Евгений Сухов
Казанский Каин

© Сухов Е., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Часть 1
Два дела, один пистолет

Глава 1
«Парабеллум» стреляет точно

Трехтонка, натуженно гудя изношенным двигателем, с трудом преодолевала раздолбанную дорогу, которую давно уже надлежало заасфальтировать, – ведь вела она к городской теплоэлектроцентрали и Авиационному заводу № 387. Война три года как закончилась, вовсю полным ходом шло восстановление народного хозяйства, а дороги в городе оставались такими, словно после налета тяжелых немецких бомбардировщиков «Хейнкель». Хотя Казань за все годы войны ни разу не бомбили. Точно такой же грузовик-трехтонка «ЗИС-5», с таким же избитым движком был у Степана Никифоровича Замятина, когда он возил через Ладожское озеро по Дороге жизни продукты в осажденный Ленинград. Столь же раздирающе натужно ревел старенький двигатель; ровно так же в зимнюю пору лютовал холод, поскольку деревянная кабина, сколоченная из вагонки обычными гвоздями и обтянутая дерматином, совсем не держала тепло, а еще была одна фара – левая, едва освещавшая дорогу. Сейчас август, так что до морозов еще далеко. А придет зима – без валенок и телогрейки не обойтись…

Рядом со Степаном Никифоровичем сидела бухгалтер Авиационного завода № 387 Екатерина Семеновна Пастухова, прижимавшая к себе два банковских мешка с деньгами – зарплата для рабочих и инженерно-технических работников завода за июль месяц. Четыреста восемьдесят тысяч рублей – не шутка! Правда, авиационный завод, перестраиваясь на мирные рельсы, вместо самолетов «ПО-2», прозванных в народе «кукурузниками» в мирное время и немцами «ночная смерть в военное время, с начала 1947 года стал выпускать самоходные зерноуборочные комбайны «С-4». Однако заводом оборонного значения он быть не перестал – руководство предприятия сумело сохранить для своих работников прежние зарплаты и даже кое-какие привилегии, положенные оборонным производствам.

Степан Никифорович прикинул в уме и охнул: в мешках лежала сумма, на которую он со своими тремястами восьмьюдесятью рублями в месяц мог бы безбедно прожить целое тысячелетие. Лучше о таких деньгах не думать, а то с ума можно сойти!

Замятин ездил в банк впервые. Обычно бухгалтер отправлялась за деньгами на директорской «Победе». Но сегодня то ли водитель «Победы» заболел, то ли у машины обнаружилась какая-то техническая неисправность, и пришлось отвозить Екатерину Семеновну ему, Замятину, потому как свободных машин на заводе более не оказалось. Мало того что он получил распоряжение везти заводского бухгалтера, так ему еще было строго приказано неотступно находиться с нею рядом, как во время получения денег, так и при их транспортировке вплоть до самой заводской бухгалтерии…

Когда проехали неказистые строения промышленной зоны: складские помещения, тянувшиеся на целую улицу; металлические гаражи, встроенные между ними, – то по правую руку начался заросший высокими кустами и бурьяном пустырь, который городские власти обещали в скором времени передать под размещение садовых участков для горожан. По левую руку шел не вырубленный покуда лесной массив, тающий по мере разрастания жилых кварталов. После того как миновали перекресток с улицей Тепличной и до завода оставалось всего ничего, откуда-то из лесочка расторопно вынырнул мышиного цвета милицейский «Москвич» с громкоговорителем на крыше. Дверь распахнулась, и с пассажирской стороны вышел капитан милиции и уверенно махнул жезлом сверху вниз, давая команду водителю остановиться. Степан Никифорович незамедлительно нажал на педаль тормоза, и «ЗИС-5», проехав по инерции несколько метров, застыл посредине дороги.

– Вроде бы ничего не нарушал, товарищ капитан. В чем дело? – удивленно спросил Степан Никифорович, выглянув в приоткрытое окно.

– Да ни в чем, просто тебе не повезло, – насмешливо ответил капитан милиции и, выхватив из кобуры «парабеллум», трижды выстрелил в водителя «ЗИСа» прямо через дверь.

Не получивший ни одного ранения в годы войны, Степан Никифорович Замятин охнул и навалился плечом на бухгалтера. Его сердце еще билось несколько секунд. А затем встало.

* * *

У Екатерины Семеновны Пастуховой день не задался с самого утра. Проснувшись, обнаружила, что чулки, которые она вчера приобрела на рынке, имеют серьезный дефект – небольшие дырочки на пальцах (странно, что она не сумела рассмотреть очевидного во время покупки). Конечно, чулки можно аккуратно заштопать, но они уже не будут новыми. Затем долго не могла отыскать папку, в которой находился бухгалтерский отчет. А когда документы отыскались, поставила на плиту молоко, чтобы лишь слегка его подогреть, но оно вдруг убежало. А ведь прежде подобного ротозейства за ней не наблюдалось! А тут в довесок ко всему еще и с мужем серьезно поругалась. Ладно бы предметом для спора было что-то серьезное, а то ведь муж просто хотел посоветоваться, какой именно галстук следует надеть к темно-серому костюму. И тут получил от нее обидный отлуп: «Ты ничего без меня сделать не можешь. Самая настоящая рохля! Даже галстук себе выбрать!»

Супруг справедливо обиделся, потому что никаким рохлей не был, и, достав из шкафа темно-синий галстук, ответил сдержанно и очень холодно, как он это умеет. Ощущение было таковым, будто ее с ног до головы окатили ушатом холодной воды.

– Если ты встала не с той ноги, то в этом никто не виноват… Разумеется, кроме тебя самой и твоих ног.

– А что, тебе уже не нравятся мои ноги? – в свою очередь, обиделась Екатерина Семеновна.

– Я этого не говорил, – сдержанно ответил муж.

– Нет, ты сказал, что у меня какие-то не такие ноги. Что ты имел в виду? – продолжала яриться Екатерина Семеновна.

– Я всего лишь имел в виду, что ты сегодня проснулась в очень скверном настроении, – стараясь выглядеть спокойным, ответил муж. – Возможно, тебе следовало бы лежать на другой стороне кровати. Тогда каждый день будет счастливым.

– Ты еще и издеваешься? – Екатерина Семеновна кольнула мужа исполненным злобою взглядом.

Так слово за слово разругались окончательно, покуда оба, раздельно, не ушли с испорченным настроением на работу.

По прибытии на завод, оформив соответствующие сопроводительные документы, следовало ехать в банк за зарплатой. Обычно директор завода давал для столь важного дела свою новенькую белоснежную «Победу» с шофером, который исполнял еще и функцию сопровождающего, – деньги все-таки выдавались немалые. А тут вдруг неожиданно объявили, что машину «Победа» сегодня не дадут, но обязательно подберут что-нибудь соответствующее. И подобрали… Трехтонный старенький грузовик «ЗИС». На него смотреть-то страшно, того и гляди развалится, а тут в нем еще и ехать придется. Этому инвалиду уже бы на пенсию выходить, а он продолжает своим видом удивлять людей и разъезжает по городским улицам.

Что-то подмывало Екатерину Семеновну отказаться от поездки. Какое-то чувство, названия которому не имелось. Ну, не идут просто ноженьки, и все тут! А может, следует напомнить руководству о том, что при получении крупных денежных сумм надлежит строго соблюдать все меры предосторожности, написанные в инструкции. Уж как минимум машина должна быть в полном порядке! А то заглохнет где-нибудь на окраине города, и что тогда делать? На народ глазеть из окна?

Явившись в бухгалтерию, Екатерина Пастухова открыла было рот, чтобы выразить свое несогласие, но тут же подумала о том, что тем самым лишит огромный коллектив завода зарплаты, которой многие очень ждут. После войны прошло-то всего три года, жизнь у большинства людей еще не наладилась, прошлый год выдался очень тяжелым – жили впроголодь, а тут еще и заработанные деньги вовремя не получить. Каково это? И Екатерина Пастухова решила промолчать и поехала скрепя сердце.

Ехали дольше обычного: машина старательно объезжала колдобины, что не помешало ей проваливаться в многочисленные ямы, петляла, и когда уже подъехали к банку, Екатерина Семеновна почувствовала, что изрядно устала. Деньги в банке благополучно получили – водитель «ЗИСа» находился неотступно рядом с ней – и поехали назад на завод. Обратный путь показался ей, как это часто бывает, значительно короче. Когда до авиационного завода оставалось уже недалеко, машину остановила милиция. А потом раздались три выстрела, и водитель, заливаясь кровью, буквально навалился на нее.

Осознав весь ужас произошедшего, Екатерина Семеновна неистово закричала и принялась дергать дверную ручку автомобиля, чтобы выбраться наружу. Но то ли замок заклинило, то ли движения бухгалтера из-за сильного волнения были неверными, но распахнуть дверцу удалось не сразу. Женщина, подвывая от страха, буквально вывалилась из кабины и побежала по пустырю что есть мочи, невзирая на ямки и рытвины. Несколько раз она едва не упала, но страх удваивал ее силы и позволял удерживаться на ногах. Человек в форме капитана милиции обошел машину, подняв «парабеллум», неторопливо прицелился и нажал на спусковой крючок. Выпущенная пуля попала бегущей женщине точно в затылок – прошла через мозг и с осколками черепа вышла через лоб. Екатерина Семеновна, словно споткнувшись во время бега, неловко упала и больше не шевелилась.

Капитан милиции и подошедший ему на помощь сержант, негромко переговариваясь, достали из кабины «ЗИСа» банковские мешки, набитые деньгами, и понесли к «Москвичу». А потом сели в милицейский «Москвич» и поехали по направлению в город.

