Маделин Мартин
Библиотечный шпион

Посвящается Джону

Спасибо за твою неисчерпаемую любовь и поддержку, которые помогли мне пережить этот безумный год, и за то, что сопровождал меня во время моей исследовательской поездки в Лиссабон, которая навсегда останется в моей памяти.

Madeline Martin

THE LIBRARIAN SPY

© 2022 by Madeline Martin

© Чуракова О.В., перевод, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Cписок часто употребляемых в тексте аббревиатур:

PVDE – Polícia de Vigilância e Defesa do Estado (The State Surveillance and Defense Police) – Полиция надзора и защиты государства, ПНЗГ.

OSS – Office of Strategic Services – Управление стратегических служб, УСС.

IDC – Interdepartmental Committee for the Acquisition of Foreign Publications – Межведомственный комитет по сбору информации из иностранной прессы, МВК.

ASLIB – The Association of Special Libraries and Information Bureau – Союз специализированных библиотек и информационного бюро, ССБИБ.

COMASSIS – Portuguese Commission for Assistance to Refugee-Jews in Portugal — Португальский комитет помощи евреям-беженцам в Португалии, КОМАССИС.

JDC – American Jewish Joint Distribution Committee – Американский еврейский объединенный распределительный комитет, «Джойнт».

Глава первая
Ава

Апрель 1943 года, Вашингтон, округ Колумбия, США

Больше всего на свете Ава Харпер любила запах старых книг. Стоило вдохнуть аромат пожелтевшей бумаги и высохших чернил, пыли и плесени – и вокруг возникали озаренные свечами покои старинных поместий в окружении зеленых холмов или замков, чьи башни возносились в бескрайние недостижимые небеса. Далекие предки баюкали эти фолианты в своих ладонях, ученые вглядывались в их строки, студенты, жадные до знаний, впитывали содержимое этих страниц. На этих благоуханных пожелтевших листах хранились предания старины и непреходящие истины. И воистину большой удачей было получить место в отделе редких книг в Библиотеке Конгресса, неизменно полном аромата древности, аромата истории.

Ава шла по средней из арочных галерей, вдоль столов, выстроенных аккуратными параллельными рядами, и бережно собирала оставленные читателями редкие книги – не все умели рассчитывать свои силы и брали больше книг, чем могли осилить за утро. Тома в изношенных переплетах и с обтрепанными страницами отличались размером и весом, но стопка в руках Авы складывалась ловко, словно по волшебству.

Вообще-то, Ава сама грешила такой «читательской жадностью», но время от времени жаловалась на посетителей, и однажды в ответ на эту жалобу ее брат, Дэниел, приехавший в увольнительную, прокомментировал: «Руки загребущие, мозги отстающие».

С тех пор каждый раз, подбирая оставленную читателем стопку книг, Ава вспоминала эту присказку – не в укор или насмешку (сложно за один день собрать всю жатву философских изысканий былых времен), просто она ей нравилась и каждый раз вызывала в памяти веселые огоньки в глазах Дэниела.

Они оба унаследовали от матери глаза цвета мха, но Ава, как ни старалась, не могла похвастать таким же искрящимся взглядом, как у старшего брата.

Посмотрев на часы, она убедилась, что полдень почти наступил. В тот же миг она вспомнила короткий разговор, который состоялся у нее сегодня утром с мистером МакЛишем, и живот скрутило от волнения. Не каждый день тебя вызывает главный библиотекарь, тем более чтобы вручить наспех нацарапанную записку с каким-то адресом и уверением, что тебя ждет новое перспективное назначение, которое раскроет твои таланты.

Каким бы ни оказалось это назначение, Ава сомневалась, что оно раскроет ее таланты лучше, чем отдел редких книг. Каждый раз, когда она помогала кому-то из читателей найти необходимую информацию и перелистывала страницы фолиантов, она впитывала мудрость древних текстов. Какая же еще работа могла прийтись ей по душе?

Ава дошла до последнего стола и бережно закрыла экземпляр «La Maison Reglée», чей изношенный кожаный переплет казался мягким и гладким, словно масло. Это издание XVII века входило в коллекцию кулинарных книг, которую подарила Библиотеке Конгресса Кэтрин Биттинг – удивительная женщина, чьи знания по достоинству оценили Министерство сельского хозяйства США и Национальная ассоциация производителей консервов.

Каждая книга в этом здании обладала собственной историей, и Ава была их хранительницей. И ей казалось, что, покинув библиотеку, она бросит собственных детей.

Окутанный сознанием собственной значимости, навстречу Аве выплыл Роберт, ее коллега, и окинул помещение оценивающим взглядом. Прежде чем он успел сардонически скривить губы, Ава поспешно щелкнула выключателем лампы, которую не погасил посетитель.

Роберт протянул руку за «La Maison Reglée», не сдержав мимолетной раздраженной гримасы.

– Я сама уберу, – заявила Ава, прижав книгу к груди. В конце концов, Роберт не владел французским и не мог оценить это произведение так, как она. Вернув том на место, к его семье, Ава покинула книжную сокровищницу и вышла на воздух, уколовший ее предчувствием весны.

* * *

Поймав трамвай, она доехала до нужного адреса на десять минут раньше указанного времени, что оказалось очень кстати, потому что охранник с суровым застывшим лицом не сразу пустил ее внутрь, явно имея о назначенной встрече не больше представления, чем она сама.

Направляясь к высокому зданию с белыми колоннами, Ава пыталась приструнить свое слишком разыгравшееся воображение (которое частенько так делало). Ей открыли дверь и провели через вестибюль в комнату, всю обстановку которой составлял стол и два деревянных стула с жесткими спинками – по сравнению с ними стулья в отделе редких книг показались бы удобными. По всей видимости, эта комната предназначалась исключительно для собеседований.

Но на какую должность?

Ава взглянула на часы – тот, с кем была назначена встреча, опаздывал уже на десять минут, и Ава испытала приступ досады из-за того, что оставила дома, на туалетном столике, книгу, которую недавно начала читать, – «Ребекку» Дафны дю Морье. Будоражащая романтическая история юной женщины мгновенно захватила Аву, она остановилась на моменте, когда новобрачные приехали в Мандерли, поместье в Корнуолле, и ей не терпелось узнать, что будет дальше.

Наконец дверь распахнулась, и в комнату проскользнул мужчина в черных очках и сером «костюме победы» – однобортном, с узкими лацканами, без обшлагов и карманов: такой покрой в условиях военного времени экономил материал.

– Меня зовут Чарльз Эдмундс, я секретарь генерала Уильяма Донована, – представился мужчина, усевшись за стол. – А вы – Ава Харпер?

Ни первое, ни второе имя Аве ничего не говорили.

– Да, это я.

Мистер Эдмундс открыл какую-то папку, просмотрел документы и вручил Аве стопку листов со словами:

– Подпишите.

Ава просмотрела бумаги наискосок и уточнила:

– Что это?

– Соглашение о неразглашении, – последовала юридическая отговорка.

– Я ничего не подпишу, пока не прочитаю, – заявила Ава и принялась изучать содержание бумаг. Текст был суше, чем в самых занудных фолиантах в библиотеке, но Ава вглядывалась в каждую букву, хотя мистер Эдмундс проедал ее раздраженным взглядом, словно пытался одним усилием воли заставить ее прекратить упрямиться и поставить подпись. Но это, конечно, было не в его власти. Опять же, он опоздал на десять минут, пусть теперь подождет, пока она попытается понять, во что ее втягивают.

Но документ действительно требовал только того, чтобы Ава сохранила в тайне обсуждение потенциальной работы, поэтому она наконец подписала бумаги, вызвав у мистера Эдмундса искренний вздох облегчения.

– Вы владеете немецким и французским языками, – констатировал он, вперив в Аву испытующий взгляд карих глаз.

– Да, мой отец был, если так можно выразиться, лингвистом, так что я волей-неволей нахваталась от него. – В груди у Авы тупо заныло при воспоминании о том, как отец переходил на немецкий, когда в восторженном предвкушении обсуждал поездку, посвященную двадцатой годовщине их свадьбы с матерью Авы. Из той поездки они не вернулись.

– И у вас есть опыт в съемках микрофильмов, – уточнил мистер Эдмундс. Это был вопрос или утверждение? Ава сжала губы, не уверенная, что хочет отвечать. Вообще-то, когда она только устроилась в Библиотеку Конгресса, она выполняла обязанности скорее архивариуса, чем обычного библиотекаря, и как раз занималась тем, что микрофильмировала старые газеты, которые от возраста грозили рассыпаться в прах.

– Да, есть.

– Тогда вы нужны вашему правительству, – констатировал мистер Эдмундс самым обыденным тоном, не терпящим возражений. – Вам предлагают работу в Управлении стратегических служб – УСС – в программе сбора информации, конкретно в Межведомственном комитете по сбору информации из иностранной прессы.

Голова Авы пошла кругом в попытке осознать услышанное, и она не успела остановить невольно сорвавшееся с губ:

– Ну и названия, не выговоришь.

– Кратко – МВК, – добавил мистер Эдмундс без малейшей запинки или улыбки. – Это секретная операция, предназначенная для сбора информации из прессы, издающейся в странах, которые поддерживают нейтралитет. Эти разведданные будут использоваться для борьбы с нацистами.

– Мне нужно пройти какой-то курс подготовки? – уточнила Ава, не совсем понимая, как одно только знание немецкого поможет ей шпионить за врагами.

– Насколько я понимаю, имеющейся у вас подготовки достаточно. – Мистер Эдмундс принялся перекладывать документы. – Так что вы отправляетесь в Лиссабон.

– В Португалию?

Последовала короткая пауза.

– О других Лиссабонах я не в курсе, так что да, в Португалию.

Естественно, добираться туда предстояло на самолете. При этой мысли Ава с трудом поборола паническую дрожь.

– Почему меня рекомендовали на эту работу?

– Вы владеете французским и немецким. – Мистер Эдмундс поднял один палец. – Вы умеете снимать микрофильмы. – Он отогнул второй. – Фред Килгур отметил ваш острый ум. – Вверх поднялся еще один палец, а Ава наконец услышала первое знакомое имя. Год назад она помогала Фреду микрофильмировать иностранную прессу для библиотеки Гарвардского университета. За несколько месяцев, проведенных за этим занятием в Библиотеке Конгресса, Ава набила руку, а Фред оказался способным учеником.

– И к тому же вы хорошенькая, – подвел итог мистер Эдмундс и откинулся на спинку стула.

Учитывая обстановку, комплимент вышел столь же неожиданным, сколь и непрошеным.

– А причем тут моя внешность?

Мистер Эдмундс пожал одним плечом.

– Такой красотке, как вы, стоит что-то захотеть – и она это получит. Если, конечно, не будет вот так прожигать собеседника взглядом. Вам стоит почаще улыбаться, Куколка.

Это стало последней каплей.

– Я не для того закончила университет Пратта с отличием и получила престижную должность в Библиотеке Конгресса, чтобы меня называли Куколкой, – отрезала Ава и начала подниматься с места.

– И вам не откажешь в характере, мисс Харпер, – отогнул мистер Эдмундс последний палец и добавил, хотя Ава уже открыла рот, чтобы возразить: – Нам нужна информация, чтобы понимать, как бороться с фрицами. И чем быстрее мы получим данные, тем быстрее закончится война.

Ава застыла, где стояла, ожидая следующей реплики, – и мистер Эдмудс однозначно рассчитывал на подобный эффект.

– У вас есть брат, – продолжал он, – Дэниел Харпер, штаб-сержант роты С второго батальона 506 парашютно-пехотного полка в 101 воздушно-десантной дивизии.

Воздушно-десантная дивизия… Ава зареклась летать на самолетах, а ее брат бросился грудью на амбразуру их общего страха.

– Все верно, – выдавила она. В армии Дэниел оказался из-за нее, хотя всю жизнь мечтал стать инженером.

Мистер Эдмундс снял очки и уставился на Аву своими крохотными глазками.

– Неужели вы не хотите, чтобы он поскорее вернулся с фронта?

Подлый вопрос, призванный задеть за живое, что ему и удалось в полной мере. Чем дольше шла война, тем больше были шансы, что Дэниела ранят или убьют.

Ава делала все, что в ее силах, чтобы помочь фронту. Она по собственной воле соблюдала нормы пайков задолго до того, как они стали обязательными. Каждые несколько месяцев сдавала кровь. Вместо того, чтобы пить и танцевать в клубе вместе с соседями по квартире, свободное время она проводила на производственной службе Красного Креста – чинила форму, сворачивала бинты и выполняла любую работу, которая могла помочь американским служащим по ту сторону океана. Она даже исправно красила губы красной помадой, потратившись на дорогущую Victory red от Элизабет Арден, – гражданский аналог Montezuma Red, которая предназначалась для женщин на военной службе. Довольно смехотворная попытка бросить вызов Гитлеру – с помощью косметики, – но Ава была готова на что угодно, чтобы выразить свой протест.

Похоже, мистер Эдмундс это прекрасно понимал.

– В Лиссабоне вас ждет достойная работа, которая поможет вернуть Дэниела и прочих ребят домой. – Он поднялся на ноги и протянул Аве руку – словно продавец, который уболтал покупателя. – Вы в деле?

Ава взглянула на эту ладонь, на толстые короткие пальцы с аккуратным маникюром.

– Полагаю, мне придется лететь на самолете?

– Не бойтесь, прыгать с парашютом не понадобится, – подмигнул он.

Что ж, ей придется встретиться со своим самым большим страхом. Но Дэниел ради нее пошел и на большее. А ей предстоит лишь один перелет в Лиссабон – взлет, посадка и некоторое время в полете. От одной этой мысли Ава оцепенела, ее замутило, но что еще ей оставалось, как не перебороть себя, если она хотела помочь Дэниелу и другим американским служащим? И не только мужчинам, но и женщинам, которым то и дело выпадала не менее опасная участь.

Ава вздернула подбородок и взглянула прямо в лицо мистеру Эдмундсу.

– Не вздумайте больше называть меня Куколкой.

– Договорились, мисс Харпер.

Тогда Ава тоже протянула руку и крепко, как учил отец, сжала ладонь мистера Эдмундса.

– Я в деле.

И услышала слова, сопровождаемые ухмылкой:

– Добро пожаловать на борт.

* * *

Неделю спустя, ровно в восемь утра у дома Авы в Нейлор Гарденс остановился черный бьюик, на котором ей предстояло отправиться в аэропорт. Две соседки Авы (пусть их не связывали близкие отношения) решили устроить что-то вроде прощальной вечеринки и потратили последний сахар из своих пайков, чтобы испечь торт, украшенный желтыми розочками, выложенными в форме солнышка. Ава была тронута и в то же время рада, что ее внезапный отъезд не слишком их расстроит: в городе, где с жильем было туго, уже завтра перед их дверями появится претендентка на комнату – еще одна девушка на госдолжности в неизменной белой блузке с плиссированным отложным воротничком.

Покинуть библиотеку оказалось куда сложнее. Для Авы эти книги стали частью ее самой, она заботилась о них, нянчила и берегла, следила, чтобы с ними обращались уважительно. Она привыкла к красоте интерьера, к тому, что каждый день в ее доступе находилась огромная сокровищница знаний. А за три коротких года, проведенных здесь, она сама стала щедрым источником информации, всегда готовым прийти на помощь.

Ее переполняла гордость от сознания собственной значимости.

А теперь ей предстоит путешествие в страну, о которой она успела узнать ровно столько, сколько удалось накопать за неделю исступленного исследования. Например, Ава обнаружила, что не может появиться в Лиссабоне без дюжины шляпок, поскольку, показавшись в городе с непокрытой головой, заслужит клеймо проститутки. Взяв на заметку это открытие, она уложила шляпки, а остаток карточек на промышленные товары потратила на новые туфли-лодочки. Из четырех вариантов цвета – черного, коричневого, палевого и красного – она выбрала первый, а для поездки остановилась на слегка расклешенной зеленой юбке с запахом и бело-зеленой блузке.

И вот все хлопоты остались позади, ее ждала изматывающая поездка в аэропорт, и Аве казалось, что в ее пустом желудке (от волнения она с утра не смогла съесть ни крошки) поселился рой беспокойных пчел.

– Не хотите напоследок заехать на Аллею? – вдруг спросил водитель, поймав взгляд Авы в зеркале заднего вида. – Вишни как раз в цвету, а времени у нас предостаточно.

После ужасающего нападения на Перл-Харбор красота этих деревьев в глазах американцев сильно поблекла, вандалы даже срубили четыре экземпляра, и много голосов звучало за то, чтобы уничтожить этот тридцатилетней давности жест доброй воли японского правительства. Охваченная волнением и предвкушением нового этапа в жизни, Ава совершенно позабыла, что вишни зацвели. Вообще-то, она больше всего любила в Вашингтоне именно эту пору, даже с учетом того, что на фоне войны никаких праздничных мероприятий, посвященных цветению вишен, не проводилось.

– С удовольствием, – ответила она, признательная за подобную предупредительность – и за возможность на несколько минут отсрочить прибытие в аэропорт. – Спасибо.

Они свернули налево и поползли вдоль улиц со скоростью тридцать пять «победных» миль в час, призванных экономить бензин. Когда впереди наконец показалась Аллея, она уже не внушала такого благоговения, как раньше, поскольку изначальное строгое великолепие было нарушено рядами палаток и наспех возведенных домиков для правительственных служащих, а вокруг памятников в хаотичном порядке расположились установки противовоздушной обороны.

Но вишни – вишни были окутаны таким густым облаком цветов, что лепестки плыли и танцевали на ветру и опускались на поверхность приливного бассейна розовым снегопадом. Ава так любила ходить по тротуарам под этими деревьями, ощущая, как мягкие лепестки мимолетно целуют ее щеки, и наблюдая, как изящно они скользят в потоках невидимого ветерка вниз, на землю.

Эта передышка пришлась очень кстати, она помогла Аве отвлечься от мыслей о предстоящем перелете и от панического ожидания встречи со страной, о которой она почти ничего не знала. И неизвестно еще, что было хуже.

Сомнения развеялись в тот момент, когда она встала в очередь на посадку в самолет, и ее нервы зазвенели, как натянутая струна.

Нет, с ужасом полета на самолете ничто не могло сравниться.

Глава вторая
Элен

Апрель 1943, Лион, Франция

Слова обладали силой.

Взгляд Элен Беланже прикипел к листу бумаги, такому чистому и белому на фоне старой каменной стены, с выведенным на нем яркими черными буквами: «À bas les Boches».

Бей бошей.

