Амалия Лик
Пять жизней и одна смерть

Посвящается моему любимому дедушке, Пайер Нерео, который показал, как можно любить.

«Когда я увидел ее, то услышал хор ангелов».

© Лик А., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Реально только то, что происходит сейчас. Лишь эта секунда. Прошлое уже ушло, утекло, растворилось. Будущее еще не наступило. А вот «сейчас» – это лакомый кусочек.

Сегодня он нашел меня. Монстр, который год назад уничтожил мою жизнь. Или, может, я нашла его – того, кто саваном смерти накрыл мое тело. В квартире до сих пор пахнет кровью и металлом. На кухонном полу потемнели и высохли кровавые пятна, которые еще недавно казались такими неправдоподобно алыми, а в углу валяется чайник. Весь пол истоптан следами людей в форме. Моя квартира теперь не крепость, она больше похожа на место битвы, настоящей схватки со злом.

Сижу на подоконнике, стараясь не оглядываться, смотрю в прекрасную беззвездную ночь и задаю себе вопросы о жизни и смерти. Я должна принять решение, должна сделать это сегодня. Этой ночью я или останусь жить в чужом теле в этой восхитительной населенной точке Вселенной, или исчезну, навсегда растворюсь среди триллионов невидимых мерцающих звезд…

Пришло время рассказать вам мою историю. Я не буду называть настоящие имена людей, не стану открывать названия городов и улиц. Все это могло произойти с кем угодно и где угодно, и если вы скажете: «Не может быть!» – я улыбнусь и отвечу: «Кто знает, ведь нам неведомы все тайны Вселенной, мы всего лишь яркие вспышки, моменты, точки на бесконечном листе пространства».

Глава 1

Я дотронулась до отражения, а оно в ответ дотронулось до меня.

Год назад

Тело ломило так, словно меня переехал многотонный танк. Оно не желало мне подчиняться, сопротивлялось, упорствовало. Последний раз я себя так чувствовала лет восемь назад, когда очнулась в больнице после несчастного случая. В тот день половина тела была замурована в гипс, руки ныли и не хотели исполнять команды, ноги стали неподвижны, как две бетонные колонны.

Я продралась сквозь сон и головную боль и наконец открыла глаза. Взгляд уперся в серый потолок и одинокую угрюмую люстру с единственной лампой. Люстра смотрелась ужасно неуклюже, напоминая несуразное украшение, нацепленное не к месту.

«Почему мой потолок серый? У меня в комнате он бежевый… был сегодня утром. Я что, не дома? И эта люстра… Кто только мог создать такую уродливую в своей простоте вещь? Мама в жизни бы такую не купила. Ну уж нет, только не в ее доме!» – мелькнуло в затуманенном сознании.

Сделав усилие, я приподнялась, села на кровати и огляделась. Комната была явно не моей. Маленькая, квадратов пятнадцать, со светло-серыми обоями, одним шкафом у стены и тумбочкой у кровати. Слева – окно с короткими темно-серыми шторами, справа – белая дверь. Я почувствовала, как пробрал мороз, когда ноги прикоснулись к ледяному полу. Холод и озноб поднимались от самых пяток и разбегались по всему телу.

«Видимо, в этой комнатушке еще и плохое отопление, ведь на улице апрель. Куда же меня вчера занесло? Я была в университете, засиделась с этим ужасным проектом театра, потом чуть порисовала во внутреннем саду корпуса, и вроде все».

Увидела на полу около кровати тапочки – простые, из сетевого гипермаркета, но с виду чистые и теплые, такие, с белым помпоном. Быстро втиснула в них ноги и вздрогнула от еще одной волны колючего озноба. Осмотрелась: на тумбочке ничего – ни телефона, ни часов, ни рамок с фотографиями.

«Где же я? Неужели меня опять сбила машина?» – мысль молниеносно привела меня в чувство. Я горько хмыкнула. Так не везти могло только мне.

Но комната не была похожа на больничную палату: слишком уютная, нет жутких медицинских приборов, и кровать обычная, не как в больнице.

«А вдруг водитель, вместо того чтобы отвезти меня в больницу, привез к себе? Надо срочно найти телефон и сумку». Мысли роились в голове вперемешку со вспышками боли.