Глава 2
Тот же самый «парабеллум»

Майор Виталий Викторович Щелкунов с удовольствием доел бутерброд с колбасой и запил его половиной стакана спитого чая (можно сказать, что позавтракал). Проблем с чаем – по крайней мере последние полгода – уже не возникало, но привычка экономить и разбавлять кипятком заварку по нескольку раз – осталась. А потом, как утверждают медики, спитой чай богат различными микроэлементами и витаминами. Еще его можно использовать в виде холодных компрессов – прикладывать к глазам при воспалении слизистой, применять для снятия отека при укусах насекомых в область глаза… Если разобраться, спитой чай весьма ценная вещь – некоторые рачительные хозяюшки его не выбрасывают, а складывают в мешочки для разного рода процедур. Например, можно делать ванночки для ног, применять для омоложения кожи…

Как только Виталий Викторович сделал последний глоток, дверь его кабинета без стука распахнулась. Это означало, что начальника отдела по борьбе с бандитизмом и дезертирством городского управления МВД осчастливило своим посещением вышестоящее начальство. Так оно и произошло. Подняв голову, майор Щелкунов увидел, что в кабинет шагнул начальник уголовного розыска города подполковник Фризин. Виталий Викторович поздоровался, пожал протянутую руку и обратился во внимание: просто так, поточить лясы или попить чайку, Абрам Борисович кабинеты подчиненных не посещал.

– Я чего зашел-то, – начал подполковник Фризин. – Два дня назад на улице Тэцевской недалеко от Авиационного завода номер триста восемьдесят семь найдено два трупа с огнестрельными ранениями. Один – мужской – в кабине грузового автомобиля «ЗИС-5». Другой – женский – на пустыре метрах в пятнадцати от машины. Оба тела находятся сейчас в морге…

– Выяснено, кто погибшие? – воспользовавшись возникшей паузой, спросил Виталий Викторович.

– Да. Мужчина – водитель трехтонки, принадлежащей авиационному заводу. Зовут его, вернее, звали, – поправился Абрам Борисович, – Степаном Никифоровичем Замятиным. Убитая женщина – это бухгалтер авиационного завода Екатерина Семеновна Пастухова. Они ездили в банк за деньгами для зарплаты работникам завода и везли, – Абрам Борисович со значением глянул на майора Щелкунова, – четыреста восемьдесят тысяч рублей. Вот не довезли… Денег в машине не обнаружено, – вздохнул начальник городского УГРО и продолжил: – Поскольку дело это, как говорит мое начальство, «резонансное», поезжай-ка ты в городское отделение милиции Ленинского района, забери это дело и приступай к оперативно-разыскным мероприятиям. Все ясно?

– Так точно, – ответил майор Щелкунов.

– Ну а коли ясно, чего ты еще сидишь? – строго посмотрел на своего подчиненного подполковник Фризин. – Действуй!

– Есть действовать!

Щелкунов подошел к вешалке, надел поверх вязаной безрукавки кожаный пиджак и вышел за дверь.

* * *

Отделение милиции Ленинского района находилось в двухэтажном деревянном здании бывшей полицейской части (вполне объяснимая преемственность) с деревянной каланчой для наблюдения за пожарной обстановкой, ведь вокруг стояли преимущественно деревянные дома. И если где-либо замечалось возгорание, это становилось незамедлительно известно как полиции, так и пожарным. Сейчас, с наличием телефонной связи, на каланче вряд ли кто дежурил за ненадобностью, хотя задумка для своего времени, несомненно, была дельная. Пожарный мог точно определить, в каком именно доме произошло возгорание.

Начальник отделения милиции, имевший звание капитана, находился на месте. Майор Щелкунов представился и сообщил о цели своего визита.

– Сейчас дело у нашего следователя Маклакова, – ответил Виталию Викторовичу начальник городского отделения милиции. – Он на месте, так что можете забрать.

– А кто выезжал на место преступления? – поинтересовался Щелкунов.

– Сначала наш оперативник лейтенант Шаймарданов как раз со следователем Маклаковым. Потом еще медицинский эксперт подъехал, – сообщил начальник отделения.

– Мне бы хотелось побеседовать с ними, – заявил капитану Виталий Викторович.

– Ну что ж, – ответил начальник городского отделения милиции. – Следователь Маклаков на месте, а лейтенант Шаймарданов скоро должен подойти. Как только он придет, я его направлю к вам.

– Хорошо, – произнес майор Щелкунов и направился в кабинет следственной группы, куда указал ему начальник отделения.

Там за столом с бумагами сидел пожилой седовласый человек и что-то писал. Когда Виталий Викторович вошел, седовласый поднял голову и спросил:

– Вам кого?

– Мне нужен следователь Маклаков, – ответил майор.

– Это я, – ответил седовласый и с удовольствием отложил бумаги в сторону. Вероятно, он не прочь был побеседовать и только дожидался повода, чтобы прекратить писанину, которая, как и многих милиционеров, его изрядно тяготила. – А вы, простите, кто будете?

– Майор Щелкунов, городское Управление МВД, – представился Виталий Викторович. – Дело о двойном убийстве на Тэцевской передается нам в управление. Ваш начальник сказал, что дело находится у вас и я могу его получить.

– Да, вот оно, – пододвинул к Щелкунову поближе тонкую папочку Маклаков.

Виталий Викторович раскрыл папку, пролистал ее содержимое: кроме протокола осмотра места преступления, баллистической экспертизы и пары справок, в папке более ничего не имелось.

– Мы только начали расследование, – немного виновато произнес следователь Маклаков, уловив в мимических мышцах лица майора из городского управления милиции проявление некоторого неудовольствия.

– Вы ведь выезжали на место преступления, – без малейшего намека на вопросительную интонацию произнес Виталий Викторович. – Расскажите, что вы там увидели.

– Все изложено в протоколе, – перевел взгляд на папку Маклаков, посчитавший, что дело это уже не его. А если так, то интерес к нему был уже потерян.

– Это мне известно, – мягко произнес Виталий Викторович. – Но там изложены сухие факты. А мне важно мнение очевидца.

Седовласый понимающе качнул головой, откинулся на спинку стула и заговорил:

– Когда мы с оперуполномоченным лейтенантом Шаймардановым прибыли на место преступления, то увидели такую картину… Водитель грузовика был застрелен тремя выстрелами с близкого расстояния прямо через закрытую дверь машины. Лежал он на боку, то есть после выстрелов, оказавшихся для него смертельными, повалился на пассажирское сиденье. Пассажирская дверь была широко распахнута. Метрах в пятнадцати от грузовика было найдено тело женщины, убитой выстрелом в затылок. Очевидно, после выстрелов в водителя она выскочила из машины и попыталась убежать, но была убита точным выстрелом в затылочную часть черепа. Прибывший позже на место преступления судмедэксперт констатировал, что все выстрелы были точными: пуля в затылок женщине и три пули в водителя, две из которых попали в сердце, а третья пробила легкое…

– Оружие, из которого стреляли преступники, вами было установлено? – поинтересовался Щелкунов, воспользовавшись небольшой паузой в рассказе седовласого следователя.

– Да, – последовал ответ. – Девятимиллиметровые пули были выпущены из пистолета «парабеллум» производства после тысяча девятьсот второго года. До этого пули «парабеллума» были калибра семь, шестьдесят пять, – пояснил седовласый следователь.

– Понял, продолжайте, пожалуйста, – заинтересованно промолвил Виталий Викторович.

Следователь Маклаков кивнул:

– Как было выяснено позже, убитой женщиной была бухгалтер Авиационного завода номер триста восемьдесят семь Екатерина Семеновна Пастухова. А мужчиной – водитель заводского грузовика Степан Никифорович Замятин. Они везли зарплату для работников завода и не доехали до него всего-то каких-то триста метров… Там кустарник, очень удобное место для нападения, очевидно, они там и поджидали грузовик.

– Сколько денег они везли? – задал вопрос Щелкунов.

– Четыреста восемьдесят тысяч, – незамедлительно последовал ответ.

– Можете сказать, как было совершено нападение?

Пожав плечами, Маклаков пояснил:

– Тут как-то все просто… Водитель остановил машину, после чего неизвестный выстрелил в водителя трижды, – промолвил следователь.

– Получается, что Замятин остановился сам? – посмотрел на следователя Виталий Викторович.

– Получается – да. Все указывает на это, – согласился с предположением майора Маклаков. – Тормозил заблаговременно, ничего не опасался.

– Насколько мне известно, транспортное средство, которое везет большие суммы денег, не должно останавливаться по дороге до прибытия на место назначения, – заметил начальник отделения по борьбе с бандитизмом городского управления МВД.

– Нас это тоже озадачило, мы предположили, что человек, остановивший машину, был знаком водителю или бухгалтеру. Или обоим. Вот водитель и остановился, – высказал, в свою очередь, предположение Маклаков.

– То есть вы хотите сказать, что это был кто-то из работников завода? – быстро спросил Виталий Викторович. – Которого знал водитель или бухгалтер?

– Во всяком случае, мы не исключаем этого, – после недолгого раздумья изрек Маклаков. – Так вы забираете дело?

– Да. – Виталий Викторович сунул папку под мышку и направился было к выходу.

В это время в кабинет следователей зашел молодой человек в милицейской форме и представился:

– Оперуполномоченный, лейтенант милиции Шаймарданов Радик Рашидович.

– Майор Щелкунов, городское управление, – представился в ответ Виталий Викторович. – У меня, собственно, будет к вам пара вопросов, и все. А дело об убийстве бухгалтера авиационного завода гражданки Пастуховой и водителя грузовика завода Замятина мы забираем в управление города. Вопросы же у меня следующие, – посмотрел на оперативника майор Щелкунов. – Когда вы прибыли на место преступления, что в первую очередь вам бросилось в глаза?

