Радионова Татьяна
Удивительные метаморфозы бытия Аркадия Серошейкина

А ведь всё так неплохо начиналось: был незабываемый сентябрьский день, по-настоящему бабьелетний, с золотыми листьями, лёгким дуновением ветра и летящей паутиной, желающей пристать к чему ни попадя на своём пути. Тот день, когда ощущается единение движения природы и суетливого города, что даже шипованные каштаны вот-вот норовят осчастливить прохожих шишкой на голове. Среди спешащих и праздно прогуливающихся пешеходов обращал на себя внимание худощавый человек в лёгком коричневом плаще, внимательно смотрящий себе под ноги, медленно мотая головой, будто что-то ищет или читает прямо на плиточном тротуаре. Это Аркадий Аркадьевич Серошейкин, неблестящий писатель, в определенных кругах прослывший графоманом, и, наверное, просто хороший человек. В его характере было одно примечательное качество – он очень любил размышлять. Размышлять о смысле жизни, о своём предназначении и предназначении всякого человека, всякой божьей твари на земле, устроении самой Земли, других планет, космоса, начале и конечности бытия, об относительности многих понятий и, конечно же, о роли писателя и писательстве в целом. Так он любил размышлять, что порой простые вещи перерастали в важные философские вопросы. Сейчас же мысли были сосредоточены вокруг значимого явления в его жизни: «Неужели на этот раз получилось. Неужели действительно стоящая вещь? А сколько было душевных метаний, переживаний о себе как несостоявшемся писателе, сколько попыток найти тот самый сюжет. Сколько бессонных ночей и мечтаний о написанном тексте, который не оставит равнодушными умы и сердца читателей. Неужели это правда и всё происходит со мной? Да нет, я и сам осознаю, что, может, прежние тексты не совсем хороши. Я, как здравомыслящий человек, понимаю их несовершенство. Может быть, дело в искусственности, выдуманности текста. Этот-то я писал про себя, про то, что я чувствую. Может, в прежних рассказах не было нужных нот эмоций. А если призвание писателя в том, чтобы говорить только правду и ничего, кроме правды, только им пережитой. Может, писатель – он как полиграф» …

В этот момент крупный каштан сорвался с ветки и упал рядом с Серошейкиным. Аркадий спокойно остановился, посмотрел наверх, на землю, снова вверх, словно вымерял расстояние между кроной дерева и точкой падения каштана. Поднял его, повертел в руке. И вдруг Серошейкина осенило. Какая-то лёгкость ощутилась в теле и мгновенно подступила комом к горлу. Грудь начало сдавливать от волнения, сердце забилось быстрее, казалось, оно отбивает ритмы в голове. Захотелось закричать: «Ответ найден»! Чувство беспокойства стало сменяться радостью, сразу отразившейся на лице, которое без тени лукавства всегда выдавало любую эмоцию, испытываемую Аркадием. В эту минуту ему захотелось как можно быстрее оказаться дома, чтобы поделиться своим открытием с женой Лидой. И без рассказа Серошейкина замученной вечными уроками и подготовками к ЕГЭ по истории, но преданной идеям мужа молодой женщине, наивно верившей в писательский талант Аркадия. Серошейкин, не выпуская свой счастливый каштан из рук, быстро преодолел расстояние до ближайшей автобусной остановки и уселся в полупустом салоне у окна. Атакованный мыслями, он будто захлебывался в них, думал обо всём на свете и ни о чём одновременно. Он пытался уцепиться хоть за какую-нибудь вещь и начать размышлять над ней, но каждая идея раздваивалась и уводила мыслителя в лабиринты теорий. Люди, дома. Дома, люди сменяли друг друга в автобусном иллюминаторе: «У каждого человека своё предназначение, свой путь, уготованный неизвестными силами. Как бы человек ни пытался, а всё равно выше головы не прыгнешь. Все эти хитросплетения жизни и собственный выбор – всего лишь видимость. Уж если суждено человеку скатиться до самого дна своего существования, так тому и быть. И наоборот. Ведь недаром говорится, что рождённый ползать – летать не может. Однако кто там решает, какая участь у тебя здесь, на земле, будет – неизвестно».

Аркадий рассуждал и о быстротечности времени. Вспоминал детство, где так долго тянулся день и были явно ощутимы утро, обед и вечер. А теперь всё как-то иначе – смазано: «А что, если и впрямь Земля стала вращаться быстрее. А может, мы сами ускоряем ход времени: машины, самолёты, интернет. Всё время, пытаясь обхитрить время, человечество загоняет себя в ловушку. Если изничтожить все блага цивилизации, отказаться от них навсегда. Сможет ли время восстановить свой прежний ход? Всё, конец. Моя остановка».

По дороге домой Аркадия сопровождало прекрасное сентябрьское небо. Он смотрел на него и будто шёл только с ним вдвоём, как с давним другом. С самого детства Серошейкин был поражён его величием. Летом он часто забирался на крышу старого сарая и подолгу смотрел ввысь, рассматривая причудливые пуховые фигуры. Аркадий представлял, как возьмёт длинную-предлинную лестницу, приставит её к облаку и нырнёт в пушистую мякоть белоснежной перины, перебирая руками кусочки нежной ваты. Особенно нравились ему те дни, когда густые облака плыли необычайно низко, что казалось, совсем немного, и небесный корабль опуститься на землю: «Неповторимое и неизменное чистое небо. На земле всё меняется, а ты такое же, как тогда, когда увидел тебя впервые в детстве со своими сказками из белых облаков», – открывая входную дверь дома, провозглашал Аркадий, не замечая того, что, выйдя из автобуса, размышляет вслух.

Отсутствие Лиды дома избавило его от собственного монолога. Серошейкин вспомнил, что сегодня четверг, а значит, Лида проводит дополнительные занятия после уроков, и её не будет ещё как минимум часа два. Но как же хотелось рассказать о случившемся! О том, что его роман попал в шорт-лист «Интерпрозы», о заветных словах редактора, что это стоящая вещь, о «правде», которая открылась ему. Но чувство голода прервало высокие думы Серошейкина, и он решил пойти поесть. Пока он шарил в холодильнике, заглядывая в кастрюли и мисочки, почему-то подумалось, что они уже давно не замыкают входную дверь дома, поскольку замок постоянно заедает и стоит большого труда его открыть.

«Уж лучше оставить открытым дом, чем и вовсе в него не попасть. Но, с другой стороны, воров вроде нет. Да уж если кто решит залезть, так и замкнутая дверь не помеха. Да и что дома воровать, Аркадий окинул взглядом стареющую кухню. Правда, воровать было нечего. – Для собственного существования мне бы хватило и облезлой комнаты. Но Лида, которая любит, так верит в меня и никогда не попрекает за тот же сломанный замок, не просит лишнего. Разве она не достойна лучшего?»

От этих мыслей в груди Серошейкина разлилось нежное чувство благодарности к жене. Ему захотелось сделать что-то хорошее для неё, какой-то высокий поступок. Но что именно, он не знал.

Определившись с выбором между борщом и котлетами, Аркадий остановился на первом и на втором. Он выбрал из кастрюли три котлеты, положил на тарелку с кусочками вчерашнего хлеба, отмерил себе норму холодного борща и открыл свой старенький ноутбук, который давно жил на кухне. Серошейкин уже не представлял свою трапезу без чтения с экрана монитора. Это было больше, чем ритуал или традиция. Это была острая необходимость. Читал он всякое: публицистику, критические отзывы преимущественно на свои произведения, классику, современную прозу – всё, что могло уместиться в ёмкое слово «литература». Он словно питался этими текстами, и можно было подумать, что еда без чтения уже не насыщала его.

Прихлебывая полной ложкой борщ и закусывая бутербродом с котлетой, он поглощал по очереди одну за другой рецензии на своё последние произведение. Некая К. К. отмечала резкий скачок роста качества текста. Другие говорили о невероятном эмоциональном напряжении при чтении рассказа, а кто-то и вовсе утверждал, что это произведение написано явно не Серошейкиным – уж слишком отличалась манера письма от других его рассказов.

Часы отмеряли время. Аркадий въедливо, по многу раз перечитывал каждое слово своих критиков, находя в сказанном подтверждение своей новоиспеченной теории, и довольная улыбка расползалась по его лицу. Всё это подстёгивало Серошейкина к новым писательским изысканиям. Хотелось написать что-то большее, значительнее. Окрылённый успехом, он начинал и бросал записывать свои мысли, возвращался к прочитанным комментариям, будто там было зашифровано послание, которое он никак не мог отгадать. За этим делом он просидел до вечера, до тех пор, пока Лида не вернулась с работы.

Появление жены сопровождалось взрывом восторга Аркадия. Словно ребёнок, он вскочил с табурета и подлетел к ней: «Лидочка, ты не представляешь, я всё понял! Теперь я знаю. Мне сказали, что хорошо!»

Со стороны казалось, будто Аркадий уговаривал Лиду пойти на что-то страшное, тряся её за локоть. Она стояла с сумкой на плече и пакетом в руках, а Серошейкин всё лепетал, не давая вымолвить жене слово, про каштан, про предназначение, про «правду». Лида устало улыбалась и слушала, пытаясь понять суть рассказа.

К слову сказать, судьба Лиды была испорчена её наивностью и патриархальным воспитанием. Она свято верила в семью, в своё предназначение как хранительницы очага и верной спутницы для мужа до гробовой доски. Она верила, что любовь важнее всего на свете, никогда не думала о богатстве, потому что не в деньгах счастье. С такими взглядами Лиде в самый раз родиться бы лет двести назад. А в современном мире многие в её адрес говорили: «Простушка».

Ещё будучи студенткой, Лиду пленила магнетическая внешность молодого человека с филологического факультета Аркадия Серошейкина. Всякий раз, когда Лида случайно встречала его, она испытывала неловкость, краснела, тем самым выдавая свой интерес к его персоне. Первое, что поразило её во внешности Аркадия, – это улыбка. Лида, впервые увидевшая её на лице Серошейкина, была потрясена метаморфозой, которая произошла с его губами. Небольшие изломанные чёрточки разъезжались в длинные изогнутые линии, обнажая ровный ряд зубов, выдавая окружающим две очаровательные ямочки на его щеках. Рот становился огромным, как у Чеширского кота. Лида так и стала его называть про себя – Чеширский кот. К этому прозвищу невероятно подходил сизый цвет волос Аркадия. Но для Лиды эти ранние проблески седины предавали его внешности ещё большую загадочность. Место знакомства Лиды и Аркадия было самое банальное и самое очевидное для них – библиотека. В тот день они оказались рядом друг с другом в книжной очереди. Лида стояла за его спиной. Серошейкину принесли несколько необходимых книг, и он уже доставал формуляры, ставя дату и подпись. Но уважаемая библиотекарь затребовала студенческий билет. Аркадий запустил руку в боковой кармашек портфеля, билета там не оказалось. Потом он стал шерстить в других отделах между тонкими брошюрами и тетрадями. Билет не находился. Может быть, ещё одно мгновение, и Серошейкин его нашёл. Но Лида опередила событие, предложив взять книги на свой номер. Обернувшись на робкий женский голос, Аркадий увидел знакомое пунцовое лицо: «Спасибо!» – произнес он, улыбаясь. Она так близко видела его глаза. Изумлял их необъяснимый цвет, ни голубой, ни зелёный, может быть, его можно было назвать цветом морской волны, но очень тёмный, с янтарными пятнышками на радужной оболочке. Аркадий улыбался, а Лиде казалось, что сам Серошейкин исчез, растворился в воздухе, и нет больше ничего, кроме впивающихся в неё глаз и размашистой улыбки.

Тогда, на третьем курсе, они часто гуляли по зелёным городским паркам и скверам. Аркадий много философствовал, делился с Лидой идеей будущих произведений, и она увязла в его размышлениях над смыслом бытия с неиссякаемой тоской о прошлом. С этого времени она уже представить не могла иного исхода, кроме того, как только быть с любимым вместе навсегда.

Теперь же в душе Лиды жила мечта о ребёнке. Она часто представляла, как будет читать малышу книжки, как научит его любоваться красотой самых обыденных и удивительных вещей: капельками росы на утренней траве, пением птиц, радуге и всему тому, чем окружает природа человека. Как вместе они будут ездить на карусели, смеяться, есть мороженое и сладкую вату. Она так явно представляла свои мечты, что, когда возвращалась в реальность, в душе возникало ощущение утраты. В такие моменты наступало чувство острого одиночества, тоски. Ей хотелось скорее выйти на воздух и дышать, дышать полной грудью, чтобы заполнять образовавшуюся пустоту. Лида никогда не заводила разговор о ребёнке с Аркадием. Быть может, потому, что жалела мужа и не хотела отвлекать его мысли, а может, потому, что ждала этого разговора от него.

Выплеснув на Лиду весь поток несвязной информации о сегодняшнем дне, Аркадий наконец-то выдохся и добавил спокойно: «Я смогу хорошо писать только тогда, когда сам испытаю то, о чём пишу. Это моя правда, а писатель должен говорить только правду».

Он растерянно, с недоумением, будто оторвал приклеившиеся ладони от локтя жены, медленно опустил руки и добавил: «Как же я раньше не понимал! Вот отчего не получалось. Я был недостоин, я не осознавал сути предназначения. Лида, ты понимаешь?»

– Понимаю, – ответила Лида.

На самом деле она не знала, понимает или нет. Но Лида верила в его талант, в его ум и никогда не думала даже на мгновение о его безумстве.

Аркадий продолжал: «Мне нужно вдохновение, мне нужны эмоции, мне надо что-то сделать. – Он резко погрустнел, на лице показалась гримаса печали. – Дело обстоятельное, надо подумать».

Вновь сел за стол перед открытым ноутбуком, но уже не читал, а смотрел в окно, опершись подбородком на свою ладонь. Лиде хотелось подбодрить, поддержать мужа. Она стала говорить о том, что всё у него получится, что он человек с тонкой духовной организацией и вдохновение не заставит себя ждать. Но Серошейкин не слышал слов, как будто вокруг него образовалось защитное поле, которое отражало всяческий звук, доносящийся извне.

За окном увядали виноградные листья. Они напомнили о скоротечности времени. Аркадию стало страшно от того, что он не успеет написать свой главный текст. Ему не хотелось уходить из жизни простым сочинителем, он желал стать частью истории, искренне веря в своё предназначение.

Пока Серошейкин копался в своих воспоминаниях, пытаясь найти нечто, что могло дать жизнь его рассказу, Лида, переодевшись, готовила ужин, бросая в бурлящую воду любимое блюдо всех времён и народов – пельмени. Аркадий, со свойственной особенностью хаотичности мыслей, не мог сосредоточиться. От воспоминаний о своём детстве, когда он лазил по чердакам, отыскивая интересные, как казалось ему, предметы, ловил бабочек и пчёл, рассматривал их под лупой, он переходил к размышлениям о бытии:

«Ведь человек любопытен, как животное. Те же инстинкты и, впрочем, потребности те же. Только нам ещё и мнение окружающих важно. Вот кот, он ведь выполняет своё предназначение – ловит мышек и всякие там непотребства творит. И его не интересует, плохо он делает или хорошо. Никто не скажет про него из других кошек и котов, что такой-сякой живёт не так, как надо. Да и вообще в жизни всё относительно: «как надо» или «как не надо». Где критерии? Что было нельзя пятьдесят лет назад, сейчас – можно. Значит, кто-то устанавливает границы не только социальные, но и временные…

Да, погода хороша. Второе лето. Всё-таки осень – прекрасное время года.

«Есть в осени первоначальной

Короткая, но дивная пора –

Весь день стоит как бы хрустальный,

И лучезарны вечера…

Ну о чём, о чём написать?»

Голова шла кругом. Аркадий перебивал сам себя, что-то пытался печатать, тут же удалял, набирал текст, стирал, вновь смотрел в окно. В такие моменты для него ничего не существовало, был только тот мир образов, которые приходили в голову, и Серошейкин блуждал среди них.

От размышлений становилось жарко, хотелось пить. Аркадий поплёлся за чашкой к деревянному шкафу, который всякий раз оповещал протяжным скрипом жильцов дома о том, что из него что-то брали. Наливая воду из кувшина, Серошейкин вспомнил мягкий сладковатый вкус воды, которую пил давным-давно у своей бабушки из ребристой алюминиевой кружки с эбонитовой ручкой. Почему-то именно в ней вода обретала тот самый вкус. Серошейкину тотчас захотелось написать об этом. Не сделав и глотка, он вернулся за стол. Едва вдохновение воплотилось в пару строк, как на ум пришёл рассказ о шраме, который оставила та же самая кружка на губе его матери. Аркадий убрал руки с клавиатуры, замечая стоящую рядом тарелку с ароматным кушаньем. Он поднял голову, произнося с явной озадаченностью: «А может, мне руку сломать, а, Лид?»

В этот момент Лида не знала, смеяться или плакать над этими словами. Что это, шутка или умопомрачение? Она стояла с растерянным и недоуменным видом, медленно вытирая полотенцем блюдце.

Продолжая свою тираду, Серошейкин вновь пошёл к шкафу, достал с верхней полки стеклянную бутылочку уксусной эссенции: «По-моему, неплохой рассказик получится. Напишу, как всё в больнице устроено, как отношение, как врачи. Только правду, ведь неправду нельзя. Напишу, каково это – с одной-то рукой жить».