Я оглядела себя: явных повреждений не видно – ни синяков, ни ссадин, ни порезов. Да и боль в теле странная, какая-то незнакомая. На мне тонкая пижама: серые штаны и кофта в белый горошек, довольно застиранные и в катышках. Теперь меня передернуло уже не от холода, а от осознания, что, пока я спала, ко мне кто-то прикасался и вообще неизвестно что со мной делал. Да и тело странное, будто не мое. Я задрала штанину на левой ноге и в ступоре посмотрела на гладкую, ровную кожу.

– Не может быть. Этого просто не может быть! – прохрипела странным голосом.

Опустила штанину. Волосы на руках встали дыбом, сердце бешено заколотилось. Все вокруг казалось искаженным и нереальным. Тело передернулось и покрылось неприятными пупырышками. Я вскочила с кровати, не в силах терпеть неизвестность и то, как прикасается к коже шершавая ткань чужой пижамы.

– Эй, есть тут кто-нибудь? – произнесла я достаточно громко и замерла, ожидая, что дверь в комнату распахнется, а за ней… Даже не представляю, кто мог бы быть за ней.

В ответ тишина. Я сделала несколько шагов к двери. Оцепенела. Посмотрела по сторонам – не знаю, что мне это должно было дать. Прошла еще несколько шагов. Опустила взгляд на свои ноги: стоят ровно, как у обычных людей, обе стопы прижаты к тапкам. «Видимо, мой мозг совсем затуманился и воспринимает все вокруг так, как ему этого хочется. Ну что ж, спасибо за исполнение мечты. Хотя бы таким образом. Будем считать, что я стала нормальной».

Подошла к двери, приложила ухо, но никаких звуков слышно не было. Осторожно опустила дверную ручку, она поддалась. Я сделала полшага назад и приоткрыла дверь. Выглянула в образовавшуюся щель. Никого. Тихо вышла из комнаты и попала в такую же небольшую и скромную гостиную. Но и здесь никого не было. В гостиной стояли тумба с телевизором и диван. Справа от дивана виднелось небольшое углубление – кухня. Подошла к столешнице, на которой лежало множество упаковок каких-то таблеток и измятые, явно использованные бумажные носовые платки.

«Теперь стало понятнее. Меня чем-то накачали», – подумала я и почувствовала себя настоящим детективом. Я выпрямила спину, немного выпятила грудь и, взяв первую упаковку таблеток, внимательно прочитала неизвестное название. Открыла ее, чтобы найти инструкцию, и вытащила пластинку. Все таблетки на месте. Странно. Открыла вторую упаковку, третью, четвертую. Та же история. Мне могли дать другие таблетки, а упаковки выкинуть. Нашла под раковиной мусорное ведро, но в нем была только горка мелко разорванных листов и останки разбитого вдребезги, но, слава богу, не моего телефона. Вытащила израненный корпус, попыталась включить, однако он не проявил никаких признаков жизни. Вернула мусор в корзину и выпрямилась.

– Эй, кто-нибудь есть? – еще раз, уже громче, крикнула я.

Ответа так и не прозвучало, в квартире царила отвратительная тишина, а в окна пробивались предрассветные сумерки.

Заглянула в ванную и в коридор – никого.

«Что я здесь делаю совершенно одна? Где хозяйка или хозяин квартиры?»

Подошла к окну – квартира, по ощущениям, располагалась на четвертом этаже, вид на улицу мне был незнаком, вокруг одни многоэтажные кирпичные дома, дороги и всего пара деревьев. Это явно не мой родной район, в котором только низкие частные дома с собственными маленькими двориками, усаженными деревьями, кустами и цветочными клумбами.

«Ладно, раз никого нет, нужно поскорее найти свои вещи и, главное, телефон. Родители, наверное, просто в шоке. Интересно, они уже успели обзвонить все больницы и полицейские участки?»

Я вернулась в спальню. Заглянула в шкаф, потом в тумбочку, посмотрела под кроватью. Моих вещей нигде не было. Я обыскала гостиную, кухню, заглянула в ванную, в тумбу, которая стояла в коридоре.

«И как это понимать?! Куда они все дели? Выкинули, что ли? Значит, меня куда-то отвезли, чем-то напичкали, переодели и отобрали вещи. А еще я ничего не помню!»