– Ну-у, наверное, то, что машина остановилась сама, – не сразу ответил лейтенант Шаймарданов.

– То есть? – переспросил Виталий Викторович.

– На нее не напали, не преградили резко путь, а просто остановили, – последовал ответ.

– Как вы это определили? – поинтересовался Щелкунов, одобрительно глядя на лейтенанта.

– Как-как… – опять не сразу ответил лейтенант Шаймарданов. – Практически не имелось следов тормозного пути. А когда машина резко тормозит – следы всегда остаются…

– И какой вы, товарищ лейтенант, сделали, исходя из этого, вывод? – спросил Виталий Викторович.

– Такой, что человек, остановивший грузовик, был не похож на бандита. Напротив, он, надо полагать, был знаком и водителю, и пассажиру. Поэтому они и остановились. И еще, тот, кто стрелял в бухгалтера, очень метко стреляет.

– «Парабеллум» – вообще пистолет, отличающийся точностью стрельбы и кучностью, это его главное достоинство, – заметил Виталий Викторович.

– Да, но выстрел был произведен в голову бегущему человеку. Я говорю о женщине… А попасть в бегущего непросто. Но стрелок был уверен, что не промахнется, – вполне резонно заметил Шаймарданов. – Они даже не предприняли попытку догнать ее или хотя бы как-то сократить расстояние.

Щелкунов с уважением посмотрел на лейтенанта:

– Воевали?

– Совсем немного, был призван в феврале сорок пятого, – как-то даже виновато, что пришлось повоевать всего несколько месяцев, сообщил Радик Рашидович.

– А в милиции давно? – поинтересовался Виталий Викторович.

– Год, – ответил лейтенант. – Сразу по окончании школы милиции поступил на службу.

– Добро, – в некоторой задумчивости промолвил Щелкунов.

Мысли его были о том, что неплохо бы такому смышленому и все примечающему оперативнику служить в городском Управлении МВД, в отделе по борьбе с бандитизмом. Из него получился бы неплохой напарник старшему оперуполномоченному Валентину Рожнову. И что надо бы поговорить об этом с начальником УГРО подполковником Фризиным.

…По возвращении в управление Виталий Викторович еще раз перечитал тощую папку с делом, что принял от следователя Маклакова. Зацепиться покуда особо было не за что. Примечательным же было следующее.

Первое… Водитель грузовика остановился сам. И вряд ли он это сделал бы при виде бандитов. В этом случае он, наоборот, увеличил бы скорость. Значит, машину остановил кто-то, кто был знаком либо бухгалтеру, либо водителю, либо им обоим. Кто это мог быть? Кто-то из служащих авиационного завода? Стало быть, надобно в первую очередь поработать именно в этом направлении.

Второе… И водитель, и бухгалтер убиты выстрелами из «парабеллума». Конечно, трофейного оружия в городе имеется много, но все же это не «ТТ» и не наган, которых нынче в городе неучтенных наверняка несколько сотен единиц. Стоит попробовать провести оперативно-разыскные мероприятия и в этом направлении.

Не следует пропускать мимо внимания – и это третье – то, что стрелявший из «парабеллума» весьма меткий стрелок, что очень верно подметил еще лейтенант Шаймарданов. Преступник хорошо разбирается в оружии. Совершенно не случайно он выбрал именно «парабеллум». Точность этого пистолета достигается за счет удобной рукояти, которая буквально составляет с ладонью единое целое, с большим углом наклона и плавного, легкого спуска курка.

И никаких свидетелей преступления. Следует прямо сказать: «Не густо!»

– Разрешите войти, товарищ майор? – для приличия постучав, в кабинет вошел старший оперуполномоченный отдела капитан Рожнов.

– Да проходи уже, – нетерпеливо промолвил Виталий Викторович, поглядывая на опера.

– Чем это вы так озабочены, товарищ капитан? – поинтересовался Рожнов, увидев на лице начальника задумчивое выражение.

– Тем же, чем придется озаботиться и тебе, – уже внимательно посмотрел на подчиненного майор Щелкунов. – Новое дело у нас появилось… Понимаешь, двумя днями раньше на улице Тэцевская, метрах в трехстах от авиационного завода, было совершено вооруженное нападение на грузовой автомобиль «ЗИС-5», перевозивший зарплату работникам завода. Бухгалтер завода, женщина, и водитель грузовика убиты, деньги в сумме четыреста восемьдесят тысяч рублей похищены. Дело это получило большой резонанс, поэтому и было передано из городского районного отделения к нам в управление. Имеется несколько зацепок: водитель грузовика почему-то остановил машину сам, в бухгалтера и водителя стреляли из «парабеллума» и стрелок был очень метким. На этом пока все…

– А баллистическая экспертиза проводилась? – спросил Рожнов.

– Проводилась… А к чему это ты спрашиваешь? – живо поинтересовался Виталий Викторович.

– Да просто вспомнил одно недавнее дело… Не наше, – упредил вопрос Щелкунова Валентин Рожнов. – Мой знакомый опер Генка Карасев из городского отделения в Академической слободе рассказывал, что в апреле этого года в одном из домов частного сектора слободы была убита профессорская вдова, некая Ангелина Завадская, тридцати восьми лет. Овдовела она лет десять тому назад и с тех пор вела не совсем достойный для советской женщины образ жизни: была содержанкой, как выяснилось, сразу двух известных в городе людей, о чем Генка Карасев сообщил мне по большому секрету. Так вот, – добавил Валентин, – убита она была двумя выстрелами из пистолета, причем обе пули пробили сердце. И стреляли, как ты думаешь, из чего? – посмотрел на начальника отдела по борьбе с бандитизмом капитан Рожнов и сам же ответил: – Правильно, из «парабеллума»!

– Ты предлагаешь сверить данные баллистических экспертиз, не из одного ли и того же оружия убита профессорская вдова Завадская и наша заводская бухгалтер и водитель? – заинтересованно посмотрел на опера Виталий Викторович.

– «Парабеллумов» в городе, конечно, не один и не два, но все же стоит проверить, я думаю, – заявил Валя Рожнов.

– Я тоже так думаю, – изрек майор Щелкунов, довольный тем, что в свое время сумел устроить перевод Рожнова из окраинного районного отделения милиции в городское управление МВД; конкретно – в отдел по борьбе с бандитизмом. Такого опера, как Валя Рожнов, следует еще поискать!

* * *

В городском отделении милиции Академической слободы ни майора Щелкунова, ни тем более капитана Рожнова никто не ждал и в связи с их появлением особой радости не изъявил. Оперуполномоченный Геннадий Карасев был на выезде, начальник отделения тоже отсутствовал, поэтому дело об убийстве профессорской вдовы Ангелины Романовны Завадской нашлось не сразу. И непростое дело двум незваным гостям вряд ли показали, если бы не удостоверение майора Щелкунова, – отказать в предоставлении уголовного дела начальнику отдела по борьбе с бандитизмом и дезертирством городского управления МВД было чревато определенными последствиями.

– Вот, – с видимой неохотой положил на стол перед Виталием Викторовичем пухлую папку пожилой капитан – заместитель начальника отделения. – Сейчас приглашу эксперта, как вы и просили.

Когда подошел эксперт, сухощавый мужчина средних лет, с небольшим темно-коричневым чемоданчиком, Виталий Викторович достал из своей тощей папки данные баллистической экспертизы и передал их ему вместе с пулями в бумажном пакетике. Эксперт, видимо опытный в своем деле специалист, недолго сравнивал баллистические данные и пули из дела о двойном убийстве на улице Тэцевской с данными, имеющимися в деле об убийстве профессорской вдовы, и двумя пулями, извлеченными из ее тела, и выдал безапелляционное заключение:

– Все пули выпущены из одного оружия…

– Ошибки быть не может? – произнес Щелкунов, скорее машинально, нежели испытывая какие-либо сомнения в правильности экспертизы.

– Исключено, – заверил эксперт-криминалист.

Майор Щелкунов и капитан Рожнов переглянулись, после чего Щелкунов тоном большого начальника (он сильно старался, чтобы быть убедительным) произнес:

– В таком случае я забираю у вас это дело. Нужные бумаги вам сегодня же пришлют.

– Да ради бога, – без малейшего неудовольствия отозвался заместитель начальника городского отделения милиции и добавил: – Одним нераскрытым делом у нас будет меньше…

Когда Щелкунов вернулся в управление и открыл двери своего кабинета, за окном уже начинался бархатный августовский вечер. Торжествовала теплынь, что редко происходит на исходе лета. Самое время прогуляться по тихим городским улочкам и насладиться последними благостными деньками перед затяжными дождями и промозглыми днями. Но как-то не до этого…

Виталий Викторович вздохнул, развязал тесемки пухлой папки и принялся за чтение. Дело начиналось так: двадцать второго апреля, в четверг…

Глава 3
Что содержала пухлая папка

Двадцать второго апреля, в четверг, около четырех часов утра в городское отделение милиции, расположенное в Академической слободе, пришел небольшого роста сухонький старик. Когда дежурный сержант с заспанным лицом поинтересовался, какая такая нужда принесла старикана в столь ранний час в милицию, неожиданный визитер ничтоже сумняшеся ответил:

– Я слышал выстрелы.

– Небось показалось спросонок, – заметил старикану невыспавшийся сержант, щуря глаза.

– Ничего не показалось, – обиделся старик. – Не спал я. Потому как бессонница у меня. И слух у меня хороший, несмотря на возраст…

– И где же ты слышал выстрелы, старик? – поинтересовался дежурный сержант, по-прежнему не очень веря утреннему посетителю.

– В соседнем доме, что напротив от меня, – уверенно ответил старикан.

– А ты ничего не путаешь, дед? – все еще сомневаясь, недоверчиво спросил дежурный сержант. – Может, кто-то за малосольными огурцами в подпол полез да крышкой погреба стукнул. В такую рань все что угодно может показаться.