Разводить уксус – семейная гастрономическая традиция, перекочевавшая от матери к Аркадию, обязательная приправа к пельменям. Машинально, не замечая своих действий, он уверенным движением налил кислоту в злосчастную кружку и жадно отпил из неё. Холод и жар мгновенно охватили Аркадия. Едкий кислый запах ударил в нос, во рту пересохло, ощутился зловредный вкус уксуса. Горло запершило, захотелось кашлять, и Аркадий почувствовал нарастающую тошноту. Рефлекторно он схватился за крышку обеденного стола, наклоняясь всем телом вперёд, высунул порыхлевший язык и часто задышал.

Ошарашенная сценой, происходившей у неё на глазах, Лида сделала то, что первым пришло на ум. Схватила стакан, наполнив его до краев водой из-под крана, с возгласом: «Пей!» – всучила в руки Аркадия. Он жадно опустошил его, поперхнувшись, закашлялся. В этот момент Лида лихорадочно гуглила первую помощь при отравлении уксусной кислотой, наткнувшись на то, что необходимо выпить масло. Быстрыми движениями она выдернула липкую бутылку растительного масла из шкафа и впихнула её горлышко в рот Аркадия. Ничего не понимая, но не сопротивляясь, он сделал несколько глотков. В горле закололо. Лида вызвала скорую.

Всё время ожидания Аркадий сидел возле кухонного стола, скрючившись на стуле, обхватив живот руками, меняя положение лишь на время для того, чтобы заливать очередной порцией воды пульсирующий пожар, разгоревшийся внутри. Воображение Серошейкина рисовало кровоточащие раны пищевода. Серошейкину было немного жаль себя. В тоже время в нём зарождался живой интерес к дальнейшему развитию действий, и он ощущал себя героем, что смог пережить такое.

Рядом с ним на полу на коленях сидела Лида. Она с сострадательной заботой заглядывала ему в лицо и спрашивала: «Зачем? Зачем ты сделал это?» Но он молчал. Возможно, она подумала, что Аркадий нарочно выпил этот яд. Серошейкин сам не мог понять, как это произошло. Но в хитросплетениях своих мыслей он нашёл подсказку:

«Неизвестно, смог бы я сломать руку или нет, а отравиться – смог. Значит, так и должно быть. Я на верном пути, если сама судьба толкает меня на это».

Приехала скорая. Лида выпорхнула на встречу долгожданных спасителей. Несколько секунд замешательства при виде молодого худенького человека в бордовой медицинской робе с короткой прической пышных волос ничего не изменили в ходе событий. Лида завела его в дом, в двух словах объяснив происшествие. Молодой человек привычно-ритмичными действиями поставил на стол пластиковый оранжевый чемодан с фельдшерской укладкой, открыл, достал из него какую-то амбарную тетрадь и что-то черканул в ней. Лида с недоверием смотрела на юного медика, а на языке повис вопрос: «Кто он такой. Неужели студент?». Но, не сумев преодолеть неловкость формулировки, так ничего и не спросила.

– Болит сильно? – спросил молодой человек Аркадия.

– Ну так… Болит, – выдавил из себя Серошейкин.

Молодой человек молча повертел какие-то ампулы в алхимическом чемодане, закрыл его и больше ничего не спрашивал.

– Надо промывать. Пойдёмте в ванную, – сухо произнёс он.

Аркадий не хотел идти, он вообще не хотел двигаться. Да ещё это чувство неловкости, даже лёгкого страха от того, что столь неприятную процедуру будет проводить незнакомец. Но героически сказал жене: «Лида, не ходи, не надо». Аркадий и медик с чемоданчиком скрылись за дверью ванной комнаты.

Пока Серошейкин стоял, опустошённый литрами воды, склонившись над раковиной, жало иглы бесцеремонно вонзилось в его ягодицу. Он вздрогнул от неожиданности действий.

– Я же говорил вам, постойте пару минут спокойно, – пробормотал молодой человек.

– Разве… Разве говорили? – тихо прошипел Аркадий.

– Это обезболивающее. Будет легче.

Действительно, довольно скоро Серошейкин стал чувствовать, как постепенно жар уходит из его тела, и удивился своему скорому выздоровлению. Теперь Серошейкин сидел, откинувшись на спинку стула, переводя дыхание, словно после долгого бега, разбросав руки в разные стороны.

Молодой медик сидел рядом, списывая данные паспорта Аркадия к себе в журнал. Лида в волнительном ожидании стояла между ними, смотря то на пишущую руку, то на мужа.

«Распишитесь здесь, – ткнул ручкой в графу молодой человек и добавил:

– Надо ехать в больницу. Поедете?»

– А что, есть выбор? – поинтересовалась Лида, удивлённая вопросом.

Молодой человек, видимо, хотел показаться остроумным и ответил, что выбор есть всегда. Но тут же понял, что фраза абсолютно не к месту. Исправляя себя, добавил: «В вашем случае выбора нет».

Аркадий измотанно и недобро взглянул на него.

– То есть вам надо ехать, – окончательно определился медик.

В машине скорой трясло. Молодой человек ехал на своём месте – затёртом кресле у окошка кабины шофёра, где уже давно отсутствовала половинка стекла, что, впрочем, было даже на руку бригаде, когда уставшие от рутины медики могли поговорить с весёлым водителем. И молодой человек тоже разговаривал с ним.

Изнеможённый сегодняшним днём, Аркадий лежал на узкой каталке, прикрыв глаза, ощущая сквозь одежду холод её железных поручней, который сейчас был ему приятен. Лида сидела рядом на клеёнчатой лавке, рассматривая Аркадия как редкостный экспонат. От незнания, куда девать руки, Серошейкин сложил их на животе одна на другую. На Лиду эта поза навела тревожные мысли, испугавшись, что однажды увидит мужа мёртвым. Всех болтало в разные стороны. Эта тряска была лучшей колыбельной для Аркадия. Словно на качелях, его уносило в сон и возвращало в действительность осеннего вечера, где приглушённая анестезией боль муторным посасыванием в груди давала о себе знать.

Путь их был недолгим. Вскоре дверь старого санитарного шаттла открылась, и бледная темнота тускнеющего вечера позвала путников на улицу. Возле громадных корпусов больницы было тихо и безлюдно, отчего трое выглядели первопроходцами. Молодой человек повёл Аркадия и Лиду в приёмную мимо главного здания с большими бежевыми колоннами, а Лиде померещилось, что она уменьшилась в размере, стала совсем крошечной. Обогнув здание, они попали в небольшой, тускло освещённый холл и прямиком двинулись в кабинет дежурного врача, минуя болтавшую по телефону постовую медсестру. Молодой человек открыл дверь, и оттуда вырвался резкий запах, по которому можно было отгадать ужин обитателя – колбасу и кофе.

– Вот к вам желающие, – играючи сказал он и пропал.

Врачебная трапеза прервалась. Потревоженный в неподходящий момент доктор не спеша стал вытирать крупные некрасивые пальцы бумажной салфеткой, спрашивая флегматичным тоном: «Что случилось?» Лида, ожидавшая этого вопроса, как по команде стала рассказывать о происшествии, не упуская деталей. Выслушав историю и наконец-то закончив свою процедуру, с той же интонацией доктор добавил: «Что ж вы, милочка, за мужем-то не следите, если он у вас всякую гадость пьёт».

Лида растерялась от странного замечания и, кажется, покраснела, но ничего не сказала. Аркадий тоже молчал. Теперь, предавшись высшей силе рокового случая, Серошейкин ждал, чем этот случай для него обернётся.

– Глотать больно? – доктор встал и приблизился к больному.

Аркадий кивнул головой.

– А говорить?

В этот момент пострадавший сам смотрел на него с таким врачебным любопытством, отчего доктор подумал: «Этот человек с причудами». А чудаков он повидал на своём медицинском веку много.

– Сейчас поставим капельницу, утром сделаем фиброгастроскопию. Ну а там по результатам посмотрим, – проинструктировал доктор и громко выкрикнул: – Ира-а!

Через пару минут в кабинете появилась молодая медсестра маленького роста, полного телосложения. Доктор дал распоряжение по поводу новоиспечённого пациента. Всё, что говорил он медсестре, содержало большое количество названий лекарств и медицинских терминов. Аркадию они слышались абракадаброй, волшебными заклинаниями, которые произносились для того, чтобы исцелять больных. А сам доктор представился факиром, хотя внешностью был больше похож на Карабаса-Барабаса, только без бороды.

Лида и Аркадий следовали по коридору за утиной походкой медсестры, которая завела их в унылую палату с раздражающе гудящей лампой, молча указала на койку у окна и тут же ушла, оставив ненадолго недоумевающую пару. К приятному удивлению поступившего, палата оказалась полупустой. Один из её насельников спал, накрывшись с головой одеялом. Второй, лежа на боку и подперев рукой голову, смотрел в телефон, который мерцающим подмигиванием подсвечивал сосредоточенное лицо. Ира вернулась с аляпистым комплектом постельного белья под мышкой и железным штативом в руках. Бельё медсестра вручила Лиде, чтобы она застелила постель, и снова исчезла. Лида развернула выцветшую простынь, накрыла ею жёсткий матрас. Аркадий старался помочь и надевал наволочку. Оба молчали. Справившись с заданием, они сели на кровать. В их позах обозначилась робость, будто они впервые были рядом друг с другом, как на первом свидании. Лида сжала руку Аркадия и посмотрела на мужа. Её серые глаза улыбались, а рот поджал пухлую нижнюю губу, отчего лицо обрело выражение, которое говорило, что всё будет хорошо и вместе они справятся. Серошейкин ответил мягкой улыбкой согласия. Дальше Лида продолжала словесно, объясняя, какие вещи собрала в сумку. Он благодарно улыбался, нежно поцеловав Лиду в нос. Совсем скоро вернулась медсестра с небольшой пластиковой корзинкой, в которой лежали медикаменты и мягкие пакеты с прозрачной жидкостью.

– Сначала укол, – скомандовала медсестра.

Серошейкин растянулся на кровати и второй раз за вечер ощутил жалящий укус шприца. Теперь на очереди была рука. Толстой занозой игла вошла в вену. Аркадий видел, как капельки бесцветной жидкости срываются в пропасть тоненькой трубочки.

– Лид, ты езжай домой, – выдавил из себя Серошейкин, удивляясь неожиданной трудности произношения, словно неведомый предмет, застрявший глубоко в горле, мешал разговаривать. – Ты же устала после работы. Да и я устал. Может, усну.

Только после слов Аркадия Лида заметила свою измотанность. Ей захотелось уже никуда не ехать, а лечь здесь, рядом, и уснуть. На секунду Лида поверила в возможность остаться в палате на ночь и огляделась. Вокруг оставалось два пустых места. Однако эта мысль показалась ей глупостью.

– Хорошо, я поеду. Но завтра? Завтра не знаю, смогу ли приехать, ведь у меня уроки с утра до вечера.

– Не переживай, – Серошейкин моргнул обоими глазами. Чеширская улыбка мимолетно расплылась на его лице.

Лида коротко поцеловала Аркадия со словами: «Поправляйся».

Совсем скоро Аркадий почувствовал, как тяжёлыми объятиями тело охватывает сон, а сознание, необременённое физической оболочкой, стремится в неизвестность.

Его увозила эскалаторная дорога вдоль узкой улицы. По обе стороны непрерывной стеной тянулись красивые здания с лепными фигурами и вензелями на фасадах. Он любовался этим архитектурным пейзажем. Постепенно движение нарастало, Аркадия несло всё быстрее и быстрее. Дома сливались в единое тёмное пятно. Серошейкин наблюдал за своим недолгим стремительным полётом со стороны, но потом вдруг оказался на кухне с растущим посередине зелёным каштаном, усеянным белыми соцветиями. Их благоухание заполняло собой всё пространство.

Под арками раскидистых ветвей самое вкусное чаепитие с нежными лепестками цветов каштана, которые Аркадий срывал и опускал в чашку. Её тепло обжигающе согревало руки. На улице вьюжила зима, в окне были видны холмистые сугробы. Там, среди них, стояла Лида, и её пшеничные волосы теперь стали белыми, как снег. Она безмолвно открывала рот, но потом из него вырвался крик мужского голоса: «Сестра, капельница!»

Ещё не успев понять, в чём дело, Серошейкин увидел над собой знакомое лицо медсестры. Её руки уже вынимали толстую иголку. Она напомнила, чтобы завтра Аркадий ничего не пил и тем более не ел перед ФГС, на что он понимающе покивал. Вырванный из сна, Аркадий хотел как можно быстрее вернуться обратно и поддался этому желанию. Но грезилось ему уже что-то другое.

По обыкновению, Серошейкин проснулся, когда солнце ещё дремало и на улице было сумеречно. Он искренне радовался, что его сопалатники ещё спят, а значит, не придётся ни с кем разговаривать. Потому что всякий раз, когда Аркадию приходилось с кем-то общаться, он испытывал волнение и неловкость, как будто был в чём-то виноват перед собеседником, и всеми силами стремился избегать этого чувства.

С детства он вёл жизнь рака-отшельника, понимая, что не вписывается ни в какие компании, поэтому проводил большинство времени в одиночестве, часами пропадая на чердаке с какой-нибудь книгой по истории, похищенной на время с маминой полки. Если выбранный источник знаний оказывался неинтересным, то Аркадий незамедлительно закрывал учебник и отправлялся на поиски и изучение чердачных раритетов, которых здесь было предостаточно. За этими занятиями Серошейкин проводил три сезона в году и лишь зимой сидел безвылазно на земле, скучая по своей крыше.

Конечно, в его жизни случались знакомства, которые перерастали в подобие дружбы, но длились недолго и заканчивались одинаково. Для Серошейкина это обстоятельство было необъяснимым, почти мистическим. Всем хорошим приятельским отношениям Аркадия судьба готовила роковой исход. Так случилось с его однокашником, единственным человеком, с которым Серошейкин чувствовал себя непринуждённо и спокойно. Несмотря на разницу взглядов и образа жизни, общие темы и схожее чувство юмора делали каждого интересным собеседником друг для друга. Их общение продолжилось и после окончания университета, которое заключалось главным образом в периодических посиделках в гараже друга, где у того была мастерская по изготовлению рыболовных приманок.

Однажды, набрав знакомый телефонный номер, Аркадий непривычно услышал женский голос: «Абонент в не зоне доступа». Через пару дней он повторил звонок и через несколько месяцев тоже, но в трубке талдычили только одну фразу. Электронная почта молчаливо оправдывалась краткой формулировкой: «Письмо отправлено», а соцсети не выдавали ни одного похожего на искомого человека. Серошейкину даже стали сниться навязчивые сны, в которых он встречал однокурсника и расспрашивал его о делах, но больше рассказывал сам о том, что он стал сниться ему. Тот в ответ непринужденно пожимал плечами, мол, не виноват, жизнь такая.

«Может быть, он переехал в другой город или даже заграницу?» Эти догадки казались самым логичным объяснением для Аркадия. Но, вопреки предположениям, развязка загадочного исчезновения оказалась драматичной и до отвращения банальной. Аркадий услышал её случайно на остановке из уст незнакомца, который рассказывал коллеге по работе о соседе, имя и фамилия которого были хорошо знакомы Серошейкину.

В тот день Аркадий прибывал в волнительном состоянии, предвкушая грядущий скандал на заседании кафедры по случаю его просьбы о смене научного руководителя. Это было ещё одно фиаско дружеских отношений студента и преподавателя, которые закончились неожиданно резко, как и не начавшаяся карьера научного сотрудника.

Стоя среди горстки людей, ожидающих автобуса, Серошейкин в онемении ловил каждое слово истории о пешеходе, которого сбила машина на повороте. Аркадий хорошо знал тот роковой поворот дороги. Все, кто жил в том районе, частенько пользовались им, сокращая путь. Это было опасно, но значительно экономило время. Спешная невнимательность стоила жизни человека, которым оказался его друг. Нужно было всего лишь несколько секунд, чтобы водитель грузовика заметил, что человек и машина стали смертельно близки. Через несколько часов мужчина скончался в реанимации с простой формулировкой: «Полученные телесные повреждения оказались несовместимыми с жизнью».

Аркадий слушал, не веря в то, что человек может уйти из жизни в момент своего цветения. Не дряхлым, больным, а просто так, легко переходя дорогу. Возможно, он даже улыбался, предвкушая удачный день. Но в то же время Серошейкин почувствовал некое облегчение от того, что нашёл разгадку своего ребуса.

На следующий день Лида застала Аркадия, идущего по коридору в сопровождении медсестры. Они направлялись в другой корпус для того, чтобы узнать главную интригу – насколько плохо обстоят дела внутри Серошейкина после выпитого уксуса. Вспоминая вчерашнее промывание с удушливым зондом, Аркадию не очень хотелось иметь дело с трубками и тем более глотать их. Но выхода не было. Процедура была крайне неприятна. Пока черный шланг пробирался к желудку, изо рта Серошейкина непрерывно текла слюна и вырывались рыкающие звуки. Аркадию казалось, что он задыхается и это последний час его жизни. Но это был не конец, через четыре минуты всё закончилось. Врач молчаливо написала что-то в карточке, вручила медсестре, и Аркадий вместе с ней, подхватив с собой сидящую в коридоре Лиду, направились обратно в отделение. Лида с беспокойным любопытством расспрашивала о результатах, но Аркадий сам не знал диагноза. Оставалось ждать вердикта доктора, к которому они направились прямиком, не заходя в палату. К нетерпению посетителей, доктор был на месте. Посмотрев заключение, с пустяшной интонацией и ноткой разочарования заявил: «Повезло. Легко отделались. Всего лишь небольшой ожог верхнего отдела пищевода. Полежите у нас до конца недельки, подлечитесь и домой. И, конечно же, строгая диета три месяца».