Страх подкатил к горлу так быстро и настолько внезапно, что я даже не успела опомниться. В голове метались мысли, глаза пытались найти хоть какие-то знакомые средства связи с внешним миром.

«Возможно, меня украли и потому держат взаперти. Может, им нужен выкуп! О боже мой!»

Я резко рванула к входной двери – она была закрыта. Дрожащими пальцами отодвинула щеколду, повернула замок, опустила металлическую ручку и с легкостью распахнула входную дверь. На меня обрушился спертый воздух подъезда. Дрожь, рожденная страхом, прошлась по телу. Я глубоко задышала, набирая в грудь кислород, пытаясь включить все возможные генераторы мозга.

«Я не заперта, не связана, повреждений не чувствую», – пробежала в голове аналитическая сводка.

Я стояла в чьей-то пижаме посреди обычного, среднестатистического подъезда жилого дома. Вот двери соседних квартир. Обычные двери: одна коричневая, две черные. Можно было сделать шаг, протянуть руку, позвонить в любой звонок и попросить помощи. Но что бы я сказала? Что ничего не помню и мне просто стало страшно? И что потом? Приедет полиция, меня увезут в участок, копы позвонят родителям и наговорят всяких ужасных историй про алкоголь, наркотики, плохие компании и еще добавят, что я сама в этом виновата. Ну уж нет. А если еще окажется, что это правда, и я, к примеру, согласилась пойти на вечеринку? Меня несколько раз звали на пьянки однокурсников, однако до этого я всегда отказывалась. Но я же могла согласиться? А там что-нибудь попробовала, мне стало плохо или взбрело в голову не ехать домой, чтобы не спалиться перед родителями. И вот я здесь, в чужой пижаме, ничего не помню. Такое же бывает. Я сама слышала, как девочка в группе рассказывала, что совершенно не помнит одну из таких вечеринок. Вполне рабочая версия! Но все же остается вопрос: куда делась хозяйка квартиры? Надеюсь, я не настолько сошла с ума, чтобы поехать к парню.

Немного успокоившись, захлопнула дверь и на всякий случай задвинула щеколду. Решила ополоснуть лицо прохладной водой – необходимо было как-то остудить пылающую кожу и остановить непрерывный поток мыслей. Зашла в миниатюрную ванную комнату, увидела застиранное зеленое полотенце, висевшее на крючке справа на стене, раковину и зеркало.

«Наверняка выгляжу так себе».

Я подняла глаза к зеркалу и остолбенела.

Машинально обернулась, но за мной была только дверь с пластмассовыми крючками для полотенец.

Медленно повернула голову обратно и снова увидела девушку с короткими каштановыми волосами, карими глазами и аккуратными пухлыми губами. Я смотрела на нее не моргая, пытаясь разглядеть в ней себя. Но это была не я. Провела перед зеркалом правой рукой, незнакомка сделала то же самое. Резко взмахнула левой рукой – она повторила мое движение правой. Я дотронулась до отражения, а оно в ответ дотронулось до меня. Оторвала взгляд от незнакомки, повернула кран, закрыла глаза и стала плескать холодной водой себе в лицо. После чего снова посмотрела в зеркало. Чужое лицо, по которому стекали капли воды, смотрело на меня. Я постучала пальцем по поверхности и еще раз оглянулась.

В ванной, кроме меня, никого не было, там стояла только я…

Сегодня

Прошло уже больше года с тех пор, как я не была в своем теле. Страшно думать, как неумолимо и безостановочно летят часы, дни, месяцы.

Сегодня я в своем любимом воплощении, в самом приятном месте. Назовем его жизнь Анны. Здесь я свободна, молода и здорова. Эта жизнь самая стабильная, самая простая и самая постоянная. В ней я просыпаюсь почти каждое утро.

В этой жизни меня зовут Анна, мне двадцать лет, я живу в относительно крупном мегаполисе Мэе бурно развивающейся страны, где каждую секунду кто-то рождается, а кто-то умирает, где вырастают новые кирпичные скалы, где люди постоянно бегут по улицам, спеша попасть в свои стеклянные башни и опаздывая жить.