– Да ничего я не путаю, – последовал твердый ответ. – Уж наслушался я этих выстрелов… Чай, две войны прошел: с японцем, а потом позже с германцем. Так что выстрел от какого иного шуму отличить могу.

Ссылка на боевой опыт весьма серьезный аргумент. Тотчас вызвали участкового. Тот заявился в отделение минут через пятнадцать (проживал где-то поблизости), и старик вместе с ним отправился к дому, в котором дед слышал выстрелы.

– Сколько было выстрелов? – спросил по дороге участковый уполномоченный.

– Два, – уверенно ответил старик. – Они друг за дружкой прозвучали.

К дому покойного профессора Завадского подошли, когда уже совсем рассвело. На посветлевшем небе, словно небесные мазки, застыли перистые облака.

– Это тот самый дом? – поинтересовался участковый, указав на дом покойного профессора Завадского.

– Тот самый, – подтвердил дед.

Приоткрыв скрипучую калитку, вошли в крошечный палисадник, поднялись на крепко сбитое крыльцо, сдержанно постучались в серую дощатую дверь.

Никто не открыл. Постучались еще, на этот раз посильнее. Где-то в молочной вышине задиристым щебетанием отозвался зяблик.

Участковый посмотрел на деда, продолжавшего хранить молчание, и потянул на себя дверную ручку. Дверь, издав протяжный скрип, отворилась.

– Стой тут покуда, – буркнул участковый и бочком скользнул в образовавшийся проход.

Сеней в доме как таковых не имелось. Наблюдалась большая аккуратная прихожая, как это заведено в отдельных городских квартирах. Подле входа размещалась вешалка; к стене придвинуто большое зеркало с тумбочкой, дверца которой была наполовину открыта, и небольшой, обитый зеленой материей деревянный диван, рассчитанный всего-то на двоих седоков, который на французский манер называют канапе.

Участковый осторожно, словно опасаясь на что-то натолкнуться, прошел дальше и ступил в довольно большой зал. В центре его находился круглый стол на резных ножках под темно-зеленой скатертью со свисающей по краям бахромой. Вокруг стола – три деревянных кресла. Четвертое стояло возле дивана с валиками по обоим концам, который раскладывался и превращался в большую и широкую постель, вполне пригодную для двоих. Бронзовые и наверняка дорогие настенные часы с маятником негромко тикали и показывали четверть шестого утра. По бокам от них висели две картины, надо полагать, тоже не дешевые, под ними стояло черное фортепьяно, а по полу были разбросаны листки нот. Этажерка в углу комнаты опрокинута, возле нее лежали книги и несколько эстампов[1] в рамках. Пол устилал большой толстый ковер явно ручной работы, на котором стоял стол, громоздкие кресла, перед диваном лежал коврик, на нем – стоптанные тапочки с зелеными помпончиками, повернутые носками друг к другу.

Из зала вели две приоткрытые двери. Одна – в небольшую комнату, служившую, очевидно, некогда кабинетом хозяину дома. Здесь профессор Завадский писал свои научные трактаты и предавался мыслям о бренности бытия. От кабинета остался старинный письменный стол, буквально такой же, как на картине Зигмунда Шпаковского «Девушка пишет письмо брату». Только вот ни стопок книг на нем, ни книжного шкафа напротив стола уже не наблюдалось. Практически все ящики стола были выдвинуты: в них явно что-то искали и, возможно, нашли.

Вторая дверь вела в спальню. Участковый распахнул ее шире и отпрянул: прямо на него, правда чуть поверх головы, смотрела застывшим невидящим взором миловидная женщина в одной ночной сорочке. Женщина полулежала на постели. Лицо ее было спокойно, даже умиротворенно. Как будто она только что исполнила задуманное и была вполне удовлетворена итогом. Похоже, смерть наступила мгновенно и совершенно неожиданно. На левой груди женщины растеклось большое кровавое пятно. Дед оказался прав: в расположенном напротив него доме действительно стреляли. И если в зале и кабинете наблюдался беспорядок, то здесь, в спальне, был полнейший бедлам. Все ящики туалетного столика большого трюмо валялись на полу, и их содержимое было разбросано повсюду: на полу, в углах. Две шкатулки с инкрустацией валялись на постели в ногах трупа и были пустыми. Тяжелая бархатная занавесь, закрывающая окно, едва держалась на одной прищепке и вот-вот была готова сорваться на пол. Две картины, прежде висевшие на гвоздиках на стене подле кровати, теперь также валялись на полу, причем одно из полотен оказалось порванным, и похоже, что намеренно. Постельное белье из двухстворчатого шкафа было практически полностью выворочено. Не иначе как убийца искал в нем деньги, зная, что частенько денежные купюры хранятся между простынями и наволочками в расчете на то, что вор уж точно сюда не полезет.

Обведя взглядом всю разруху, произошедшую в комнате, и ни к чему не притрагиваясь, участковый остановил свой взор на небольшом предмете, лежащем возле ножки постельного шкафа. Подойдя ближе, он увидел, что это мужские наручные часы. Ремешок их был порван. Первой мыслью участкового было то, что это часы преступника. В пылу поиска денег и драгоценностей в спальне Ангелины Завадской ремешок его часов порвался, и преступник попросту не заметил, как они слетели с его руки. Лежали часы тыльной стороной кверху, и на их задней крышке была видна гравировка. Не трогая часы, участковый уполномоченный присел на корточки и прочел:

Любимому сыну Илье

в день его 20-летия

от мамы

18.02.1944

Участковый поднялся с корточек и выкрикнул:

– Дед!.. Де-ед! – громче позвал он, повернувшись в сторону двери, и через несколько секунд в дверном проеме спальни появилась голова соседского старика.

– Туточки я.

– Я сейчас уйду на время, – произнес милиционер. – А ты будь здесь и никого в дом не пускай, все понятно? Если что, ссылайся на меня. Мол, это участковый так распорядился. Уяснил? – переспросил участковый хлопающего глазами деда. Похоже, что тот еще не пришел в себя от увиденного.

– Уяснил, – последовал ответ.

– И ничего тут не трогай, – наставительно произнес участковый.

– Да надо мне тут что-то трогать, – буркнул в ответ дед и покосился на участкового так, будто собирался вот-вот произнести: «Еще, мол, чего скажешь?»

Когда участковый ушел, дед посмотрел на покойницу, грустно покачал головой и вышел из комнаты. «А ведь красивая баба была!» Затем прошел через зал и вышел в прихожую. Здесь он присел на канапе и задумался. О чем – в пухлой папке, которая лежала на столе перед глазами Виталия Викторовича, конечно, сказано не было. Можно было только предположить: наверняка старик, проживший долгую и непростую жизнь, думал о собственной скорой смерти, а может, жалел убитую женщину, которая в сравнении с его возрастом годилась ему во внучки и могла бы еще жить да жить. Впрочем, майору Щелкунову не было никакого резону гадать, о чем дед думал: перевернув страницу, он принялся читать дальше, домысливая произошедшие события, что никак не шло вразрез с имеющимися фактами, а, напротив, значительно дополняло их…

Где-то минут через сорок вернулся участковый. Пришел не один – с ним были следователь городского отдела милиции Академической слободы оперуполномоченный Геннадий Карасев и женщина-судмедэксперт с чемоданчиком.

– Никто не входил? – спросил деда участковый.

– Никто, – ответил тот. – Вот так и просидел я здесь все это время.

Поблагодарив деда за ответственное отношение к делу, участковый отпустил его домой.

Прибывшая следственно-оперативная бригада приступила к работе. Судмедэксперт стала осматривать труп женщины, следователь – писать протокол осмотра места происшествия, а оперуполномоченный Гена Карасев вместе с участковым отправились опрашивать соседей.

Соседка справа от дома убитой, оказавшаяся молодящейся дамой лет пятидесяти, выстрелов не слышала. И никого не видела, чтобы вечером, а тем паче ночью к Ангелине Завадской кто-либо приходил в этот день.

– А вообще-то мужички-то к ней захаживали, – доверительно поведала она оперу Карасеву и добавила со знанием дела: – Один, знаете ли, такой высокий. Видный. Ходит прямо так, будто к спине доска привязана. Посещал он Ангелину сугубо по четвергам, ага. Верно, таков между ними был уговор. А другой, стало быть, поплотнее первого будет и росту среднего – говорят, какой-то большой начальник, – приходил по вторникам и субботам. Да, – спохватилась она, – в последнее время к ней еще повадился один студент. Молодой человек лет двадцати с небольшим…

– Почему это студент? – переспросил Геннадий Карасев.

– Потому что похож на студента, – немного помолчав, вполне убедительно ответила соседка Завадской. – Такой, знаете ли, нерешительный. Или стеснительный, как оно среди студентов и бывает. Те двое, что много старше его, заходили к Ангелине как к себе домой. А этот – и стучался как-то робко, и топтался рядышком, прежде чем войти.

Карасеву захотелось спросить (не без язвительности), какой вуз оканчивала соседка, ежели так здорово разбирается в студенческой психологии, однако вопрос был задан совсем иной.

– А вот вы сказали, что первые двое, что к Завадской как к себе домой заходили, постарше студента были, – проговорил он. – А сколько им лет, на ваш опытный взгляд?

– Тому, что прямой, как палка, и ходил по четвергам, точно под шестьдесят годов будет, – подумав, твердо ответила соседка. – А второму, который какой-то большой начальник, лет сорок. – Она снова немного подумала и добавила: – Может, сорок пять, но не больше.

– Вы знаете, как их зовут? – последовал новый вопрос опера Карасева. На что он получил ответ:

– Да нет, откуда! Не больно-то они и разговорчивы.