Доктор стал что-то искать на столе, перебирая завалы папок, вытащил листок с памяткой о диете, которой должен теперь придерживаться Серошейкин, и вручил бумажку Аркадию.

От поставленного диагноза Лиде стало спокойней, а Серошейкин укрепился в идее о том, что привело его в эту больницу проведение. Для Аркадия всё стало очевидным. То, что он испытывал в эти минуты, было похоже на прозрение. Это был его инсайт. Окрыленный состоянием, Серошейкин хотел как можно скорее записать мысли, хлынувшие потоком. Он понимал, что рожденные в голове, даже самые гениальные идеи могут умереть, если не увековечить их на бумаге. Поэтому он с явным нежеланием слушать дальнейший рассказ врача буркнул: «Хорошо». Быстрым движением взял Лиду под локоть, развернул к выходу и решительным шагом вывел из кабинета.

– Ты же помнишь, что я тебе вчера говорил о моём писательском пути. Ну, о том, что мне всё надо самому прочувствовать. Видишь, мы здесь. Это не случайно, – Серошейкин вёл не успевшую опомниться Лиду по коридору и рассказывал негромким голосом на ухо, как будто открывал ей большую тайну, – значит, из этого я смогу вынести что-то очень важное.

– Из отравления? – по-детски спросила Лида.

– Не обязательно, но из своего пребывания здесь – точно.

Они вошли в палату, оба соседа были на месте. Лида поздоровалась, ей ответили.

Подойдя к кровати, Аркадий достал из-под подушки изношенный молескин в твёрдом коричневом переплёте, в котором всегда жил какой-нибудь инструмент для письма, и каракули побежали по странице. Лида, хорошо знавшая это состояние, догадалась, что Аркадий уходил в страну воображений и был уже не с ней.

– Может, тебе что-нибудь нужно купить?

Ответа от Аркадия не последовало, а на страничках блокнота одно за другим выскакивали слова.

– Я тогда пойду?

Аркадий не отвечал.

Лида аккуратно приблизилась к его колючей щеке и осторожно поцеловала.

– Хорошо, – буркнул Серошейкин, не отрываясь от записи.

«Вокруг нас есть знаки, которые помогают, указывают человеку на правильный путь в достижении своего предназначения, это дар. Дар человеку, чтобы найти наиболее короткий путь к счастью. Но счастье есть не только радость, это понятие абстрактно-индивидуальное, ибо человек может быть счастлив и в страдании, находя в нём упоение, не подозревая, что уже не может жить иначе. Однако истинная цель счастья – исполнить своё предназначение, выполнение своей миссии на Земле. Всё исходит из относительности явлений и понимания бытия, в соизмеримости многого и малого для конкретного человека. Предназначение заложено в нашей личности и обусловлено генетически, «генетическим кодом». То есть подсознательное стремление к своему предназначению – есть счастье для человека, может и не осознанное».

Аркадий писал сбиваясь, не успевая следовать за мыслями. Не дописывал предложения, уже начиная другое.

Избавившись от своих рассуждений, Серошейкин захлопнул книжку, поместив её в низенькую тумбу у кровати.

– Ты что, мемуары пишешь? – иронично проговорил знакомый голос из сна.

– Почти, – не желая вступать в беседу и ещё больше не желая выдавать причину своего прибытия, Аркадий стал натягивать на углы неказистого матраса измятую простынь.

– Серьёзно, писатель? – удивлённо произнес всё тот же голос.

– Да, – подавляя ком в болящем горле, спокойным голосом отрезал Аркадий, переминая подушку и придавая ей более пышную форму.

– Надо же, я живых писателей ни разу не видел.

Серошейкина в душе позабавило это замечание, он обернулся с легкой улыбкой насмешки и любопытства, чтобы посмотреть на говорящего, и скрутил «рулетиком» одеяло.

– И как же фамилия у тебя?

– Серошейкин.

– Наверное, ты для детей пишешь? Я не слышал.

– Нет, не для детей.

Серошейкин подумал о том, что как важно иметь правильную фамилию для писателя. Первым на ум пришёл Антон Павлович Чехов. И губы Серошейкина еле слышно повторили имярек: «Антон Павлович… Чехов. Даже во рту приятно звучит. Может, мне сменить фамилию на какого-нибудь Фениксова. Аркадий Аркадиевич Фениксов. Нет, не очень на слух. Зато критики обязательно напишут: «Возрождение Фениксова на литературном поприще обернулось очередным шедевром». Представленное потешило Серошейкина. Он даже сел на кровать, чтобы лучше рассмотреть предмет своего хорошего настроения.

Это был молодой парень лет двадцати. Он полулежал на кровати, держа в руках ядовито-зеленый чехол, в который был одет планшет.

– А что ты пишешь? – не унимаясь, продолжал сыпать вопросы сопалатник.

– Прозу. Обычно рассказы, но иногда из них вырастают романы.

Глаза Серошейкина инстинктивно впивались в интервьюера, рассматривая выступающий вперед подбородок, крючковатый нос и копну темных волос, торчащих в разные стороны. Этот въедливый взгляд немного смутил собеседника. Молодой человек на несколько секунд отвёл глаза в сторону, а потом вновь вернул взгляд на писателя. Аркадий всё также пристально смотрел. И молодой человек отшутился:

– Нет, я не подхожу на роль главного персонажа.

Аркадий промолчал и странно улыбался. Молодой человек подумал:«Правду говорят, все писатели с прибабахом». Его взгляд вновь соскользнул со смотрящего Серошейкина в виртуальную реальность.

Гармонию созерцания Серошейкина нарушила вошедшая девушка, которая оказалась гостьей юноши. Обрадованный её приходом, он быстрыми движениями развернулся, поставив босые ноги на пол, но тут же схватился за живот и съёжился от боли. Девушка подпорхнула к нему, осторожно дотронувшись плеча, и, наклоняясь к его лицу, стала о чём-то спрашивать. Ей отвечала кислая гримаса боли. Через несколько минут парень убрал руки с живота и вновь заулыбался, желая удостоверить гостью, что всё у него хорошо. Девушка поставила шуршащий пакет с продуктами на квадратную крышку тумбы, поглядывая на бесстеснительно наблюдающего за происходящим действием Серошейкина. Молодой человек тоже посмотрел на него и что-то ей сказал весёлое, отчего девушка улыбнулась. Оба вышли из палаты. За это короткое время Аркадий подметил, что его персонажи при общей непохожести имеют много сходных черт в лице. Ему стало любопытно, кто они друг другу. Но, к сожалению, этого узнать он не мог, потому что оба ушли, и Аркадий отпустил вслед за ними мысли об этой парочке. Серошейкин встал и посмотрел в окно. На безоблачно-голубом фоне колыхались ветки золотых платанов, и сквозь них были видны железные трапеции крыш больничных корпусов. Серошейкин проплывал взглядом по этому пейзажу. Изношенный вид кровли выдавал постройку прошлого века. Аркадий задумался: «Ведь действительно, больницу восстановили в пятидесятых на руинах бывшей городской лечебницы, построенной в 1910 году по завещанию тяжело больной вдовы. Да, чему быть, того не миновать. И война не помешала исполниться этому предписанию».

Серошейкина внезапно переполнило сильное желание рассмотреть нутро больницы, сменившееся тягостной тоской от невозможности сделать это. Но мысль о том, что соседнему зданию была отведена роль поликлиники, спасительно обрадовала Аркадия. В отличие от закрытых отделений, туда мог попасть каждый, в том числе и он. Серошейкин решил незамедлительно отправиться туда и пошагал мимо лежащего больного, лицо которого заслоняла развернутая книга сканвордов. Аркадию ещё не удалось увидеть внешность соседа, потому что его голова всё время была под прикрытием. Однако одну особенность Аркадий узрел сразу – необычной формы туловище, которое всё время пряталось под одеялом, но странные пропорции оно скрыть не могло.

В отделении ощущался сильный запах лекарств, на площадке он смешивался с запахом столовской еды и нечистотами, образовывая противный едкий аромат, который знаком всякому человеку, побывавшему хоть раз в больнице. Аркадий спускался вниз по серым ступенькам с массивными крашеными периллами. Ему были приятны и удивительны своей сохранностью остатки прошлой культуры. Он представлял, что выйдет сейчас во двор и очутится во времени, ровеснике этих самых перил.

Оказавшись на первом этаже, Серошейкин услышал знакомый грохающий звук. На самом деле Аркадий бывал здесь и не раз, только когда ещё был маленьким. Бабушка брала его с собой «на сутки». Аркадий практически ничего не помнил, и многое изменилось с тех пор, но грузопассажирские лифты с маленькими круглыми окошками и оглушительно-громко открывающимися дверьми, на которых он катался вместе с санитарками, запомнились ему навсегда.

Тёплая осенняя погода располагала к прогулкам, поэтому народа было много. Все наслаждались последними отголосками лета, медленно прохаживались, хрустя опавшими листьями. Аркадий тоже совершил моцион вокруг лазарета, рассматривая ансамбль зданий. Снаружи, где больница была доступна всеобщему взору, она выделялась недавно выкрашенными светло-золотистыми стенами и белыми пластиковыми рамами больших окон. Однако со стороны двора строение выглядело иначе. Стены были давно нетронуты краской, местами и вовсе крошились. С оконных деревянных рам слетала мелкой чешуйкой голубая краска, успешно приземляясь на головы ковыляющих больных. Серошейкину показалось, что здание застряло между прошлым и будущим. Оказалось, что внутри поликлинического корпуса дело обстояло также. На первом этаже располагалась одетая в белоснежный кафель урбанистическая регистратура. В прозрачных кабинках за большими плоскими мониторами сидели барышни в светлых костюмах с именными бейджами, записывая толпы страждущих на приём к врачу. Над головами посетителей мигало табло с расписанием работы докторов и слепящая зелёным светом бегущая строка, которая разъясняла все виды платных услуг. Но чем выше поднимался Аркадий, тем сильнее менялась обстановка. Краски тускнели, а интерьер становился скромнее. На третьем этаже он попал в блёклый зал ожидания. Здесь было не так много людей. Одни стояли маленькими кучками перед высокими, некогда белыми, а теперь пожелтевшими дверьми, нервно ожидая своей очереди. Другие сидели по периметру площадки на затёртых чёрных кушетках, свесив голову над светящимися экранами телефонов. Атмосферу заброшенности дополнял облезлый куст китайской розы, на котором был заметен слой пыли, и листья казались такого же грязно-серого цвета, как и дощечки изношенного паркета. Аркадий расположился у полуоткрытого окна, наблюдая за окружающими. Ему казалось, что время здесь застыло, и ностальгия стала подкатываться щемящей тоской к сердцу, а разум наполняться воспоминаниями из детства.

Он видел снежно-голубой накрахмаленный халат и колпак бабушки, её мозолистую руку. Она вела его через двери в сестринскую, где Аркадий вынужденно спал на кушетке. Он слышал добродушный смех медсестёр, которые угощали его вкусными конфетами «Москвичка». Вспоминал простоту, которой не было внизу и почти уже нигде не было. А здесь щербатые стены еле слышно шептали о ней. Аркадий хотел подняться на последний этаж, но проход туда был закрыт на ремонт. Ему оставалось только догадываться, что творилось наверху. Эти мысли его волновали. Он странствовал по большим коридорам медпункта, ходил с этажа на этаж, с нездоровым любопытством бродил среди толпящихся пациентов. Ему нравилось подслушивать чужие разговоры в надежде заполучить оригинальный сюжет.

Вернувшись в палату, Серошейкин обнаружил, что ничего не изменилось с момента его ухода. Только маленький пластиковый стаканчик с цветными таблетками появился у него на столе. Аркадий хотел записать впечатления от прогулки, но ему помешал мужчина, разгадывающий кроссворды, который резюмировал вибрирующим голосом, что приходила медсестра, но, поскольку не застала Серошейкина на месте, просила подойти к ней, когда он вернется. Сказанное произносилось из-за глянцевой ширмы книжной обложки, разделяющей два взгляда – Серошейкина и незнакомца. Аркадий слушал молча, смотря в сторону говорящего, не подавая никаких признаков присутствия. Через пару мгновений после сказанного из-за кромки журнала всплыли круглые карие глаза и скрылись обратно. Говоривший, видимо, хотел убедиться, что Серошейкин услышал послание. Аркадий ещё несколько секунд постоял в ожидании чего-то и послушно отправился на поиски медсестры. Шлёпая тапками по коридору, он думал об увиденной части портрета и пытался дорисовать его. Эти грустные круглые глаза напоминали взгляд бездомного кота, в котором читалось многое: и заискивающее ожидание, и неоправданная надежда, доброта, тревога.

С детства Серошейкина мучал дурацкий вопрос: «Отчего некоторые люди так похожи на животных?» В своей жизни Аркадий повидал многих людей, которые в его глазах сразу теряли человеческий облик, превращаясь в разных существ. Но Серошейкин не знал, было ли это сходство только внешним или нет.

Процедурный кабинет оказался пуст. Аркадий пошёл в комнату отдыха для медперсонала, где пили чай и весело разговаривали о чём-то. Все сидящие были ему не знакомы. Аркадий, как приговоренный, назвал свою фамилию и номер палаты. На его слова отозвалась медсестра напускным тоном, в котором звучали заигрывающие нотки, отчитала Серошейкина за его отсутствие на месте в положенное время и велела идти в палату, готовится к капельнице. Не говоря ни слова, с азартом размышляя над необычной внешностью загадочного пациента, Аркадий отправился обратно.

Когда он вошел в палату, то объект его интереса лежал на боку, отвернувшись к стене. У Аркадия мелькнула мысль подойти и рассмотреть его поближе, но всё же он понял, что это будет выглядеть слишком странно, особенно если сосед не спит.

Серошейкин лёг на кровать, положив под голову руку, при этом одной ногой оставаясь стоять на полу. Радостные и хмурые мысли роились в голове, сталкиваясь друг с другом, образовывали то состояние, что принято называть переменчивым настроением. Аркадий заметил, что, оказывается, сегодня ничего не ел. Возможно, он не вспомнил об этом обстоятельстве, если бы его желудок не хотел вступить с ним в диалог, издавая протяжные звуки. В этот момент в палату вошла медсестра модельной внешности, пропуская перед собой новенький штатив на колесиках с заправленной капельницей. Осматривая руку Серошейкина, она по-прежнему что-то игриво болтала, но сказанное Аркадий пропускал мимо ушей, потому что теперь думал о Лиде, точнее о вкусной домашней еде, которую она готовила. Закончив дело, медсестра предложила номер сотового, чтобы Серошейкин позвонил ей, когда закончится лекарство в капельнице, но Аркадий не услышал и этого.

– Ну, или позовёте, – разочарованно и будто равнодушно произнесла она.

После её ухода Аркадий, стараясь не потревожить руку, чуть было не съезжая с кровати, дотянулся до провисшей дверцы тумбочки. Из образовавшейся щели извлёк простенький, старомодный кнопочный телефон. На сером квадрате экрана мигал конвертик, словно требовал незамедлительного ответа. Сообщение было от Лиды, она интересовалась самочувствием. В ответ Аркадий кратко описал свои впечатления от сегодняшнего путешествия, закончив просьбой что-нибудь принести завтра поесть и желательно пораньше. Из чего Лида заключила, что Серошейкин был сильно голоден. И отозвалась фразой, что он совсем не думает о своём здоровье. В ответ Серошейкин послал ей скобочку улыбки.

Аркадий не очень любил пользоваться телефоном. Сотовый сильно отвлекал его назойливыми звонками, поэтому Серошейкин предпочитал держать мобильник от себя подальше. К тому же всякий раз, разговаривая по телефону, Аркадия не покидало ощущение того, что все вокруг замирают и слушают только его слова.

После непродолжительной смс-беседы Серошейкин пытался размышлять об увиденном, но оказалось, что голод не лучший собеседник для философа. В палату вернулся студент и, как назло, первым делом стал рыться в пакете с едой. Аркадий прикрыл глаза. В это время студент глухо зашуршал фольгой, и по палате распространился мясной аромат. От запаха съестного утроба Серошейкина призывно заурчала, надеясь заполучить лакомый кусочек. Это было отварное филе курицы, которое и так не очень жаловал молодой человек, а за последние месяцы своей болезни и вовсе стал ненавидеть. Поэтому с щедростью предложил угощение голодающему писателю, приправив блюдо своеобразной шуточкой: «Угощайтесь, зима будет холодная», – и оставил еду на столике возле Аркадия. Наверное, Серошейкин был бы плохим актёром, не умея скрывать свои подлинные чувства, потому что сейчас его выражение лица выдавало плохо сыгранное пробуждение с прищуренными глазами и нелепым удивлением от сказанного. Он хотел отказаться, но вместо: «Спасибо, не надо», желудок запротестовал так, что Аркадий пошёл на уступки и сказал: «Спасибо, я поем после капельницы».