Для того чтобы здесь существовать, я работаю официанткой в небольшой семейной кофейне. Мне нравится эта работа. Не знаю чем, но действительно нравится. Она далека от работы мечты и от воплощения моих когда-то реальных талантов, но заполняет время, уводит мысли и просто позволяет чувствовать себя нормальной. От меня не требуется принятия каких-то решений, не требуется напряженной деятельности. Улыбка, хорошее настроение, немного расторопности – вот и все, что нужно.

И знаете, меня это устраивает – быть невидимой, незаметной, быть просто девушкой. В своей жизни я себе такого позволить не могла. Мне казалось, что на меня постоянно смотрят, обращают внимание. Но не потому, что я была нереальной красоткой или эпатажным подростком с синим ирокезом. Нет. На меня смотрели с жалостью и сожалением, хотя психолог называл это сочувствием, а родители убеждали, что на меня на самом деле вообще никто не смотрит. Даже не знаю, что звучало ужаснее. Я не хотела сочувствия и не хотела, чтоб при виде меня люди сначала задерживали взгляд, а потом быстро отворачивались, делая вид, что ничего не заметили. Я мечтала быть обычной.

Слышу очередной будильник, встаю с кровати и медленными, неспешными шагами, еще сонная, отправляюсь в душ. Ну что ж, пусть начнется еще один неважный день этой жизни.

После каждодневных привычных манипуляций я, чистая, свежая и пахнущая весенними ландышами – во всяком случае, мне так представляется, – устремляюсь в сторону работы. В конце маршрута самое приятное – прогулка по тенистой аллее сада, в котором проживают многолетние дубы и клены, а клумбы пестреют цветами. Мне нравится шагать по аллее, словно отбивая ритм прекрасной, легкой мелодии, играющей только для меня. Топ, топ, шаг, второй, шаг, второй.

– Привет! Отличный денек, – здороваюсь я, как и в любой другой рабочий день, с городским садовником, ухаживающим за всей этой роскошью, а сейчас очищающим клумбы от мусора и, по-видимому, ненужных листьев.

– Доброе утро, Анечка, ты, как всегда, прекрасна, – говорит он добродушно.

– Спасибо. А вы все такой же ценитель красоты, – отвечаю я, посылая ему мягкую улыбку и воздушный поцелуй.

Не подумайте ничего лишнего, это просто знаки дружбы, которыми мы обмениваемся при встрече. Прекрасный человек, добрый, мягкий, а его руки творят чудеса в этом мире зелени и цветов. Но совершенно не мой типаж. Ему где-то за шестьдесят, волосы седые и волнистые. Я, к слову, неравнодушна к шатенам. Вокруг его глаз рассыпались морщинки, и – главное – он абсолютно и окончательно несвободен. С тех самых пор, как лет так сорок назад женился на приятной и доброй женщине. У них трое детей, которых я иногда встречаю в саду. Вот… как-то так.

Добравшись до кофейни, я с улыбкой вставляю ключ в дверной замок, не спеша поворачиваю его и, распахнув деревянные, выкрашенные в светлый тон двери, как будто вплываю в царство еды. Я сегодня первая, а значит, именно я должна разбудить это место, придать ему привлекательный для гостей вид. Надеваю фартук и начинаю выполнять привычную для Золушки миссию.

Через десять минут слышу грозный хрипловатый голос:

– Привет, Ани. Улыбку захватила?

– Привет, Бо, как всегда, она со мной, вот здесь. – И я похлопываю с серьезным видом по карману своего фартука.

– Отлично, пошел готовиться к наплыву ничего не понимающего в еде планктона, – говорит Большой Бо по дороге на кухню.

От души смеюсь ему вслед.

Бо – наш главный повар, который всегда чем-то недоволен, особенно клиентами. Он славный и большой, напоминает медведя гризли, одетого в поварскую одежду. Но еду он готовит отменную, да и людям в зале не слышны его препирательства то с духовкой, то с плитой, то с холодильниками. И, конечно, им не услышать его гневных тирад, вытекающих лавой на тарелки с недоеденными фирменными блюдами.

Как-то раз за стаканчиком имбирного лимонада он признался, что моя улыбка повышает настроение и наполняет спокойствием (жаль, что на меня саму она так не действует). С тех пор он каждый раз спрашивает, не забыла ли я ее дома. А я показываю на свой карман, заверяя, что она со мной.