Плакат повесили недавно, и нацисты, оккупировавшие свободную зону полгода назад, еще не успели его сорвать. Элен не стоило даже смотреть на подобный плакат, но она не могла оторвать от него взгляд, потому что один вид этих букв заставлял сердце биться чаще и гореть жаждой действия.

Этот призыв скоро сорвут, но на его месте, в знак борьбы, появится новый.

Сопротивление – отважные мужчины и женщины, бросавшие вызов немецким оккупантам, – смело и бесстрашно давали знать о своем присутствии по всему Лиону.

Ледяные пальцы ветра забрались за воротник пальто, заставив Элен задрожать от холода. Еще несколько лет назад она едва заметила бы свежесть хмурого апрельского вечера, но ограниченный паек, полагавшийся горожанам, иссушил ее тело, и место плавных изгибов заняли торчащие кости. Нацисты подобных лишений не испытывали, напротив, они пировали на запасах провизии, отнятой у сотен голодающих семей, и запивали еду бесконечным потоком вина из разграбленных французских подвалов. В общем, не отказывали себе в удовольствиях.

Элен отвернулась от плаката и быстро пошла вдоль улицы Сала, стуча деревянными подошвами башмаков по булыжной мостовой. Глубоко внутри нее гнездилось тошнотворное ощущение угрозы, и почти пустые улицы и тяжелые серые облака ее состояния не облегчали.

В корзинке Элен сиротливо перекатывались по плетеному дну несколько узловатых клубней топинамбура. Это высокое растение с желтыми цветами раньше использовали в качестве живой изгороди, но теперь оно спасало жизни французов, хоть чем-то замещая жиры и белки, которые почти невозможно было достать.

Элен хотела купить хлеба, но пришла слишком поздно – всю вчерашнюю выпечку продали, осталась только свежая, которую будут продавать завтра. Как она тосковала по временам, когда могла купить горячую буханку прямо из печи; но законы о пайках уже давно требовали от булочников продавать хлеб только спустя двадцать четыре часа после выпечки не только потому, что подсохший хлеб легче было резать на аккуратные ломти, отмеряя норму пайка, но и потому, что так у изголодавшихся французов пропадал соблазн съесть свой хлеб слишком быстро. По крайней мере, так утверждали власти – но какая разница? Однако впервые за эти годы пустой желудок Элен сводило не от голода – на этот раз все внутри нее скручивало от волнения, когда она думала о том, кто ждет ее в маленькой квартирке на улице дю Пла.

Или, скорее, не ждет.

Жозеф.

Прошли два дня и одна ночь с момента их ссоры, самой ужасной из всех уже случившихся. Слова обладали силой, и, охваченная гневом, Элен обрушила на мужа всю их мощь.

Жозеф сражался и многое потерял в Первой мировой войне, а после увиденного под Верденом стал пацифистом. Блестящий химик, именно своим талантом он некогда привлек Элен, которая только-только закончила школу секретарей.

Сейчас она старалась не смотреть на размазанное голубое пятно на стене их дома. Изначально здесь значилась V–Victoire, еще один символ французского подполья и вестник того, что Сопротивление однажды одержит победу. Именно рука Элен начертила эту букву на выщербленном камне, укрепляя ее волю к борьбе. Ее пальцы все еще помнили ощущение сухого шершавого бруска голубого мела, который она частенько носила в сумке. Вроде бы такой пустяк, но это был единственный способ заявить о своей позиции, потому что Жозеф следил за каждым ее шагом.

Жозеф и тогда поймал ее на середине процесса, и его обычно безмятежное лицо исказилось от гнева. Ссора вспыхнула, едва они переступили порог квартиры, и именно тогда Элен дала волю словам, не стесняясь в выражениях.

Напряжение, в котором постоянно находились они оба, взорвалось, как вулкан, породив поток яростных упреков. Жозеф бранил ее за то, что она не соответствует образу француженки, пропагандируемому режимом Виши, – добропорядочной жены, матери и хозяйки, которая слушается своего мужа. При том, что она никогда и не соответствовала этому образу, и Жозеф никогда и не думал требовать от нее подобного. Более того, режим Виши сотрудничал с нацистами, а Элен хотела с ними бороться, поэтому подобное обвинение стало последней каплей, и в приступе ярости она заявила, что Жозеф – трус, раз отказывается присоединиться к Сопротивлению.

Больше он дома не появился.

Вот только не такой он был человек – из них двоих именно Элен отличалась импульсивностью и не всегда могла сдержать свои порывы, и от возвращения домой Жозефа не могли удерживать банальные раздражение и недовольство.

Элен пыталась что-то разузнать у Этьена, ближайшего друга Жозефа, но никак не могла застать его дома. У нее мелькнула мысль обратиться в полицию, но она знала, что они сотрудничают с гестапо, и от этих холодных и жестоких людей не стоило ждать помощи.

Впрочем, если Жозеф не появится к следующему утру, отчаяние перевесит страх, и она отправится в полицию.

Элен толкнула тяжелую створку деревянных дверей и вошла во внутренний двор дома – там было тихо. На миг помедлив у почтового ящика, она убедилась, что он пуст и не содержит подсказок, где искать Жозефа. Она старалась не давать волю надежде, и от этого на душе становилось все тяжелее.

С трудом передвигая ноги, Элен поднялась на четвертый этаж, где располагалась тесная квартирка, доставшаяся Жозефу в наследство от матери, умершей незадолго до начала войны. Хотя они тогда жили в Париже, Жозеф решил оставить и эту квартиру, чтобы приезжать сюда в отпуск. Они с Элен несколько раз так и сделали, и одно лето ей особо запомнилось – днем они бродили по городу, изучая переплетение улиц, а вечером пили вино, сидя на берегу Роны, ощущая, как спадает июльская жара. А когда немцы захватили Париж, они поняли, как им повезло, что им есть где укрыться, – особенно учитывая, сколько беженцев хлынуло тогда в Лион.

Жозеф, на самом деле, не хотел бросать Город света, свою работу и студентов, даже несмотря на предупреждения об опасности и советы уезжать, поэтому, по сути, он оставил все, что имел, ради безопасности Элен.

Это случилось три года назад, когда они еще были счастливы вместе.

Она открыла замок и толкнула входную дверь. Коридор встретил ее темнотой и пустотой.

– Жозеф?

И хотя Элен не ждала ответа, вместе с тишиной на нее нахлынуло отчаяние. Жозеф действительно пропал.

Но куда? И когда он вернется?

Близился установленный захватчиками комендантский час, и за окном совсем стемнело. Каждая минута ожидания растягивалась для Элен в часы, и она уже решила лечь спать пораньше, измученная душевной мукой и голодом, когда в дверь тихо постучали.

Жозеф, естественно, не стал бы стучать – если, конечно, не остался без ключей.

Элен метнулась к двери с такой поспешностью, что половицы под ее ногами едва скрипнули. Но на пороге обнаружился не ее муж, а незнакомая женщина, похожая на Элен светлыми волосами, с испытующим взглядом тревожно распахнутых глаз.

Кровь в жилах Элен застыла при виде незнакомки, и она не захлопнула дверь только потому, что та уперлась в полированную поверхность ладонью, останавливая створку.

– Пьер, – прошептала она так тихо, что Элен с трудом расслышала. – Он здесь? – продолжала женщина, едва шевеля губами. – Прошу, я должна увидеть его. – И она оглянулась в откровенной панике.

Соседке Элен, мадам Арно, вменялось в обязанности замечать вот такие события и детали, и Элен жестом призвала незнакомку к молчанию, – хоть она и не знала никого по имени Пьер, но женщине явно грозила опасность.

Что означало угрозу и самой Элен.

Но почему-то она не могла отказать в помощи – особенно после того, как таинственно пропал Жозеф. Внутреннее чутье подсказывало Элен, что эти события связаны.

Незнакомка помедлила мгновение, прежде чем переступить порог. Ее коричневое пальто было испещрено темными пятнышками – видимо, пошел дождь, – из-под него виднелся подол темно-бордового платья. Вся одежда выглядела опрятной и добротной, но вот черные башмаки готовы были развалиться. Женщина дождалась, когда дверь закроется, и только тогда заговорила снова:

– Прошу вас, я должна увидеть Пьера. Я знаю, что не должна сюда приходить, но у меня не осталось другого выбора.

Элен покачала головой.

– Я не знаю такого, но попробую вам помочь. Что у вас стряслось?

Глаза незнакомки распахнулись еще шире, и она попятилась к двери.

– Проблемы с полицией? С гестапо? – шепотом попыталась добиться ответа Элен. Ее собственное сердце отчаянно колотилось – незнакомка могла оказаться осведомителем, как и живущая за стенкой мадам Арно, которая следила за жильцами и посетителями почище стервятника и не упускала случая прокомментировать отсутствие у Элен детей. С другой стороны, сложно было угнаться за мадам Арно с ее восемью сыновьями. Она как раз являла собой идеал жены в глазах режима Виши.

А если осведомителем оказалась бы и незнакомка, Элен стоило ожидать, что вскоре за ней придут с вопросами, почему она так опасается гестапо.

Полный отчаяния взгляд незнакомки обшарил квартиру за спиной Элен, словно в поисках спасательного круга.

– Мне нужны документы.

Элен нахмурилась.

– У меня нет никаких документов.

– Удостоверение личности. Мне сказали, что Пьер… – Лицо женщины скривилось, и глаза наполнились слезами. – Несколько месяцев назад на улице Святой Катерины была облава, мне удалось сбежать, я пряталась, но тайники постоянно находили. Мне нужны новые документы. На которых не будет этого.

Трясущимися руками она достала удостоверение личности, сообщающее, что оно принадлежит Клодин Голдстейн. Сверху стоял красный штемпель – JUIF. Еврей.

Элен сразу поняла, о какой облаве идет речь: каждый вторник оставшиеся на оккупированной территории евреи приходили за пайком и медицинским обслуживанием – фактически приходили вымаливать шанс выжить после всех тех гонений, которым подвергался их народ. И вот в тот день, когда Всеобщему союзу французских израильтян разрешалось оказывать поддержку своим родичам, гестапо арестовало всех участников союза и тех, кто пришел за помощью. Сердце Элен и тогда вспыхнуло негодованием от подобной подлости, и теперь снова разгорелось нестерпимым жаром. В голове у нее пронесся вихрь вопросов, на которые Клодин, конечно, не ответила бы: где она пряталась? куда собиралась направиться теперь?

– Простите, но я правда не знаю никакого Пьера, – повторила Элен, чувствуя, как тяжело давит в груди.

Потерянность скользнула по лицу Клодин, сменившись покорным безразличием.

– Я не могу больше прятаться. Если я не раздобуду документы, меня увезут, как и прочих. – Она моргнула, и по щеке у нее покатилась слеза.

Она была права, и огонь в сердце Элен превратился в бушующий пожар.

– Берите мои. – Она схватила свою сумочку и вытащила аккуратно сложенные бумаги – не только удостоверение личности, но и карточки на еду и одежду: в конце концов, выписанные на ее имя, без удостоверения личности они для самой Элен становились бесполезны. А так с толикой провизии и новой одеждой у Клодин появлялся шанс спастись.

В ответ на этот жест та распахнула рот от удивления.

– Ваши. Но как…

– Мы похожи и одного роста, – пояснила Элен, втискивая документы в руку Клодин. Но та не сделала ни малейшего ответного движения, чтобы взять их.

– А как же вы?

Элен пропустила вопрос мимо ушей, не желая прямо сейчас задумываться о последствиях.

– Мне не грозит такая опасность, как вам.

А Клодин действительно грозила огромная опасность: слишком многих евреев погрузили в поезда – целые семьи с маленькими детьми, – увезли, и больше их никто не видел. Это было невыносимо, и именно поэтому Элен так яростно пыталась выбить у мужа согласие вступить в Сопротивление. И теперь, когда ей выпал шанс реально кому-то помочь, как она могла его упустить?

– Прошу вас. – Она вжимала документы в ладонь Клодин, пока та наконец неохотно не сомкнула на них пальцы. – Скоро начнется комендантский час, оставайтесь здесь до утра.

Но Клодин покачала головой.

– Я не могу подвергать вас еще большему риску, после того… – Голос у нее прервался, и она подняла руку с зажатыми в ней документами. – После этого.

Элен хотела возразить, но Клодин уже попятилась к двери, сбивчиво шепча бесчисленные благодарности, в которых Элен не нуждалась – любой француз поступил бы так же, зная, каким открытым и жестоким гонениям нацисты подвергают евреев.

Воспоминания о Люси нахлынули на нее.

С ней, единственной в Лионе, Элен завела дружбу: они как-то вместе стояли в очереди за хлебом, шел дождь, и Люси пригласила спрятаться под ее зонтом. День стоял серый и промозглый, но Люси излучала такую жизнерадостность, что собеседник забывал о ненастье. Бездетная, как и Элен, она плевать хотела на замечания окружающих (которые задевали Элен) и отмахивалась от них с веселой небрежностью.

Неважно, какая вокруг царила тьма, Люси всегда находила в ней проблеск света.

Именно ее яркий огонек помог Элен в те дни, когда начался голод, когда комендантский час загнал ее ежедневную жизнь в тесные рамки, когда стало невозможно выйти из дома без удостоверения личности и пачки талонов на питание.

А потом как-то ночью Люси пропала вместе с мужем, их квартиру перевернули вверх дном и вынесли все ценные вещи. Многочисленные попытки разузнать, куда пропала подруга, оказались бесполезны, так что Элен даже не знала, чем могла бы помочь. Примерно в то же время Жозеф наотрез отказался вступать в Сопротивление, и руки Элен оказались окончательно связаны. Но ярость тлела в ней, как угли под пеплом.

И вот наконец ей удалось сделать хоть что-то стоящее.

Она закрыла дверь за Клодин и снова окунулась в тишину пустой квартиры.

* * *

Последствия вчерашнего порыва нахлынули на Элен на рассвете, когда весь Лион еще спал. Миновал комендантский час, а Жозеф так и не вернулся, но теперь она не могла отправиться в полицию, чтобы разузнать о его местонахождении: никто не станет разговаривать с ней, не увидев удостоверения личности. Если она заявит, что потеряла документы, полиция начнет искать вора, а если Клодин поймают с этими документами…

Нет, полиция теперь отпадает.

Кинув взгляд в сторону кухни, Элен вспомнила, что у нее оставалась только горбушка хлеба и несколько клубней топинамбура, которые ей удалось раздобыть накануне. Недостаточно на целый день. Ее желудок, которому вчера не достался даже такой скудный ужин, тихо заурчал.

Придется еще раз навестить Этьена, возможно, на этот раз она застанет его дома. Обращаться к кому-то еще за помощью она не рискнула бы, а Этьену доверяла. Их мирок стал теперь таким разобщенным, каждый следил за тем, что говорит, что делает, с кем общается. В этом мире на вооружении захватчиков стояли пулеметы и страх, а французам остались лишь пустые корзинки и сила запрещенных речей.

Сообразив, что вызовет нежелательный интерес, выйдя сейчас на пустые улицы, Элен сварила топинамбур и съела вместе с горбушкой хлеба. Едва рассвело, она взяла с полки корзинку и сумочку, с которыми обычно выходила в город. У нее редко спрашивали документы, и с чего бы сегодня что-то должно было измениться? Нужно было просто вести себя как всегда.

Однако сложно вести себя как обычно, когда сердце готово выпрыгнуть из груди. Элен шла все быстрее, пока сама не услышала, какую лихорадочную дробь выбивают деревянные подошвы ее башмаков, и замедлила шаг, глядя прямо вперед, сосредоточившись на своей цели и надеясь, что ее не остановят.

До квартиры Этьена на Круа-Рус оставалось совсем немного, но дорога шла довольно круто в гору, поэтому Элен пришлось снова сбавить скорость, чтобы не привлекать внимание клубами пара, вырывающимися изо рта. Россыпь листовок на одной из стен гласила: Viva de Gaulle! Да здравствует де Голь, который поднимал их боевой дух в борьбе с немцами.

В нескольких шагах от Элен из-за угла появился офицер с нацистской нашивкой. Восходящее солнце ярко блеснуло на его начищенных сапогах и выбило искру из приколотой на груди медали. Глаза его блеснули так же остро, когда он увидел листовки.

Пристукивая каблуками по брусчатке, он подошел к стене и дернул одну из них. Противозаконная бумажка уступила только лоскут, упрямо цепляясь за стену большей своей частью. Офицер рванул снова, крепко стиснув челюсти, на этот раз успешно, оставив на месте только надорванное le. Потом, обернувшись, воскликнул:

– Ты! Стоять!

Седой до белизны мужчина справа от него остановился.

– Документы! – скомандовал офицер.

Мужчина полез в карман – скрюченные артритом пальцы не сразу позволили ему вытащить требуемое. Элен могла оказаться следующей. Если ее поймают без документов, придется сказать, что она их потеряла. Она свернула за угол, чтобы раздраженный офицер не переключил внимание на нее. Сердце колотилось в груди, мешая дышать, но она принуждала себя идти вперед ровно, подстраивая шаг под ритм шагов окружающих людей.

– Стоять! – зазвенело у Элен за спиной, но она продолжала идти как ни в чем не бывало. – Мадам, стоять! – повторил грубый голос.

К сожалению, вокруг не было других женщин, и Элен не могла сделать вид, что не понимает, что обращаются к ней. Трое мужчин на другой стороне улицы застыли на месте, на их лицах читалось молчаливое облегчение от того, что обращались не к ним, хотя в былые времена они все пришли бы к ней на выручку с неизменной французской галантностью. Элен обернулась – офицер протягивал руку ладонью вверх.

– Документы.

Она попыталась сглотнуть, но горло пересохло. Сумочка казалась непривычно легкой, словно на месте обычно лежавшего там удостоверения зияет самая настоящая дыра.

– Конечно, – ответила Элен как можно более непринужденно, копаясь в сумочке. Несмотря на холодный день, ладони у нее мгновенно вспотели.

Офицер нетерпеливо шевельнул рукой.

– Быстро.

– Извините. – Элен продолжила копаться в несуществующем содержимом пустой сумочки. – Никак не могу найти.

Большинство немцев, прошедших маршем по Лиону, французским не владели, и Элен рассчитывала, что здесь имеет место тот же случай, и невозможность объясниться станет ее спасением.

Но серые глаза офицера блеснули металлом.

– У вас нет при себе документов? – уточнил он на превосходном французском, и сердце Элен упало.

– Я думала, что взяла их. – Она слегка пожала плечами и заставила себя улыбнуться как можно очаровательнее. Выражение лица офицера не смягчилось ни на йоту.

