить себе то и другое.

– Твоей жене будет нелегко, – сказал Джордж, – но я не осуждаю тебя. Когда же она уходит?

– Она остается, – ответил я мрачно. – Я бросил курить… Представляешь, с июля месяца я не покупал сигарет!

– Ну так стрельни у меня, – сказал Джордж и открыл портсигар.

Я взял одну и закурил…»

Дальше главный герой выкуривал последнюю сигарету с Фредом, безымянным другом и снова с Джорджем. Он занял пару штук у жены и принялся за подарки матери, отца, тети Мейбл, шефа, испытывая чувство за выполнение принятого решения.

* * *

Намек друга Валентина поняла, но это ее не остановило, и во вторник она опустошила бутылку. Теперь отступать было некуда – от обета не отвертеться.

Вечер среды получился грустным. Запитый водой ужин Валентина съела за семь минут. Дальше делать было нечего. Вопросительно посмотрела на выключенный телевизор, он ничего не ответил, намекая включить.

Раньше она бы достала кусочек сыра и под хорошее кино грызла его с вином. Или болтала с Игорем, не забывая подливать в бокал. Жевать пустой сыр было неинтересно, разговаривать не хотелось. Что хуже, она постоянно думала о пустой рюмке.

«Может, я все же алкоголик?» – грустно подумала Валентина, но мысль эту отвергла: не бывает алкоголиков от стакана вина в день.

* * *

Прошел день, другой, неделя. И хотя она каждый вечер вспоминала о невыпитом бокале и корила себя за решение, обет Валентина держала и к батюшке за разрешением от него не ходила.

А Игорь оказался не только хорошим другом, он прекрасно справлялся с ролью «команды болельщиков», каждый день спрашивая, как идут дела, и подбадривая ее забавными историями.

Но больше всего Валентину поражало, что на самом деле она очень легко жила «на трезвую голову». Лучше ей не стало, ни спокойнее или радостнее, но и не хуже. Поэтому Игорю она каждый раз честно отвечала, что у нее все хорошо.

Через две недели он не выдержал:

– Мать, что-то ты подозрительно блаженная. Все у тебя хорошо, а не пить – просто.

– Так я не вру. Мне действительно легко дается эта затея. Я думала, что быстро сломаюсь и буду жить как жила, но нет. То есть я бы с удовольствием выпила с тобой или бросила «вотэтовсе», но пока могу – не пью. Я только не могу понять смысла. Зачем я это делаю? В моей жизни ничего не изменилось. В жизни сына тоже. Он как приходил раньше в день аванса, так снова пришел. И опять придет – в получку. И тогда – зачем?

Ответа у Игоря не было, поэтому он перевел разговор на кино, напомнив, что скоро суббота.

– Тебе куплю безалкогольного вина.

– Не надо. Это какое-то лукавство с самой собой выходит. Если уж пить вино, то хорошее. А я не пью.

Он фыркнул, но как-то уважительно. С тем и попрощались.

* * *

В субботний вечер в торговом центре было немноголюдно. А возле касс кинотеатра и того меньше: с тех пор как появилась возможность любые премьеры смотреть в сети, куда-то ушла традиция проводить выходные в кино. Валентина в сети не любила.

Когда кто-то рассказывал, что скачал кино у «пиратов», она представляла себе, как на ее спектакль зрители пробираются тайком, не заплатив за билет. И ей нравилось смотреть на большом экране, чтобы ни одна деталь не ускользнула. Какие детали можно было заметить в мобильнике или в телевизоре, она не представляла.

Поджидая друга, Валентина по обыкновению изучала афиши, анонсирующие ближайшие премьеры, поэтому пропустила момент, когда сзади подкрался сын: букмекерский офис находился в соседнем помещении с кинозалом.

Он прекрасно чувствовал ее настроение и мгновенно подстраивался под него. Но сегодня не угадал, приняв задумчивость за слабость, поэтому практически безо всякого вступления перешел «к делу» и потребовал денег.

– Не дам.

– Тогда я завтра зайду.

– Ни завтра, никогда больше. То есть заходи, буду рада тебя видеть, скучаю. Но денег больше не дам.

Валентина слушала свой голос – он казался ей чужим. Будто внутри, в ее теле, поселился незнакомец, произносивший свой текст ее ртом. Незнакомыми казались и слова – она такое никогда не сказала бы, не сумела.

Сын тоже повел себя неожиданно. Он стал говорить гадости. Интуитивно находя болевые точки, он бил по ним шквальным огнем. Припомнил ее поступление и устройство в театр «через постель», что она бросила младенца-сына, то есть его, на нищую старуху, а сама жировала. Валентина и слушала, и не очень, ее больше занимало, как это ему удалось так быстро стать похожим на злобного Готмога – первого балрога армии злодеев из фильма «Властелин колец».

Внезапно Валентина увидела стремительно, будто скачками приближающегося Игоря. Он молча взял ее за руку и повел к фуд-корту выбирать еду.

Есть не хотелось, хотелось плакать и жалеть себя. Валентине было ужасно горько, больно и стыдно перед сыном (по ее вине ставшим нечеловеком) и перед наблюдавшими за ними людьми, которых она никогда не видела и, возможно, не увидит. Она украдкой огляделась и поняла, что вокруг никого не было. Оказывается, только в ее сознании безобразная сцена привлекла толпу зевак: отсутствие зрителей в кинотеатре неожиданно стало ее спасением.

– Я бы, пожалуй, выпила чего-нибудь.

– А давай завтра к художникам съездим и ты у них что-нибудь красивое купишь? – предложил Игорь.

Она вздохнула как можно жалостливее (искусством выражать страдания она овладела идеально), потянулась за морсом и – согласилась.

Вернувшись домой, Валентина никак не могла угнездиться в постели. Повернувшись в семьдесят восьмой раз, включила мобильник, чтобы проверить – не полнолуние ли. Она всегда плохо спала в эти дни. Полнолуние прошло неделю назад. Однако глаза чесались, как будто в них насыпали песка, а во рту стоял противный металлический привкус. Так бывало при незакрытом гештальте.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.