На этом допрос соседки, живущей справа, завершился.

Соседи слева – заспанный мужчина лет тридцати пяти и женщина, которая, очевидно, давно поднялась и уже переделала массу работ по дому, – выстрелов тоже не слышали. Правду они рассказали или все-таки слукавили – определить было практически невозможно. К тому же дома как соседей, так и Ангелины Завадской были основательные, бревенчатые. Так что вполне возможно, выстрелов соседи и правда не слышали. Они подтвердили, что к их соседке, что ныне с двумя дырками в левой стороне груди лежала на своей кровати, регулярно захаживали мужчины: высокий и прямой, как палка, лет под шестьдесят, и плотный, среднего роста, весьма смахивающий своими повадками на большого начальника. Третий, что посещал Ангелину Романовну Завадскую нерегулярно, был парень моложе ее лет на десять, а то и на все пятнадцать!

– Студент, наверное, – ответила соседка слева, и заспанный мужчина, соглашаясь с нею, кивнул.

Самые дельные показания как раз предоставил дед, что слышал выстрелы. Он видел и того высокого мужчину с прямой спиной, и плотного начальника «верно, из крупных», как выразился сам дед. Видел и студента «двадцати с чем-нибудь годов», и еще одного мужчину лет тридцати пяти, которого он заметил на крыльце Ангелины Завадской всего один раз и который, наверное, был случайным гостем. Как звали мужчин в годах, дед не знал, случайного гостя – тем более. А вот имя студента он назвал:

– Илья… Он сам так назвался однажды, когда стучался в двери Ангелины. Мол, это я, Илья, открой.

– И что, ему открыли? – поинтересовался Карасев.

– Открыли, – кивнул дед. – Ангелина даже что-то проворковала в ответ.

– А в каком часу ты слышал выстрелы, дед? – спросил участковый, мысленно упрекая себя за то, что не задал этот вопрос раньше.

– Дак это, часов где-то около двенадцати. А может, попозже малость, часу в первом, – последовал ответ.

– А что в отделение не сразу пришел? – задал еще один вопрос участковый.

– Так это, темно еще было. И потом, это я слышу хорошо, а вижу-то я не бог весть как! Расшибиться боялся. Как вечерние сумерки наступают, так я из дома и не выхожу. А потом, с ногами у меня беда, хожу едва… Дождался, когда светать станет – тогда и пошел…

Когда опер Карасев и участковый вернулись в дом Завадских, следователь и судмедэксперт рассматривали наручные мужские часы, что лежали возле ножки постельного шкафа. Рассматривали аккуратно, стараясь не стереть с часов отпечатки пальцев. Ремешок у часов был порван недавно. Наверное, их хозяин не заметил этого, и часы попросту слетели в руки. Чего опять-таки не заметил хозяин, чем-то сильно увлеченный. Верно, поисками денег и ювелирных изделий.

Часы были производства Чистопольского часового завода и имели два циферблата. Один, большой, заключал часовую и минутную стрелки. Другой, маленький, с левого боку большого циферблата, отмерял секунды.

– «Любимому сыну Илье в день его двадцатилетия от мамы. Восемнадцатого февраля тысяча девятьсот сорок четвертого года», – вслух прочитал гравировку на задней крышке часов следователь.

– Как вы сказали – Илье? – заинтересованно спросил Карасев.

– Да, – вскинул голову следователь.

– Ильей зовут некоего студента, что хаживал к нашей потерпевшей, – заявил Геннадий Карасев. – Свидетели говорили, что ему двадцать с чем-то лет. А этому, выходит, двадцать четыре?

– Ну да, двадцать четыре. Но из студенческого возраста, судя по годам, он уже вышел, – заметил следователь. – Ну, или почти вышел…

– Да это соседи его так окрестили. Из-за возраста, – пояснил Карасев. – Остальные-то, что посещали Завадскую, мужики солидные, в возрасте. Одному вообще под шестьдесят.

– И что он делал тут? Ему двадцать четыре, хозяйке дома тридцать восемь, – поинтересовалась женщина-судмедэксперт. – Что у них могло быть общего с такой разницей лет?

– Наверное, делал он то же самое, что и прочие мужчины, что захаживали на огонек к Завадской. И общих интересов особых вовсе и не нужно. Так, знаете ли, тоже бывает, – заметил судмедэксперту следователь, чем привел женщину в некоторое смущение.

– Так что, этот студент и убил, что ли, Завадскую? – задал вполне уместный вопрос участковый.

– Вполне вероятно, – в некоторой задумчивости промолвил следователь. – Что ж, одна версия у нас уже имеется… Убийство было совершено с целью ограбления… Ходил к женщине, ходил, получал от нее удовольствие, а потом позарился на ее украшения. Возможно, Завадская застала его во время грабежа, вот он ее и убил… Когда примерно была убита женщина? – обратился к судмедэксперту следователь.

– Между одиннадцатью вечера и часом ночи, – последовал уверенный ответ.

– Так вот… – продолжил следователь, кивком поблагодарив судмедэксперта. – Преступник, вероятно, этот самый двадцатичетырехлетний Илья, ночью или поздним вечером проникает в дом жертвы, убивает ее, тщательно обыскивает дом с целью нахождения денег и драгоценностей и в пылу совершения преступления, вполне возможно впервые, теряет свои наручные часы, поскольку порвался ремешок. Так тоже бывает, – добавил следователь, после чего перевел взгляд на оперуполномоченного Карасева: – Надо бы побольше узнать о хозяйке дома и мужчинах, что к ней ходили.

– Сделаем, – ответил Геннадий Карасев, что было зафиксировано в материалах дела.

* * *

Данные, что собрали оперуполномоченный Геннадий Карасев и следователь, ведший это дело, были следующие. Ангелина Романовна Завадская 1910 года рождения в девичестве носила фамилию Симоненко. Родители Ангелины – украинцы по происхождению – приехали в город из далекой Украины во время Гражданской войны. В Казани прижились и осели. Отец устроился рабочим на завод «Серп и молот», мать вела домашнее хозяйство. В возрасте восемнадцати лет Ангелина Симоненко успешно поступила в Политехнический институт. Химию в институте преподавал профессор химического факультета Государственного университета Игорь Борисович Завадский, которому было уже за пятьдесят годков. Уже на первом курсе Ангелина Симоненко заметила, что профессор Завадский смотрит на нее не как педагог и старший товарищ, а как мужчина, которому она очень нравится, и, судя по некоторым его высказываниям, он был бы не прочь завести с ней более тесные отношения. На втором курсе профессор Завадский стал предпринимать некоторые попытки ухаживать за студенткой Симоненко и даже дважды проводил ее домой. А поскольку становиться инженером-технологом – а на втором курсе она уже поняла это окончательно – Ангелине вовсе не улыбалось, она стала поощрять профессорские ухаживания, а на третьем курсе профессор сделал ей предложение, и они поженились.

Игорь Борисович отнюдь не был противен Ангелине или безразличен, наоборот, он ей положительно нравился: моложавый, модно одетый, следит за своим внешним видом; от него всегда пахло дорогим парфюмом; далеко не жмот – приглашая ее в рестораны, он старался заказывать все самое лучшее. Умел красиво ухаживать. И после некоторого размышления она посчитала, что Завадский для нее – лучшая партия и что ей очень повезло. И вряд ли ей в жизни представится шанс столь кардинально улучшить свое благополучие. Из института Ангелина ушла, переехала жить в дом профессора и сделалась домохозяйкой, как и ее мать. Словом, устроила себе жизнь ровно такую, о каковой она и мечтала.

Восемь лет Ангелина Романовна прожила с профессором тихо, комфортно и сытно.

В июне месяце 1938 года Игорь Борисович неожиданно скончался.

Однако причина все-таки существовала – за последние три года он очень сдал, что сказалось и на его внешности: чаще обычного посещал врачей, рекомендующих ему вести более умеренный образ жизни (все-таки не мальчик!), воздерживаться от дурных привычек, побольше проводить время на природе, избегать застолий и не позволять организму перетруждаться. А на его ответы, что у него молодая жена и он обязан сделать все возможное, чтобы женщина была счастлива, доктора лишь неодобрительно качали головами и советовали поберечь свои силы, иначе последствия могут быть самыми удручающими.

Не уберегся… В одну из ночей Игорь Борисович скончался прямо в объятиях жены. А она, не в силах поверить, что мужа уже не стало, долго колотила его ладонями по щекам, надеясь пробудить к жизни.

Схоронив мужа, Ангелина Романовна осознала, что так, как прежде, больше никогда не будет. Оказывается, Игорь Борисович занимал в ее жизни куда больше места, чем она полагала. Она продолжила жить по-прежнему: тихо и спокойно. Внешне даже выглядело, что вполне благополучно, но в действительности все обстояло иначе. Ей не хватало ласки, на которую столь щедр был покойный муж. А ближе к зиме сделалось совсем одиноко…

Время от времени к ней захаживал – на правах друга семьи – добрый товарищ профессора Завадского доцент Владимир Иванович Шикунов, статный, с прямой спиной, словно натянутая струна. Было ему сорок девять лет, он был давно женат, имел двоих взрослых детей и неизбывную щемящую тоску в сердце. Хотелось чего-то такого, чтобы вновь почувствовать себя молодым и энергичным. Нередко заходил к Ангелине Романовне, чтобы справиться, не нужно ли ей чего, и если имеется в этом необходимость – то и помочь.