Аркадий ел мясо, студент, по обыкновению полулежа, смотрел что-то на планшете. Серошейкину было непривычно не чувствовать вкус пищи, и он подумал, что человек неизбежно нуждается во вкусовом разнообразии лишь исходя из своей физиологии. Получается, что его пристрастие к вкусной пище есть процесс естественный и неизбежный лишь по своей анатомии вкусовых рецепторов, которые оказались травмированы.

Сытый желудок разморил тело. Аркадий отчего-то вспомнил поучения своего покойного деда о том, что есть надо ровно столько, чтобы остаться немного голодным, а сам часто ел по ночам. «Что скажешь, война оставляет странные привычки за собой».

Серошейкин не заметил, как мысли стали сливаться с образами и превратились в сон.

Сначала он услышал возню и бурчание голосов, потом почувствовал неприятно яркий свет, ощутимый через закрытые веки. Открыв глаза, Серошейкин с удивлением увидел благообразного старца, усаживаемого дородной санитаркой на соседнюю кровать. На некоторое время Аркадий потерял координаты своего пребывания, не разбирая, наяву ли происходит действие или нет. Поскольку внешность старика для современности была весьма необычна. Его голову обрамляли льняные волосы и борода, а глаза были как безоблачное небо, контрастно выделяющиеся на фоне багряной кожи лица. Аркадий отметил, что такой не помутнённый взгляд редко встретишь у пожилых людей. Одежда его тоже была необычна: белая косоворотка с вышитым низом и рукавами, поверх которой была надета безрукавка, тёмно-синие порты и кроссовки. Старик медленно мотал головой, причитая: «Родненькие, ну сколько можно?» В ответ женщина спокойно отвечала: «Успокойтесь. Ложитесь». Совсем скоро пришла медсестра, она измерила давление и сделала укол. Предупредив деда, что будут следить за его состоянием, обе вышли, погасив свет. Больной тяжело дышал, периодически издавая стонущие звуки, от которых в палате никто не спал, но все лежали тихо, будто ничего не происходит. Через какое-то время он успокоился, и ровное сопение вновь убаюкало больных.

Аркадий проснулся под шоркающее хождение в коридоре. Дверь в палату была непривычно открыта, и все, видимо, устремились на завтрак в столовую. Серошейкин поднялся с постели и пришёл в недоумение от увиденного. На соседней кровати спал другой человек, мужчина средних лет, с неказистым ёжиком русых волос, бледным и помятым лицом. Аркадий долго рассматривал его, не понимая, как могло случиться такое превращение, пока взор не наткнулся на маленькую коробочку, где плавали две голубые линзы. Серошейкин догадался, что этот человек был актёр. В этот момент Аркадий испытал сильное разочарование, будто его нарочно обманули, и вышел из палаты. Он направился в душевую комнату в конце коридора. В небольшом зеркале Серошейкин заметил, как некрасиво заросло его лицо, сделав вывод, что это ему совсем не идёт. Не хотелось представать в таком виде перед Лидой. Аркадий поплелся за бритвенными принадлежностями обратно. Серошейкин чувствовал сильное раздражение от того, что плохо спал, поздно проснулся, ничего не написал, а самое главное – от непонятного представления, которое он принял за правду.

Войдя в палату, Аркадий увидел ночного гостя сидящим на кровати и бодро разговаривающим со студентом. Серошейкина кольнула ревность, потому что молодой человек болтал также непринужденно-шутливо, как и с ним ранее. Все сложившиеся факты вызвали чувство сильной антипатии к новоприбывшему.

Увидев Серошейкина, незнакомец громко вскрикнул: «О, ещё один болящий!»

При этих словах лицо Аркадия сразу выдало плохо скрываемое презрение и злость. Он молча прошагал к своей койке. Но незнакомец не останавливался. Развернувшись к Аркадию лицом, продолжал: «Ну каково вчера-то было! Сам напугался, что помру не в своем теле. Пади никто не догадался, и похоронили бы как безызвестного дедулю. Вот оно, служение Мельпомене! Наградой мне гипертонический круиз! Я ведь по-другому не умею. Надо правдоподобно, вкусно играть. Вот и репетирую вечерами напролет перед зеркалом, я человек одинокий».

Аркадий бесстеснительно громко шуршал пакетами, стараясь не слушать его болтовни, но с одной мыслью согласился: «Всё, о чём ты хочешь рассказать, сначала испытай на своей шкуре». Отыскивав необходимые предметы, Серошейкин незамедлительно удалился. Вслед ему донеслось: «Подумаешь! Художника обидеть каждый может!» При этом актёр изобразил такую гримасу, в которой сложно было понять, жалок ли он был в эту минуту или надменен.

Приведя себя в человеческий вид, Аркадий с нетерпением ждал Лиду, прохаживаясь у окна в коридоре, зная, что она вот-вот появится. Интуиция его не обманула. Сквозь пыльные струйки, оставленные на стекле давнишним дождем, он увидел, как Лида идёт по завьюженному янтарной листвой двору, и казалось, что вокруг неё разливается тёплый медовый свет. Этот пейзаж распогодил мрачное настроение Серошейкина. Он почувствовал облегчение от груза раздражительности.

Как и прежде, он встретил Лиду с нескрываемой детской радостью, словно её приход всё должен был поставить на свои места. Действительно, в палате теперь царила привычная атмосфера спокойствия. Студент был с телефоном, другой прятался за газетой, а актёр лежал в умиротворенной позе покойника, уставившись в потолок. Оба сели на кровать. Лида принялась раскрывать вкусно пахнущие баночки. Обитатели палаты инстинктивно оживились, будто ждали этого сигнала, чтобы достать из своих закромов съестные припасы. У новенького провизии не оказалось. Заметив это, Лида радушно предложила угощение. Он не отказался. Аркадий лукаво взглянул на соседа, чувствуя превосходство, оказавшись как бы великодушнее него. Это ощущение тут же захлебнулось от любопытства, долгожданной разгадки облика кроссвордиста с тревожными глазами.

– И правда похож. Похож на кота. И усы, и эти неказистые тёмные волосы с проседью, – восторженно-удивленно шептал он Лиде.

В ответ она безнадежно покачала головой: «Ты как ребёнок, Серошейкин».

Мужчина ел оладьи со сметаной, оставляя белый след на кончиках щётки волос. В глазах Серошейкина это обстоятельство ещё больше добавляло натурализма кошачьему образу. Аркадий заворожённо видел перед собой огромного, потрёпанного бездомной жизнью кота, осмотрительно озирающегося по сторонам.

– Неприлично так пялиться на человека! – тихо произнесла Лида, наклоняясь к Серошейкину, стараясь отвлечь его.

– Ты что, сегодня в роли моей учительницы? – расплылся в улыбке Серошейкин.

Эта магическая улыбка не могла остаться без встречной реакции. Лида тоже улыбалась.

– Как ты себя чувствуешь?

– Отлично! Особенно с этими чудными таблетками, – Серошейкин показно-учтиво, словно представляя зрителям, указал рукой на прозрачный стаканчик, стоящий на тумбочке, в котором ежедневно обновлялась порция лекарства.

– Надеюсь, не они источник твоего хорошего расположения духа, – улыбаясь, произнесла Лида, поддержав шутливое настроение мужа.

– О, моё лекарство – это ты! Ты сама всё знаешь прекрасно! Давай прогуляемся.

Мужчина и женщина, держась за руки, медленно шли по иссохшему ковру листопада. Со стороны казалось, что они плывут по рыжей реке времени мимо прохожих. Так неспешно и отстранённо было их движение. Он рассказывал ей о своих впечатлениях от этого места, о будущих сюжетах. Она слушала, не перебивая, наслаждаясь его изящным повествованием. Аркадий ценил в Лиде слушателя и соратника. Её заинтересованное молчание и уместные вопросы помогали Серошейкину чувствовать себя значимым.

Весь день они провели вместе на воздухе, почти забыв о том, где находятся.

Серошейкин планировал провести вечер в душевной беседе со своим молескином, но глупая болтовня актёра сильно отвлекала его, и Аркадий искал уединения. Не найдя места лучше коридорного окна, Серошейкин примостился спиной к узкому подоконнику и открыл кремовые страницы записной книжки. Иногда его взгляд отвлекался от фраз, устремляясь в темнеющую полоску уличной перспективы. Он всматривался вдаль, сквозь пространство, догоняя мысли и возвращая их обратно заложниками чернил и бумаги. Но когда слова стали сливаться воедино, танцуя вереницей на листе, Аркадий понял, что пора идти спать.

Утро воскресенья начиналось как обычно: вялым движением больных по коридору, лязганьем столовских ложек, неприятным вкусом лекарств и назойливыми хождениями посетителей, среди которых оказался коренастый мужчина средних лет, пришедший к угрюмому соседу Серошейкина. За проведённое время в палате Аркадий ни разу не заставал у него посетителей. Похоже, что пациент и сам был удивлён визитом неожиданного гостя. Серошейкин это заметил, подумав, что, видимо, должен состояться важный разговор. Аркадий был заинтригован, оказавшись кстати в удобном положении для молчаливого участия в их диалоге. Серошейкин сидел на кровати, опершись на изголовье, согнув ноги в коленях, которые служили удобной опорой для письма. Но сейчас всё это служило прикрытием его интереса.

Было видно, что пришедший волновался и чувствовал себя неловко. В руках он держал кулёк с фруктами, который сразу неуклюже сунул в руки больного, как маленький ребёнок, которого попросили угостить взрослого. Некоторое время молчал, а потом задал самый очевидный вопрос: «Как здоровье?» Перед ответом кот сперва отвернулся на несколько секунд, словно набирая воздух, и выдавил: «Да всё также. Бывало и получше». Его голос издавал вибрирующие звуки расстроенного пианино, а веки прищурились, образуя лучики морщин. Возникла пауза, но он продолжил: «Не ожидал тебя увидеть. Спасибо, что пришел». Несмотря на это «спасибо» в интонации слышались ноты обиды. Опять возникла пауза.

– Извини, я пришёл с плохими вестями, – посетитель достал из кармана сложенную вдвое телеграмму и произнес на выдохе: «Короче, брат твой умер».

Глаза собеседника мгновенно сделались большими и будто стеклянными. В этом взгляде прочитывалась ненависть к пришедшему, словно он был виновником смерти дорогого человека. Кот с непониманием взял бумажку, приблизил к себе. Собеседник продолжал: «Не знаю, почему тебе не позвонили, я случайно вчера встретил почтальона».

Кот встал и подошёл к окну. Теперь он был доступен взгляду Серошейкина с ног до головы. Его грудная клетка была раздута неизвестной для Аркадия болезнью, и безобразность формы неизбежно приковывала взгляд. Лучи солнца ярко светили в лицо смотрящего, и Серошейкин видел блестящие мокрые полоски кожи. Кот молчал. Эти слёзы были красноречивее слов. Но вдруг его молчание прервалось содроганием. Он выпалил: «Не успел, не увидел! Ни родной сторонушки, ни братика любимого, единственного браточка!» Он закрыл худыми ладонями лицо и зарыдал, а тело некрасиво содрогалось от всхлипов.

В услышанных словах Аркадий почувствовал столько горечи, безвозвратной утраты, ушедшего времени, что ему самому захотелось плакать. Он был потрясён столь искренними и столь сильными страданиями человека, видимо, живущего давно на чужбине, вдалеке от родных, родного дома. Аркадий вдруг неожиданно осознал, что самые сильные эмоции рождаются в страдании, и ещё подумал, что время очень дорогое и важное существо, потому что время – это единственное, что держит человека в действительности.

Гость пробыл недолго. Но увиденная сцена произвела неизгладимое впечатление на Аркадия. Весь день он проходил сам не свой, заражённый новой идеей мученичества. Он даже позвонил Лиде и попросил не приходить сегодня, объяснив это тем, что нашёл искомое. Спал Серошейкин плохо: то срываясь в сонную пропасть, то просыпаясь в душной палате. В голове навязчиво крутилась одна и та же мысль о подвижничестве и неизбежных страданиях писателя как единственно правильном пути свершения своего предназначения. Эта теория поглотила его разум. А любая идея, проникнув в сознание человека, начинает неотвратимое развитие, пока не приобретёт форму действий или убеждения.

Аркадий словно впал в забытье. Ничто не могло отвлечь его. Он смутно понимал происходящее: выписку и как они с Лидой очутились дома.

В один из, казалось бы, непримечательных дней перекошенный почтовый ящик оповестил Аркадия о новом номере журнала, где строгими печатными буквами было издано его произведение с кратким, но лестным предисловием редактора. Смотря на знакомые строки, Серошейкин чувствовал, как радость и волнение ускоряют ритм его сердца. В голове взвились обрывки недописанных сюжетов и образов, а опубликованный текст кричал о необходимости немедленных действий. Именно в это мгновение на ум Аркадию пришла та странная мысль.

На следующее утро, по сложившейся традиции, Аркадий и Лида пили чай на порожках крылечка. Лида всегда наливала чай в большие кружки, чтобы хватало надолго. Теперь, после больницы, вместо чая она готовила Аркадию овсяный кисель. Постелив на порожки шерстяной плед, они наслаждались самым прекрасным временем суток – ранним утром. По-детски задрав голову, рассматривали светлеющее небо, которое каждый раз на рассвете окрашивалось в разные оттенки.

Ещё только-только начинало светать, и доносилось пение птиц, которых днём не будет слышно. В это время воздух необычайно лёгок и пахнет свежестью. Иногда Лида думала, что за ночь природа прибирает за человеком весь шум и грязь. Оттого такое чистое, девственное утро до тех пор, пока люди не проснутся и не побегут на работу, заправляя свои машины, дымя сигаретами и болтая по телефону, не подозревая, что на земле ещё существует эта непорочность. Лида замечала, что запах у каждого времени года свой. Осенний был всегда терпкий с горчинкой, а летний с тонким сладким ароматом, но ещё нежнее – весенний, в нём запах талой воды и первоцветов, сырой морозной земли. Зима пахла холодом. Это был самый простой, безыскусный запах. И он нравился ей меньше остальных. Аркадий и Лида сидели молча, грея ладони об расписные чашки. Лида смотрела ввысь на начало дня. Аркадий глядел в мутную жижу своего зелья и тихо произнёс: «Давай уедем». Лида улыбнулась, продолжая смотреть на восход: «Ты же знаешь, мои каникулы только летом».

– Нет, Лид, давай навсегда уедем, – Аркадий серьёзно посмотрел на неё.

– О чём ты говоришь? Ты что, бредишь? – Всё с той же улыбкой Лида шутливо коснулась лба Серошейкина. Но он мягко убрал руку.

– Тебе сейчас не понять, но я попробую объяснить, – Аркадий снова опустил взгляд в кружку, сильно сжимая её в руках, – помнишь, я говорил, что по-настоящему могу писать, только когда сам переживу написанное? Мой последний текст тому подтверждение. Но всё гораздо глубже. Он стал нервно водить головой, глядя в разные стороны, будто искал растерянные слова. – Знаешь, я понял одну важную вещь… Самые сильные эмоции – от страдания. Но они не столь важны, как сама суть писательской стези. Она заключается в неизбежности этого чувства. Иначе художник остаётся мёртвым, поэтому мои прежние тексты тоже были мертвы. Посмотри на русскую литературу – она зиждется на страдании. Пушкин, Толстой, Достоевский, Гоголь, Есенин – это всё о страдании! И пусть да, каждый понимал его по-своему, но путь их был один и тот же. И дело не столько во мне, сколько в самом предназначении. Аркадий поставил кружку на порог и взял горячими ладонями её лицо, вонзив холодный взгляд в беззащитные глаза Лиды.

– Пойми, мне нужно ощутить эту утрату по-настоящему. Для меня разрыв с местом, где я родился, каждый день ощущая его неотвратимое взросление вместе со мной. Местом, где сосредоточено всё то, что я люблю – моё сердце мира. Понимаешь, этот ущерб приведёт меня к неизбежному мучению. Надо продать дом и уехать.

Приятное тепло его рук обдало жаром после сказанных слов. Лида освободилась от них, мотая головой, как собака освобождается от ошейника.

– Продать? Продать наш дом? Я допускаю ещё нелепый переезд, но продавать дом, нет, не объясняй мне – это безрассудно!

Она тоже опустила кружку на холодный бетон и там же оставила свой взор, поднесла руку ко лбу и умолкла. Аркадий нежно обнял Лиду за плечи, спокойно продолжая:

– Ты не понимаешь, переезд – единственный выход, и всё указывает на это. Я много думал, но без тебя я не смогу.

Аркадий окунул своё лицо в цветочный аромат её распущенных волос, крепко зажмурив глаза и стиснув зубы так, что Лида кожей ощутила болезненное содрогание мышц.

Утро наполнялось красками, освещая тёплыми лучами застывшие фигуры мужчины и женщины. После долгого молчания Лида обречённо произнесла: «Серошейкин, ты как ребенок».

Конечно, она видела, что последние две недели Аркадий был особенно задумчив и серьёзен, словно чем-то болен. Лида думала, что он обдумывает очередной сюжет, и старалась не навязываться ему. Но всё оказалось гораздо значительнее.

Ещё долгое время Аркадий терроризировал Лиду отъездом и продажей дома. Это стало его навязчивой идеей и единственным, как ему казалось, путём к написанию своего заветного текста.