– У вас нет при себе документов?

Вместо того чтобы ответить, Элен снова полезла в сумочку, но тут рука офицера схватила ее за плечо, сжав тисками. От неожиданности Элен вскрикнула, ее взгляд метнулся к тем трем мужчинам – но они уже поспешно скрывались из виду, не желая оказаться свидетелями.

Трусы.

– Если у вас нет при себе документов, вы арестованы, – сообщил офицер на своем безупречном французском.

И тут чей-то голос позвал:

– Элейн!

Они оба повернулись и увидели бегущего к ним трусцой мужчину, он ловил ртом воздух и размахивал удостоверением личности.

Это был Этьен.

– Элейн, – начал он укоряюще, – ты опять их забыла! – Офицеру досталась непринужденная извиняющаяся улыбка. – Женщины! Они больше волнуются о том, как выглядят, выходя из дома, чем о том, чтобы взять нужные документы.

Офицер ожег его раздраженным взглядом и протянул свободную руку за удостоверением. Элен вся сжалась внутри в панике – ведь сейчас он увидит, что это чужое удостоверение, и что же будет дальше?! Офицер одной рукой открыл обложку с вложенным внутри удостоверением на имя Элейн Руссо… и фотографией самой Элен.

Она приложила максимум усилий, чтобы на ее лице ничего не отразилось. Откуда у Этьена ее фотография?

Офицер разом отпустил ее руку, захлопнул удостоверение и сунул его обратно Этьену.

– Получше присматривайте за своей беспечной женой. Сегодня по собственной глупости она едва не угодила под арест.

– Да, месье. – Этьен принял удостоверение с легким поклоном и приобнял Элен за талию. Она, наконец, медленно выдохнула, благодарная за поддержку, иначе от схлынувшего ужаса колени у нее тут же подкосились бы.

Офицер развернулся и пошел назад, к стене за поворотом, громко выкрикивая кому-то приказ сорвать листовки. Этьен плюнул на то место, где стоял офицер, и повернулся к Элен.

– Ты цела?

Там, где ее руку сжимали безжалостные пальцы, все горело, но ее не арестовали, Клодин не станут разыскивать – вот что было важно, так что Элен кивнула.

– Я в порядке.

– Где твои документы?

– А откуда у тебя это? – указала она на удостоверение.

– Не здесь, – ответил Этьен и повел Элен в свою квартиру на пятом этаже – еще более крохотную, чем ее собственная.

Этьен жил холостяком и не особо принимал гостей, поэтому Элен не бывала у него раньше. Неловко замерев на пороге почти пустой гостиной, она огляделась: видавшая виды зеленая кушетка с продавленной серединой и круглый кухонный стол рядом с небольшой плитой составляли всю обстановку. Направо виднелась дверь, ведущая, по всей видимости, в спальню. Никаких занавесок на окнах, никаких картин на захватанных стенах. Ставни прикрыты, так что комната тонула в полумраке.

В стоялом воздухе висел запах сигарет и цикория.

Этьен открыл одну ставню – щелчок прозвучал как выстрел, – и тьму гостиной прорезал луч света.

– Вот, садись-ка.

Он широким жестом смахнул рукой со стола крошки и смятую газету прямо на пол. Элен подавила порыв поднять ее и сложить и вместо этого тяжело опустилась на жесткий деревянный стул – постепенно ужас от мыслей, что случилось бы, не появись Этьен вовремя, отступал, и твердая опора пришлась очень кстати. Ведь если бы ее арестовали, то вышли бы на Клодин и, возможно, Жозефа…

– Ты знаешь, где мой муж? – Руки у Элен все еще тряслись, так что она сцепила их в замок.

Этьен подошел к плите и налил две чашки дымящегося коричневого напитка из ячменя и цикория. Пусть это варево не обладало бодрящими свойствами крепкого кофе, но им, по крайней мере, можно было смочить пересохшее горло. Приняв кружку, Элен обхватила ее ледяными пальцами.

– Где твои документы? – Этьен протянул ей коробочку с сахарином – жалкой заменой сахара, но Элен отказалась. Он пожал плечами и кинул одну таблетку в свою кружку; в растекающейся вокруг них тишине звук вышел неприятно громким. Непринужденно усевшись на стул, Этьен приподнял брови в ожидании ответа. Элен подула на струйку пара, поднимавшуюся от кружки, и сделала осторожный глоток, раздумывая, что сказать.

Этьен с Жозефом были как братья. В годы Первой мировой Этьен прибавил себе два года возраста, чтобы его приняли в армию вместе с Жозефом, но Элен все равно сомневалась, можно ли ему доверять.

Этьен залез в карман, вынул удостоверение, раскрыл на странице с именем и фото и положил на стол.

– У нас обоих есть секреты. – Чуть прижав документ пальцем, он подвинул его в сторону Элен.

– Я их отдала. – Она выпрямилась и взглянула ему прямо в лицо. – Женщине, которой они были нужнее.

– Клодин, – пришел к мгновенному заключению Этьен и поджал губы, словно жалея о вырвавшемся имени.

Элен отпила цикорий, чтобы скрыть удивление.

– Вы друзья?

– Ей нужна помощь, это все, что тебе стоит знать. – Этьен вынул из портсигара самокрутку и прикурил. Запах горящей травы заполнил помещение, от едкого дыма у Элен защипало глаза и нос, хотя ей давно стоило привыкнуть, что в отсутствие табака французы принялись курить все, что можно было высушить и свернуть в сигарету.

– Кто такой Пьер? – Лицо Этьена осталось непроницаемым, но Элен не дала себя обмануть. – Отвечай. – Она поставила кружку на стол, но не отняла рук от ее благословенно горячих боков. – Я хочу знать, что происходит. Я хочу знать, кто такой Пьер и какое отношение он имеет к исчезновению моего мужа. Я хочу знать, где Жозеф! – Голос у нее оборвался от избытка эмоций, которые она не смогла побороть.

Ближайший друг ее мужа опустил глаза на крышку стола и начал нервно-энергично постукивать правой ногой, не говоря ни слова, пока вонючая сигарета в его пальцах истлевала в пепел.

– Ты больше не можешь называться Элен, – наконец заявил он.

– Я в курсе, – отрезала женщина, стараясь говорить ровно, но сдерживать раздражение все равно получалось плохо. – Кто тебе его дал? – Она подобрала фальшивое удостоверение со стола. – Пьер?

Этьен нахмурился.

– Тебе придется сменить место жительства, поскольку там прописана женщина с другим именем, – предупредил он, продолжая постукивать ногой, отчего его чашка на столе позвякивала. Элен отложила документы, отставила свою кружку и придержала кружку Этьена ладонью, чтобы та затихла.

– Что происходит? Где мой муж? – повторила она, впившись взглядом в налитые кровью глаза собеседника, и заметила синяк на челюсти, едва скрытый щетиной. Над бровью у Этьена виднелся небольшой порез. – Этьен!

Нога застыла.

– Жозефа арестовали. – Этьен сглотнул. – По политическим причинам.

– По политическим причинам? – Мир закружился вокруг Элен. Жозефа арестовали, а у нее даже нет удостоверения личности, чтобы пойти в полицию и приложить все усилия для его освобождения! – Он… – Слова не шли. После всех этих месяцев споров, после всего, что он требовал от нее, от чего предостерегал…

После того, как она обвинила его в трусости и почти предательстве родины.

– Так он член Сопротивления? Пьер?

Этьен затянулся, кончик сигареты заалел, и сквозь поднявшийся едкий дым Элен едва заметила согласный кивок.

Ее мир встал с ног на голову. Все это время Жозеф утверждал, что от Сопротивления нет никакого толку, – и работал на них! Глаза у Элен защипало от закипающих слез, но она стиснула кулаки и дождалась, когда порыв отступит.

Эмоции потом, сейчас ей нужно получить ответы.

Ее взгляд упал на фото в удостоверении. Цвет темного платья нельзя было понять по черно-белому изображению, но Элен узнала некогда модный фестончатый вырез – это роскошное темно-зеленое платье до сих пор висело у нее в шкафу. В последний раз, когда она его надевала, Жозеф назвал ее красавицей и настоял на фотографии. Она ощущала себя глупо, стоя тогда напротив голой стены в собственной квартире, именно поэтому уголки ее губ на снимке приподняты в растерянной улыбке. Теперь все стало понятно – Жозеф делал не фото на память, ему нужно было фото для поддельных документов.

Снова взяв удостоверение, она ткнула им в сторону Этьена.

– Это работа Жозефа?

– Да, заготовка на всякий случай, – сдался тот. – Чтобы защитить тебя. Я не мог принести его тебе раньше – боши и меня схватили.

Взгляд Элен снова метнулся к синяку на его челюсти, к порезу над бровью. Его били. И Жозефа наверняка тоже.

В груди Элен болезненно кольнуло – военная карьера ее мужа закончилась задолго до их встречи. Под Верденом он получил осколочное ранение; он упомянул о нем всего лишь раз, сказав, что бомба убила всех вокруг, кроме них с Этьеном. Жозефу осколок угодил в ногу – сбоку от колена до сих пор виднелась вмятина, уходившая назад, опоясывая икру, – отчего он слегка прихрамывал. Этьен вышел из сражения невредимым, но он всегда был удачлив. Вот и сейчас он сидел перед ней, а Жозеф томился в тюрьме.

– Почему тебя отпустили, а его нет? – требовательно спросила Элен. Этьен поднял измученный взгляд на нее, а потом устремил его куда-то в пространство.

– Я везунчик, – бесцветным голосом ответил он, затушив сигарету.

– И когда его отпустят?

Этьен тряхнул головой, снова фокусируя взгляд на Элен.

– По нашим представлениям, его не будут задерживать слишком долго.

– Нашим – это Сопротивления?

Он кивнул.

Его слова звучали так уверенно, что Элен почувствовала, как ее плечи немного расслабляются. Жозефа оберегают, за ним следят, и, возможно, она тоже внесет свой вклад.

– Я хочу вступить в Сопротивление, – заявила она.

– Нет.

Элен пристально уставилась на Этьена, не намеренная отступать, уставшая от постоянных запретов Жозефа. Все эти месяцы она горела желанием положить все силы на борьбу с захватчиками, а Жозеф твердил, что от Сопротивления нет толку. Он заставлял ее сидеть дома, выстаивать бесконечные очереди и творить чудеса кулинарии из жалкой горстки провизии.

Ей не давали сыграть свою роль в освобождении от нацистов, и теперь она ощущала себя преданной. Ей как будто дали знать, что она недостаточно хороша, чтобы присоединиться к отважным мужчинам и женщинам из подполья.

Но теперь никто не посмеет отказать ей, тем более если в ее силах будет помочь Жозефу выйти на волю как можно скорее.

– Я не могу больше называться прежним именем, – заметила она. – И ты сам сказал, что и домой к себе я не могу вернуться.

Этьен прищурил темные глаза.

– Я хочу быть частью Сопротивления. Я хочу помочь Жозефу.

На челюсти Этьена заиграли желваки.

– Жозеф не хотел тебя во все это впутывать.

– Я в курсе, – процедила Элен сквозь стиснутые зубы.

– Это опасная работа. – Этьен так поспешно поднялся на ноги, что зацепил стол. Повернулся к раковине, чтобы помыть чашку.

– Плевать, – отрезала Элен. – Я сделаю что угодно, чтобы закончить оккупацию, чтобы освободить наших солдат и моего мужа. Чтобы остановить уничтожение нашей страны и отвратительное притеснение евреев.

Улыбка внезапно скользнула по губам Этьена.

– Жозеф сказал, что ты ответишь именно так. – Он задумчиво склонил голову. – Он мне никогда этого не простит.

– Плевать и на это тоже.

Тут Этьен уже издал лукавый смешок.

– Вы оправдали все опасения моего друга, мадам. К счастью, я склонен скорее уповать на прощение, чем просить дозволения.

Элен удивленно распахнула глаза.

– То есть…

Этьен протянул руку и обхватил ее пальцы своими, длинными и теплыми.

– Элейн Руссо, добро пожаловать в Сопротивление.

Глава третья
Ава

Существует много способов уединиться с книгой. Например, устроиться в уголке дивана с чашечкой крепкого кофе. Или в постели, держа книгу над головой, – хотя это вариант для тех, кто любит рисковать. Есть подходы менее банальные – например, когда готовишь еду или переходишь дорогу. А если история в самом деле захватывающая, чтение можно совместить даже с чисткой зубов.

А есть такой вариант – залезть в металлическую трубу с сиденьями и окошками, которая преодолевает тысячи миль в час в тысяче миль над землей. И слава вселенной за Дафну дю Морье и ее роман, который позволил Аве забыть, где она находится.

По крайне мере, на бо2льшую часть полета.

Да, когда самолет плавно скользил в небесах, подобно парящей птице, Ава без усилий погружалась в чтение. Но стоило ему вздрогнуть от секундной турбулентности, страх вцеплялся в Аву яростной хваткой, напоминая, как легкомысленно было доверить свою жизнь железке толщиной в несколько дюймов. В эти ужасные моменты у нее сама собой возникала перед глазами картина самолета, в котором возвращались из Франции ее родители, по спирали устремляющегося к земле. Что они пережили, о чем думали в те последние душераздирающие мгновения своей жизни?

К большому разочарованию соседа, Ава весь путь держала шторку иллюминатора опущенной. Если их ждало худшее, она не желала наблюдать, как поверхность земли стремительно приближается им навстречу.

Когда они наконец приземлились, Аве пришлось приложить усилие, чтобы отцепить от ручек кресла пальцы, впившиеся в них мертвой хваткой, и только это помешало ей упасть на колени и благодарно целовать землю. Каждая клеточка ее тела дрожала от бесконечных всплесков адреналина, но осознание того, что ей предстоит встреча с новым начальством, помогало держать спину прямо и заодно проверить, хорошо ли держится новая фетровая шляпка с россыпью мелких белых цветов.

Снаружи оказалось теплее, чем в Вашингтоне, но запах авиационного топлива заглушал любые ароматы, которые доносились сюда из города. Вместе с другими пассажирами Ава направилась к группе ожидающих. Табличку с безыскусной, наспех выведенной надписью «А. Харпер» держал мужчина, в чьих волосах соли было уже больше, чем перца. Глаза под тяжелыми веками, налитые кровью, свидетельствовали о бессонных ночах, проведенных за работой, так же как и помятый пепельно-серый костюм-тройка.

– Bom dia! – произнесла Ава свою первую фразу на португальском и улыбнулась, опуская тяжелые чемоданы на землю. Мужчина уставился на нее так, словно у нее вдруг выросла вторая голова. В произношении она не ошиблась – как вообще можно неправильно произнести столь простое приветствие?

Миг – и он усмехнулся и покачал головой.

– Мне, значит, секретаршу запретили брать, а почему Харперу разрешили привезти вас?

Ава нахмурилась, решив, что ослышалась. Но нет, его реплика относилась именно к ней.

– Харпер – это я. Ава Харпер, – ткнула Ава пальцем в табличку.

Ее собеседник моргнул.

Аве стоило сдержать свою реакцию, но она устала, перенервничала, и поэтому раздраженное фырканье вырвалось у нее само собой.

– А вы, я так полагаю, мистер Симс?

– Да, верно. – Он мгновенно собрался, не позволяя первой неловкости от встречи зайти слишком далеко. – Просто я ожидал мужчину.

Видимо, поэтому он и пальцем не шевельнул поначалу, чтобы взять ее багаж. Впрочем, Аву это не волновало – она не первый раз переезжала с места на место и наловчилась умещать все свои вещи в два чемодана. Она уже наклонилась к ним, но тут мистер Симс вспомнил про хорошие манеры.

– Позвольте мне, – опередил он Аву и негромко крякнул, ощутив их вес. – Что у вас там, кирпичи? – Краска бросилась ему в лицо от напряжения.

– Книги, – честно ответила Ава. – Всего лишь несколько книг.

На самом деле их было гораздо больше, но, упакованные в коробки с благосклонного разрешения начальства, они ждали ее возвращения в Библиотеке Конгресса.

Мистер Симс недовольно пыхтел всю дорогу до блестящего черного «Рено», с облегчением уложил чемоданы Авы на заднее сиденье и открыл перед ней дверцу.

Эта первая поездка по Лиссабону Аве запомнилась в основном тем, с какой непозволительно высокой скоростью они неслись мимо памятников и затейливо оформленных тротуаров, из-за чего разглядеть детали становилось невозможно. Вся дорога состояла из крутых поворотов и подъемов, оправдывая звание Лиссабона – города на семи холмах.

У подножия особо лихого спуска, на улице под названием Сантана а Лапа, они остановились у большого белого здания. Перед ним, вдоль высокого забора, тянулась очередь из десятков людей, терявшаяся за углом. Здесь были не только мужчины и женщины, но и дети.

– Это американское посольство, наша основная работа проходит здесь. – Мистер Симс вышел из машины, оставив чемоданы Авы на месте.

– А кто эти люди?

– Беженцы, которые хотят получить визу в Америку, – небрежно пояснил он.

Когда Ава подошла ближе, десятки лиц – многие невероятно исхудавшие – повернулись к ней, их глаза горели нетерпением и надеждой.

Она вспомнила публикации в газетах о том, как нацисты решили истребить всех евреев в Европе и как в нескольких странах людей собирали в специально выделенном районе города, где оставляли умирать от голода и болезней. Неудивительно, что они стремились оказаться в безопасной Америке.

– Как их много, – пробормотала Ава.

– И даже если приходить спозаранку, меньше не будет. – Мистер Симс проложил им путь сквозь очередь к воротам. – Тут всегда кто-то есть.

– Это ужасно грустно.

Мистер Симс буркнул что-то в знак согласия.

– Вот поэтому мы предоставили разбираться с этим дипломатической миссии США и генеральному консульству, и вам нет нужды забивать этим свою хорошенькую головку.

Ава прикусила язык и придержала язвительный ответ, чтобы в первый же день на новом месте не создать впечатления скандалистки. Общественность еще не привыкла, что женщин стали принимать в большинство колледжей и на работу, до сих пор предназначавшуюся только для мужчин, и сильный пол временами и местами решительно пытался удержать пол прекрасный в тесных, ограниченных рамках ролей, оставшихся в прошлом веке.

Первым человеком, которого они встретили внутри, оказалась женщина с песочного цвета кудрями, стянутыми в узел, украшенный голубым цветком. Она широко улыбнулась, увидев их.

– Вы, должно быть, наш новый агент из МВК. А я – Пегги, секретарь посла. Если вам что-нибудь понадобится, мисс Харпер, – что угодно, – обращайтесь.