И когда дружба переросла в нечто большее, между ними случилась близость, выглядевшая логичным продолжением прежних взаимоотношений. Сердечная тоска у Владимира Ивановича как-то вдруг сразу рассосалась, а у Ангелины Романовны появилось то, чего ей так не хватало в последние месяцы: чувство защищенности и осознание того, что она по-прежнему любима. Владимир Иванович, как честный мужчина, стал помогать Ангелине Романовне материально, причем ежемесячно. Что весьма походило на содержание женщины, согласной на многое, таковая практика некогда существовала в царской России. Но поскольку в Советской России таковые отношения были не приняты, по крайней мере, на официальном уровне, то подобное положение вещей называлось несколько иначе: «поддержка бедной вдовы». За подобное благодеяние Владимира Ивановича никто бы не осудил, за исключением собственной жены и детей (если бы они, конечно, об этом узнали).

Поначалу Ангелину Романовну нечастые отношения с Владимиром Ивановичем вполне устраивали, но потом, как это нередко случается, они стали пресными и переросли в рутину. В начале тридцать девятого года она сошлась еще с одним воздыхателем, Ховриным Кириллом Степановичем, занимавшим должность заместителя председателя городского исполнительного комитета. В ту пору ему было тридцать три года, а Ангелине Романовне двадцать девять, и ей было приятнее проводить время с Ховриным, человеком одного с ней поколения, нежели с доцентом Шикуновым, годящимся ей в отцы. Наверное, поэтому (а может, и не только) Владимир Иванович с годами заимел привычку посещать Ангелину Романовну исключительно по четвергам, а Кирилл Степанович – по вторникам и субботам (он был моложе и энергичнее Шикунова, и ему требовались куда более частые свидания). Он также взялся обеспечивать Завадскую, передавая ей ежемесячно двести рублей из своего немалого оклада.

Отношения между ними и Завадской сохранились и в годы войны, и за десятилетний период сожительства они у Завадской ни разу не повстречались!

Помимо двух постоянных мужчин у Ангелины Завадской бывали и случайные связи, но редко, происходившие в приступе бабьей тоски по надежному мужскому плечу. А за три месяца до ее гибели у нее появился молодой человек по имени Илья Козицкий, который мог прийти к ней в любой день, включая воскресенье. Был он намного моложе Ангелины Романовны, но ведь когда мужчины молоды, им частенько нравятся женщины постарше. Эти женщины всегда весьма опытны в сердечных делах и прекрасно понимают, что от них требуется. А вот когда мужчины входят в солидный возраст, им начинают нравиться женщины значительно моложе себя, которые будут для них куда привлекательнее, чем их ровесницы.

Козицкий и правда до недавнего времени был студентом городского вуза, поэтому прозвище «студент», что дали ему соседи Ангелины Завадской, было вполне справедливым.

* * *

Илья Михайлович Козицкий был сыном одного из руководителей Октябрьского вооруженного восстания в городе Казани. Отец Ильи, Михаил Семенович Козицкий, родился в Саратове в семье портного в 1892 году. После получения начального образования восемь лет обучался в Саратовском коммерческом училище, которое окончил в 1911-м, и три года проработал в конторе Торгового дома купца Гиркина по экономической и бухгалтерской части. В четырнадцатом году был призван на воинскую службу, отвоевал два года на фронтах империалистической войны, после чего был направлен в Московскую школу прапорщиков, по окончании которой был переведен в Петроград в Первый пулеметный полк, донельзя зараженный революционными идеями. В июле семнадцатого года полк в полном составе отказался от отправки на фронт, вследствие чего был расформирован, а его солдат и офицеров разослали по разным городам. Так прапорщик Козицкий попал в Казань во второй дивизион запасной артиллерийской бригады. Здесь тоже имелись революционно настроенные солдаты, с которыми сблизился прапорщик Козицкий, который вскоре благодаря своему ораторскому таланту и умению убеждать даже самых упертых становится заместителем председателя солдатской секции городского Совета. Когда же в конце августа 1917 года руководство Совета стало большевистским, Михаил Козицкий возглавил в Совете военную организацию большевиков и принял должность председателя исполнительного комитета.

В Октябрьском вооруженном восстании Михаил Семенович Козицкий возглавлял военно-революционный штаб. А после того как двадцать шестого октября 1917 года пал последний оплот старого режима – кремль – и город перешел в руки большевиков, Михаил Козицкий занял видное положение в губернском революционном комитете.

После упразднения ревкомов Михаил Семенович перешел на работу сначала в республиканское ГПУ при НКВД РСФСР, а затем – в республиканское ОГПУ при Совнаркоме СССР, возглавив экономический отдел.

В 1924 году у Михаила Семеновича наконец появился долгожданный ребенок – сын, которого он и его супруга Мария Николаевна назвали Ильей. А в самом начале 1930 года, когда Илье исполнилось всего-то пять годков, на одном из оживленных городских перекрестков Михаила Семеновича насмерть сбил неожиданно выскочивший из-за поворота тяжелый пятитонный грузовик «Я-5», скрывшийся затем с места преступления. Водителя грузовика так и не отыскали, а сам грузовик (напрочь раскулаченный местными жителями мало не до последнего винтика) был найден в одном из оврагов городского поселка Калугина Гора.

Ребенком Илья был тихим и скромным. Таких называют еще маменькиными сынками. Компании с дворовыми пацанами, а тем паче с местной шпаной, не водил, учился прилежно, родителей в лице маменьки слушался почти беспрекословно. По окончании школы легко поступил в Государственный университет и занялся изучением гуманитарных наук, в чем очень даже преуспел. Однако в науку Илья не пошел, ибо этому занятию надлежит отдаваться всецело, что отнюдь не устраивало молодого человека. Не пошел работать Илья и в школу, посчитав, что такое занятие неблагодарное…

«Илья пока что еще ищет себя, – говорила своим знакомым Мария Николаевна, когда те спрашивали, где работает ее сын. – Наверное, он станет писателем», – добавляла она с гордостью.

Основания так утверждать у Марии Николаевны все же имелись: весной 1947 года в журнале «Смена» был напечатан рассказ Ильи, называвшийся «Квадратура круга». После этого он сел за повесть с рабочим названием «Железный характер» и вот уже более года над ней «работал», по его собственным заверениям, хотя в действительности было написано не более пяти страниц.

С Ангелиной Завадской Илья Козицкий познакомился на джазовом концерте оркестра под управлением Олега Лундстрема в городском оперном театре, в конце января 1948 года. Завадская пришла на концерт с высоким мужчиной, и в антракте он на какое-то время отлучился, оставив Ангелину Романовну в одиночестве. То ли Ангелина Завадская посмотрела на Илью так, что он не смог не подойти к ней, то ли взгляд самого Козицкого выделил ее из толпы, однако минут пять-семь они дружески смогли поговорить наедине. Во время краткой беседы Ангелина Романовна назвала свой адрес – и то ли из вежливости, то ли с какими-то своими потаенными целями предложила Илье ее навестить.

– А заходите-ка вы в понедельник, если, конечно, будете свободны и найдете для меня время, – промолвила Ангелина и посмотрела на Илью таким приветливым взглядом, что после него любой уважающий себя мужчина должен был разбиться вдребезги, но нанести визит.

Илья Козицкий, окрыленный многообещающим взглядом, поспешил ответить:

– Буду непременно.

Тем более что он был свободен не только в понедельник, но и во все прочие будние и выходные дни.

В означенный понедельник Илья пришел. Днем. И остался до глубокого вечера. Чем они занимались столь длительное время, майор Щелкунов гадать не стал: тут и без кофейной гущи понятно, что там происходило между ними. Так что от гражданки Завадской Илья Козицкий вышел светящийся и окрыленный, после чего его визиты в симпатичный домик в Академической слободе стали частыми и даже регулярными. И вот настала среда двадцать первого апреля. Некий посетивший Ангелину Романовну мужчина, скорее всего, это и был «ищущий себя» Илья Козицкий, решил, что пришло время поправить свое незавидное материальное положение. За три прошедших месяца он хорошо узнал не только хозяйку дома, но и где она хранит ювелирные украшения и деньги. Он хладнокровно убивает ее и забирает драгоценности и деньги. После чего уходит незамеченным, как и пришел. Однако при этом теряет свои наручные часы, ремешок которых (скорее всего) во время поиска денег и драгоценностей порвался. Такая вот была версия у следователя городского отделения милиции в Академической слободе.

Илья Михайлович Козицкий становится в этом деле главным подозреваемым. Виталий Викторович в процессе ознакомления с делом об убийстве Ангелины Завадской тоже бы, наверное, счел основным и главным подозреваем именно «студента» Илью Козицкого. Однако имелись некоторые моменты, вызывающие серьезные сомнения в этой основной версии. Например, откуда у Козицкого – не воевавшего и даже близко не имеющего дела с оружием – появляется такое серьезное оружие, как «парабеллум»? Конечно, он мог купить этот пистолет у какого-нибудь дельца, приторговывающего оружием. Сейчас таких в Казани тоже немало… Или даже взять у кого-нибудь во временное пользование. Но две пули из двух точно в сердце, как в копеечку, – это весьма серьезная заявка на ворошиловского стрелка! Где он научился так метко стрелять? А такому серьезному делу, как стрельба из пистолета, в короткий срок обучиться невозможно. И почему орудием убийства является именно пистолет? Почему, скажем, не нож, не удавка или, к примеру, не молоток?