Они стали готовиться к отъезду. Первым делом Лида написала заявление на увольнение, что не просто удивило, а шокировало коллег. На множественные вопросы она растерянно давала невнятные ответы, что ещё больше вводило всех в недоумение. Дальше дело оставалось за деньгами, потому что Лида отстояла решение отсрочить продажу дома. Перед Лидой и Аркадием стояла задача раздобыть недостающую часть неизвестной суммы, чтобы купить жилье неизвестно где, но главным образом подальше от родного края. Порой ей казалось, что это просто дурной сон, а иногда – что она сошла с ума, ввязавшись в авантюрный бред. Оказалось, что занять денег не у кого, кроме её родителей. Лиде было неловко рассказывать им о такой глупости с переездом, тем более просить на это средства. Единственной зацепкой для оправдания была вера в гениальность Аркадия, которой нужен толчок, чтобы раскрыться. Этими мыслями она спасалась, веря в них с каждым днём всё больше. С таким убеждением Лида отправилась в гости к родителям, которые жили за сотню километров от единственной дочери. Серошейкина она преднамеренно оставила дома, потому что его бредовые рассуждения родители явно бы не одобрили. Как не понимала его собственная мать, с которой они общались редкими формальными звонками по большим праздникам. Их чужеродность стала обозначаться с малых лет мальчика в частых ссорах между родителями. Впрочем, Серошейкин не знал, кто был из них прав, а кто виноват, потому что папа ушёл из семьи до того, как Аркадий мог рассуждать на такие темы. Подрастая, он всё больше напоминал отца. Возможно, это сходство было только внешним, но его было достаточно для того, чтоб мать видела перед собой копию человека, ею ненавистного, и в душе не могла разорвать это отождествление с сыном. Может быть, поэтому у них складывались авторитарные отношения, а может, потому, что Ольга Павловна была строгой учительницей. Но мальчик ждал материнской ласки и сердцем тянулся к ней. Иногда он пытался рассказывать свои размышления, в которых проявлялась недетская смышленость, ожидая увидеть расположение в глазах мамы. Но вместо ответных чувств всегда срабатывала сухая схема: «хорошо – плохо», «можно – нельзя». Холодность и недовольство сыном постепенно убивало в Аркадии инстинктивную необходимость в матери и желание общаться с ней. Взрослея, Аркадий всё больше уходил в себя, в свои мысли, и там вёл свой диалог. Ольга Павловна методично муштровала сына, не замечая нарастающую неприязнь к ней. И если бы не боязнь перед общественным мнением, она бы не тратила столько сил на эту дрессировку. Но фраза «Что скажут люди?» была паразитом в самом мышлении Ольги Павловны.

Когда Аркадий поступил на филологический, она не удивилась очередной глупости сына, в душе не одобряя выбор. Но подумала, что это будет выглядеть лучшим доказательством её блестящего воспитания, если сын решил преемственно идти по стопам матери.

В середине своего обучения Серошейкин поставил Ольгу Павловну перед фактом скорой женитьбы. Эта новость стала неожиданной, но облегчала её существование, поскольку и этот поступок мог стать благовидным прикрытием для того, чтобы сложить тягостные родительские полномочия и отныне считать сына «отрезанным ломтём». Оставалось решить загвоздку с жильём, в котором должны поселиться молодые. Естественно, быть под одной крышей с новоиспечённой невесткой мать не собиралась, хотя бы потому, что устала от постоянных недомолвок с сыном, у которого, очевидно, теперь появился союзник. Но и у этого вопроса достаточно быстро нашлось решение. Старый дом требовал ухода и затрат, раздражая хозяйку своей ветхостью. Уже давно у Ольги Павловны возникала мысль переселиться в квартирку поновее, на что она старательно копила средства. Теперь же эта покупка стала очевидной необходимостью, потому что дом Ольга Павловна решила оставить новой ячейке общества. Этим подарком она откупилась от всех обременительных для себя обстоятельств, закрепляя за собой пожизненное звание благодетельницы в глазах Лиды.

Детство и юность Лиды складывались совершенно иным образом. Это было благословенное время жизни. Несмотря на кажущуюся суровость инженера-конструктора Ивана Петровича, отца Лиды, он много времени проводил с дочерью, и в её памяти яркими воспоминаниями остались походы на рыбалку, истории об удивительных явлениях природы, звёздах, загадочных числах Фибоначчи. Он учил Лиду видеть прекрасное и удивительное в простых явлениях природы, которые люди принимают как данность. Даже будучи взрослой, она продолжала видеть окружающий мир с восторженностью ребёнка. Мама Лиды работала медсестрой. Эта профессия была под стать характеру, отец в шутку называл её сестрой милосердия. Лида помнила, как мама поила её сладким лекарством, от которого всегда быстро шла на поправку. Помнила, как они вместе пекли печенье, старательно выдавливая железными формочками фигурки, и ещё много чего доброго и душевного осталось в памяти.

Когда Лида познакомила родителей с Серошейкиным, то они отнеслись к нему настороженно, главным образом не приветствуя род занятия, поскольку считали литературу не тем ремеслом, которым можно зарабатывать главе семейства. Все опасения незамедлительно были высказаны дочери. Но разве любовь задумывается о богатстве? Родителям оставалось надеяться, что амуры Аркадия со временем угаснут. Однако вышло иначе, и отец с матерью уступили любимой дочери, хотя Иван Петрович внутренне продолжал относиться к зятю с особым скептицизмом. Ожидая не безоблачного существования с Серошейкиным, родители предусмотрительно откладывали деньги, рано или поздно ожидая появления их в роли просителей. И этот день пришёл.

Лида застала родителей в обед, радостно огорошив своим неожиданным приездом. В домашней обстановке всё было привычно: отец хмуро комментировал новости, держа в руках пахнущую свежей краской толстушку. Мама мыла посуду после обеда и слушала сентенции мужа. Теперь все трое вновь сидели за круглым столом, накрытым белой скатертью, окаймлённой кружевом, пили чай. Родители были заинтригованы внезапным приездом дочери, подозревая, что этот визит сулит сообщение важных новостей. Отец с пристрастием расспрашивал дочь о делах. Она живо повествовала о последних событиях, но её глазам сложно было обманывать, в них прочитывалась тревожность. Мама слушала с недоумением на лице, отец – нахмурив брови.

– Вы что, серьёзно решили бросить всё и уехать? – строго спросил отец.

В ответ Лида начала щебетать о веской причине – творческом озарении, о фуроре последнего романа, о шорт-листе большой премии, о гениальности Аркадия и обязательном успехе будущих произведений, о том, что она должна быть рядом с ним, и ещё о многом, о чём додумывала по пути в автобусе.

Отец, не желая слушать эту ересь, с недовольным видом молча скрылся за большими листами газеты.

– Доченька, ты хоть понимаешь, что это незнакомое место, незнакомые люди? Здесь тебя все знают, ты всех знаешь. А там как? Где вы работать-то будете, подумали? Кстати, куда вы уезжаете?

Лиде было безумно неловко и даже стыдно признаваться в том, что они даже не знают, куда уедут. Наобум назвавши городок, Лида добавила, что, может, они ещё пересмотрят своё решение.

– А не могли бы вы пересмотреть его обратно? – недовольно ухмыльнулся отец. – Или хотя бы поселиться ближе к дому?

– Действительно, пожили бы у нас, – мягко продолжала мама, – или сняли бы вам квартиру, глядишь, и Аркаша успокоится.

Лида, до этой фразы ещё хоть как-то бодрившаяся, неожиданно сдалась, беспомощно сев на стул: «Не успокоится. Он так горит своей литературой, что готов на всё ради успешного сюжета. Может, он и сам не хочет уезжать. Ну вот такой он у меня!»

– А я говорил, что все эти писатели только дурью маются. Бубнил из-за газеты отец. Сопли, слёзы, любовь-морковь, нет у него вдохновения. Пошёл бы работать лучше, лоботряс!

Лида молчала. А потом с горечью, надрывно произнесла: «Ну что мне, бросить его из-за этого что ли?» – и разрыдалась.

Мама принялась успокаивать её, гладя по голове, как маленькую. Лида ревела в мамино мягкое велюровое плечо.

– Мам, я не хочу. Что мне делать?

– Да гнать его в шею! – громогласно заключил отец, резко опустив газету. – Вон нормальные о семье думают, детей рожают, а этот!

К сказанному не хватало только плевка на пол, но всё же Иван Петрович был культурным человеком и вышел в другую комнату.

– Ой, доченька, – тяжело вздыхая, говорила мама, – главное, дом не продавайте. Там, глядишь, напишет свою книгу и вернётесь. Только хоть на Север не уезжайте, – с беспокойством, на полном серьёзе уточнила мама. В ответ Лида глянула на неё сострадающе-непонимающим взглядом, как смотрят на тяжелобольных, расплакавшись ещё сильней.

Постепенно все успокоились. Спокойствие было внешним. Родители старались не срываться в высказывания, скрывая плохие мысли. Общение продолжалось скомкано, нескладно, и Лида решила отдохнуть в своей комнате, обстановке, пропитанной радостью и беззаботностью детства. Это место всегда служило отличной терапией, заряжая Лиду, как батарейку, спокойствием и хорошим настроением. Здесь были её первые рисунки, помещённые в рамке на стене, фото с новогодних утренников. Любимый красный заводной будильник, плюшевый треугольный гном и оранжевый мишка в синей жилетке, который до сих пор издавал звуки, смутно похожие на рычание. Был даже маленький деревянный стульчик с выжженной на сидушке танцующей рыбой в шляпе с тростью. Но сегодня эта комната не лечила, а наоборот, делала больнее, будто говоря, что Лида бросает самое лучшее и дорогое в своей жизни.

Родители на кухне продолжали обсуждать главную новость, решая, что же делать.

– Не зря я говорил, что этот бездарь до добра не доведёт, – недовольно отрезал Иван Петрович.

– И всё же для хорошего жилья и этих денег мало, – обеспокоенно ответила мама.

Обдумав все возможные варианты, сошлись на том, что всё-таки денег дать, но небольшую сумму, надеясь на то, что на неё дети жильё нигде не купят и останутся на своём насиженном месте.

Лида уезжала на следующий день подавленная, чувствуя вину за свою просьбу. Отец холодно молчал. Мама крепко обнимала и целовала Лиду за двоих.

Вернувшись домой в плохом настроении, она застала мужа с любимым ноутбуком. Серошейкин встречал Лиду в одержимо-азартном настроении. На экране замерли в ожидании просмотра картинки жилых интерьеров с надписью «Продам». Аркадий, как обычно, немедля выдал всё, что с ним случилось.

– Лида, это сама судьба. Я знаю, куда мы переедем!

– Надеюсь, что не на Север, – уставши, с сарказмом ответила Лида.

– Нет, мы уедем сюда, – тыкая пальцем в монитор, воскликнул Аркадий,

– знаешь, я вчера ходил в магазин, – опустив глаза и теребя волосы на макушке, смущённо улыбался Серошейкин. – Была какая-то невероятная очередь, и женщина стояла передо мной, она всё рассказывала о родственнице, которая уехала именно сюда, – опять тыча пальцем в монитор, объяснял Серошейкин. – Но главное, что она этот город, как нарочно, несколько раз повторила, будто для меня! – Аркадий поднял глаза. – Ты же знаешь, я верю в знаки.

Лида сдержанно отвела взгляд от Серошейкина в сторону.

– Пока тебя не было, я несколько вариантов присмотрел.

– А ты не учёл, что твой город нам не по карману может быть? – едко отрезала Лида.

– Учёл, конечно, учёл! Я, когда смотрел, всё учел. Я продумал, что если не сам город, то хоть его пригород.

– И вот что нашёл, смотри.

– Давай пока сам, я очень устала и хочу искупаться после поездки.

– Я понимаю, тебе сложно сейчас. Правда понимаю, – Серошейкин, будто кот, трущийся об ноги хозяйки, обошёл вокруг Лиды и нежно взял за её плечи. – Я тоже люблю это место, но времени нет. Чего нам тянуть? Давай выпьем чаю и посмотрим всё вместе.

За чаем Аркадий рассказывал об удачном расположении деревни вблизи города, о том, что в деревне есть школа, что гипотетически уже сулит работу, амбулатория и отделение почты. В общем, вся та инфраструктура, которая обещает комфортное существование.

Интернетные пейзажи, выбранные для переезда, были красивы, и слова Серошейкина тоже, отчего Лиду посетила мимолётная надежда, что, может, всё не так уж плохо, может, и впрямь существуют знаки судьбы. Они долго пересматривали продаваемые домишки и, кажется, нашли для себя подходящий. Аркадий, не откладывая на потом, набрал телефонный номер, указанный в объявлении. Ему ответили. Он вышел разговаривать в другую комнату. Только что обнадёженная Лида чувствовала, как в груди, сдавливая сердце, нарастало чувство непоправимой ошибки. Лиде казалось, что её против воли посадили в поезд и увозят в неизвестном направлении. Ещё она почувствовала стыд за своё согласие.

Их отъезд был стремительным. Лида ничего не сказала родителям. Она не хотела видеть слёзы матери, не хотела видеть молчаливый укор отца, не хотела видеть квартиру, потому что знала: если она окажется дома, то уже никогда не сможет уехать.

На перроне их радостно встретила женщина в тёмно-фиолетовом болоньевом пальто, с завязанном «по-бабьи» пёстром платке с люрексом. Лида, съёжившись от промозглого ветра, оглядываясь по сторонам, не обращая внимания на слова между Серошейкиным и владелицей дома, бабой Валей. Под её несмолкаемое тараторенье они пошли от вокзала к городской площади, устеленной серыми квадратиками плитки, по которым, спотыкаясь, скакали колёса чемоданов. Их ожидала старенькая «семёрка». Водителем оказался сосед женщины, небескорыстно согласившийся на просьбу встретить предполагаемых новосёлов. Баба Валя живо рассказывала о том, какое здесь хорошее место и хорошие, отзывчивые люди, но угрюмость извозчика вызывала недоверие к сказанному. В пути Серошейкин и Лида тоже молчали. Она смотрела в мутное стекло на растущие вдоль дороги рыжие сосны. Он смотрел в тёмные глаза бабы Вали своим неподвижным взглядом, пугающим женщину, но отсутствие других покупателей стращало её ещё больше. Баба Валя что-то говорила, а Серошейкин, вовлечённый в хоровод мыслей о предназначении человека и божественной силе случая, был в предвкушении новизны и думал о том, какие строки вырастут на этой земле.

Пригород оказался далёкой деревней, встречавшей гостей ярко-звёздным куполом, громоздящимся на осыпающемся здании. Баба Валя пояснила, что церковь совсем недавно переделал из зернохранилища молодой священник, которого, как и всё, связанное с этим местом, она обозначила словом «хороший». В самой деревне было три улицы. Сверху её огораживал сосновый лес, снизу – река. Дом находился на той, что ближе к бору. Колымага остановилась на широкой песчаной дороге возле белого кирпичного строения, несуразно возвышающегося над маленьким забором. Оно не было похоже на фото, увиденное в интернете, будто за это время дом повзрослел и вырос из детской оградки.

Баба Валя с неестественной для возраста бойкостью выскочила из автомобиля и суетливо стала отпирать хитроумный замок голубой облезлой калитки. Стоя на цыпочках, она потянулась одной рукой через край низких ворот, совершая невидимые чужому глазу действия, другой проворачивала ключ. Если бы не высокие порожки дома, его входная дверь оказалась бы практически перед носом прибывших.

Незнакомый запах чужого жилья сразу неприятно насторожил Лиду, а его чужеродное нутро отталкивало своей мрачностью. Боясь спугнуть покупателей, баба Валя спешно совершала экскурсию по просторным комнатам с преднамеренно задёрнутыми шторами. Она нарочно громко топала по тёмному коридору, будто её тяжёлые шаги являлись причиной играющего пола, отдающего дребезжанием праздничных сервизов в полированной «стенке». Лида и Серошейкин безынтересно следовали за ней. Лида осматривалась по сторонам, как в музее. Ей казалось, что сейчас они походят, посмотрят, а потом сядут в машину и уедут обратно. Молчаливое поведение настораживало хозяйку и предрекало провал в сделке.

Подталкивая плечом сильно просевшую дверь, баба Валя показывала последнюю комнату со словами: «Эта комната отца, мы его недавно схоронили». Комната оказалась гораздо меньше остальных, но также плохо освещённой. По её периметру располагались столпы книг и вещей, в которых угадывалось советское наследие. Из мебели была панцирная кровать с кучей непонятного барахла и широкий стол, застроенный покосившимися башенками фолиантов. Над ним большим прямоугольником выпирала самодельная добротная полка с фарфоровыми статуэтками. От увиденного Аркадий одновременно испытал чувство брезгливости и сильного любопытства.

– А чем занимался ваш отец? – наконец хоть что-то произнёс Аркадий.

– Фельдшером был, необходимым человеком в деревне. Все его знали.

– К литературе, видимо, у него было особое отношение, если книг столько набралось, – продолжая осматривать комнату, не входя в неё, спрашивал Серошейкин.

– Ой, любил, да и сам, бывало, сочинял, – поясняла женщина.

Аркадия кольнуло в груди и бросило в жар.

– Писал? Он был писателем?! – словно сделав для себя открытие, воскликнул Серошейкин.

Его грудь распирало чувство осознания божественного проведения, он чувствовал, как каждая жилка пульсировала в его теле, словно он сам стал одной большой пульсацией.