Выделив слово «мисс», Пегги одновременно дернула бровью и кинула насмешливый взгляд на мистера Симса.

Что ж, по крайне мере одного союзника в сложившейся ситуации Ава уже обрела.

Посольство оказалось очень похоже на обычный офис, которых Ава достаточно повидала на своем веку – выстроенные в шахматном порядке столы и голые стены неопределенного блеклого цвета, увешанные картинами в рамках. Высокий мужчина в темно-синем костюме, печатавший шаг, словно на плацу, замер на середине движения, заметив Аву.

– О, что тут за птица? – сверкнул он улыбкой, обнажившей сломанный клык. Учитывая покривившийся нос и крепкое сложение, можно было предположить, что в колледже он играл в регби за нападающего.

А если судить по юному лицу, складывалось впечатление, что в колледже он учился не далее как в прошлом году.

– Вы хотите сказать, сразу видно, что я совершила перелет через океан? – ответила Ава с, как она надеялась, добродушным смешком. – Я здесь прямиком из аэропорта, поэтому предвкушаю возможность привести себя в порядок.

– И наверняка у вас болят руки, – осклабился юноша. Пегги толкнула его в бок.

– Ай, брось, оставь бедняжку в покое. Она, наверное, часов двадцать уже без сна, не так ли?

Точнее было бы сказать – сутки, но тут уже не до деталей, так что Ава просто благодарно улыбнулась.

– Ну вот, я так и думала. Вообще не понимаю, зачем было вас сюда тащить. – Пегги сложила руки на груди и впилась в мистера Симса пристальным взглядом.

– Я сама попросила, – встала на его защиту Ава, – потому что я, признаться честно, до сих пор плохо представляю, чем мне предстоит заниматься.

Вся компания рассмеялась, словно Ава выдала удачную шутку. Она тоже издала смешок, прикрывая свою растерянность.

– Мы все задавались тем же вопросом, когда приехали сюда, – сказал бывший нападающий. – Но я введу вас в курс дела. Кстати, меня зовут Майкл Дрисколл.

– Приятно познакомиться, мистер Дрисколл, – растянула Ава в улыбке пересохшие губы. Она давно уже заметила за собой талант ляпнуть какую-нибудь глупость не к месту и понять, что на самом деле стоило сказать, лишь несколько часов спустя. И обычно удачный ответ приходил часа в три утра, когда поделиться им оставалось только с темнотой спальни.

– Зовите меня Майк, – приобнял он Аву за плечи, обдав запахом дешевой вискозы – неожиданно, потому что скроен и сшит его костюм был превосходно. – Держись меня, постреленок, и я сделаю из тебя настоящего моряка.

Вообще-то Ава была старше года на два-три и уж точно не нанималась юнгой в его команду.

– Уверена, необязательно для этого обнимать меня, – заметила она, выворачиваясь из хватки Майка, и улыбнулась, чтобы смягчить свои слова. Он мгновенно отстранился, подняв руки в примиряющем жесте.

– Нам про вас все рассказали, – погрозил он пальцем. – У вас есть мозги, упорство ищейки, и вы разбираетесь в микрофильмах.

Эти слова напомнили Аве, что она вообще-то специалист, который не обязан искать юмор в чужих шутках, опытный, знающий и умелый, и она кивнула, ощутив гордость за то, что к ней относятся серьезно.

– Так, смотрите, – начал он. – Завтра с утра берите по экземпляру всех ежедневных изданий и приезжайте сюда, а я покажу, как отправить их в архив в Вашингтоне.

– Ну, это мне по плечу, – отозвалась Ава, и уверенность в собственном голосе изрядно успокоила ее. Она все еще понятия не имела, что нужно искать и где, но после услышанного комплимента боялась задавать вопросы, чтобы не показаться дурочкой.

Майк шутливо отсалютовал ей двумя пальцами, дружески подмигнул и скрылся за одной из дверей.

Пегги добродушно покачала головой.

– Тот еще фрукт. Так, поскольку ваши вещи все еще в машине, я отвезу вас в вашу новую квартиру. – Она продемонстрировала связку ключей. – Это на площади Росиу, там тесновато, но есть все необходимое, и она полностью в вашем распоряжении.

Ава не сразу сдвинулась с места.

– Вы уверены, что я не должна сразу приступить к работе?

– Сначала вам надо обустроиться, – бросила Пегги через плечо; ее решительная походка заставляла развеваться широкий подол яркой желтой юбки – похоже, в Лиссабоне не было необходимости экономить ткань.

Они уже подходили к выходу, когда Ава коснулась руки Пегги.

– Вы забыли шляпу.

Пегги вопросительно склонила голову к плечу.

– А зачем мне шляпа?

Щеки Авы покрылись краской.

– Чтобы вас… не приняли… за… – Пегги приподняла брови, приглашая закончить фразу, – …проститутку, – шепотом закончила Ава, перед этим оглянувшись и убедившись, что никто ее не услышит.

К ее огромному удивлению, Пегги разразилась хохотом.

– Дайте угадаю – вы читали руководство УСС по поведению в Лиссабоне?

Ава гордо выпрямилась.

– Конечно.

– Ну, с тех пор как написали это пуританское руководство, многое изменилось. – Все еще посмеиваясь, Пегги взмахнула рукой, приглашая Аву следовать за собой. – Поехали, вам надо обустроиться на новом месте.

До площади Росиу они добрались за несколько минут: идти пешком вроде бы далеко, а на машине – бессмысленно близко. Пегги не гнала, как мистер Симс, поэтому у Авы появилась возможность рассмотреть выложенные на тротуарах и площадях узоры, которые назывались calçada, – традиция, которая, по слухам, восходила еще к Месопотамии. Блоки из известняка и базальта могли складываться в определенную картину или были просто разбросаны в хаотичной мозаике. Но Ава, прочитав все, что успела, о Лиссабоне, надеялась увидеть именно площадь Росиу – и не сдержала восхищенного вздоха, когда впереди показались черно-белые волны вулканической и осадочной пород.

– Площадь Росиу, – подтвердила Пегги, указывая на изгибы узора и статую короля Педро VI, возвышавшуюся в центре. – Не знаю, как они называют эту мостовую, но выглядит чудесно, правда?

– Mar Lago, – ответила Ава. – Открытое море.

Пегги сложила губы бантиком, задумавшись.

– Подходящее название. Но имей в виду, намокнув, они становятся скользкими, как мыло. А откуда ты вообще знаешь про это море?

– Я же библиотекарь, – гордо объяснила Ава. – Люблю узнавать новое.

– Ты однозначно создана для этой работы. И не вздумай слушать мистера Симса, если он начнет уверять тебя в обратном.

Пегги направила машину в объезд площади, и внимание Авы переключилось с calçada на толпы людей. Столики и стулья усыпали тротуары перед многочисленными кафе так плотно, что временами невозможно было понять, где проходит граница между разными заведениями.

Согласно тому, что Ава узнала из инструкции УСС и различных книг, португалки не являлись завсегдатаями кафе. Однако десятки женщин сидели в непринужденных позах на деревянных и металлических стульях и курили, элегантно выдыхая клубы дыма. Ни на одной не было чулок, перчаток и уж тем более шляп.

– С появлением беженцев здесь многое изменилось, – обронила Пегги, сворачивая на улицу под названием Руа-де-Санта-Жушта и останавливая машину. – Пусть тебя не обманывает их беспечность – они в отчаянном положении, и поэтому им наплевать на чулки и шляпы. Они катаются на бесконечной адской карусели виз на въезд, на выезд и бог знает каких еще виз, и им нужно как-то убивать время.

– И те люди перед посольством тоже, – мгновенно посерьезнела Ава, вспомнив недавно увиденную очередь.

– Точно. – Пегги тоже нахмурилась. – И даже если им повезет получить визу, нужно еще купить билет на пароход – а он может и не прийти, и тогда это безумие начнется по новой. Ты сама увидишь.

Она выскользнула их машины, взяла один из чемоданов (Ава предусмотрительно схватила тот, что тяжелее), и они поднялись на один пролет лестницы, остановившись у двери с номером сто один. Пегги вынула связку ключей и открыла замок.

– Места маловато, но у других и этого нет – отели и частный сектор забиты под завязку. Тебе повезло – эта квартира освободилась прямо перед твоим приездом.

Ава переступила порог и обнаружила единственную, довольно узкую комнату, которая служила гостиной, кухней и столовой одновременно. Дверь с одной стороны вела в спальню, а еще одна – в собственную ванную, и с такой роскошью Ава сталкивалась впервые.

– Чудесная квартира, – сказала она, опуская чемодан на пол. – Я из Вашингтона, так что для меня это просто дворец.

– Тогда добро пожаловать! – Пегги вручила ей ключи и толстый конверт. – Здесь эскудо, местная валюта, довольно приличная сумма. Сегодня отдыхай, а завтра с утра раздобудь как можно больше прессы – газетный киоск располагается дальше по улице. К полудню за тобой кто-нибудь заедет, чтобы отвезти в посольство.

Ава взяла конверт.

– И это все мои обязанности? Покупать газеты?

Пегги пожала плечами и направилась к выходу.

– Ты разберешься. Я же говорю – ты создана для этой работы.

Дверь в квартиру захлопнулась, и Ава осталась наедине с чемоданами и ощущением крайней изможденности.

В Вашингтоне она была на своем месте, она могла назвать автора любой картины и скульптуры в библиотеке, она знала историю каждой половицы, каждой трещинки в потолке. Она изучила как свои пять пальцев и каталог, и своих коллег, и этикет, обязательный к соблюдению в приглушенном великолепии залов. К встрече с Лиссабоном она готовилась как студент, очнувшийся за неделю до экзаменов, у нее не было времени выучить язык, а то, что она узнала о местной культуре, оказалось неправдой.

Все считали, что она рождена для этой работы, – кроме нее самой.

* * *

Той ночью Ава засыпала мучительно долго – и с трудом заставила себя встать в восемь утра, еще не перестроившись на местное время. Распаковав чемоданы, она отгладила вещи с помощью старого утюга, найденного в кладовке, и аккуратно расставила книги на полках в главной комнате. Исключение составили «Маленькие женщины» Луизы Олкотт, которые Ава всегда держала на прикроватной тумбочке в любом доме, где ей приходилось жить.

Когда мама была жива, они частенько читали одну и ту же книгу параллельно. Все началось с «Энн из Зеленых Крыш» – Аве тогда было восемь, и она с таким воодушевлением рассказывала о книге, что мама решила прочитать ее. После этого они много часов провели за оживленными обсуждениями, восхищаясь остроумными замечаниями Энн и негодуя на подлый нрав мерзкой Джози Пай. После этого они всегда читали одну и ту же книгу параллельно – пока спустя пять лет мама не погибла.

«Маленьких женщин» мама прочитала первой, как всегда делала, если опасалась, что книга будет не по возрасту двенадцатилетней Аве. Но этот роман она сочла не просто подходящим для девочки, а настоящим шедевром. Ава дочитывала его, пока родители путешествовали, и ее переполняли эмоции, которыми она жаждала поделиться. Зная, что мама должна вернуться на следующее утро, она оставила книгу на прикроватной тумбочке, чтобы, проснувшись, первым делом схватить ее.

Но только самолет, на котором родители возвращались из Франции, попал в ужасный шторм и рухнул в море. И утром, когда Ава выбежала из спальни, ее встретили не мама и папа, а няня, заплаканная и всхлипывающая.

Конечно, экземпляр «Маленьких женщин» рядом с кроватью не значил, что Ава ждет возвращения матери, нет, – он служил напоминанием об их общей любви к книгам, которая каким-то образом до сих пор связывала их.

И каким-то образом этот маленький осколок детства, любимый томик, в котором Ава знала каждую букву и потертость, подарил немного домашнего уюта незнакомому жилищу. Ава и не понимала, как нуждается в этом ощущении, которое окутало ее теплым объятием и придало решимости выполнить свое задание.

Пусть она и не была полиглотом, но владела французским и немецким, а также немного испанским и рассчитывала, что и с португальским дело у нее пойдет. К тому же у нее оставалось время до полудня, когда за ней приедут из посольства. Интересно, насколько тяжко ей придется в первый день?

Собираясь на улицу, Ава едва не забыла шляпку, но вовремя спохватилась, приколов ее к своим кудрям, надела новые туфли, гармонирующие с юбкой, и розовый свитер.

Открыв дверь, она оказалась лицом к лицу с соседом из квартиры напротив, который тоже собирался уходить. Его волосы на висках покрылись серебром, под глазами, выдавая усталость, набрякли мешки. Он кинул на Аву один только взгляд и удивленно вскинул брови.

– Вы американка. – Ава нахмурилась – неужели это так очевидно? – У вас не найдется американских журналов? – В его английском сквозил непонятный акцент. – Возможно, «Тайм»?

– Вообще-то найдется, – медленно ответила Ава. Журнал она купила в аэропорту, повинуясь порыву, в надежде отвлечься от предстоящего полета. Затея не сработала, Ава даже не открыла его, и он теперь лежал на столе в гостиной.

– Вы можете мне его отдать? – продолжал сосед.

Он даже не попробовал предварить столь прямолинейную просьбу светским разговором, и Ава растерялась настолько, что согласно кивнула, прежде чем поняла, что делает; вернулась назад, взяла журнал – идеально глянцевый и блестящий, – и вышла обратно.

Лицо соседа озарила такая радость, словно Ава вручила ему Библию Гуттенберга.

– Благодарю вас, – сказал он и, прежде чем Ава успела что-то ответить, скрылся в своей квартире.

Оставив эту странную встречу позади, Ава спустилась по лестнице, вышла из здания и решила свернуть налево, куда стекался людской поток, но не успела сделать несколько шагов, как ее каблук поехал по скользкому тротуару. Она восстановила равновесие прежде, чем кто-то успел заметить ее неловкость, и стала внимательнее смотреть под ноги. Каменная мозаика, которой Ава так восхищалась накануне, местами вспучивалась, а местами проваливалась, и эти застывшие волны исключительно коварно подстерегали ноги в туфельках. Но вместо того чтобы вернуться и переобуться в более подходящую пару, Ава осторожно направилась к киоску и стойкам, к которым кнопками были пришпилены газеты.

Одну полку занимала «Дэйли мэйл», датированная двумя неделями тому назад, 8 апреля 1943 года, ее заголовок гласил: «Роммель бежит, союзники смыкают кольцо».

Рядом располагалась «Дас Райх» без малейшего упоминания о разгроме упомянутого генерала. «Ле нувелист» – кажется, лионская газета, – тоже хранила молчание. Ава протянула к ней руку, чтобы ознакомиться подробнее, когда с ее пальцами столкнулись другие, мужские.

Они отдернули руки и взглянули друг на друга. Перед Авой возвышался мужчина с небрежно откинутыми назад светлыми волосами и глазами лазурными, как чистое весеннее небо. Он широко улыбнулся, сверкнув ямочкой на правой щеке.

Так, наверное, выглядел Адонис. По крайней мере, Ава теперь могла сказать, что видела воплощенными свои представления о божестве. Не то чтобы она могла потерять голову от одной красивой внешности, но эта ямочка могла зажечь в самом стойком женском сердце романтические чаяния.

– Извините, – произнес незнакомец с легким баварским акцентом.

Аву как будто обдало ледяной водой, и дыхание перехватило уже не от восторга, а от шока.

– Вы немец.

– Австриец, – поправил он.

– Нацист, – не сдержавшись, ядовито зашипела она. И тут же пожалела о своей поспешной реакции. Но звук немецкого языка всегда вызывал у нее теплые воспоминания об отце, чьи дед и бабушка эмигрировали в Америку из Кельна (его мать и сестры родились уже по другую сторону Атлантики). Язык являлся одним из семейных сокровищ, и отец так вдохновенно изучал его, что Ава не могла не проникнуться той же страстью. А теперь нацисты осквернили язык их предков.

– Беженец, – снова поправил мужчина. – Я приехал сюда пять лет назад, чтобы не попасть в аншлюс.

Щеки Авы словно обдало кипятком – не стоило ей так поспешно бросаться обвинениями. Пусть американские газеты только и пишут, что о немецкой агрессии, нужно учиться сдерживать свои порывы.

Правда, в спешке собирая куцые факты о Лиссабоне, она не смогла выудить информации о беженцах, прибывших раньше 1940 года, но все-таки имела представление об аншлюсе – насильственном присоединении Австрии к нацистской Германии.

– Ясно, – пристыженно ответила она. – Приношу свои извинения.

Он скривился и показал на свое горло.

– Вы так решили из-за акцента. Что ж, любой мог ошибиться.

Ава издала нервный смешок, который сорвался в кокетливое хихиканье, и ей захотелось провалиться сквозь землю от стыда.

– Я уверен, что смогу их принять, если вы присоединитесь ко мне на кофе и pastéis de nata. – На его губах расцвела сокрушительная улыбка. – Кстати, меня зовут Лукас.

Pastéis de nata. Аве пришлось прикусить губу, чтобы не выпалить согласие и воспользоваться возможностью попробовать знаменитую португальскую выпечку.

Лукас тем временем протянул широкую ладонь для рукопожатия. Ава быстро и крепко пожала ее в ответ и, не без труда оторвав взгляд от сильной загорелой руки, подчеркнутой закатанным рукавом, снова повернулась к стойке с газетами.

– Боюсь, мне сначала нужно кое-что разыскать.

Лукас издал глубокий, звучный смешок.

– Нынче все озабочены тем, что пишут в газетах.

Настала очередь Авы вставить реплику, и на несколько мгновений воцарилась неловкая пауза, прежде чем она ответила, не придумав ничего интереснее:

– О да, вы бы видели, как обрадовался сегодня мой сосед, получив экземпляр «Тайм».

«Лучше промолчать и сойти за умного, чем открыть рот и сразу рассеять все сомнения». Бессмертная цитата Авраама Линкольна мгновенно вспыхнула у нее в голове вместе с острым сожалением, что она не может поймать вырвавшиеся слова и запихнуть обратно в рот.

Лукас прищурился.

– Здесь, в Португалии не так-то просто найти американские журналы. – По его тону можно было предположить, что Ава действительно совершила ошибку, рассказав про этот инцидент. – Могу только представить, как его воодушевил подобный подарок. – Пронзительный взгляд Лукаса смягчился, по губам снова скользнула улыбка. – Так я могу рассчитывать еще увидеть вас, мисс?..

– Харпер. – Ава коротко посмотрела на него и тут же пожалела об этом, увидев на красивом лице неприкрытый интерес. Лукас кивнул, довольный своим успехом, и отошел, окинув Аву еще раз взглядом, который, по-хорошему, стоило счесть оскорбительным.