Это первое. Второе: вечером двадцать первого апреля его никто близ дома Ангелины Завадской не видел, а тем более входящим в него или выходящим не заметил. Но часы, оброненные им, а не кем-то другим перекрывали практически все возникающие сомнения. Конечно, Илья может заявить, что обронил часы не двадцать первого апреля, а, к примеру, девятнадцатого. Но звучать это будет шатко и неубедительно. Выходит, что тридцативосьмилетняя Ангелина Романовна настолько скверно видит, что за прошедшие несколько дней не сумела разглядеть валяющиеся на полу мужские наручные часы? А если разглядела – почему оставила их валяться в собственной спальне как какой-то ненужный хлам, который лень поднять и выкинуть в мусорное ведро? Такой исход событий вряд ли был возможен…

Существовала еще и третья составляющая: выходит, что «студент» Козицкий после убийства Ангелины Завадской настолько резко и бесповоротно изменил мировоззрение и образ жизни, что переродился в отпетого разбойника и принялся убивать водителей грузовых автомобилей и бухгалтеров, перевозящих деньги? Ведь в деле об убийстве Ангелины Романовны Завадской и в деле о двойном убийстве водителя «ЗИСа» Степана Замятина и бухгалтера Екатерины Пастуховой и похищении денег фигурирует одно и то же орудие убийства – немецкий самозарядный пистолет «парабеллум». Но если у Козицкого на время совершения второго преступления обнаружится алиби – то кто тогда стрелял? И если в водителя Замятина и бухгалтера Пастухову стрелял не Козицкий, тогда, может, и в Завадскую не он стрелял?

Впрочем, в городском отделении милиции о деле ограбления бухгалтера авиационного завода и двойном убийстве не знали, да и не могли знать (поскольку оно случилось много позже), поэтому Илью Козицкого незамедлительно арестовали и поместили в изолятор временного содержания. Откуда на время следствия он был переведен в одну из общих камер следственного изолятора, и ему было предъявлено обвинение в убийстве гражданки Ангелины Романовны Завадской.

На допросе Козицкий (по мнению следователя) изворачивался, как мог. Майор Щелкунов, читая протокол допроса, подобного мнения отчего-то не разделял…

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Ваша фамилия, имя и отчество?

КОЗИЦКИЙ. Козицкий Илья Михайлович.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Дата рождения?

КОЗИЦКИЙ. Восемнадцатое февраля тысяча девятьсот двадцать четвертого года.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Где работаете?

КОЗИЦКИЙ. Я писатель.

СЛЕДОВАТЕЛЬ (немного подумав). Вы состоите в каких-либо творческих союзах или организациях?

КОЗИЦКИЙ. Пока нет.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. И какие книги вы написали?

КОЗИЦКИЙ. Книг пока не написал… Но напишу. Но вот рассказы опубликованы.

СЛЕДОВАТЕЛЬ (как само собой разумеющееся). Получается, вы безработный?

КОЗИЦКИЙ. Я вам уже сказал, что я писатель… У меня имеются публикации даже в центральных журналах…

СЛЕДОВАТЕЛЬ. В каких?

КОЗИЦКИЙ. В журнале «Смена», например…

СЛЕДОВАТЕЛЬ. А что вы пишете?

КОЗИЦКИЙ. Повести, рассказы…

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Хорошо… Вы знакомы с Ангелиной Романовной Завадской?

КОЗИЦКИЙ. Да, знаком.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Когда и при каких обстоятельствах вы с ней познакомились?

КОЗИЦКИЙ (не сразу). Познакомились месяца три назад на концерте.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. А точнее?

КОЗИЦКИЙ (с легким раздражением). В конце января этого года, точно не помню.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Не надо раздражаться, Илья Михайлович. Поберегите пока нервы. У вас будет еще немало поводов для раздражения. (Помолчав.) В каких вы были отношениях с Ангелиной Завадской?

КОЗИЦКИЙ. Какая вам разница…

СЛЕДОВАТЕЛЬ (очень строго). Отвечайте, когда вас спрашивают, и не усугубляйте и без того ваше незавидное положение.

КОЗИЦКИЙ. Незавидное оттого, что вы мне, невиновному, дело шьете?

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Вы уже и по-блатному заговорили? Быстро учитесь.

КОЗИЦКИЙ. Учителя хорошие… Вы знали, куда меня сажать.

СЛЕДОВАТЕЛЬ (стараясь оставаться спокойным). Повторяю свой вопрос: в каких отношениях вы были с Ангелиной Завадской?

КОЗИЦКИЙ (с неким вызовом). С Ангелиной Завадской мы состояли в любовных отношениях.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Вы бывали дома у Завадской?

КОЗИЦКИЙ. Да, бывал. И не однажды!

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Дом Завадской являлся местом ваших встреч?

КОЗИЦКИЙ (опять немного раздраженно). Да!

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Как часто вы посещали Завадскую в ее доме?

КОЗИЦКИЙ. Несколько раз в неделю.

СЛЕДОВАТЕЛЬ (внимательно глядя на допрашиваемого). Вы знали, что ее посещают и другие мужчины?

КОЗИЦКИЙ. Сначала нет. Потом как-то столкнулся… с одним.

СЛЕДОВАТЕЛЬ (с искренним удивлением). И что? Это вас… никак не задело?

КОЗИЦКИЙ. Немного…

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Гм. (Помолчав какое-то время.) Вечером двадцать первого апреля сего года или в ночь с двадцать первого на двадцать второе апреля вы были у Завадской?

КОЗИЦКИЙ. Нет.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Вы уверены?

КОЗИЦКИЙ. Абсолютно.

СЛЕДОВАТЕЛЬ (понизив голос). А где вы были?

КОЗИЦКИЙ. Вечером двадцать первого апреля и, соответственно, ночью на двадцать второе апреля я находился дома.

СЛЕДОВАТЕЛЬ (очень бодро). И кто это может подтвердить?

КОЗИЦКИЙ. Моя мама.

СЛЕДОВАТЕЛЬ А еще кто-нибудь может подтвердить ваше нахождение дома вечером двадцать первого и ночью на двадцать второе апреля, кроме вашей мамы? Поверьте, это очень важно для установления истины.

КОЗИЦКИЙ (вскинув голову и с большим удивлением). Вам нужна истина?

СЛЕДОВАТЕЛЬ (уверенно). Вы находитесь в милиции, и мы не шутим. И для нас важна истина. В данном случае от этого сейчас зависит ваша судьба. Так кто-нибудь еще может подтвердить ваше нахождение дома в указанное время?

КОЗИЦКИЙ (неуверенно). Нет, наверное.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Что значит «наверное»?

КОЗИЦКИЙ (тверже). Нет.

СЛЕДОВАТЕЛЬ (достав из кармашка папки мужские наручные часы с порванным ремешком). Скажите, это ваши часы?

КОЗИЦКИЙ. Мои. Видите, на задней крышке гравировка. Мне их подарила мама на двадцатилетие.

СЛЕДОВАТЕЛЬ (в который раз глянув на указанную гравировку и нарочно усилив по времени паузу). А как эти часы, именно ваши часы, как вы только что утверждали, оказались на полу в спальне Ангелины Завадской в ночь ее убийства?

КОЗИЦКИЙ (в замешательстве). Я… не знаю.

СЛЕДОВАТЕЛЬ (со скрытой язвительностью в голосе). Не знаете? Или не желаете сказать?

КОЗИЦКИЙ (опустив второй вопрос следователя). Не знаю. Я обнаружил пропажу часов еще где-то с неделю назад. Их не должно было быть у Завадской.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. А вы не спрашивали у Ангелины Романовны, не оставили ли вы у нее свои часы?

КОЗИЦКИЙ. Спрашивал.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. И что она вам ответила?

КОЗИЦКИЙ. Она сказала, что моих часов не видела.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Как же в таком случае они оказались на полу в доме Завадской в день ее убийства?

КОЗИЦКИЙ. Я вам уже сказал, не знаю!

СЛЕДОВАТЕЛЬ (глядя прямо в глаза допрашиваемого и с полной уверенностью в голосе). Как же вы, сын известного в нашей стране революционера, который устанавливал советскую власть в нашей республике, а затем работал в органах государственной безопасности, сподобились стать убийцей и вором?

КОЗИЦКИЙ. Я не убивал. И никогда и ни у кого не брал того, что мне не принадлежит.

СЛЕДОВАТЕЛЬ (внутренне усмехаясь и не веря ни единому слову Козицкого). Где вы прячете деньги и драгоценности убитой вами Завадской? При обыске в вашей квартире мы ничего не нашли.

КОЗИЦКИЙ. Я не убивал Ангелину, поэтому вы ничего и не нашли. У меня алиби. Вечер двадцать первого апреля и ночь с двадцать первого на двадцать второе я был дома. Это может подтвердить моя мама.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Это не алиби. Ваша мать заинтересованное лицо, поэтому может подтвердить все что угодно, только чтобы отвести от вас подозрения и выгородить вас. К тому же вы не подозреваемый. Вы – обвиняемый!

Сказал – как припечатал. Да так, что и головы уже не поднять. Илья Козицкий побледнел и сжал кулаки. Выходит, правду говорили ему в СИЗО блатные, что следакам лишь бы найти кому «пришить дело». А виноват человек или нет – их не особенно и беспокоит. Главное – галочку поставить и дело закрыть.

Илья до рези в глазах смежил веки. Не верилось, что такая вопиющая несправедливость может произойти в советской стране, где соблюдается равенство всех граждан, где правят справедливость и закон. И в которой его отец, убежденный большевик, веривший в светлое коммунистическое будущее, совершал революцию, а затем ревностно охранял устои социалистического государства от разного рода буржуазных недобитков и контрреволюционеров.