– Да нет, он больше, – запнувшись, баба Валя продолжала, – врач он был. Но Серошейкин уже не слышал её и скользил взглядом по фарфоровым статуэткам. Их было пять, но среди них он пока что мог различить по протянутым ладоням с туфельками фигурку Вакулы и Оксаны и белого мишку, вскарабкавшегося на льдину.

– Всё, что ни случись: зуб вырвать, роды принять, лихорадить кого – то к нему, – и тут же, будто оправдываясь, добавила, – а кому ж ещё? Больше докторов-то не было. «На вызова» хоть днём, хоть ночью надо, машин-то ведь не было, всё пеши. В благодарность ему кто что даст. Кто картошки, кто зерна, а кто и побрякушку какую, – женщина кивнула в сторону расписных статуэток, – в молодости он один курс в медицинском отучился, а потом война, фронт. После войны опять поступил, на второй курс сразу взяли. Ночами учил, потому что за годы войны всё забылось. Потом на маме женился. Выпивать начал. А нас, детей, восемь душ было…

Баба Валя снова оборвала свой рассказ и обречённо подумала, что покупатели теперь точно уйдут.

– Когда же можно документы оформить? – неожиданно обернувшись, поинтересовался Аркадий.

Эти слова, как холодная вода, бодростью окатили с головы до ног бабу Валю, оставив выражение неожиданной удачи на лице. Глаза её довольно прищурились, а рот изогнулся в еле заметной улыбке и говорил о замешательстве. Через пару минут всеобщего молчания хозяйка заверещала о том, что все документы можно оформить быстро, потому что в сельсовете у неё хорошая знакомая, и вообще, в подарок она оставит часть мебели.

Едва не выталкивая посетителей из дома, она ловко выпроваживала их на улицу. Также хитроумно закрывая калитку, спешила к соседу вновь договариваться о машине. Аркадий и Лида отставали, а баба Валя уже собиралась выбивать призывную дробь в покосившиеся железные ворота соседей, но в этот момент из калитки появилось знакомое лицо водителя в старомодных квадратных очках, которые, к своему удивлению, Аркадий только сейчас заметил. Мужчина молча слушал речь соседки. Его глаза были похожи на телевизионные мониторы и обитали где-то в другом пространстве, равнодушно смотря на происходящее в этом мире. После непродолжительного монолога он также безмолвно поплелся сутулой походкой открывать дверцу ещё не загнанной машины, а баба Валя радостно махнула рукой, чтобы парочка садилась в авто.

После посещения сельсовета нужно было ехать в далёкий район. Поездка убивала много времени, не беря в расчет само пребывание в этом муравейнике перед заветной дверью. Такое обстоятельство огорчало Серошейкина, уставшего от вынужденного общения. Ему хотелось тишины и созерцания, которые всегда давала ему Лида. Аркадию было необходимо одиночество, в котором он чувствовал себя свободным не физически, а мысленно. В машине он думал о жене, потухшей и молчаливой, как никогда. На языке у Серошейкина повисли дурацкие вопросы: «Как дела?» или что-то вроде: «Тебе здесь нравится?» Но он не сказал ни единого слова, глядя на неё долгим пронзительным взглядом, больше похожим на укор.

Прошла пара недель, все дела с документами были решены. Для Лиды наступили дни, о которых со временем ничего не вспомниться, кроме бесконечной домашней возни и ощущения топкого болота, которое мёртвой хваткой тащило её к себе на дно. Баба Валя вывозила остатки вещей, оставив в наследство новосёлам пожитки отца вместе со всем содержимым комнатушки. Контейнер с вещами Серошейкиных наконец-то прибыл на новое место. График водителя требовал немедленной разгрузки. И Лида с Аркадием с утра до ночи заваливали дом и двор своим скарбом. С этого времени они существовали будто по отдельности, переживая каждый по-своему этот переезд. Неумело втискивая мебель, Серошейкин оббивал стены и углы дверных проемов. Но теперь вся их обстановка, прежде уютно смотревшаяся дома, здесь потеряла своё обаяние, обезличилась и казалась такой же чужой, как и останки покалеченной мебели прежней хозяйки. В доме воцарилась неразбериха. Только надписи, оставленные Лидой на коробках, служили ориентиром в беспорядке предметов.

Унылости безрадостным комнатам добавляли вездесущие шторы грязно-зелёного цвета, висящие взведенной гильотиной. В доме вообще было слишком много этого болезненного зелёного цвета. Он был везде: на стенах, на полу, на окнах, на затёртом диване, и Лиде хотелось изничтожить его, содрать отовсюду. С первых дней она бросила вызов дому, желая укротить его дурной нрав: чистила, убирала, что-то переставляла. Но дом всячески противился ей, оставляя каждый день новые песчаные горки по углам осыпавшейся из-под обоев штукатурки. То и дело ломал сантехнику, портил розетки и даже сделал пару дыр в хлипком полу, когда Лида в очередной раз двигала кресло.

Аркадий практически всё время проводил в коморке деда и читал. Он отдавался чтению с детской непосредственностью, всецело, даже не задумываясь о необходимости заняться другим делом. Днями напролет Аркадий читал обрывки записей. И эта неполнота сказанного не давала ему спокойствия. Что-то в них цепляло, казалось похожим на него и роднило с ним. Но что именно, он понять не мог.

Чувство одиночества и безрадостности одолевало Лиду и вконец одержало победу. Однажды она не выдержала, стала срывать ненавистные занавеси, толстые зелёные портьеры. Обнажая искрашенные слоями краски окна. И сразу ощутила, как холод с улицы запускает свои щупальцы через заткнутые тряпками большие щели в подоконниках. В этот момент Лида ощутила себя чем-то ничтожным, фитюлькой, смешной в своем бессилии. Она села на табурет, вжала лицо в ладони, чувствуя, как холодный воздух тянется в дом. Осознание своей беспомощности удручало Лиду, а бездействие Аркадия уязвляло. Она слишком хорошо знала, с каким чердачным любопытством Серошейкин перебирает вещи старика, читает его сочинения и обязательно записывает очень неразборчивым почерком свои мысли, возникающие по ходу. Только сейчас это самозабвенное копание раздражало. Досада рывком подняла Лиду с места и повела в каморку к Серошейкину. Последней каплей терпения стала эта ужасно просевшая дверь, которую приходилось силой открывать, напирая на неё плечом. Лида не знала, что сказать Аркадию, но она знала, что хочет уехать отсюда. Уехать сейчас же и больше никогда не возвращаться, даже мысленно, в этот ужас.

Серошейкин сидел за широким столом спиной к жене, было непонятно, чем он занят. Когда он обернулся, Лида увидела большие глаза в стеклянных окошках очков. Лиде померещилось, что это не её муж. Она на минуту замешкалась. Он улыбнулся. Это обстоятельство сбило запал Лиды, и она молча смотрела на Аркадия.

– Видишь эти фигурки? Правда, красивые? – Аркадий указал на висевшее над головой подобие ящика.

– Ты издеваешься? Какие фигурки? Там окна делать надо! Здесь везде их надо менять! – Лиде хотелось кричать, она еле сдерживалась, чтобы не сорваться.

– Выбери, какая тебе больше нравится, – спокойно попросил он.

– Если ты свихнулся за это время, скажи сразу, – а про себя добавила, что от этого переезда можно действительно двинуться, – кстати, зачем ты надел эти очки?

Серошейкин спокойно снял их, аккуратными движениями пальцев, сложив душки, положил на стол.

– Я просто хотел посмотреть на вещи его глазами, – спокойно и как-то по-детски наивно ответил Аркадий.

– Нет, это сон, это бред! – в её возгласе негодование смешивалось со смехом. – Чем ты занимаешься? Сейчас нужны твои руки! Посмотри, мы толком не обжились, я даже родителям еще не звонила! А ты сидишь, сидишь днями напролет среди этой рухляди.

Пристально глядя на Серошейкина, добавила: «Зачем я согласилась на все это».

Серошейкин с тем же спокойствием продолжал:

– Ты всегда во всем меня поддерживала. Да, этот шаг тяжелый для нас обоих, но ты ведь знала, ради чего мы это делаем, так почему ты так нервничаешь? – сделав паузу, недоуменно добавил: – Разве ты ещё не поняла, что это твоё предназначение – быть рядом со мной?

Эта фраза пощёчиной обескуражила, обезоружила Лиду. Она растерялась, почувствовала себя глупо, не знала, что ответить. Лиду охватило до сих пор неизвестное, неприятное чувство безвыходности, словно она оказалась заложницей. Они смотрели друг на друга, молчали. Лиде показалось, что холод с улицы добрался сюда, и стало совсем зябко. Не выдержав этого молчания, Лида вышла из комнаты. Серошейкин снова отвернулся, и было также непонятно, чем он занят. Лиде хотелось плакать, реветь от услышанных слов и непонимания. Она хотела его поддержки, помощи, хотела, чтобы он пошёл за ней вслед. Но этого не было.

Она растерянно подошла к окну. За стеклом танцевали лёгкие пушинки первого снега. Их кружил и подбрасывал ветер, не давая упасть, но они всё равно оседали на землю, на полуразрушенное здание магазина, на сухие стебли сорняков, заполнявшие собой неухоженное пространство. Лида никогда не радовалась зиме, её холоду, ощущая необъяснимую тревогу. И сейчас наступившая прежде времени чужая зима усиливала душевное смятение. Было странно и неприятно смотреть на это открывшееся зияние природы. От безысходности Лида схватилась за мрачную ткань занавеси, растекшейся тёмной лужей по полу. Быстрозатекающими руками она стала цеплять за поржавевшие зубастые прищепки тяжёлую занавесь, будто выстраивала вновь разрушенную преграду. В комнате образовался полумрак, такой, что бывает в толще воды. Вещи потеряли свою реальность и стали казаться сказочными. Лида не знала, что делать ей теперь. В минуту своей безысходности она, наконец, решила позвонить маме. Но вместо гудков в трубке сообщили: «Абонент вне зоны действия сети». Лида вновь нажала на вызов контакта, потом ещё и ещё раз. Ничего не менялось. Её бросило в жар, в уме закружились нехорошие мысли. Показалось, что ей не хватает воздуха. Лида, словно пойманная рыба, заметалась по комнате, больно ударилась ногой о какой-то предмет, упала на диван. Она корила себя за то, что ничего не сказала о своём отъезде, не звонила, и теперь, чтобы ни случилось, она виновница происходящего, она плохая дочь. Паника сменилась раскаянием, слезами, всхлипывающим рыданием. А потом Лида увидела сменяющие друг друга картины знакомых пейзажей родного города. Длинную, извивающуюся серпантином дорогу зеркального асфальта, которая возвышалась невысокой насыпью над травяными полями, и невыносимо красивый простор заката, окрашивающий оранжево-фиолетовыми красками небо. Лида ехала по ней на велосипеде навстречу к родному дому, и большая сказочная птица, похожая то ли на феникса, то ли на жар-птицу, летела над её головой.

Увиденный сон приятным впечатлением вдохнул в неё хрупкую радость. Но это чувство мгновенно рассеялось колючим напряжением, когда она почувствовала, что Аркадий сидел рядом на кровати.

– Какая ты у меня хорошая, – поглаживая Лиду по руке, произнёс Аркадий.

Лида не шевелилась. Она была насторожена, потому что не понимала и не могла предугадать, что может сделать Аркадий. Она подумала, что совсем не знает этого человека, не знает, что творится у него в голове, и, может быть, никогда не знала.

– Я люблю тебя, – спокойно продолжал Аркадий. – Пойдем.

Он слегка потянул её за руку, как ребенок тащит своего родителя, чтобы показать что-то интересное. Лида поднялась и отрешённо последовала за мужем в коморку деда.

– Ты переживаешь за деньги, а проведение больше знает, чем ты. Когда ты на верном пути, то всё вокруг помогает тебе. Нужно только смотреть на этот мир широко, понимаешь? – Аркадий остановился и обернулся, вопросительно смотря на Лиду. Она продолжала молчать.

– Нет, не понимаешь, а я сейчас объясню. Видишь эти фарфоровые фигурки? Они не простые. Я много рассматривал их.

Начавшийся рассказ Аркадия прервал громкий настойчивый стук в калитку.

– Я выйду, – холодно сказала Лида, высвободив свою руку из ослабевшей кисти Аркадия.

В холодном коридорчике Лида надевала пальто, натягивала сапоги, а к стуку прибавился протяжный призыв: «Хозя-я-ева!»

Лида вышла на порожки. Ей стала видна фигура моложавой женщины, одетой явно не по погоде. Двумя руками она держала банку молока, как бутылку дорогого шампанского, и немного приплясывала, переминаясь с ноги на ногу. Увидев Лиду, она приветливо заулыбалась. Лида отперла калитку. Женщина сунула молоко в руки хозяйки со словами: «Я-то смотрю, что-то соседей не видно уже сколько времени, может, случилось что. Дай, думаю, проведаю, познакомлюсь». Женщина быстро стала растирать покрасневшие руки, дыша на них, тем самым как бы задавая вопрос: «Долго ли мы еще будем мерзнуть на холоде?» Лида, ничего не говоря, отошла немного в сторону, уступая дорогу гостье. Банка была холодной и вот-вот норовила выскользнуть на землю.

– Не стоило так беспокоиться, – осторожно неся тару, пробормотала Лида.

– Да не за что! – громко отмахнулась гостья, поднимаясь по порожкам вперед Лиды.

Гостья вошла в коридорчик, бодро стряхивая плечами немного припорошенную снегом вязаную шаль красного цвета, быстро сняла галоши, наступая носком на задник.

– Ну что, соседка, чаем угостишь? – с задором произнесла она и пошагала на кухню, крепко кутая себя в шерстяные объятия, уселась за стол.

Её осанка говорила о породе, а во внешности была видна природная красота, подпорченная дешёвой краской, которая бледно-рыжим пятном сползала с отросших тёмных волос с редкой проседью.

Лида, уж точно не ожидавшая гостей, суетливо выискивала в шкафу запасы чего-нибудь к чаю.

– А муж-то где? Небось, отсыпается от трудовых подвигов.

Лида не знала, что ответить, потому что не поняла смысла сказанной фразы, то ли это была шутка, то ли особенность местного менталитета, поэтому промолчала.

– Меня Надей зовут, а ты, если не ошибаюсь, Лида.

Она удивленно подтвердила предположение гостьи, но сразу же догадалась, что в деревушке наверняка любые новости разлетаются как горячие пирожки и, скорее всего, прежняя владелица доложила обо всём, что знала и не знала.

Лида положила на тарелочку бублики – единственное, что было из сладкого дома, и разлила чай на две персоны, зная, что Серошейкин всячески избегал таких посиделок.

– А мой вот всё с машиной, если не на работе. Всё что-нибудь чинит и чинит. Ну хоть калымит на ней, в город кого-нибудь свозит. Я из-за этого его особо не трогаю, копейку лишнюю пусть зарабатывает, – размешивая ложечкой горячий чай, рассказывала Надя. – Вас-то каким ветром сюда занесло? Тут, наоборот, люди уехать пытаются.

При этих словах на её лице появилась лёгкая улыбка, больше походившая на ухмылку, торжествующе говорящую, что не одной её молодости здесь пропадать.

– Вон Анька не нарадуется, что сына запихнула в город учиться в медицинский. Она уж туда сыров своих поповозила, мяса, сметаны… Да и денег же, наверное. Не-е-ет, молодым здесь, конечно, не место. Работы нет, да и вообще скучно очень. Вот чем вас здешнее место приманило?

Лида замялась. Ей не понравилась её насмешка, ни чрезмерная осведомленность, ни любопытство. Ей вообще не понравилась эта женщина. Лиде хотелось ответить что-то едкое и выпроводить из дома с её банкой молока, но она понимала, что не стоит портить сразу отношения с соседями.

– Решили отдохнуть от городской суеты и шума, – спокойно ответила на вопрос Лида и медленно отхлебнула чай из кружки.

«Вас, городских, не поймешь», – подумала Надя. Но вместо этого произнесла с той же веселостью: «Ну тогда наслаждайтесь И вновь ухмылка нахально расползлась по лицу, явно обозначив некрасивое отсутствие верхнего зуба.

Лида во время чаепития поглядывала на телефон, надеясь увидеть хотя бы сообщение о том, что номер мамы снова появился в сети.

– А здесь очень плохо ловит, – с трудом откусывая кусок бублика, прищурив глаз, сказала Надя.

Это известие одновременно обнадежило Лиду и расстроило.

– Ты хоть кем работаешь? – продолжала задавать вопросы Надя.

– Учителем.

– Учителем? Учителем ты устроишься, когда кто-нибудь умрёт или если директор твой родственник! – Надя крупным глотком отхлебнула из маленькой кружки. – А муж чем занимается?

– Он писатель.

В ответ соседка громко рассмеялась. А Лида прочитала в её глазах приговор: «Мужик денег не зарабатывает».

– Ну, удачи вам, соседу привет! – не допив свой чай, засобиралась соседка. – Жалко только, что его не увидела, не познакомилась. Банку-то вернуть не забудь. А если молоко надо будет, то у нас всегда свеженькое. О цене по-соседски договоримся, – всё в той же веселой манере проговорила она.

Надя ушла так же неожиданно, как и появилась.

Появление этой бабёнки оставило неприятный след в душе Лиды, но почему-то привело в боевой настрой духа из меланхолично-подавленного настроения.