Другие сотрудники кафе один за другим подтягиваются на работу, но с ними у меня нет такой легкости в общении, приятной дружеской связи. Мы просто обмениваемся кивками, дежурными приветствиями, и каждый занимается своими делами. Единственный, кого я недолюбливаю в этом месте, – бармен. Уж очень противный парень. Худосочный, я бы даже назвала его тощим, с сухими костлявыми руками и такими же сухими и тонкими губами, которые складываются в ненатуральное подобие улыбки. Его взгляд абсолютно пустой и холодный, а осколки улыбки долетают к клиентам только за чаевые. Словно робота поставили к барной стойке. Хотя нет, робот и то был бы приятнее. Иногда мне кажется, что я его недолюбливаю за то, что его взгляд и самоуверенная высокомерная улыбка в мою сторону напоминают мне взгляды сверстников из воспоминаний. Рядом с ним я чувствую себя неполноценной, той, кем была раньше. Но я пытаюсь это скрыть, особенно от него. Это все уже в прошлом.

Часы бьют восемь утра, и двери кофейни открываются для жаждущих кофе, завтраков или ценителей вкуснейшей выпечки. Народу достаточно, я волчком кручусь среди столиков, принимаю заказы, разношу готовые блюда и чашки, наполненные ароматными напитками, обмениваюсь «доброутречными» словами с посетителями. Утро – это время, которое создает заряд на весь твой день. Хороший кофе и вкусный круассан способны стать толчком для свершений. Что может сделать человек на голодный желудок, когда только и думает, где бы раздобыть еду и как сберечь энергию? Ответ очевиден. Поэтому, если будете в городе Мэе, найдите центральный парк, прогуляйтесь по тенистой аллее до светлого кирпичного здания, в окна которого с самого утра бьет солнечный свет, откройте деревянную дверь – и вы не пожалеете!

Часам к одиннадцати людей становится меньше, и я замечаю, что уже в который раз за этот месяц в углу, за самым одиноким и угрюмым столиком, сидит странный мужчина с каким-то прожорливым взглядом. Я приметила его с первого раза, хотя, кроме меня, его, кажется, никто не замечает. Взгляд мужчины постоянно цепляется, словно репейник, за подол моего платья. На нем всегда одежда темного цвета, его голова немного опущена, улыбка отсутствует. Он или смотрит в окно, или ищет меня глазами. Наверное, мне бы стоило как-то пресечь его необъяснимый интерес или высказать недовольство, но я не хочу беседовать с незнакомцем и тем более о чем-либо его спрашивать. Сам он ничего не говорит, заказывает чашку крепкого кофе без сахара и молока, выпивает его, сканирует взглядом меня, улицу за окном, встает и уходит. Не нравится он мне. Мурашки бегут по коже, когда приходится проскальзывать мимо. Убеждаю себя, что люди все разные, нельзя оценивать их по одежде и хмурому взгляду. Может, у этого человека сейчас в жизни не белая полоса. Может, гложет одиночество или, не дай бог, настигла депрессия. Бр-р-р. Ненавижу такие состояния. Они разъедают внутренности, поглощают мысли, лишают свободы. Поверьте, я знаю, о чем говорю.

Перерыв, стаканчик молочного коктейля на крайней лавочке в парке – и вновь к работе.

К обеду подтягивается вторая волна клиентов – офисные работники, служащие банков, настоящие «коробочные» трудяги. Я называю их так, ведь проводить большую часть жизни в коробке – это ли не настоящее испытание? У меня много «коробочных» знакомых тут, в кафе, и я их периодически допрашиваю, выпытываю, почему и зачем они так живут.

Вразумительного ответа до сих пор так и не получила.

Одни говорят: чтобы купить квартиру побольше; другие – чтобы заработать, переехать в лучший район. Я бы назвала эти причины «жилищными» или «финансовыми». Но скажите, зачем им эти улучшения, когда даже в имеющейся квартире они почти не бывают, проводят там от силы часов семь-восемь, а многие и того меньше. Они же там только спят!

Еще говорят: ради возможностей. Что это за облачные возможности, ради которых люди готовы пожертвовать самым прекрасным отрезком своей жизни? В моей жизни мне предлагали возможность попытаться стать обычной, попытаться исправить мой изъян, но это требовало слишком много времени, проведенного в больнице, в четырех стенах, закрытой в «коробке». И я рада, что отказалась. Может, испугалась, а может, просто почувствовала, что у меня нет на это лишних дней.