Все это время стоявший рядом джентльмен в черном костюме с лазурным галстуком, совершенно непримечательный по сравнению с Лукасом, усмехнулся, явно услышав весь разговор. Ава отвела от него взгляд и склонилась к газетам, которым, вообще-то, полагалось сегодня находиться в центре ее внимания. Какая же она дурочка.

– Не видел раньше, чтобы американцы братались с нацистами.

Ава вздрогнула и обнаружила, что джентльмен стоит уже рядом с ней – чистокровный британец, судя по четкому произношению.

– Что?

– Вы только что разговаривали с одним из них. – Он указал рукой в направлении, в котором скрылся Лукас.

– Он не нацист, – фыркнула Ава и вернулась к изучению страницы «Ивнинг стэндарт», хотя от волнения не понимала, что читает. – Он австриец.

– А, дайте угадаю… – Мужчина приложил палец к подбородку, приняв выражение глубокой задумчивости. – Он приехал сюда пять лет назад, спасаясь от нацистов? И все это время ему благосклонно разрешают жить в Португалии, в то время как других арестовывают за такое вопиющее нарушение закона, как просроченная виза?

Прекрасно сознавая, что на такой аргумент возразить нечего, он скептически-вопросительно приподнял бровь. Аве, совершенно неискушенной в португальских законах, осталось только снова сгорать от унижения.

– Если вам станет несколько легче, открою, что подобное они говорят всем американкам. – Мужчина слегка поклонился, явно искренне извиняясь. – А все американки теряют от них голову.

Ава упорно не отводила взгляда от газет – попав впросак с самого начала, она не собиралась попадаться снова.

– Позвольте начать еще раз. – Он откашлялся. – Приятно с вами познакомиться. Меня зовут Джеймс МакКиннон, а вы мисс Харпер, верно?

– Вы прекрасно слышали, как я представилась… этому австрийцу. – Ава вовремя удержалась, чтобы не назвать его по имени. Если Джеймс прав, то Лукас – фальшивое имя.

– Признаюсь, что, хотя я получил подтверждение вашей личности, случайно став свидетелем вашего диалога, я являюсь обладателем довольно обширных знаний о вас.

– Неужели? – Ава вгляделась в длинное лицо напротив. Крупный нос придавал Джеймсу выражение самодовольства, но огонек в глазах свидетельствовал об изрядной доле самоиронии.

– Да, и горел желанием встретиться с библиотекарем, о котором все только и говорят. – Он галантно приподнял шляпу. – И надеюсь еще не раз встретиться, мисс Харпер, поскольку нам предстоит вращаться в одних и тех же кругах. – Он вернул шляпу на место и растворился в толпе, прежде чем Ава успела придумать подходящий ответ. Она безуспешно пыталась разглядеть его в море незнакомых лиц, ощущая, как от волнения сосет под ложечкой, – какую бы роль ей ни предстояло сыграть в текущей войне, свой первый выход она провалила.

Глава четвертая
Элен превращается в элейн

Прошло две недели, прежде чем Элен начала думать о себе как об Элейн Руссо. Прожив всю жизнь с одним именем, трудно принять другое. Однако желание обеспечить безопасность Клодин и влиться в Сопротивление служили отличным стимулом.

Итак, теперь уже Элейн толкнула тяжелую дверь на улице Сен-Жан. В списке, который ей пришлось выучить наизусть, это был последний адрес, и солнце уже опускалось за горизонт. Во внутреннем дворике она увидела ряды почтовых ящиков и бросила запечатанный конверт в тот, на котором значилось «Шапу #4». В то же мгновение сковывавшее ее напряжение начало спадать – если бы сейчас ее поймали нацисты, они бы не обнаружили при ней никаких улик.

Этот район Элейн знала хорошо, поэтому направилась в извилистый переход, соединявший здания через внутренние дворики и сквозь гулкие тоннели в сторону улицы Трех Марий. Эти переходы пронизывали весь Лион, хотя далеко не все были так красиво отделаны, как тот, через который она прошла вначале – с арочными перекрытиями и выкрашенными в розовый цвет стенами.

Этими переходами под названием «трабули», куда более удобными, чем крутые улицы города, еще век назад пользовались рабочие шелковых фабрик, и сейчас многие жители с их помощью экономили время. А учитывая многочисленные повороты, тому, кто решил бы выследить Элейн, пришлось бы непросто.

Но когда впереди уже показалась деревянная дверь, ведущая на улицу Трех Марий, из тени выступила чья-то фигура. Элейн мгновенно замерла на месте, понимая, что бежать обратно бессмысленно.

– Bonjour, Элейн. – Человек поднял голову, чтобы на его лицо попало хоть немного света, и Элейн с облегчением выдохнула, признав Этьена.

– Есть какие-то новости о Жозефе?

Он опустил взгляд и покачал головой.

– Его все еще держат в тюрьме Монлюк. Но судя по тому, что никого из связанных с ним агентов не начали прощупывать, его не раскололи.

– Он в порядке? – Элейн бесило, что ей приходится доверять чужим донесениям, вместо того чтобы навестить мужа самой. Но если бы ее поймали с фальшивыми документами, положение Жозефа стало бы еще опаснее. – Он получил мои посылки? – Она отправляла в тюрьму те крохи, которые могла оторвать от собственного жалкого пайка; но в случае нужды она всегда могла добыть больше на черном рынке, а вот Жозеф в своей камере мог надеяться только на то, что пришлет ему она.

Этьен кивнул.

– Мы полагаем, он их получил. Насколько я знаю, все было доставлено адресату.

В горле Элейн встал уже знакомый ком от беспомощности и растерянности.

– Когда его выпустят?

– Мы надеемся, что скоро.

Все тот же ответ, каждый раз полный искренней убежденности. Но по мере того, как проходили дни, Элейн сознавала, что все меньше полагается на эти заверения.

А что, если у Жозефа отнимают ту еду, которую она посылает?

Что, если его избивают ради получения информации, как избивали Этьена?

Что, если его так и не выпустят на свободу?

Последнее предположение было слишком ужасным, чтобы допустить его хоть на секунду.

Им столько нужно было сказать друг другу после того, как они расстались на горькой ноте. Элейн несколько раз порывалась написать письмо, чтобы приложить к посылке, но слова были не способны передать те чувства, которые снедали ее при мысли о Жозефе. И уж тем более, если бы то, что она хотела написать, прочитала охрана, Жозефа сразу бы признали виновным.

Нет, она извинится лично, как только сможет заглянуть в его глаза и рассказать не только о том, насколько глубоко сожалеет, но и насколько сильно любит его; потому что, по ее мнению, одно признание влекло за собой и другое.

– Элейн, ты отлично справилась. – Голос Этьена прервал ее размышления. – Все посылки доставлены вовремя и без нареканий. Тебе можно доверять.

Услышав эти слова, она нахмурилась.

– Если мне полностью не доверяли, то почему назначили посыльным?

– Для проверки. – Этьен подмигнул. – Если бы содержавшаяся в них дезинформация попала не в те руки, стало бы понятно, что ты коллаборационистка.

Потрясенная, Элейн распахнула рот. А она-то все это время думала, что помогает Сопротивлению и рискует своей жизнью, разнося корреспонденцию.

– Нам приходится соблюдать осторожность, – более мягким тоном пояснил Этьен. Он и до этого говорил негромко, чтобы не создавать эха, а теперь Элейн едва могла его расслышать. – Доверять нельзя никому. Даже женам наших самых близких друзей.

Возмущение Элейн улеглось, стоило ей понять, как прав Этьен. Коллаборационисты были везде. Такие, как мадам Арно. От этой мысли Элейн прошибла дрожь.

– Я никогда вас не разочарую, – горячо молвила она.

– На это мы и рассчитываем. Завтра отправляйся на улицу Алжери, дом двадцать, там расположен книжный магазин. Повтори адрес.

– Улица Алжери, двадцать. – Этот район Элейн тоже знала, хотя бывала там нечасто.

– Запомнила?

– Конечно. – Она даже не попыталась скрыть раздражение, услышав подобный оскорбительный вопрос. В конце концов, она уже две недели только и делала, что запоминала адреса, потому что записывать их было опасно. Инструкции и прочую информацию Этьен передавал ей лично из уст в уста. Но если он и заметил ее возмущение в ответ на его сомнение, то не подал виду.

– В полдень тебя там встретит женщина, ее зовут Николь. Не опаздывай.

– И не приходи слишком рано, – откликнулась Элейн, давая понять, что усвоила все уроки Этьена, и увидела, как от улыбки вокруг его глаз залегли морщинки.

– Ты умница, Элейн.

Ну, если бы это было так, она бы нашла способ освободить Жозефа. Но она оставила свой комментарий при себе. Если она хочет вернуть мужа, сейчас она должна положиться на Сопротивление и Этьена.

Колокола пробили полдень ровно в тот момент, когда Элейн подошла к книжному магазину. И тут же к ней направилась женщина с пепельными волосами, элегантно одетая в белый свитер и синюю юбку до колена, сочетавшуюся с изящной шляпкой без полей, приколотой на макушке. Алые губы женщины растянулись в широкой улыбке.

– Элейн, ma chérie, как я рада тебя видеть!

К удивлению Элейн, эта хорошенькая молодая женщина обняла ее и мазнула приветственным поцелуем по обеим щекам. Элейн ответила тем же, дабы они могли сойти за старых подруг в глазах возможного наблюдателя.

– Пойдем, выпьем кофейку. – Николь сжала ладонь Элейн в своей. – Ну или хотя бы той бурды, которую нынче так называют. – Ее светло-голубые глаза озорно сверкнули, и она потянула Элейн за собой в дверь по соседству с книжным.

Николь так и не отпускала ее руку, пока они шли по внутреннему дворику и вверх по лестнице. Вместо этого она сжала ее пальцы еще крепче и сказала:

– Мы научим тебя всему, chérie, что обеспечит твою безопасность.

– Безопасность – это хорошо, но я хочу быть полезной, – возразила Элейн. Николь усмехнулась.

– Дениз будет от тебя в восторге.

Остановившись перед дверью какой-то квартиры, она вынула ключ. Николь возилась с замком целую вечность, так что нервы Элейн, которая в волнении ждала встречи с будущими коллегами, зазвенели как натянутая струна. А ведь она и понятия не имела, какая работа ей предстоит. Наконец, тяжелая дверь щелкнула, открываясь, и женщины вошли внутрь.

Конспиративные квартиры, где Элейн останавливалась раньше, обычно представляли собой пустые комнаты с матрасом и несколькими одеялами, но даже здешняя прихожая создавала ощущение обжитого дома – вдоль стены небрежно выстроились несколько пар туфель, в углу примостился потрепанный комод, над которым висело круглое зеркало для того, чтобы, как водится, оглядеть себя перед выходом.

Николь сбросила туфли, тяжело стукнувшие об пол, и сразу оказалась на дюйм ниже; отколола шляпку и положила на комод, не потревожив в прическе ни единого волоска.

Элейн поставила свои туфли рядом и проследовала в центральную комнату. Обстановка соответствовала ожиданиям: окна были завешены полупрозрачными белыми занавесками, а по обе стороны кобальтово-синего диванчика стояли желтые, как масло, кресла. В центре расположился большой стол с печатной машинкой, обрывками бумаги, карандашами и чем-то, похожим на лоскуты шелка. Две женщины, склонившиеся над этой мешаниной, подняли головы, с интересом глядя на вошедших.

Темноволосая окинула Элейн небрежным, неприветливым взглядом. Вторая, со светло-каштановыми кудрями, улыбнулась мягко и застенчиво, чем мгновенно расположила Элейн к себе.

– Это Дениз, – кивнула Николь на темноволосую, а потом на кудрявую: – и Жозетта.

Жозетта обогнула стол и стиснула пальцы Элейн в теплой ладони.

– Мы так рады, что ты присоединишься к нам, Элейн. Уступаю тебе звание новичка.

Она зарумянилась, и по ее зеленым глазам стало понятно, что она подтрунивает исключительно по-доброму.

– Тебя внес в списки Габриэль? – уточнила Дениз, используя конспиративное имя Этьена.

– Oui, – подтвердила Элейн, и Жозетта отпустила ее руку. Дениз медленно кивнула – возможно, в знак одобрения.

– Дениз, ну брось, – попеняла ей Николь, – не пугай девочку в ее первый день на задании.

Дениз фыркнула.

– Если у нее не в порядке нервы, ее испугает и первый попавшийся бош.

– Мои нервы в полном порядке, и немцев я не боюсь, – ответила Элейн, прежде чем Николь или Жозетта успели встать на ее защиту. – Иначе меня бы здесь не было.

Дениз слегка прищурилась, но Элейн не дала этому прямому оценивающему взгляду устрашить себя и вызывающе вздернула подбородок.

– Тогда чего ты там торчишь, вместо того чтобы подойти и изучить шифр? – заметила Дениз и подвинулась, освобождая место для Элейн.

Так началось ее знакомство с шифровальной системой Сопротивления.

Процесс разбивки слов и сборки их заново оказался не из легких. Основой служила поэма столетней давности, чьи слова использовались для создания особого кода, из которого затем строились сообщения. Дело усложнялось и тем, что поэму меняли каждую неделю.

– Не волнуйся, – прошептала Жозетта на ухо Элейн, когда этот запутанный инструктаж закончился. – Я попозже покажу тебе все еще раз.

Элейн в ответ благодарно кивнула.

– Это наш инструмент, – показала Николь на блестящую печатную машинку марки «Ройял», украшенную золотой надписью «Аристократ».

Элейн всмотрелась в глянцевые клавиши, большинство располагалось на местах, к которым она привыкла за время работы секретарем, кроме Q, W, A, Z, X и M.

– Это британская раскладка, – небрежно пояснила Дениз. – Многое из того, чем мы пользуемся в Сопротивлении, нам доставляют британские агенты. В наши курьерские обязанности входят даже встречи с маками – они приходят к черте города и передают гуманитарку, сброшенную с самолетов.

Маки, получившие свое название от кустарника «маквис», в котором они прятались, состояли в основном из юношей, которые не подлежали призыву на начало войны, но которых в последние месяцы было приказано отправлять в принудительные трудовые лагеря в Германии. Многие протестовали против этого закона и предпочитали скрыться в лесах, чем стать рабами нацистов. Эти юноши вспоминали партизанскую тактику предков и использовали преимущества родного ландшафта. И вот, судя по тому, что сообщали новые напарницы Элейн, макам в этом помогали британские службы.

Весь мир стремился свергнуть Гитлера, и Элейн гордилась тем, что может внести свою лепту.

– А для некоторых посланий мы используем шелк, – сказала Жозетта.

Николь взяла со стола клочок бледно-желтой ткани; Элейн заметила, что ее ногти выкрашены в тот же яркий цвет, что и губы. В сочетании с белым свитером и синей юбкой получался запрещенный французский триколор, и не приходилось сомневаться, что такое сочетание было выбрано не случайно, а чтобы продемонстрировать верность своей стране.

Николь сложила уголки ткани и защепила пальцами, так что вышел маленький цветок.

– Из этих кусочков шелка получается милое украшение для шляпки или прически. – Она отпустила цветок, и тот, упав на стол, превратился обратно в квадратик с неровно обрезанными краями. – Но, к сожалению, они все используются для передачи посланий. Шелк можно свернуть очень тонкой трубочкой и вшить в одежду. Еще он быстро сгорает, так что получатель, особенно если опасается слежки, может быстро и легко избавиться от улики.

Элейн продолжала рассматривать печатную машинку.

– А как же ткань остается ровной, когда вы печатаете?

Жозетта продемонстрировала иголку с ниткой.

– Пришиваем к бумаге. – Она взяла у Николь лоскуток, несколькими стежками приметала его к листу бумаги и без труда вставила в машинку.

Внимательно глядя на клавиши, Жозетта перепечатала ряд неровных букв, которые Дениз вычленила из поэмы. Чернила оставляли черные оттиски на деликатной ткани, пока весь шифр не занял свое место. После этого Жозетта вынула бумагу, разрезала нитки, и лоскуток лег на стол, демонстрируя четкие буквы на гладкой поверхности.

– Полагаю, ты умеешь печатать, иначе Габриэль не прислал бы тебя, – произнесла Николь и придвинула к Элейн стул, с которого, уступая ей место, встала Жозетта.

– Я работала секретарем, – кивнула Элейн, опускаясь на все еще теплое сиденье. Хотя она была замужем уже больше пяти лет, за машинкой она сидела не так уж давно. После свадьбы Жозеф не требовал, чтобы Элейн бросила работу, хотя она то и дело ловила презрительные взгляды коллег, которые не понимали подобного каприза. Когда они только переехали в Лион, Жозеф вообще подбивал ее поискать подходящую вакансию – хотя к этому времени Францию уже захлестнул поток беженцев из стран, которые подверглись нападению еще раньше, и все места были заняты.

– Смотри на клавиши, – предостерегла Николь.

Элейн последовала совету, особенное внимание уделяя тем буквам, которые располагались иначе. Странно было ощущать под пальцами привычные гладкие прохладные клавиши – и не иметь возможности отпустить себя и печатать вслепую. В итоге Элейн убрала руки и принялась набивать буквы одним пальцем, как делают новички.

Когда она закончила, Николь вытащила лист и внимательно вчиталась в напечатанное.

– Идеально, – резюмировала она.

Так они трудились остаток дня, постепенно пальцы Элейн привыкали к незнакомой раскладке, когда стук в дверь эхом разнесся по всей комнате. Все женщины напряглись и замерли, глядя друг на друга, явно давая понять, что никто из них не ждал посетителей. Наконец, Дениз встала и вышла в коридор, бесшумно ступая по старым половицам.

Но прежде чем она успела что-то произнести, из-за двери раздалось:

– Sous le pont Mirabeau…

На что Дениз не медля откликнулась:

– …coule la Seine.

«Под мостом Мирабо течет Сена».

Элейн растерянно взглянула на Николь.

– Это пароль из «Моста Мирабо» Аполлинера, – пояснила та. Элейн кивнула, вспомнив и поэму, и историю любви самого поэта, о которой впервые услышала еще в лицее.

Дениз вернулась со стопкой газет.

– А вот и отправления на завтра. – Она сгрузила на стол свою ношу, которая оказалась номерами «Комба», нелегального издания Сопротивления. Взяв один экземпляр, Элейн прочитала первую статью, описывающую события в Виллербане, города в составе Большого Лиона – там мужчины, призванные на принудительные работы, не явились на вокзал в установленное время. Гестапо оцепило этот район и выловило более трехсот мужчин, которые теперь подлежали насильственной отправке в трудовые лагеря.