Последующее время она старалась бодриться, не поддаваться плохим мыслям. Её спасительным кругом была вера в чудаковатую гениальность Серошейкина. Как никогда раньше, она ждала долгожданного рождения новых произведений, мечтая о том, что после они уедут отсюда, а всё происходящее – лишь временные трудности. К тому же Аркадий порадовал уверенным предположением о драгоценности фарфоровой коллекции, которую можно было подтвердить элементарными действиями в интернете. Но его не было в доме. Поначалу отсутствие интернета казалось не столь заметно новосёлам. Теперь же его наличие стало жизненно необходимым. Нужно было ехать в район.

Шёл сильный снег с дождём, превращаясь в вязкую грязь на дорогах. Идти до остановки надо было ровно столько времени, за которое житель из любой точки деревни мог ощутить всю прелесть промозглой погоды. Рейсовые автобусы ходили редко, собирая по пути людей ещё из нескольких деревень. И если не уехать утром, то в этот день обратно можно было уже не вернуться, разве только на случайной попутке. Аркадий и Лида шли медленно, опустив головы, напролом ненастной погоды. А потом ещё долго ютились в бетонных стенах остановки, пока долгожданный автобус не замаячил на горизонте. Лида и Аркадий запрыгнули в его тёплое нутро. Было малолюдно и сыро. Пассажиры сразу распознали в парочке неместных, и каждый осматривал их с ног до головы, прислушивался к их говору, не подозревая, что Серошейкин сам жадно слушал их разговоры.

На соседнем сидении мило вели беседу две бабули, обсуждая самые обычные проблемы простого человека.

– Ты снова на рынок?

– Да, а куда деваться. Жить-то надо на что-то, пенсия маленькая. Вот и приходится торговать этими семечками.

– А ты в город зачем?

– Да вот, ноги болят, крутют невозможно. Наташа направление написала в больницу, провериться.

– Ой, нужны тебе эти врачи! Понавыписывают лекарств на несколько тысяч. У меня тоже ноги на погоду так ломют! Находилась по молодости в галошах на босу ногу. Я вот этим лекарством спасаюсь, – указывая на затертый пакет, стоящий на полу, говорила женщина, – нажарю семечек, и пока они теплые – ноги туда. Сразу отпускают! А врачи-то! – женщина обреченно махнула рукой, отвернувшись с недовольным видом от собеседницы, взглянув в сторону Серошейкина.

Их взгляды столкнулись. «Куколка Маша», как только что про себя окрестил Серошейкин бабушку с нарисованными тонкими дугами бровей и морковным бантиком губами, отвела недовольный взгляд от Серошейкина и снова обратилась к соседке:

– Тебе, если надо, ко мне приди, я тебе насыплю. Как пожаришь, пусть чуть остынуть, и босыми ногами туда. Сразу отпустют! Вот сама увидишь.

Серошейкин после услышанного разговора решил, что если он когда-нибудь и захочет семечек, то пожарит их сам.

Автобус наконец-то добрался до города. Лида неожиданно поняла, как соскучилась по шумным улицам, наводнённым народом, большим магазинам, цивилизации. Город её волновал, как волнует весна природные чувства. Лида с наслаждением всматривалась в витрины магазинов, цепляла взглядом ухоженных прохожих, замечая, что деревенская жизнь обесценивала красоту моды. Всё то, что городские женщины считали важным до обыденности, в деревне смотрелось глупо и смешно. Лида с досадной очевидностью осознала, как оказалась не готова к этой глуши.

– Нам сюда, – возглас Аркадия отвлек её от размышлений.

Они зашли в магазин, на крупной вывеске которого призывно обращало на себя внимание слово «Связь». Выяснилось, что даже здесь все знают о проблемах с интернетом, называя между собой деревню «Мёртвой точкой».

– Единственный стопроцентный вариант – только спутниковый интернет, – бодро пояснил молоденький продавец, – ну или модем с усилительной антенной, но это как пойдет. Гарантировать ничего не буду, – парень сделал продолжительную паузу и добавил, – зато гораздо дешевле.

Для Аркадия и Лиды выбор был очевиден.

До отправления автобуса оставалась уйма времени. Лида хотела позвонить родителям, но оказалось, что забыла телефон дома, а Аркадий брать свой и не собирался. В настроении под стать погоде они слонялись по городу, скрываясь от ветра в рыночных павильонах, каких-то магазинчиках, где покупали необходимые продукты.

День стремился к вечеру. На обратной дороге людей было битком. Все толкались, в тесноте пачкая друг друга грязью. В атмосфере консервного удушья уставшие и угрюмые покидали город. Постепенно автобус высаживал пассажиров на остановках, словно сбрасывал ненужный балласт, и остальным становилось радостней и легче от освободившегося места. Вымотанные долгой поездкой, Лида и Аркадий возвращались в сумерках, чвякая промокшей обувью по серой жиже растаявшего снега. Не успев толком раздеться и поставить пакеты с продуктами, Лида услышала мелодию телефона. Спохватившись, что это может звонить мама, скинула обувь, не включая света, вбежала в комнату. Но на экране высвечивался незнакомый номер.

– Алло, – робко произнесла она.

В трубке обрывающимися словами женский голос объяснял, что не мог дозвониться. И что как-то неудобно вышло. Что по такому поводу беспокоить, дед был из староверов, мы-то в купленном хоронили, посмотрите в сарае или на чердаке, нехорошо ведь, примета плохая. Гроб сожгите. И ещё какие-то невнятные булькающие слова.

Лида не поняла, в чём дело, но услышанное её насторожило, а усталость быстро испарилась от волнения.

В комнату вошел Серошейкин.

– Звонила мама?

– Нет, – Лида смотрела на него ошарашенными глазами, – гроб какой-то здесь, в доме.

Серошейкин пристально посмотрел на неё, будто смотрел насквозь, и ничего не говорил. Этот взгляд еще больше нагнал страха на Лиду.

– Какая-то женщина сказала, что старик был старовером и приготовил себе гроб. Я не знаю, было очень плохо слышно. Я только поняла, что его надо найти и сжечь.

Тусклая лампочка плохо освещала кухню, которая была продолжением узкого коридора. В этом закутке с двумя небольшими окошками на разных стенах в соседстве с громоздким пыхтящим котлом прошлого века, от которого некрасивой толстой чёрной буквой «г» тянулась труба, забирая ещё часть и без того маленького пространства, было совсем неуютно, даже неприятно трапезничать. Лида и Аркадий ужинали молча. Каждый думал о своём. Он верил, что с недавнего времени высшая сила ведет его к свершению своего предназначения, а следовательно, любая случайность на самом деле указывающий перст судьбы. И надо только понять, разгадать подсказку. Лиду не отпускало услышанное. Она думала о том, как дозвониться родителям, всё ли хорошо у них и о каком гробе говорила та женщина.

– А может, его и вовсе нет. Может, это чья-то злая шутка? – обнадёженно спросила она Серошейкина.

Аркадий, не слушая, отстранённо поцеловал Лиду в щёку и собирался отправиться в свою коморку. Но Лида остановила его неожиданным вопросом: «Как продвигаются твои дела с текстом?»

Серошейкин, не сочинивший ни одной достойной строчки, с явным раздражением в лице сухо ответил: «Всё будет», – и хотел уйти.

– Знаешь, от этого гроба мне как-то не по себе, – сказала Лида, – побудь со мной.

Серошейкин улыбнулся: «Если он и есть, то это всего лишь ящик, хочешь, пойдём вместе почитаем записи старика?»

– Почитай лучше, что ты написал, мне интересно, – попросила Лида.

Впервые Серошейкин отказался делиться замыслом будущего текста, сославшись на то, что художник не должен показывать незавершённую картину. Лида удивилась подобному ответу, но не придала значения.

– Пойдём спать, завтра ещё надо с интернетом повозиться.

– Только со стола уберу.

– Ничего никуда не денется, завтра уберёшь.

Иногда Аркадий засыпал в своём кабинете на кровати старика, зачитавшись до глубокой ночи. Но сегодня они были вместе. Лида подумала, что он единственный человек в этом чужом, незнакомом месте, с которым у неё общие воспоминания. Словно только это обстоятельство роднило и объединяло их. Она долго не могла уснуть от мыслей, звуков, которые слышала, не понимая, наяву они или всего лишь воображение.

Наступило бесснежное морозное утро. За ночь грязь застыла неровными холмиками земли и покрылась белоснежной пылью. Аркадий в сопровождении Лиды отправился на поиски странного артефакта. Они начали с сарая, следуя указанию голоса в телефоне. Помещение оказалось завалено хозяйским скарбом: досками, ветхой мебелью, вышедшей из строя, садовым инвентарём и рыболовными снастями. Оббежав глазами всё это богатство, стало понятно, что искомый предмет здесь навряд ли можно спрятать. Пока Серошейкин не заметил, что за дальней стенкой, служившей поленницей, уложенной практически до потолка колотыми чурками, крыша продолжалась.

Медленно расчищая себе путь от хлама, Аркадий пробрался туда. Вскарабкавшись по поленнице, как по ступенькам, схватился за край тонкой перегородки, подтянулся и увидел за ней ещё пространство.

– Что там? – взволнованно-заинтересованным голосом спросила Лида.

– Здесь сундук, топчан, новые стёкла для керосиновой лампы, какие-то вещи и то, что мы ищем.

Лида замерла. Через минуту Аркадий пропал из виду. Он перемахнул через этот забор, успев зацепиться ногой за гвоздь и порвать штаны, приземлившись на сундук. Импровизированная комнатка была аккуратно прибрана. Только койка была примята, словно кто-то только встал и ушёл. Домовина стояла в углу и действительно была похожа на большой ящик. Аркадий осторожно подошёл к ней, отсоединил тяжёлую крышку. Гроб был пустой, никаких предметов в нём не было. Аркадий с трудом перебросил верхнюю часть и услышал испуганный возглас Лиды.

– Теперь как бы с этим справиться? – произнес, кряхтя, из-за ширмы Аркадий. – Тяжёлый.

Через несколько секунд на доски обрушилась вторая часть находки, а через некоторое время показался и сам Серошейкин.

Лицо Аркадия выражало крайнюю степень радости, можно даже сказать, счастья.

– Ну вот, гроб нашли, а ты боялась, – с улыбкой сказал он Лиде.

Аркадий волоком принялся тащить ящик. Лида с недоумением смотрела на происходящее нелепое действие. Сейчас Аркадий казался ей стервятником, жадно схватившим свою добычу. Ей была крайне неприятна эта сцена.

Дотащив гроб до огорода, Серошейкин, немного запыхавшись, выговорил:

– Вот, получите, распишитесь.

– Совсем не смешно, – ответила Лида.

– Пойду поищу керосин, – бодро сказал Аркадий.

– А может, мы ещё и чаю здесь выпьем?! – не понимая задора Аркадия, язвительным тоном отрезала Лида.

– Было бы неплохо, – не замечая сарказма Лиды, отозвался Серошейкин.

Совсем не ожидавшая такого ответа, недоумевая от происходящего, Лида пошла готовить чай.

Аркадий и Лида сидели на большом поваленном дереве в огороде, грели руки об знакомые расписные чашки, смотря на хищные всполохи пламени, пожирающие деревянные доски. Они трещали, будто хотели что-то рассказать, но ни Лида, ни Серошейкин не знали их языка.

Аркадий был вдохновлён необыкновенным случаем, предчувствуя, что это начало нового пути, начало чего-то грандиозного.

«Чем дальше в лес, тем больше дров», – думала Лида. Какого «сюрприза» ждать ещё от этого места?

Она мерила взглядом большой участок земли с бурыми от мороза резными кустами клубники, устремлялась вдаль, за деревянную ограду через дорогу, в хмурый лес. Ей вспомнились прежние посиделки на крылечке их дома, вспоминалась умиротворенная радость, необъятное родное небо. Она подняла глаза. Холодная синь показалась ей враждебной, и Лида ощутила нутром, что как прежде уже никогда не будет.

Костёр доедал свою пищу, постепенно успокоившись, уснул, дыша лёгкой струйкой дыма. А Лида почувствовала пустоту и разорение, молча ушла. Спустя несколько минут её догнал оживлённый Аркадий уже на кухне. Он что-то говорил, пока Лида мыла посуду в эмалированной чашке и не слушала его. Голова гудела смешанными мыслями. Дом сводил её с ума. Хотелось поскорее вырваться из его лап, уйти и никогда сюда не возвращаться. Серошейкин пропадал из вида, потом вновь появлялся и всё что-то рассказывал.

– Я схожу на почту, может, смогу оттуда позвонить. И в школу зайду. С работой надо что-то думать, – сухо и решительно проговорила Лида.

– Хорошо. Я займусь интернетом.

Пока Лида переодевалась, Серошейкин начал работы по налаживанию интернета. Где только Аркадий не мостил усилительную антенну, в каком бы месте её ни ставил, результата не было. Отчаяние Серошейкина дошло до того, что он вышел на улицу и стал водить хоровод вокруг дома с приделанному к палке лопуху антенны, словно с хоругвей в руках, он продолжал верить, что всё же сможет поймать сигнал. Происходящее выглядело нелепо и смешно.

Лида решила надеть своё любимое серое платье с круглым накладным воротником. Хоть в нём она и выглядела настоящей училкой, своей простотой платье подчеркивало мягкие черты лица, делало её необычной. Когда Лида застегивала молнию, обнаружилось, что оно стало ей совсем впритык, не так, как раньше. Стрелой кольнула мысль: «Только не сейчас, не в это время». Вихрь страшных образов пронёсся в голове. Как её в болезненных конвульсиях везут в больницу, и она рожает в обшарпанной машине. Как она ухаживает за малышом в этом убогом доме без должных удобств, гуляет с коляской по исполосованной глубокими канавами дороге. Лиде стало страшно. Она пыталась отмахнуться от этих представлений, быстро одеваясь, старалась думать о маме, работе, о том, что нужно сходить в школу, и что ещё совсем ничего не ясно.

Повязав наспех шарф и застегнув пальто, она вылетела на улицу, будто это могло избавить от тревожной догадки. Не сказав ни слова Аркадию, Лида вышла за калитку.

Погода стояла такая, что по виду из окна никто бы не сказал, что на улице зима, скорее весна или тёплая осень. Светило солнце, ветер легко играл с пожухлой травой, и не было ни малейшего намёка на недавно лежавший снег. Только лужи, разбросанные осколками стёкол, говорили о крепком морозе.

«Стоп, – проговорила Лида про себя, – то, что ты немного поправилась, ещё не означает беременность. Нужно подождать. Просто подождать».

– Здорово, соседка! – прокричала ей Надя, будто нарочно поджидавшая Лиду у своей калитки. Лида молча кивнула и ускорила шаг.

Серошейкин ловил на себе сочувствующие взгляды соседей. Надя тоже не оставила его без внимания. Успев с утра выпить своего «чаю», она показно провожала мужа в очередную поездку, отряхивая ему рукава. Он старался отмахнуться от неё, как мальчишка, которому стыдно, что мама прилюдно поправляет его одежду, и наконец-то уселся в машину. Надя перекрестила его, тут же добавив:

– Вон, – показывая кивком в сторону Аркадия, – уже с самого утра делом занят.

Муж равнодушно бросил взгляд в сторону Серошейкина и захлопнул дверь. А она ещё долго махала вслед уезжающему авто, пока семерка не скрылось из вида.

Надя была также одета не по погоде, на ней была всё та же вязаная шаль. Кутаясь в неё, она поплелась виляющей походкой в сторону Аркадия.

– Бог в помощь, сосед!

– И вам того же, – обернувшись с легкой недоумённой улыбкой ответил Аркадий.

– Пади связь решил наладить с миром?

– Да вот, – поднимая антенну ещё выше и крутя в разные стороны.

– Долго ж ты её налаживать будешь. Тут тебе никакие палки не помогут. Бросай ты это гиблое дело. У нас вон спутниковый, если нужно, пойдём ко мне.

Аркадий, не ожидавший такого откровенного приглашения, подумал, что случайностей быть не может. Он вопросительно обернулся, не говоря ни слова, снова посмотрел на женщину. Она догадалась о его согласии. Продолжала в свойственной шутливой манерой, будто доказывая свою личность не признававшему её давнишнему другу.

– Да Надя я, соседка ваша, в гости на днях приходила, с женой твоей беседовала. Считай, что уже и знакомы, – довольно заулыбалась.

Всё также пристально смотрящий Серошейкин ровно ответил: «Ну хорошо».

Комната, в которую вошёл Аркадий, пестрела коврами и всевозможными накидками. Возле стены стояла кровать с поставленными друг на друга подушками в виде пирамидки, накрытыми прозрачным тюлем. Не оставалось ни одного голого места на полу, мебели или стенах, которое не укрывала бы какая-нибудь тряпица. Казалось, ещё немного, и вещи поглотят собой всё пространство. Даже в воздухе царственно парило бальное платье персикового абажура с золотой бахромой. Прямо под ним стоял круглый стол, накрытый скатертью свекольного цвета, на котором главой семейства, хозяином в доме стоял современный компьютер. Аркадию показалось, что со временем что-то случилось, и на этом месте должен был располагаться самовар с чашками, ваза с букетом полевых цветов, ну или, в крайнем случае, разложенный пасьянс в придачу с сидящей рядом томной дамой.