Майор Щелкунов на время оторвался от чтения с каким-то непонятным ощущением неудовлетворенности. Главной уликой, позволяющей обвинить Илью Козицкого в совершении убийства и ограбления Ангелины Завадской, были наручные часы, найденные в спальне жертвы. Гравировка на задней крышке прямо и конкретно указывала на владельца часов. Не чересчур ли это просто для такого серьезного дела? Эти часы прямо как перст указующий! И возможен ли был арест Ильи Козицкого с предъявлением обвинения в убийстве, если бы в деле такой улики, как часы с именной гравировкой, не существовало? Да конечно же нет! Без этих часов причина для его ареста – нулевая! Почему бы в таком случае какому-либо иному посетителю Ангелины Романовны, скажем из случайных ее клиентов, не найти эти часы, утерянные Козицким, и не подбросить столь изобличающую «убийцу» улику ей в спальню после всего содеянного с ней и ее имуществом? Тем самым настоящий убийца умышленно наводит следствие на ложный след и отводит от себя подозрения. Нетрудно представить, как он, подсчитывая деньги и оценивая драгоценности, похищенные у Завадской, довольно потирает руки, упиваясь своей безнаказанностью. Ведь говорил же Козицкий на допросе, что утратил часы еще неделю назад до убийства Завадской. Но, увы, его заявление не было принято следствием во внимание. Вернее, было расценено как обычная отговорка обвиняемого, пытающегося любыми действиями обелить себя…

Все прояснилось позже, когда «студент» вспомнил, что поздним вечером двадцать первого апреля два раза звонили. Спрашивали Марию Николаевну, но трубку оба раза поднимал он, Илья.

Первый раз телефонный звонок раздался в половине одиннадцатого вечера, когда Мария Николаевна еще не собиралась ложиться спать, хотя и позевывала время от времени. Трубку снял Илья, и на том конце провода женский голос попросил позвать мать. Что Илья и сделал. Мария Николаевна поговорила минут десять-двенадцать, после чего положила трубку. Второй раз телефон зазвонил около полуночи. Козицкая уже отправилась спать, и трубку снова снял Илья, который просиживал над своей повестью, размышлял над сюжетом и даже написал парочку абзацев, что случалось, увы, не каждый день. Тот же женский голос, что и в первый раз, вновь попросил позвать Марию Николаевну и долго извинялся за столь поздний звонок. Тогда и мать, и сам Илья были крайне недовольны вопиющей бесцеремонностью дважды звонившей женщины и готовы были высказать ей все, что они о ней думали. А думали они о ней не очень хорошо…

Теперь же Илья Козицкий был несказанно благодарен за ее беззастенчивость и за столь поздний звонок двадцать первого апреля. Следователь решил (неохотно и лишь для очистки совести) проверить показания обвиняемого в убийстве и ограблении Ангелины Романовны Завадской и убедился, что показания его относительно телефонных звонков абсолютно правдивы. Женщина по фамилии Шумарина, что двадцать первого апреля сего года звонила Козицким в половине одиннадцатого вечера и около двенадцати часов ночи, подтвердила, что оба раза телефонную трубку брал именно Илья. А это значило, что Козицкий никак не мог находиться поздним вечером двадцать первого апреля у Ангелины Завадской и стрелять в нее в районе двенадцати часов. Следовательно, ограбить и убить женщину он не мог. На следующий день после опроса свидетельницы Шумариной Илья Козицкий был отпущен.

С утратой главного подозреваемого претендентов на его место не оказалось. Снова допросили обоих давних любовников Ангелины Романовны – длинного и несгибаемого, как верстовой столб, Владимира Ивановича, и плотного, поменьше ростом, похожего на большого начальника Кирилла Степановича. У обоих оказалось железное алиби. А сведений о случайных клиентах, посещавших Ангелину Завадскую, несмотря на все предпринятые усилия, следователю отыскать не удалось. Следствие вскоре забуксовало, а потом и вовсе зашло в тупик…

Виталий Викторович отложил папку и задумался. Получалось, что если выстрел был произведен из того же самого «парабеллума», то нападение на грузовик авиационного завода, везший бухгалтершу с деньгами, и убийство профессорской вдовы Ангелины Завадской в Адмиралтейской слободе совершил один и тот же человек. И это не Илья Козицкий. Еще выходило, что следовало объединять дела, и это решение в создавшейся ситуации было единственно правильным…

Глава 4
Странное исчезновение майора Воропаева

Дело об убийстве водителя заводского «ЗИСа» Степана Замятина и бухгалтера Авиационного завода № 387 Екатерины Пастуховой было главным среди потока дел, что вели сотрудники отдела по борьбе с бандитизмом городского управления МВД. Майор Щелкунов начал с того, что обратился к представителю органов госбезопасности на авиационном заводе капитану Красильникову и попросил его о содействии. Когда капитан получил на то разрешение от своего начальства, они вместе проштудировали все дела заводских служащих, которые хотя бы теоретически могли бы знать о том, когда в тот день бухгалтер завода поедет за деньгами в банк и на чем. И не нашли, за что можно было бы хотя бы зацепиться.

– Может, машину остановил кто-то не из заводских? – предположил капитан Красильников.

– Вполне возможно, – охотно согласился Виталий Викторович. – Давай прикинем, кто мог бы остановить машину, чтобы водитель беспрекословно ему подчинился бы? Кто-то из заводского начальства, так?

– Допускаю, – ответил капитан Красильников.

– А еще? – посмотрел на гэбиста Щелкунов, не находя покуда нужного ответа.

– А еще водитель мог подчиниться… милиционеру, – неожиданно произнес капитан Красильников, и начальник отдела по борьбе с бандитизмом невольно застыл. А ведь верно! «ЗИС» мог остановить милиционер. Замятин, разумеется, не мог проигнорировать требования милиционера и остановился.

Виталий Викторович искоса глянул на сообразительного капитана.

– А ведь верно. Нужно проработать этот вариант.

И как это он сам, майор Щелкунов, не додумался до такого, в общем-то, незамысловатого предположения? Позор тебе, майор…

Вернувшись с завода, Виталий Викторович вызвал к себе Рожнова, которому намеревался поручить отыскать следы, ведущие к «парабеллуму». Надо было признать, что к разного рода изысканиям у Вали имелся настоящий талант. Кроме того, у него были свои источники в криминальной среде, нередко делившиеся с ним важной информацией. Если оружие промелькнуло хотя бы однажды, то он непременно его отыщет. А если найти след пистолета, появится возможность определить и теперешнего хозяина «парабеллума». Валентин Рожнов воспринял приказание своего непосредственного начальника как должное, правда бросив на него искоса взгляд. Надо полагать, сей взгляд означал нечто вроде: «Ну ни хрена себе порученьице!»

С этого момента капитан милиции Валентин Рожнов появлялся в управлении лишь наскоками: объявится, быстро доложит о проделанной работе начальству и тут же исчезает. Так продолжалось ровно четыре дня. На пятый он предстал пред светлыми очами майора Щелкунова ранним утром – не на минуту, как в предыдущие дни, а на время целого доклада.

– Нашел! – довольно улыбаясь, объявил он.

– Пистолет или владельца? – уважительно посмотрел на Рожнова Щелкунов.

– Нашел и пистолет, и владельца, – отчеканил старший оперуполномоченный.

– И кто ж?

– Он оказался милиционером, как вы и предполагали. И не просто милиционером, а заместителем начальника отделения. Его фамилия майор Воропаев.

– Что-то все же не очень верится, – с сомнением произнес Виталий Викторович. – Знаю я его немного… Не похож он на убийцу. Возможно, бывает резковат в разговоре, но ведь не настолько… Да и не хочется в такое верить. Выходит, этот человек двуличный? В нормальной жизни этот майор Воропаев – милиционер, страж законности и порядка. А в теневой жизни, второй и никому не видной, – вор и убийца? Убивает одиноких женщин и обворовывает их и грабит грузовики с деньгами для рабочих целого завода?

– Почему не может быть? В жизни всякое случается, – изрек Валя Рожнов. – Вспомни дело, произошедшее в сорок четвертом году, когда из Госбанка умыкнули два мешка денег. Там же, помимо солдат-охранников из НКВД и их начальника, еще и двое милиционеров были замешаны.

– Да, было такое… Но хочу заметить, они никого не убивали, – возразил Щелкунов. – Участвовать в хищении денег и убивать – разные вещи, согласись… А потом, – немного помолчав, произнес майор, – этот майор Воропаев совсем дурак, что ли, чтобы валить людей из своего личного «парабеллума». Раз ты узнал, что у Воропаева имеется «парабеллум», значит, об этом еще кто-то знал? Зачем же ему так безрассудно подставляться?

– А кто может подумать, что убийца – милиционер? – задал вполне резонный вопрос Рожнов. – Да еще майор и замначальника отделения? Нормальному человеку такое и в голову не придет!

– В твоих словах тоже есть правда, – немного подумав, согласился с Рожновым Щелкунов. – А ты уверен, что «парабеллум» – тот самый, из которого были убиты Ангелина Завадская и водитель авиационного завода Замятин с бухгалтером Пастуховой?

– А вот мы у этого майора самого и спросим…

* * *

Майора Воропаева в отделении милиции не оказалось.

– Второй день его уже нет, – отведя взор, ответил начальник отделения, седовласый подполковник Загорецкий. – Посылали домой – там его тоже нет…

– Так, может, случилось что-нибудь, – резонно предположил Виталий Викторович.

– Да уж, что-то случилось, – не выдержал подполковник – внутри у него все кипело и требовало выхода: – Опять запил, наверное!

– За ним водится такое? – поинтересовался Щелкунов, понимая негодование седовласого подполковника.

– Быва-ает… – протянул руководитель отделения милиции, опять глядя мимо собеседника.

– А что держите-то такого? – без обиняков спросил Виталий Викторович.

– Да мужик он стоящий, – с некоторым вызовом во взоре сказал седовласый подполковник Загорецкий. – Фронтовик. И человек настоящий. И специалист, каковых еще поискать! Он один с нашим опером Ваней Сахно банду Михася брал в сорок шестом. А преступников четверо было… Все матерые жиганы. И вооружены были, кто наганом, а кто и «шмайсером». Громкое дело было. Небось слышали.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Эста́мп (фр. estampe – «штамп, отпечаток» от итал. stampa – печать») – произведение графического искусства, представляющее собой гравюрный либо иной оттиск на бумаге с печатной формы.

Вернуться