– С «Комба» предпочитаю работать я, – сказала Дениз. – Жозетте по душе «Кейе темуаньяж кретьен», газета христианских сторонников Сопротивления, а Николь – любительница журнала «Фем франсез», когда удается его достать. А какое издание нравится тебе?

Последний раз Элейн держала в руках нелегальную газету примерно полгода назад. Тогда немцы вернулись в Лион и остались в городе, и Жозеф внезапно потребовал от нее прекратить любую подпольную деятельность. А до этого они читали «Комба» вместе; издание апеллировало и к солдатам, и к интеллигенции, а потому вдвойне к Жозефу, который являлся и тем, и другим, и к Элейн, которая стремилась понять мужа. Так что она ответила: «Комба», вспомнила, как по утрам, потягивая цикорий, они негромко, склонившись друг к другу, обсуждали статьи, и тоска пронзила ее сердце. Как ей не хватает того времени, когда они с Жозефом работали, как единая команда, а не противники!

– Мы читали ее вместе с мужем. Мы использовали их статьи для листовок, которые печатали на «Ронео».

Копировальный аппарат был неуклюжим и порядочно гремел, но работал достаточно исправно, чтобы напечатать нужное количество копий листовки, которую они сами сочинили.

Дениз заинтересованно приподняла темную бровь.

– А ты умеешь обращаться с «Ронео»?

Элейн кивнула.

– Ничего сложного, главное, чтобы не заело.

– Не мой случай, – рассмеялась Николь. – Судя по всему, это мое призвание – ломать механизмы.

– И поэтому мы обычно не подпускаем ее близко к машинке, – хихикнула Жозетта. – К счастью, ее хлебом не корми – дай зашифровать послание.

– Это муж показал мне, как пользоваться копировальной машиной, – призналась Элейн. – Он всегда очень терпеливо мне все объяснял. Честно говоря, я вступила в Сопротивление в надежде, что смогу как-то помочь освободить его.

Николь прекратила перебирать невесомые лоскуты шелка.

– Освободить?

– Его держат в тюрьме Монлюк. Возможно, вы его знаете, это Пьер.

Конспиративное имя оставило на языке Элейн чужеродный привкус.

Жозетта просияла.

– Он делал фальшивые документы.

Элейн кивнула, задним числом после встречи с Клодин придя к такому же выводу. Однако она не рассчитывала, что ее коллеги окажутся знакомы и с ее мужем, и даже с его ролью в Сопротивлении. Но это новое открытие зажгло в ней желание узнать больше.

– Он точно сделал мои. – Жозетта потерла переносицу. – Но, боюсь, это все, что я помню.

– Я о нем вообще не слышала, – заметила Николь. – Но сделаю все возможное, чтобы разузнать.

Элейн благодарно улыбнулась.

– Merci beaucoup.

Николь махнула рукой, мол, пустяки, но для Элейн такое обещание значило многое. Оно давало шанс узнать, чем Жозеф занимался все то время, пока она, кипя от негодования, как примерная жена, маялась дома, ожидая его, как она считала, с работы.

И подумать только, однажды она обвинила его в пособничестве нацистам! От этого воспоминания Элейн как будто ударило под дых. Если бы только она знала! Если бы только он доверял ей и открыл правду!

На нее нахлынула волна привычного гнева – и откатилась, сменившись тревожным холодком, стоило ей заметить, что Дениз внимательно наблюдает за ней, и этот взгляд в лучшем случае можно было назвать мрачным.

Глава пятая
Ава

Ава положила на стол мистера Симса пять изданий – она лично пристально изучила их все и удостоверилась, что их содержание с большой вероятностью поможет американским разведывательным службам.

Мистер Симс бросил на журналы и газеты небрежный взгляд и снова переключил внимание на лежавшее перед ним досье, выказывая полное отсутствие интереса к находкам Авы.

– И где все остальные? – уточнил он.

– В этих нашлись отрывки, которые могут оказаться полезными, – пояснила она. – Я ведь могла прочитать только те, которые написаны на английском, немецком и французском.

Мистер Симс сжал пальцами переносицу с таким видом, словно из-за Авы весь день у него пошел прахом.

– Вы обязаны собирать всю прессу, которая попадает вам в руки.

– Мне вообще-то не выдали никаких инструкций, но в следующий раз я непременно увеличу выборку, – парировала Ава сдержанно-вежливо. – И я была бы благодарна, если бы меня предупредили, что в городе присутствуют нацисты, которые выдают себя за австрийцев.

Мистер Симс вскинул голову.

– Что случилось? Что вы им сказали?

Ава замотала головой так горячо, что ощутила, как из пучка выскальзывают шпильки.

– Ничего, но вы могли бы предостеречь меня.

– В таком случае, – он положил руки ладонями на стол, – вам не стоит в принципе беседовать с немцами. Они наши враги, и время от времени сотрудничают с ПНЗГ. – Мистер Симс впился взглядом в глаза Авы. Она уже собиралась уточнить, что такое ПНЗГ, но ее собеседник снова уткнулся в досье, пробормотав: – А я-то надеялся, что вы окажетесь сообразительнее.

От этих слов у Авы на глазах выступили слезы, как от пощечины, и она опустила взгляд, чтобы мистер Симс ничего не заметил.

– Хочешь, покажу нашу фотостудию? – вдруг донесся от дверей голос Майка. Вне всякого сомнения, он слышал реплику мистера Симса. Как и весь остальной офис.

Ава кивнула, все еще глядя себе под ноги.

– Это было бы чудесно, спасибо.

Но стоило развернуться, как в спину ей полетел короткий свист.

– Не забудьте ваш грандиозный улов, – напомнил мистер Симс, сгребая газеты мясистой рукой, и Ава от унижения снова залилась краской.

Майк забрал тощую пачку и подтолкнул ее локтем в бок.

– А ты принесла на три штуки больше, чем я в свой первый день.

Ава вскинула на него глаза.

– Правда?

– Ага. Нам вообще почти не с чем было работать поначалу. – Они оказались в коридоре, пропитанном прогорклым запахом кофе. – Да и весь отдел тогда состоял из меня и старины Симса. Полагаю, он придирается к тебе именно поэтому – исполняет, так сказать, обряд посвящения.

Ава не ответила – в этот самый миг в Вашингтоне она бы собиралась на работу в отделе редких книг, а через час уже шагала бы мимо полок с шедеврами человеческой мысли и вдыхала запах, отсутствие которого она ощущала так, словно ей вынули сердце из груди. Но вместо этого сначала с ней флиртует нацист, потом появляется незнакомый тип, который утверждает, что много чего знает о ней, а потом ее подвергают нелепому посвящению.

Аристотель сказал, что у терпения горький вкус, но у его плодов – сладкий. Пока что Ава ощущала на языке только горечь, въедливую и неотступную.

Но разве ее первый день в Библиотеке Конгресса оказался простым? Она тогда даже представить не могла объем информации, который ей предстоит усвоить. Так что она еще ощутит вкус победы над Лиссабоном, и он обязательно окажется сладким.

Наконец Майк привел Аву в большой зал для собраний, в центре которого расположился стол, уставленный лампами; стульев не было, так что стол казался островом в пустынном море. На одном краю громоздились три камеры и несколько круглых металлических коробок с пленками.

– Видишь что-то знакомое? – подмигнул Майк. – Я слышал, ты имела с ними дело в Библиотеке Конгресса.

Ава подошла к крайней камере и ощутила, как горечь обиды стихает.

– Верно. У нас были груды газет, которые грозили рассыпаться в прах, и мы спасали их, записывая микрофильмы.

– Ну а здесь нам приходится так поступать для экономии места и веса. – Он откинул крышку на одной из камер, и Ава повторила то же самое с другой. – Мы пробовали посылать прессу и книги как есть, в коробках, кораблями, но это ненадежный транспорт, плюс любые предметы германского производства постоянно изымались как контрабанда. – Он хихикнул. – Старина Симс по-прежнему вынужден убалтывать ПНЗГ, которые допытываются, почему мы шлем в Штаты такое количество нацистской прессы.

Снова эта аббревиатура.

– А что такое ПНЗГ? – Ава установила на штырек полную бобину и заправила кончик ленты в соседнюю, пустую.

– Португальская тайная полиция. – Майк замер, не закрыв крышку камеры до конца, и сурово взглянул на Аву. – Никогда, слышишь, никогда не вздумай с ними связываться.

Она кивнула и закрыла собственный аппарат.

Они одновременно повернули одну из восьми ручек, с помощью которых пленка внутри камеры передвигалась на стартовую позицию.

– Каждый месяц в нашем распоряжении сто шестьдесят пять фунтов груза на борту «Пан американ», который отправляется раз в две недели, так что… – Он похлопал по заряженной камере. – Микрофильмы.

Ава замерла, ожидая, что Майк сделает дальше.

– А что именно мы фотографируем?

Он указал на стол у задней стены, заваленный газетами на всех языках мира, журналами и листовками, с разбросанными там и сям стопками книг. Потом выудил, по всей видимости, инструкцию по использованию противогаза для гражданских лиц.

– Все это!? – Неудивительно, что мистера Симса разочаровала жалкая подборка Авы.

Майк снял пиджак и кинул его на стол, всем своим видом выражая готовность к работе.

– Нам тут предстоит провести какое-то время, поэтому, возможно, тебе стоит выпить кофе.

Желудок Авы издал недовольное бурчание, и сосущее ощущение пустоты заставило Аву поклясться самой себе больше не пропускать завтрак. Она взяла теплую кружку с кофе и приступила к работе. Нужно было положить лист ровно посередине, в перекрестье света от ламп, сфокусировать камеру и сделать снимок. При этом раздавался дребезжащий щелчок, который эхом разносился по недрам механизма.

Так они провели большую часть дня, бесконечно фотографируя все подряд, пока рядом с каждым не выросла стопка заполненных катушек. От того, что приходилось все время наклоняться, чтобы проверить, попал ли текст в кадр, у Авы горело между лопатками, а поясница, казалось, была готова разломиться пополам, если она нагнется еще хоть раз.

– Полагаю, что для одного дня это – хороший результат, – подытожил Майк, складывая газету, которую он отснял. – Если у тебя нет планов на ужин, то приходи знакомиться с остальной командой.

– А есть другие агенты МВК помимо нас?

– Ну не то чтобы. – Майк снова натянул пиджак и аккуратно застегнул на все пуговицы. – Я имел в виду британцев.

* * *

Они сели на трамвай, который отвез их в район Шиаду, где в витринах самых знаменитых магазинов красовались дамские перчатки и модные шляпки. Ни на какие талоны в США нельзя было бы купить столь роскошные наряды, а моделей туфель здесь было столько, сколько американская государственная служащая и вообразить не могла.

В воздухе разливался солоноватый, с дымком, аромат жареной рыбы, и у Авы потекли слюнки. Кофе, конечно, придал ей сил, но желудок не заполнил и только усилил беспокойство, порожденное голодом. Тем более что она любила морепродукты и, направляясь в Лиссабон, собиралась от души полакомиться свежайшей рыбой, выловленной в прозрачных водах реки Тахо и прямиком отправленной на гриль.

– Мы тесно сотрудничаем с британцами, – пояснил Майк, пока они прокладывали путь по идущему под уклон тротуару на Руа Гарретт. – Эти ребята – члены Союза специализированных библиотек и информационного бюро, или, как я предпочитаю называть их – ССБИБ.

– Почему у всех подобных организаций такие нелепые длинные названия? – не удержалась Ава от вопроса. Майк склонил голову к плечу, как любопытный щенок.

– Мне тоже интересно. – Он бросил взгляд куда-то вдаль. – А вот и они.

По всей видимости, речь шла о двух мужчинах, которые расположились за столиком перед кафе, под темно-зеленым навесом, и третьем, который стоял рядом. Он обернулся, когда Ава и Майк подошли ближе, и Ава едва сдержала стон.

Это был Джеймс МакКиннон – британец, который совал нос в чужие дела и отчитал ее утром за «кумовство с нацистами». И с этим человеком ей, по всей видимости, предстоит регулярно общаться. Чудесно.

Ава задумалась о том, чтобы сбежать, но ее желудок снова заурчал; и только она предположила, что может покинуть Майка под предлогом усталости после рабочего дня и тумана в голове после перелета и просто перехватить что-то из еды по дороге, как двое сидящих мужчин тоже повернулись в их сторону, и раскланяться теперь оказалось бы куда более неловко, чем остаться. Ну и кроме того, в компании из пяти человек с одним отдельным можно и не разговаривать особо.

Сделать вид, что она рада встрече, было сложно, но Ава все-таки позволила пышущему усердием Майку проводить себя к столу.

– Привет, ребятки. Это мисс Ава Харпер. Это Тео, – указал он на мужчину с румянцем на щеках и каштановыми волосами, аккуратно зачесанными на сторону. Тот кивнул, осмотрев девушку так проницательно, но благодушно, словно оценивал архитектуру здания. – А это Альфи, – представил Майк юношу с рыжей шевелюрой и веснушками, усыпавшими его бледную кожу, как звезды – небо. Он кивнул, и созвездия веснушек на миг утонули в румянце. – И Джеймс. – Тот скользящим шагом приблизился к Аве и усмехнулся.

– С которым вы уже имели удовольствие познакомиться.

Сомнительное удовольствие, подумала Ава, но вслух, конечно, этого не произнесла. Джеймс предложил ей стул, на который она опустилась, поблагодарив кивком. Потом, к ее досаде, он уселся на соседний – так близко, что Ава ощутила легкий чистый запах мыла, которым он пользовался.

– Мы все так ждали вашего прибытия, – сказал Альфи мягким, застенчивым тоном.

– Видели бы вы лицо мистера Симса, когда он вернулся из аэропорта: он же был уверен, что А. Харпер – это мужчина. – Майк издал смешок, хлопнув себя по бедру, и подтащил еще один стул из-за соседнего столика. – А Пегги ведь предупреждала.

– А вы тоже библиотекари? – обратилась Ава к двум новым знакомым, намеренно игнорируя Джеймса.

– Так точно, – отозвался Тео. – Я десять лет проработал в Лондонской библиотеке, а Альфи начал прошлой осенью. Насколько я слышал, ваши навыки в поиске информации являются критично важными для успеха нашего предприятия.

Ава принялась листать меню, охваченная гордостью и одновременно легким беспокойством – она не ожидала, что репутация обгонит ее и ей придется столкнуться с некоторыми ожиданиями на свой счет.

– Осталось только понять, чем же таким я занимаюсь.

Вся компания рассмеялась. Ава выдавила улыбку, ощутив укол раздражения – после целого дня на одном лишь кофе у нее иссякла способность оценивать шутки, смысла которых она не понимала.

Альфи посмотрел на нее с явным сочувствием и умерил свое веселье.

– К сожалению, ваша страна с прискорбным упорством присылает нам совершенно неподготовленные кадры.

– Если хотите, я устрою вам экскурсию по городу, – предложил Джеймс. – Покажу, что где искать, и познакомлю с людьми, через которых можно получить определенную информацию.

Ава оглянулась на стойку обслуживания, но там никого не было, а ведь официанту давно полагалось подойти к ним. Повернувшись обратно, она обнаружила, что все присутствующие пристально смотрят на нее в ожидании ответа. Она помахала рукой в знак отказа.

– Нет никакой нужды тратить на меня свое рабочее время. Я уверена, у вас полно дел помимо проведения экскурсий. А если мне что-то понадобится, мне поможет Майк. – Она в отчаянии взглянула на Коллинза.

– На самом деле, ты меня очень обяжешь, Джеймс. – Майк ослабил узел галстука. – Я просто зашиваюсь.

– Шикарно! – Джеймс победно усмехнулся, взглянув на Аву. – Как насчет того, чтобы встретиться завтра в девять?

Но прежде, чем Ава придумала, что возразить, волшебным образом в поле зрения возник официант, и Джеймс поднял палец, привлекая его внимание. Когда тот ушел, приняв заказ, Джеймс повернулся к Аве.

– Вас угостить пивом?

* * *

Верный своему слову, Джеймс возник у дверей ее квартиры ровно в девять утра, так что Ава почти пожалела, что накануне дала ему свой адрес.

– Невозможно начать день в Лиссабоне без bica и pastéis de nata, – заявил Джеймс, галантно предлагая ей руку. Ава оставила этот жест без внимания, тем более сегодня она надела более устойчивые туфли и не нуждалась в поддержке.

– Мы не на свидании, – напомнила она.

– И в мыслях не было. – Джеймс опустил руку, приняв чопорный вид, которому противоречил веселый огонек в глазах. – Просто пытаюсь проявлять вежливость.

Ава поправила свою зеленую шляпку, украшенную белыми цветами – яркое дополнение к бледно-желтому платью-рубашке.

– И с вашего позволения я ограничусь чаем.

Он притормозил, пропуская летящий мимо и сигналящий трамвай.

– Мы в Португалии, так что выпьем bica.

– Строго говоря, чай – тоже национальный португальский напиток, – возразила Ава.

– Это потому, что в семнадцатом веке Екатерина Брагансская вышла замуж за Карла II? – Джеймс устремился в просвет в потоке машин. Ава посмотрела на него с интересом.

– Вообще-то да.

– Не стоит удивляться. – Джеймс свернул за угол. – Я знаю родную историю так же хорошо, как любой британский мальчишка, но, хотя и ценю ваше внимание к национальным британским пристрастиям, сам с удовольствием начинаю утро с чашечки ядреного кофе. Тем более, готов спорить, вам еще не выпадала возможность попробовать местные сорта.

Понятное дело, он угадал.

В кафе, куда они пришли, стены были обшиты полированным деревом и увешаны зеркалами, а на стойке красовался какой-то хитроумный механизм, издававший шипение и бульканье. Они расположились за маленьким столиком на двоих у самых дверей, где свежий апрельский ветерок обдувал колени Авы и играл с подолом ее юбки. Подошел официант, и Джеймс обратился к нему на безупречном португальском и говорил так быстро, что Ава не уловила ни одного слова из немногих ей известных.

Нечасто она оказывалась в ситуации, когда не знала языка, на котором шел разговор.

– И сколько вам потребовалось времени, чтобы выучить португальский? – поинтересовалась Ава и услышала, как в ее голос, слово ядовитый дым, вплетаются нотки зависти.

– Он довольно скоро к вам прицепится, – заверил Джеймс, положил ногу на ногу и устремил взгляд на оживающие улицы. – Я должен извиниться за обстоятельства нашей первой встречи. Подразумевалось, что мой упрек – всего лишь шутка.