Хозяйка усадила молчаливого гостя за стол. Аркадий с опаской поднял взгляд на слегка покачивающуюся люстру. Глупо улыбаясь и смотря на Серошейкина, Надя наклонилась, приподняв подол скатерти, нажала на кнопку. Компьютер зашумел.

– Может, чаю? – поинтересовалась Надя.

Аркадий, не отводя глаз от ещё чернеющего монитора, бегло ответил:

– Нет.

– Может, тогда чего покрепче?

Аркадий, всё также не отвлекаясь, отрицательно покачал головой.

– Ну и зря! – с легкостью сказала Надя и ушла на кухню.

Серошейкин быстро защёлкал клавишами. Первым делом набирал свою фамилию. Его интересовали отзывы на свой последний текст. Поиск мгновенно выдал результаты. У Серошейкина перехватило дыхание, волнение ударило в голову и жаром растеклось по телу. Успех вновь призывал к безотлагательным действиям. Аркадий спохватился, заметался от одной мысли к другой, сожалея, что толком ничего не писал всё это время, всецело отдавая себя рукописям старикашки. Тут же в голове возник вопрос: «О чём писать?». К своему удивлению, Аркадий не ощущал боли от разрыва с малой родиной, как ожидал. Та же ветхость окружала его, те же облака плыли над головой, всё так же он занимался сочинительством, и Лида была рядом. Словно его мир выдернули с корнем и пересадили в другое место. Всё произошедшее с ним здесь оставалось сухими фактами на бумаге.

Аркадий резко встал, раздосадованный неприятными думами, направился к выходу. В дверном проёме возникла озадаченная фигура Нади со стаканом в руке.

– Что, уже? Уже уходишь? – явно не предполагая такой развязки, восклицала она.

– Да, спасибо, – отрывисто рявкнул Серошейкин.

– Ну, заходи ещё на огонёк. Интернет к вашим услугам. Жене привет, – прокричала она вдогонку Аркадию, который уже не слышал её.

Здание почты ничем особенным не отличалось от других домов, кроме написанной под трафарет вывески «Почта». Лида поднялась на скрипучее крылечко и попала в небольшую комнату. Всё в обстановке говорило об ушедших временах: выкрашенный коричневой краской деревянный пол, маленькие квадратные люстры, сделанные из разноцветных стёкол, заячьи уши, неуклюже торчащие частоколом на столе, ползущие по белёным стенам с нарисованными до их середины синими панелями хиленькие лианы с проплешинами на стеблях. Растения своим существованием делали этот уголок по-домашнему уютным и спокойным. К тому же отсутствие посетителей и вовсе заставляло позабыть, что это учреждение.

– Добрый день!

– Здравствуйте! – приветственно заулыбалась пожилая женщина.

– Скажите, я могу от вас позвонить по межгороду? Дело в том, что мы недавно переехали, сотовый не ловит, родителям не дозвонюсь никак, они, наверное, жутко переживают.

– Это вы, что ли, дом Василия Фёдоровича купили?

– Видимо, да. Но разве хозяйка не…

Лида замялась и поняла, что не знает ни отчества, ни фамилии прежней владелицы, и сказала: «баба Валя».

– Не-е, – отмахнулась женщина, – она там почти не жила, только старика немного досматривала, и то, когда совсем слёг. Не всё так просто в их семье. Ладу совсем не было ни с женой, ни с детьми. Не знаю, чем ему Ксеня была не гожа. Хозяйка хорошая, детишек нарожала, сама тихонькая, всю жизнь в труде. А норов у Василь Фёдорыча суровый был. Скажет, как отрежет. Хоть и врач на селе единственный был, но из-за характера побаивались его даже. А как померла Ксеня, так Василь Фёдорыч переменился сильно. Пить перестал, всё по большей части дома сидел, ни с кем не разговаривал. Вот тоже схоронили его совсем недавно.

Женщина замолчала. А Лида, немного растерянная от неожиданного откровения, произнесла:

– Так позвонить можно?

– А? Можно, – опомнившись, подтвердила женщина и подала красный телефонный аппарат.

Лида стала набирать номер. Было чудно вставлять пальцы в круглые дырочки с цифрами, вспоминая детский восторг от этого крутящегося колёсика. Такой телефон был уже диковинкой, дошедшей из былин.

После каждой набранной цифры в трубке потрескивало. Лида думала, как хорошо, что родители ещё пользуются домашним телефоном. Ожидание сменилось женским голосом.

– Алло.

– Мамочка, здравствуй! – радостно-взволнованно сказала Лида.

– Господи, доченька, Лидочка! Как ты? Где ты?

– Мам, у меня всё хорошо. Мы переехали, – теряя уверенность в голосе, продолжала Лида.

– Почему не сказали? Мы с отцом с ума сходим! Ты и Аркашка постоянно недоступны. Я уже думала в розыск подавать.

– Мама, здесь плохо ловит. Я никак дозвониться не могла. У меня всё хорошо. Вот с почты звоню, – дрожащими словами говорила Лида. – Аркадий пишет новую книгу, много написал. Оно, может, и к лучшему, что не ловит, здесь его ничего не отвлекает.

– Доченька, миленькая, ты ж мне хоть адрес скажи, куда писать, куда звонить.

Лида продиктовала адрес.

– Мам, как ты, как папа?

– У нас всё по-старому, только переживаем очень!

– Вы как там?

– Мам, всё хорошо. Долго рассказывать, я лучше письмом напишу. Тут долго нельзя, тут очередь, – начиная плакать, всхлипывала Лида. – Мам, я вас очень люблю! Папу поцелуй за меня! Не переживайте, скоро выйдет бестселлер.

Лида положила трубку. Отвернулась, не желая показывать своих слёз. Но мутно-карие глаза собеседницы и так всё поняли.

– Дочка, не переживай. Всегда на новом месте кажется, что плохо и всё не так.

– Да вот не могла дозвониться до родителей, в доме ещё куча дел, да и ремонтировать много, – теперь уже вытирая в открытую слёзы, Лида машинально выдавала всё, что тревожило, – тут ещё и этот гроб дома.

– Да у нас они у полсела стоят. Заготовили, как дрова на зиму. И у меня стоит, а как же без этого, – спокойным голосом пояснила женщина.

Лида, изумлённая странным обычаем, продолжала рассказывать. Ей нужен был этот разговор, нужен был человек, с которым можно было бы поделиться своими бедами.

– Просто не привычно, жили в городе, а переехали в деревню. Да и без работы ещё.

Женщина видела, что без разговора по душам здесь не обойтись.

– Пойдем чаю попьём. У меня ещё немного осталось.

Женщина встала и открыла крышку стойки, впуская Лиду на свою территорию. Повела в свой закуток, небольшую подсобную комнатку, где обедала. Достала из-под стола большой красный термос, откупорила широкую пробку, отчего в воздухе разлился горьковато-пряный запах.

– Ты не переживай так, всё образуется. Только для этого время нужно. Меня Вера Матвеевна зовут, но тут все бабой Верой кличут. Садись, чего же ты стоишь? Тебя как звать-то?

– Лида.

Баба Вера вкусно наливала ароматный кипяток в кружечку с золочёной каймой, рассуждая: «Жизнь она ведь не сахар, всякое случиться может, только духом падать не надо. Весёлому и жить легче. Да и село наше-то не самое поганое. Вон посмотри, сколько простору, красота какая. А травы? В городе таких и не сыщешь. В травах, как старые люди говорили, все лекарства есть. Каждая былинка, даже сорная, от какой-нибудь болезни. Только забывают люди всё потихоньку, таблеткам нынче больше доверяют».

Баба Вера протяжно махнула рукой, осторожно отпила из кружки и продолжила: «Все уезжают. Ясно, что работы-то нет. А в земле возиться не хотят. Не то, что раньше, и огороды, и хозяйство держали. Что продадут, что на прокорм себе оставят. И сытые все были, и копеечка водилась. А теперь-то всё поменялось, время другое. А пели как раньше, – баба Вера немного покачала головой, – хорошо ли, плохо, вечером все повыходют на улицу. Глядишь, песня сама заливается. Дружнее все как-то были».

Лида, не перебивая, слушала её монолог.

«Кто знает, может и здеся всё наладится. Вон церковь восстановили. Она-то у нас старинная. Народ к вере потянулся, интересуется. Ты не серчай на меня, если я что-то не так сказала, я плохого не хочу».

– Ну что вы! Мне и позвонить дали, и чаем вкусным напоили. Спасибо!

– За что ж спасибо? Мёд ты даже не попробовала, а травы я сама собираю. Чай покупной никогда не пью.

– А вы не скажите, где у вас школа?

– Да тут недалеко. Вниз по улице, потом направо, там увидишь. Мимо не пройдешь.

– Ты что, учителем работаешь?

– Да, вот хочу спросить, может место для меня будет.

– Не знаю, дочка. Иди с Богом.

Лида была благодарна доброте этой женщины, но уходила она с неприятным чувством оскомины, чужеродности на сердце. Она понимала, что всё, чем дорожила эта женщина, для Лиды таким же прекрасным никогда не будет. Никогда она не поймет прелесть деревенских изб, народные песни, потому что для Лиды родными были другие воспоминания: шумные подъезды, которые сейчас пахнут нафталином, настежь раскрытые большие окна с видом на расстилающийся город, с выступающими башенками и крышами заводов среди зелёных шапок деревьев. Лида подумала, что город и деревня – навсегда противоположность. И их люди никогда не поймут друг друга. Голос мамы ещё больше растеребил душу. Думы невольно вертелись вокруг отрывков прежней жизни. Вспоминалась работа, несмолкаемый ребяческий гомон, её класс, каверзные вопросы, ссоры и примирения – шумная пульсирующая жизнь, которой сейчас так не хватало. Лида вдруг для себя поняла, что всегда мало общалась с Аркадием. Главной и единственной темой редких разговоров было его творчество, его теории и идеи. Но всепоглощающая работа учителя не давала замечать это. Лида оторопела от глупой очевидности, не замечаемой годами.

Увидев одноэтажное здание школы, Лида заволновалась. Она понимала, что эта работа стала для неё ещё необходимей. Преодолевая тревогу, она решительно открыла дверь. В вестибюле оказалось непривычно пустынно, не было ни охранника, ни дежурных. Странная тишина немного насторожила Лиду. Она подошла к большому зеркалу, сняла пальто, аккуратно уложив его на руку, осмотрела с ног до головы своё отражение. Казалось, что сама обстановка переменила Лиду, добавила осанистости. В её фигуре сразу обозначилась выправка, говорящая о хороших манерах. Лида немного постояла, отдышалась от морозной прогулки и направилась в кабинет директора, обращавший на себя внимание при входе крупной надписью «Директор». Лида постучала и потянула за ручку.

– Да-да, – раздался сипловатый мужской голос.

Лида вошла.

– Добрый день!

– Здравствуйте! Что вы хотели? – сказал мужчина, вставая из-за стола и поправляя в груди пиджак, который, несмотря на не худое телосложение, был ему великоват.

– Я к вам с вопросом о трудоустройстве. Я преподаю историю, – спокойно ответила Лида.

Немолодой смуглый мужчина, заинтригованный приятной внешностью посетительницы, подошел к ней.

– Так, хорошо. Ну, проходите, присаживайтесь, – приобнимая её за спину короткими толстыми пальцами, усадил за стол, расположившись напротив.

– Как вас зовут? – прошлёпал он толстыми губами.

– Лидия. Лидия Ивановна, – ответила она, ловя в его масленом взгляде что-то нехорошее.

– Видите ли, уважаемая Лидия Ивановна, – он сделал движение головой в сторону, будто ему мешал тугой ворот рубашки, и произнося: «Хм». – Школа у нас малочисленная. В классах по пять-шесть человек. – Кивок в сторону с выдохом «Хм» повторился. – Свободных вакансий нет. Учителя и так ведут по два смежных предмета. Так что даже не знаю, чем вам помочь. Хм.

Он остановился, будто ожидая каких-либо предложений от Лиды, не отводя чёрных прищуренных глаз. Но потом неожиданно добавил:

– Ну, может, оставите, хм, номер своего домашнего телефона. Может, заболеет кто. Я на замену, на время, если что, могу вас взять.

– У меня только сотовый, – с ноткой беспокойства произнесла Лида.

– Сотовый не подойдет, ловит очень плохо. Ну, адрес оставьте, при необходимости, хм, найдём вас.

Мужчина как-то неоднозначно заулыбался, протягивая клочок бумаги и карандаш. Лида с невозмутимым спокойствием зашуршала грифелем.

– Вот, – возвращая листочек, сказала она.

– Хорошо. Хм, к сожалению, больше ничем помочь не могу, – он опять замолчал.

Лида, немного подумав, сказала, не поднимая глаз:

– Может быть, вам нужна техслужащая?

– Хм, вы знаете, – с еле заметной улыбкой смущения он продолжил, – у нас вообще нет техничек. Я же говорю, школа малочисленная, учителя совмещают должности. По очереди.

– Благодарю, что уделили мне внимание, – сдержанно ответила Лида, грациозно вставая со стула. До свидания.

Мужчина тоже встал. Была заметна сильная разница в росте между ними, со стороны они казались двумя фигурами – изящной линией и маленьким квадратом.

Лида обречённо-медленно шла по чёрной мёрзлой дороге, созерцая скудные пейзажи. Всё было чужое, ветхое, чахлое, и в красоте природы она не находила прежней романтики.

Придя домой, Лида молча прошла мимо Аркадия, всё ещё возящегося с интернетом и никак не отреагировавшего на её возвращение. Не раздеваясь, Лида села на диван, облокотившись всем телом на спинку. Ей всё меньше и меньше хотелось что-то здесь делать, убирать, готовить. Лиде был неприятен этот дом, это место до отвращения. Какое-то время она сидела молча, но потом вдруг произнесла, глядя в сторону Серошейкина, не отводя от него глаз:

– Ты эгоист.

– Что? – отвлёкшись от своего дела и не понимая смысла сказанного, уточнил он.

– Ты эгоист, – повторила она, продолжая смотреть на него.

– Лид, сейчас не до твоих тирад, я занят, – глуша в себе раздражительность, отозвался Аркадий.

– А до чего тебе? До чего тебе, кроме себя? Чем особенным ты занят? – спичкой всполохнула Лида.

– Ты прекрасно сама знаешь, что без интернета никуда.

– Тебе же сказали, без спутника ловить не бу-удет, – быстро подойдя к Аркадию, словно невидимая сила дёрнула её с дивана. Наклоняясь всем телом вперёд, к Аркадию, взвинчено напомнила Лида. – Ты что, изобрёл что-то лучше? Или денег заработал, чтобы купить эту грёбанную тарелку?

Аркадия неприятно кольнули её слова. Но он промолчал.

– Вот! Ты всегда отмалчиваешься, когда что-то серьёзное. Когда нужно что-то делать, ты бездействуешь! Ты ребёнок! Я живу с ребёнком! – отчеканивая зубами слова. – Что ты написал за это время, за эти месяцы? Или тебе здесь просто в удовольствие сидеть взаперти, в разрухе? Ты к этому стремился? Ты хочешь, чтобы мы так жили? – обведя рукой комнату, восклицала Лида. – Но я так не хочу! Разве ты можешь заметить, что мне здесь невыносимо, что меня здесь всё угнетает! Что я терплю всё это только ради тебя и, как дурочка, верю в твой дар.

Она пристально посмотрела в глаза. Аркадий молчал, возможно, понимая, что действительно всё было так, как говорила Лида. Внезапно выстрелом Лиду пробила мысль о беременности. Она хотела сказать об этом, но удержалась, потому что не знала наверняка. И эта недосказанность сделала ей ещё больней.

– Для меня здесь даже работы нет. Мне отказали. А ты хотя бы поинтересовался, спросил об этом? – в её взгляде Серошейкин уловил искорки презрения. – Нет, не спросил. Мне здесь плохо! – опять с нарастающей силой кричала Лида. – Я чувствую себя как в изоляции, как насекомое в банке! Ну что ты молчишь?! Что молчишь?

Она схватила его за ворот свитера. Но вспышка гнева превратилась в беспомощность. Лида расплакалась, уткнувшись в его плечо.

В этот момент Аркадий почувствовал к Лиде мучительную жалость, но вместе с этим какое-то удовольствие от того, что он и причина её страдания, и её же спасение. Он понял, что имеет власть над ней. И это новое чувство оказалось для Аркадия отрадным. Он робко обнял жену, потрясённый открытием. Лида рыдала и не видела, что в его взгляде зажглась новая история для романа. Серошейкин, не сдерживаясь, схватил её за плечи, оторвав от себя мокрое лицо:

– Ты! Ты сейчас во мне огонь зажгла! Ты меня вновь воскресила! Ты – моё вдохновение. Ты – чудо!

Лида безмолвной куклой смотрела на Серошейкина, не понимая, что происходит.

– Вот оно! Вот оно! Через тебя мне открылся смысл. О боже, как ты прекрасна в своём страдании! – то с силой обнимая Лиду, то вновь отрывая от себя, восторгался Серошейкин, – надо идти, надо работать. Я хочу в самые короткие сроки выписать это. Ты – моя муза! Ты здесь – это что-то новое, невообразимое!

Растерянная в смешении чувств, она ещё долго стояла одна посреди комнаты, зарёванная, с красным припухшим носом и посветлевшими от слёз глазами.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.