– Шутка не удалась.

Он тепло усмехнулся.

– Это очевидно.

Официант принес поднос с корзиночками из теста, полными подрумяненного крема, и двумя фарфоровыми чашечками не выше мизинца Авы.

«Ядреный» по отношению к bica было лучшим определением, потому что бодрящий заряд целой кружки кофе втискивался в чашечку размером с наперсток со скромной россыпью пены поверху. Джеймс, очевидно, эту пенку попросил снять и теперь засыпал в чашку такую щедрую порцию сахара, которая вызвала бы инфаркт у любого американского поборника здорового образа жизни.

Но все-таки на Аву куда большее впечатление произвели pastéis de nata – корзиночки из нежного теста с начинкой, запеченной до золотистого цвета.

– А вы знаете историю их происхождения? – кивнул Джеймс в сторону угощения.

Ава взяла одну из них с подноса, удивившись, какая она тяжелая.

– Монахи использовали яичные белки для того, чтобы крахмалить белье, поэтому оставалась масса желтков, из которых готовят заварной крем. Так монахи первыми начали производить pastéis de nata, и они стали визитной карточкой Португалии.

– Браво. – Джеймс взял другое пирожное, шутливо, словно в тосте, стукнул им о пирожное Авы и откусил кусочек. Ава последовала его примеру – крем оказался густым и теплым, тесто – рассыпчатым и хрустким, и вместе они составляли идеальное сочетание. – Если они пришлись вам по вкусу, стоит попробовать выпечку, которую продают эмигранты, – заметил Джеймс и положил на стол несколько эскудо. Ава уже потянулась за сумочкой, но он покачал головой.

– Сегодня угощение за счет короны. Ваши поиски уже привели вас в «Ливрарию»?

– Я пока не разузнала об интересных местах в городе, но всегда готова наведаться в книжный магазин. – Ава поднялась на ноги, перекинув сумочку через плечо, всем своим видом давая понять, что одобряет план отправиться на экскурсию по Лиссабону.

– Не стоит беспокоиться, – заверил ее Джеймс. – Вы скоро станете ее завсегдатаем и познакомитесь с другими книжными, ларьками с прессой и канцелярскими магазинами в Португалии.

Он помахал официанту в знак прощания и проводил Аву на улицу.

– Канцелярскими магазинами? – переспросила она.

– Вы удивитесь, узнав, какие сокровища таятся среди стопок бумаги и стаканчиков с ручками. – Они направились вперед по улице, Джеймс смотрел прямо перед собой, но стал говорить мягче и тише. – Судя по всему, полиция заинтересовалась вашей персоной.

– Что? – К удивлению Авы, взволнованный вопрос, сорвавшись с губ, превратился скорее в писк.

– Не оглядывайтесь, – предупредил Джеймс, увидев, что Ава начала поворачиваться. Та замерла на середине движения и тоже уставилась куда-то вдаль. Джеймс недовольно поморщился.

– Рассмейтесь или изобразите как-то иначе, что я сказал вам что-то забавное, чтобы мы не стояли так столбами.

Ава выдавила смех, радуясь, что Джеймс успел остановить ее глупый порыв обернуться. Никудышный из нее шпион, в самом деле.

– Если кто-то спросит, вы просто американский библиотекарь. – Джеймс зашагал с прежней скоростью, но теперь, когда взгляды полицейских прожигали их спины, Аве казалось, что они идут слишком вальяжно-медленно.

– Но я и есть американский библиотекарь, – прошипела она.

– Так точно. А вот мы и пришли, – подмигнул Джеймс и просиял, указав на магазин на углу здания.

Его стены были украшены традиционными сине-голубыми изразцами, известными как азулежу. Если бы за ними не следила полиция, Ава наклонилась бы поближе к глянцевой поверхности, чтобы поискать точки размером от укола булавкой, испещрявшие плитку и подтверждавшие, что это не фабричный новодел. Но, похоже, она все равно замедлила шаг, потому что Джеймс подхватил ее под локоть и отчасти втянул, отчасти втолкнул в магазин. При их появлении какой-то мужчина в темном костюме поднял голову и разглядывал их слишком долго для праздно любопытствующего, прежде чем отвести взгляд. У Авы по спине пробежал неприятный холодок, но Джеймс сказал «сюда» и повел ее вглубь магазина, и через пару десятков шагов Ава забыла обо всех тревогах, потому что оказалась в сокровищнице «Ливрария Бертранд» – «Книжного магазина Бертранда», где вдоль стен до самого полосатого кирпичного потолка возносились деревянные полки, уставленные книгами.

– Пока что мы тут только поглядеть, – увещевал Джеймс. – Не стоит что-то покупать, пока наши новые друзья не отстанут.

Но Ава почти не слышала его, она рассматривала корешки томов, все на португальском, но ее мозг все равно пытался расшифровать их, словно для этого достаточно было одного усилия воли. Внезапно она прочитала заглавие и поняла, что это французский. Дальше – на немецком, и еще несколько, на неизвестном языке, возможно, польском? В тот же миг Аве отчаянно, безмерно захотелось бегло говорить и на португальском, и на польском, и на русском, и на греческом. Выучить все языки, на которых были написаны книги, теснившиеся на полках «Ливрарии».

Ее пальцы остановились на корешке «Пленницы Пуатье» Андре Жида, запрещенного в Германии. Внезапно на Аву нахлынуло неудержимое желание вытащить книгу и прижать к груди, защищая, словно ребенка. Спасти текст от тех, кто хотел бросить его в огонь и смотреть, как страницы сворачиваются и осыпаются ломким пеплом. Она в самом деле потянула корешок на себя, но книги стояли так плотно, что соседние тоже поползли вперед, едва не свалившись с полки.

– Вы меня не слышали? – напряженным шепотом уточнил Джеймс, пока Ава ловила книги и заталкивала их на место.

– Что?

– Нам нужно быть готовыми в любой момент уйти. – Джеймс кинул быстрый взгляд на мужчину у двери. Ава прижала роман к груди – вряд ли одна книга могла навести на них подозрение. Джеймс приподнял бровь.

– Вы похожи на девочку, подобравшую щенка, которая вот-вот спросит «можем ли мы его оставить?»

– Ничего подобного. Я взрослая женщина и на заработанные мной деньги я сейчас пойду и куплю эту книгу, чтобы спасти ее от нацистской мясорубки.

Ава развернулась и прошествовала к кассе. Расплачиваясь, она опять обратила внимание на мужчину, который изучал книжную полку неподалеку от входа – у него были идеально уложенные назад волосы и яркий цепкий взгляд. Ощущение этого пристального интереса преследовало Аву весь день, пока Джеймс водил ее по различным магазинам, и ее мысли постоянно возвращались к этому тревожному эпизоду.

Джеймс еще не раз делал ей предупреждения и намеки об опасности, и Ава неукоснительно следовала его указаниям, в результате чего к вечеру совершенно вымоталась. Толкая тяжелую зеленую дверь дома, где она жила, Ава с трудом могла вспомнить даже то, что Джеймс сказал ей на прощание.

Квартира встретила ее темнотой и тишиной, к которым она еще не привыкла – соседки в Вашингтоне всегда оказывались дома раньше. Ава включила свет, присоединила новую книгу к маленькой коллекции уже купленных и рухнула на постель.

Непонятно, сколько она успела проспать, но из сна ее выдернул настойчивый грохот. Плохо соображая, Ава с трудом встала и проковыляла в гостиную, слабо освещенную тонкой рамкой света, образовавшейся вокруг дверного проема. В коридоре кто-то говорил по-португальски на повышенных тонах, потом раздался глухой звук и хрип боли – кого-то ударили. Ава зажала рот ладонью, чтобы сдержать вскрик, и на цыпочках прокралась к дверному глазку. Стараясь не шуметь, отодвинула металлический кружок и заглянула.

Из квартиры под номером сто два выходили люди в черных костюмах. Они не озирались по сторонам, опасаясь, что их увидят; они не беспокоились о том, чтобы двигаться бесшумно. Им было плевать на возможных свидетелей. Двое тащили соседа Авы, который спрашивал ее про американские журналы, – босого, встрепанного, с бессильно упавшей на плечо головой. Мужчины захлопнули дверь и понесли соседа к лестнице, Ава, вся дрожа, аккуратно опустила заглушку глазка и попятилась от двери, бесшумно ступая босыми ногами. Колени у нее тряслись так, что пришлось опереться о стену. Ава прижала руки к колотящемуся сердцу, и тут на нее нахлынули воспоминания о произнесенных недавно словах: «О да, вы бы видели, как обрадовался сегодня мой сосед, получив экземпляр “Тайм”».

Какая же она в самом деле идиотка! Сболтнула, не подумав, не поняв, какие последствия может иметь подобная фраза. Не подумала, что Лукас – нацист, что португальская тайная полиция может за ней следить или что они с Лукасом сотрудничают. На их этаже в доме располагалось всего две квартиры, поэтому для ПНЗГ не составило бы труда выяснить, какому такому соседу она отдала журнал.

Бездумно брошенные, чтобы заполнить неловкое молчание в разговоре, слова привели к тому, что за соседом Авы пришли посреди ночи. Возможно, она следующая.

Эта мысль стряхнула с нее паническое оцепенение, и Ава сползла по стене на пол, охватив колени руками и уставившись на дверь.

Если за ней придут, ее не застанут врасплох.

Глава шестая
Элейн

На следующий день Элейн снова встретилась с Жозеттой, Николь и Дениз – на этот раз им предстояло доставить свежий выпуск подпольной газеты. Экземпляры уже разложили по благопристойно выглядевшим конвертам с подписанными адресами, но, конечно, без указания имен. Обычно подобную информацию учили наизусть, но, когда дело касалось такого количества корреспонденции, обойтись без адресов было невозможно.

Элейн взяла предназначавшуюся ей стопку и, следуя инструкциям, уложила в тайник, прячущийся под дном корзинки.

– Жозетта пойдет с Николь, а ты со мной, – распорядилась Дениз.

Колокола зазвонили к полудню – сигнал, что им пора выходить. Сначала в круговерти бесчисленных француженок с корзинками в руках, заполнявших улицы Лиона, растворились Жозетта и Николь. После этого из дома вышли Элейн и Дениз и направились в противоположную сторону. Нынче, когда женщины бродили по улицам в отчаянной надежде наткнуться на магазин, в который подвезли продукты, никому не пришло бы в голову обшаривать их корзинки.

Вообще, несмотря на систему карточек, никогда не было гарантии, что на них найдется что купить, и, как правило, так и происходило, особенно когда речь шла о мясе. А цены на те продукты, которые появлялись на прилавках, оказывались взвинчены раза в четыре – если сравнивать с довоенными годами. Элейн пришлось освоить рецепты с использованием топинамбура и брюквы или научиться растягивать банку сардин или одно яйцо на максимально долгий срок. Мелочь, но при мысли об этих яствах Элейн с новой силой ощутила пустоту в желудке, который отозвался жалобным бурчанием.

С помощью силы воли и постоянной практики за время нацистской оккупации Элейн научилась задвигать чувство голода. Точно так же она научилась загонять вглубь волнение перед новым заданием и сосредотачиваться исключительно на том, что ей предстояло сделать.

Сегодня Дениз и Элейн как могли осторожно обходили Белькур, район в центре Лиона, особенно опасный из-за того, что его облюбовали нацисты. Они вальяжно прогуливались по улицам и сидели в кафе, потягивая из фарфоровых чашечек драгоценный кофе с молоком и сахаром – удовольствие, которого французы теперь были лишены. Немцы заняли лучшие гостиницы, завесив их флагами со свастикой, и осквернили само понятие французской кухни, предаваясь обжорству и даже в эти моменты источая ненависть. Даже экспонаты в музеях словно покрылись налетом уродства от того, что мимо них ходили и на них смотрели захватчики.

Отдельная сложность заключалась в том, что Элейн жила в Белькуре до того, как вступила в Сопротивление, и теперь любопытство и тоска тянули ее к знакомым улочкам, поэтому доставлять почту именно туда она предоставила Дениз.

Промучившись не один месяц в квартире, в которой так и не появилось ощущение дома, две недели назад Элейн наконец оттуда съехала, накрепко заперев и спрятав ключ в стене дома, где жил Этьен, в тайнике за разболтанным кирпичом. И теперь, после стольких ночей в конспиративных домах, Элейн затосковала по той простой жизни, которую вели они с Жозефом.

Внезапно она порадовалась, что Дениз настояла на том, чтобы самой отнести газеты в этот квартал, – не только потому, что Элейн мог узнать кто-то из соседей, но и чтобы не причинять ей лишних мучений при виде знакомого дома. Как ей не хватало прохладных, гладких простыней на собственной кровати; диванных подушек, которые от времени стали совсем мягкими; запаха одеколона, которым Жозеф пользовался по утрам, – этот аромат еще долго витал в ванной после его ухода.

Стиснув зубы, Элейн заставила себя направиться вдоль улицы Сала и не смотреть на табличку с надписью «Улица дю Пла», манившую ее опрометью кинуться обратно.

Когда они встретились снова, чтобы вернуться в квартиру рядом с книжным магазином в районе Круа-Рус, Дениз внимательно посмотрела на Элейн.

– Нелегкая нам выпала доля, – заметила она, поправляя фальшивое дно своей корзинки. – Трудно, наверное, было оказаться так близко от бывшего дома.

– Пришлось перебороть себя, – ответила Элейн.

Из ресторанов, где столовались нацисты, разносился по всей округе аромат, от которого у Элейн рот наполнился слюной. Невозможно вдыхать запах и не вспоминать вкус ветчины с поджаристым краешком, почти черной там, где ее на секунду передержали. Невозможно вспомнить вкус и не желать вонзить зубы в нежный ломтик, где и в помине нет хрящей и сухожилий, – одно только чистое, сочное мясо.

– Да, ты справилась, – подтвердила Дениз. – У тебя есть характер, именно поэтому ты так хорошо вписалась в нашу группу. И Николь тоже.

– И, естественно, Жозетта, – добавила Элейн, усилием воли переключаясь с мыслей о еде, которой у нее никогда не будет, к текущему разговору. Дениз перевесила корзинку на другую руку и, слегка подталкивая напарницу в бок, заставила перейти на другую сторону улицы. Через мгновение по тротуару, на котором они только что стояли, прошла компания немцев, одетых в серо-зеленую, безупречно отглаженную форму, затянутую на талии ремнем, увешанных медалями, в фуражках на коротко стриженных волосах. Они непринужденно переговаривались на своем грубом языке, их не терзали угрызения совести, голод или холод.

Их беззаботность высекла в душе Элейн искру гнева, которая начала разгораться все ярче. Франция упала на бок, как собака, которая хочет, чтобы ей почесали живот, и французы уже готовы сотрудничать с врагом ради крошек еды.

Но час отмщения придет, нацистам его не избежать. Хотя бы потому, что не должны мальчишки лазить под столиками в кафе, где только что сидела эта компания, и собирать выброшенные окурки, чтобы принести домой, где дедушки вытряхнут из них остатки табака и наделают самокруток. Ходил слух, что Гитлер сам терпеть не мог сигареты и запрещал немцам курить и выпивать, но на этот приказ – пожалуй, единственный – нацисты плевали и потребляли табак и алкоголь в огромных количествах.

На тарелках тоже осталось достаточно еды, которую предстояло выбросить – ломтики картофеля, куски постного мяса в подливке, толстые ломти мягкого белого хлеба. А тот хлеб, который теперь предназначался для французов, был коричневым, с неприятной текстурой, безвкусным и то и дело вызывал изжогу.

Желудок Элейн скрутило от мучительного голода. Ей не стоило смотреть на остатки немецкого пиршества, чтобы не терзать себя понапрасну. Враг налетел на Францию, как саранча, и чревоугодие стало еще одним орудием войны; если Элейн не отведет взгляд, нацисты одержат еще одну маленькую победу.

Но как она себя ни уговаривала, она не могла оторваться от этих тарелок, особенно после того, как заметила золотистый кусочек масла на воздушном ломте белого хлеба с хрустящей корочкой, наполовину утонувшем в мясном соусе.

Элейн сглотнула, но ее рот продолжал наполняться слюной, даже когда они уже прошли мимо столиков. Дениз тоже замолчала, со всей очевидностью терзаемая тем же нестерпимым голодом, что и Элейн.

Какой-то смелый мальчишка бросил опасливый взгляд налево, затем направо, прежде чем схватить этот самый кусок хлеба с маслом. Элейн не могла его винить, ведь и она с трудом удержалась от искушения. Даже учитывая опасность попасть под арест или схлопотать пулю.

Вот почему гораздо лучше было попытаться вступить в Сопротивление, чем маяться дома от безделья, бессилия и голода.

Когда кафе и соблазн остались позади, Элейн наконец смогла сосредоточиться на более важных вопросах. Например, почему Дениз так странно посмотрела на нее накануне при упоминании Жозефа? Элейн именно поэтому и хотела оказаться с ней сегодня в связке и вот, склонившись к уху напарницы, словно сообщая сплетню, прошептала:

– Я хочу освободить мужа из Монлюка. Ты поможешь мне?

Дениз повернулась к Элейн, замедлив шаг, но не останавливаясь, чтобы не привлечь внимания. На ее лице возникло прежнее мрачное выражение, которое Элейн впервые увидела, когда упомянула о том, что Жозеф находится в тюрьме. В тех пор каждый раз, лежа в ожидании сна в чужой постели в незнакомой конспиративной квартире, она снова и снова возвращалась к этому воспоминанию.

И именно этот взгляд подтолкнул Элейн обратиться с подобной просьбой к Дениз. Если кто-то мог трезво оценить успех этой идеи, то только она.

– Из Монлюка не так-то просто выбраться. – Дениз настороженно огляделась. – В твоем случае глупо бросаться грудью на амбразуру.

Элейн окаменела, услышав подобный уничижительный ответ.

– А если бы твой муж оказался в тюрьме, что бы ты сделала?

– Ну уж точно не стала бы организовывать побег, имея на руках фальшивые документы, и тем самым подвергать его еще большему риску. – Дениз приподняла бровь и слегка покачала головой. – Подобная затея закончится тем, что вас обоих пристрелят. Лучше предоставь это Габриэлю, он чертовски везуч.

Дениз была права: как его ни назови – Габриэль ли, Этьен ли, – речь шла о человеке, который вышел из Первой мировой войны без единой царапины и всегда умудрялся выпутаться из любой передряги.

Но Элейн не собиралась так просто уступать.

– Мне кажется, тебя бы это не остановило, – сказала она, глядя прямо в темные глаза собеседницы.

– Не остановило бы, – согласилась Дениз. – Но я гораздо дольше, чем ты, училась сдерживать свои порывы.

Грустно, но в этих обидных словах скрывалась истина: Дениз бестрепетно смотрела в глаза любой опасности, она так давно состояла в Сопротивлении, что руки у нее никогда не дрожали и она не обращала никакого внимания на проходящих мимо нее немцев.

Женщины начали взбираться по крутой лестнице, и разговор утих, поскольку все темы оказались исчерпаны.

Они дошли до района Круа-Рус, где с выщербленных стен домов сползала краска, а из переулков тянуло лежалыми отбросами. Здесь было не так опасно, потому что немцы редко снисходили до патрулирования рабочих районов.

Когда Элейн и Дениз вошли в квартиру, то обнаружили там уже вернувшихся Николь и Жозетту, которые собирали конверты для второй порции посылок.

– Bonjour! – бодро воскликнула Николь. – Еще одна партия, и мы готовы. – Ее взгляд на минуту задержался на Элейн, и она продолжила: – Дениз, может, Жозетта отправится с тобой? А я покажу тут все Элейн.

– Да, я бы хотела получше осмотреть район, – поддержала та.

Они снова наполнили секретные отделения корзинок, и Элейн последовала за Николь на улицу. Сегодняшний наряд Николь повторял вчерашний, только юбка закрывала колено, а блузка в сине-белую полоску подчеркивала тонкую талию. В сочетании с красными губами и маникюром выходила очередная изящная демонстрация французского триколора. И на этот раз выбор цветов – Элейн не сомневалась – был намеренным.

В их группе всегда модно наряжалась именно Николь. Дениз придерживалась практичного стиля и носила простые платья и туфли на плоской подошве. Жозетта во многом разделяла тот же стиль, предпочитая нейтральные оттенки, благодаря которым не привлекала внимания в толпе. Единственным ее украшением был золотой крестик на блестящей цепочке, лежавший чуть пониже ямки на горле. Элейн же одевалась, как положено домохозяйке – чисто и опрятно, несмотря на дефицит мыла. Волосы она завивала и зачесывала назад с боков.

Николь уверенно шагала по улицам, так звонко постукивая по мостовой деревянными каблуками, что Элейн вспомнила песенку «Elle avait des semelles de bois» («Она носила деревянные башмаки»), которую, после того как стало невозможно найти резину и кожу для производства обуви, сочинил Анри Алибер. В прилипчивой мелодии явственно слышался перестук деревянных подошв по вымощенной булыжниками мостовой.

– Не позволяй Дениз так обращаться с тобой, – заметила Николь, поманив Элейн в переулок, где в нише располагался ряд почтовых ящиков. Убедившись, что вокруг никого нет, женщины опустили несколько конвертов в соответствии с адресами. – Она со всеми так себя ведет, – понизив голос, продолжила Николь. – Видимо, у коммунистов так принято.

Элейн удивленно вскинула брови, ощутив, как по спине пробежал холодок. Немцы первым делом собрали и увезли из страны коммунистов, и о них больше никто не слышал, и никто из них назад не вернулся.

– Дениз коммунистка?

Николь кивнула так небрежно, словно этот факт не имел особого значения.

– И пока что ей удается не попадаться. Именно поэтому она тоже состоит в подполье.

То, как открыто Николь сообщала подобные факты, заставило Элейн насторожиться – ее восприятие и чутье за время, проведенное в Сопротивлении, изрядно обострились. Однако прямота Николь после удушающей атмосферы, которую создавала Дениз, казалась глотком свежего воздуха.

Когда они снова вышли на улицу, Элейн поинтересовалась:

– А ты сама?

Николь прикусила губу.

– Мои отец и брат сражались за Францию и попали в плен к бошам; теперь они в трудовом лагере в Германии. Так что чем скорее закончится война, тем быстрее они вернутся домой.

– А что насчет программы освобождения? – Элейн вспомнила многочисленные плакаты, которые она видела примерно год назад, – они призывали француженок поступить на службу к нацистам и тем самым помочь освободить пленных французских солдат. В обмен на трех женщин, согласившихся уехать в Германию, один мужчина мог вернуться во Францию.

После исчезновения Люси, Элейн дала зарок никогда больше не заводить ни с кем дружбы, тем более это становилось все опаснее, а терять близкого друга всегда очень больно. Поэтому, мало с кем общаясь, она не знала ни одной женщины, которая участвовала бы в этой программе. Но теперь, постоянно мучаясь сознанием, что Жозеф находится в тюрьме, она понимала, насколько сильным мог быть соблазн.

Николь усмехнулась, резко и вызывающе.

– Моя сестра вступила в нее. Немцы пообещали, что она будет работать рядом с мужем, но сомневаюсь, что они собирались выполнить это обещание, учитывая, что во Францию возвращают только старых и увечных, а здоровых молодых мужчин не выпустят, пока не закончится война. Поэтому сестра застряла в Германии и работает на бошей.

Это было так в духе нацистов – использовать любовь женщины к своей семье как рычаг давления, чтобы заставить ее собирать оружие и машины, которые помогают и дальше держать оккупированную страну в подчинении.

– Вот, – Николь вручила Элейн стопку конвертов, – их надо отнести туда.

Элейн подняла взгляд, и он заскользил все выше и выше по крутому подъему Монте де ла Гранд Кот, узкой улицы с еще более узкими тротуарами, блестящими после недавнего дождя. Бурые дома тянулись к небу, их плоские фасады разнообразили только арочные проемы окон, оставшиеся от предыдущих времен.

Элейн торопливо уложила конверты в секретное дно корзинки.

* * *

Полдень уже давно миновал, когда она завершила свое задание и спускалась вниз по улице, тщательно следя, чтобы не поскользнуться на влажных булыжниках. Чудесный прохладный ветерок приятно освежал ее лоб, покрытый испариной после приложенных усилий, и приносил облегчение. Живот у нее снова свело от голода, и в сознании, спокойном и пустом после работы, всплыло воспоминание о тарелках с оставленной нацистами едой.

Дениз и Жозетта подошли к книжному магазину почти одновременно с Элейн, когда из соседнего кафе внезапно вышел немецкий офицер, прямой, словно проглотил кочергу, и исполненный сознания собственной важности, и оглядел улицу. Жозетта пискнула и запнулась; хотя она попыталась поймать равновесие и взмахнула руками, мокрый тротуар победил, и она шлепнулась на землю. Ее корзинка стукнулась о булыжники, крышка фальшивого дна откинулась, и оттуда выпал конверт.

Переполох привлек внимание офицера, взгляд его с каждым мигом становился все более цепким.

В мгновение ока Николь выпрыгнула вперед, прикрывая Жозетту, и помахала рукой офицеру.

– Pardon, monsieur!

Он направился к ней уверенным шагом, и подозрительность на его лице уступила место интересу. Николь поплыла к нему, давая растерянной Жозетте время спрятать конверт и стереть с лица выражение затравленного кролика. Офицер пока ничего не замечал.

– Oui, madam? Чем могу вам помочь? – спросил он на ломаном французском.

– У вас найдется прикурить? – Николь вытащила из сумочки плоский серебряный портсигар.

– Конечно. – Офицер вынул из кармана коробок спичек. Николь открыла портсигар и хихикнула.

– А сигареты у вас не найдется? Похоже, у меня пусто.

Если бы падение Жозетты не поставило их всех на грань провала, представление вышло бы уморительным. Офицер тут же протянул Николь оранжевую пачку «Сулима» и зажег сначала ее сигарету, а потом свою.

Николь сложила свои алые губы бантиком и медленно выдохнула клуб серого дыма, произнесла «Merci, monsieur», одарила офицера неотразимой улыбкой и пошла прочь, пока он, не отрываясь, смотрел ей вслед. Во время этой сценки Жозетта взяла себя в руки, поднялась на ноги и в сопровождении Дениз направилась в другой конец улицы. Элейн держалась поодаль, чтобы никто не понял, что они знакомы.

– А, Элейн! Привет, дорогая, – помахала ей Николь, делая вид, что случайно увидела на улице хорошую подругу; она подхватила ее под локоть и увлекла в том же направлении, куда скрылись Дениз и Жозетта. Остановились они только когда завернули за угол – улица уже опустела, поскольку большинство женщин, отстояв очередь за пайками, вернулись по домам. Как раз завтра сама Элейн должна была отправиться за пайком, и эта перспектива ее уже заранее пугала.

Николь глубоко затянулась еще раз, прикрыв глаза от наслаждения, потом выдохнула струю дыма и загасила сигарету о подошву туфли.

– Нельзя тратить такой ценный продукт, – пояснила она. – Я отсылаю, что могу, отцу и брату в Германию. Надеюсь, что… – Она поджала губы, вытащила портсигар, убрала в него обугленную на кончике сигарету и спрятала обратно в сумочку. – Надеюсь, то, что мне удается достать, поможет им дотянуть до конца этой ужасной войны.

– Я в этом уверена, – отозвалась Элейн, хотя ничего не знала о трудовых лагерях, особенно учитывая, что в течение нескольких месяцев Жозеф отказывал ей в доступе к любой информации, хоть сколько-нибудь связанной с Сопротивлением. Но глаза Николь наполнились такой тоской и болью, что Элейн не могла отказать ей в поддержке, пусть и в виде банальной фразы.

Николь закатала рукав и указала на небольшую родинку над сгибом локтя.

– У моего отца такая же, – нежно улыбнулась она, глядя на собственную руку. – Видишь, там сердечко.

Вообще-то, назвать это пятнышко сердечком можно было только с большой натяжкой, но стоило один раз задуматься – и увидеть сердечко становилось проще.

Элейн кивнула.

– Да, точно.

Николь улыбнулась еще шире и опустила рукав свитера, скрывая родинку.

Перед ними наконец возникли Дениз и совершенно убитая Жозетта.

– Не могу поверить, что ты снова использовала эту затасканную уловку «ой-у-меня-закончились-сигареты», – с наигранным укором покачала головой Дениз. Уже насторожившаяся Николь просияла с самым победным видом, сменив выражение лица в мгновение ока, словно зажглась лампочка.

– Затасканной она будет, когда перестанет работать. – Она похлопала по своей сумочке. – Уверяю тебя, эффект от нее неизменный. – И, подмигнув Элейн, добавила: – Она всегда срабатывает.

Дениз в шутку закатила глаза.

Воспользовавшись другим входом, они прошли по веренице трабулей и лестниц и вернулись во внутренний дворик на улице Алжери. Заглянув в почтовый ящик, Элейн обнаружила там маленький конверт и схватила его, ощутив, как сердце в груди подпрыгнуло, но открыла конверт, только оказавшись в безопасных стенах. Она сразу узнала наклонный почерк Этьена, но, увы, записка не имела отношения к Жозефу.

«Ты переезжаешь к “кузине”; адрес: улица Лантерн, 21, второй этаж, налево. Твои вещи я пришлю».

Последнее означало, что на новой квартире Элейн, возможно, задержится дольше, чем на одну ночь. Этьен великодушно хранил ее пожитки у себя, чтобы она могла перемещаться между временными пристанищами налегке, пока ей не найдут постоянное жилье. Куда проще переезжать с сумкой и парой платьев, чем таскать с собой по городу кучу вещей.

Мысль о том, что не придется каждый вечер заселяться в незнакомый дом, принесла Элейн куда большее облегчение, чем она ожидала. Всегда требовалось время, чтобы привыкнуть к новому месту, к запахам и звукам, даже к кровати, и эта бесконечная карусель действовала на нервы. Элейн уже была измотана от напряжения.

И хотя ее обрадовала перспектива получить постоянное место жительства, она с куда большей благодарностью приняла бы новость, что Жозеф благополучно выпущен на свободу.

* * *

Вечером, уставшая, Элейн преодолела два лестничных пролета, ведущих к указанной в записке квартире, ожидая увидеть комнату с голыми стенами, минимумом мебели и бугристым матрасом на постели – в общем, как обычно. Она деликатно постучала в дверь, стараясь не замечать аромат горячего ужина и бурчание в собственном животе.

– Oui? – донеслось из квартиры.

– Это кузина Элейн.

Дверь распахнулась, и на пороге возникла миниатюрная женщина в черном платье, спускавшемся до тонких лодыжек. Губы женщины дрогнули в улыбке, не затронувшей глубоких карих глаз.

– Ах, да, Элейн. Рада видеть тебя, кузина, заходи.

Эту сцену Элейн разыгрывала много раз: в тех случаях, когда на конспиративной квартире кто-то жил – друг или родственник кого-то из членов Сопротивления. Но не менее часто бывало и так, что Элейн проводила ночь в совершенно пустом доме, в тишине. Конечно, в задачу хозяев жилища не входило развлечение гостей, но присутствие другого человека все-таки скрашивало ее одиночество.

Хозяйка распахнула дверь шире, и за ней открылась скромная, но ухоженная квартира, при виде которой Элейн пронзила тоска по собственному дому. Внутри аромат пищи стал сильнее, чем в коридоре. Кажется, пахло колбасой.

Элейн незаметно вдохнула поглубже, словно могла наесться одним этим запахом.

Да, определенно колбаса.

– Меня зовут Манон, – сказала хозяйка. – Насколько я понимаю, вы поживете у меня какое-то время. Пойдемте, я покажу вам вашу комнату.

Элейн кивнула в знак благодарности и последовала за хозяйкой. Они прошли через гостиную, где стоял синий бархатный диван и пианино, уставленное фотографиями в рамках; тяжелые гардины в цвет дивана все еще обрамляли окна, хотя большинство француженок давно бы уже пустили их на пальто. Комната, отведенная Элейн, оказалась узкой, с камином (бездействующим), но с пышным пуховым одеялом на кровати. Рядом с дверью стояла коробка, по всей видимости, с теми вещами, которые обещал прислать Этьен.

– Когда устроитесь здесь, приходите на кухню, я оставлю вам ужин, – сообщила Манон. – Ведь вы, полагаю, голодны.

Она не спрашивала – за исключением немцев все вокруг голодали. Но до сих пор никто из тех, кто давал Элейн приют, не проявлял подобной заботы, предоставляя ей самостоятельно добывать еду на черном рынке или в бесконечных очередях за пайком.

– Я недавно перехватила хлеба, – соврала Элейн. Манон была буквальной иллюстрацией выражения «птичьи кости»; казалось чудом, что такая тонкая шея выдерживает тяжесть головы, поэтому Элейн никогда не взяла бы у нее ни крошки.

Но Манон красноречиво сложила руки на груди.

– Папа Римский постановил отпускать всем грех покупок на черном рынке, он знает, что тут голод. – Уголки ее губ дрогнули, словно она хотела улыбнуться, но сил не хватило. – Эта порция для вас.

Элейн заморгала от растерянности перед подобной щедростью.

– Благодарю, я сейчас.

Манон ушла, предоставив Элейн обустраиваться. Открыв коробку, она в самом деле обнаружила свою одежду – ту, что осталась с эпохи до введения карточек, выцветшую, изношенную. Но все-таки возможность положить и повесить ее в шкаф, а не пихать в мешок, словно бездомный бродяга, доставила Элейн огромное удовольствие.

Направляясь на кухню, она помедлила в гостиной, чтобы взглянуть на фотографии на пианино. С большинства снимков на Элейн с улыбкой смотрели мужчина и женщина, на нескольких она заметила малыша с ямочками на щеках и темным ежиком волос. Не с первого взгляда Элейн признала Манон в женщине на фото: та была полнее, но самое главное – широко улыбалась, и глаза ее искрились радостью.

В прежние времена Элейн расспросила бы о мужчине и малыше, о том, куда они пропали, и почему хозяйка живет одна. Но подобные разговоры остались в прошлом: сейчас чем меньше она знала о тех, кто ее приютил, тем лучше.

Элейн выпрямилась и прошла на кухню, где Манон поставила перед ней тарелку с двумя жирными колбасками с чечевицей, несколькими вареными клубнями топинамбура и тонким ломтем хлеба – настоящий пир. Элейн съела все, кроме хлеба – но не потому, что наелась, а потому что хотела приберечь его для Жозефа. Она не знала, получает он ее посылки или нет, но дело того стоило.

Теперь она постоянно думала о муже – то переживала, как долго его еще будут держать в тюрьме, то предвкушала их встречу. Даже забравшись в постель с пышными подушками и укрывшись тяжелым одеялом, она стыдила себя за то, что наслаждается подобными удобствами, в то время как Жозеф мучается в тюрьме.

Дениз заявила, что Элейн еще не получила должной подготовки, чтобы организовать его освобождение. К сожалению, с этим нельзя было поспорить – но зато такая подготовка имелась у Этьена. Поэтому Элейн решила – как только она закончит задание, которое ей назначат на завтра, она отправится к Этьену и потребует сделать все, что в его силах, чтобы ускорить освобождение мужа. И если понадобится, сама придет на помощь.

Глава седьмая
Ава

Но ПНЗГ за Авой так и не пришли, сосед тоже не вернулся. Следующий день перетек в неделю, и еще одну, и еще, а в квартире напротив, к сожалению, так никто и не появлялся.

Этим утром солнце поглаживало своими лучами закрытые ставни, и его сияние просачивалось сквозь трещинки в дереве, чтобы сообщить Аве о наступлении нового дня. Еще даже толком не одевшись, она прокралась ко входной двери и, как обычно, посмотрела в глазок и прислушалась. Но из квартиры напротив по-прежнему не доносилось ни звука.

Аве ужасно хотелось навести справки о соседе, но тогда раскрылось бы, что его арестовали из-за ее беспечности – что наверняка порадовало бы мистер Симса, – и поэтому она держала язык за зубами. За прошедшие недели отношение мистера Симса к Аве ничуть не смягчилось, даже после того, как она разобралась, какие именно издания представляют интерес для их отдела. Чувство вины как будто расползалось по пустой квартире, сводя Аву с ума и лишая покоя. Впервые с тех пор, как она прочитала «Преступление и наказание», она начала понимать, как тяжесть совершенных проступков понемногу лишала Раскольникова разума, так что в итоге ему отчаянно захотелось перед кем-то повиниться.

Перед кем угодно.

Хоть перед Джеймсом.

Ава оторвалась от глазка и выпрямилась. Они не виделись с ее первого дня в Лиссабоне, и ей очень хотелось узнать, может ли он предложить какие-то способы выяснить местонахождение ее соседа. И понять, насколько она виновата в его аресте. Но именно теперь, когда ей требовалось с ним встретиться, Джеймс куда-то пропал.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.