Ну вот скажите мне, ради чего все это людям? Если для престижа, то что он им дает? Мне непонятно. Ради чувства превосходства над другими? Но как они могут быть уверены, что эти самые другие так же смотрят на их статус? Вот я по-другому смотрю. По мне, так дышать свежим воздухом более часа в день, тратить время на себя и на близких чаще, чем раз в неделю, – вот это престиж и настоящая роскошь. Чувствовать свободу – это же самая роскошная роскошь! Любоваться небом, цветами, звездами или же высматривать щели в старых зданиях, умиляться бродячим котам, ощущать время, чувствовать его течение, жить – это именно то, что стоит внимания. Это богатство. Жизнь – единственное наше истинное богатство. Люди же сами придумывают новые и новые испытания, которые им нужно преодолевать. Только вот цель не всегда понятна и не всегда стоит того.

Моя работа в кафе тоже не идеальна, но она позволяет мне существовать в жизни Анны. Хотя… это лишь мои размышления.

Как скажут многие, размышления глупой официантки.

Только эти люди никогда не проживали сотни моментов жизней разных людей. А я вот проживала. Богатых и бедных, успешных и не очень. Все одно, и итог один. Кем бы ты ни был.

– Здравствуй, Анна, – произносит низкий, знакомый мне голос. – Снова паришь в облаках?

– Привет, это точно. Сегодня прекрасный день, чтобы совершить полет. Ветер что надо, и облака высоко, – мягким мечтательным голосом отвечаю я и улыбаюсь Альберту.

Он наш частый клиент. Высокий, статный, с карими глазами, мужественными чертами лица, загадочным шрамом на левой скуле и губами такого цвета, словно он только что пил красное вино. Ох уж этот шрам и эти губы – вечно приковывают мое внимание. Одет Альберт всегда по-деловому: строгий костюм, рубашка, галстук. Ну а как еще ему одеваться, если он работает адвокатом в офисной громадине напротив. Насколько я знаю, на каком-то очень высоком этаже. Он, к слову, пару раз приглашал меня на свидание, но я отказывала. Не потому, что он мне не нравится, – как вы уже догадались, он мне очень нравится. И он шатен. Просто не хочу его расстраивать. Я себя знаю, я другая, «не от мира сего». Рассказать правду о себе не смогу, слишком это сложно и неправдоподобно, а врать совсем нет желания.

Да и вообще – как рассказать о том, что меня на самом деле уже нет…

Глава 2

Жизнь – единственное наше истинное богатство.

Год назад

Когда в то странное утро я первый раз проснулась не в своем теле, само собой, не поняла, что происходит, и попыталась придумать логическое объяснение. Мой мозг судорожно выдавал разные версии. Первая – что это не зеркало, а стекло, за которым находился экран, транслирующий изображение. Я порезала руку и ушибла ногу, снимая это тяжеленное «стекло» со стены. Но это было именно зеркало, а за ним – обычная стена, никаких выемок, технологий, мониторов. Ничего. Только стена, покрытая старой кафельной плиткой. После тщательного исследования всей ванной я пошла в гостиную и стала вываливать на пол содержимое ящиков. Через минуту передо мной была горка чужих вещей. Схватила красную косметичку, которая мирно лежала среди хлама, и высыпала ее содержимое. Теперь на паркете валялись еще несколько помад, тюбик тонального крема, два карандаша, палетка теней для век и пудреница. Я рухнула на колени, взяла пудреницу и открыла. Посмотрела в маленькое круглое зеркальце, покрытое бежевой пылью. На меня глядела все та же незнакомка. Протерла зеркало о штанину, но изображение незнакомого лица стало только четче. Я потрогала короткие волосы и чуть не заплакала.

«Меня накачали наркотой», – с досадой констатировала я.

Кто-то решил жестоко надо мной пошутить или поиздеваться. Подстриг и покрасил волосы, дал мне какие-то наркотики, и теперь я вижу чужое лицо и чужое тело. Это галлюциногены, грибы или что-то еще. Я никогда не пробовала наркотики, поэтому такая версия казалась логичной. Оставался только вопрос – кто сделал это со мной?

Я стала рыться в вещах на полу. Женские солнечные очки, флакон духов, пачка одноразовых платков, какие-то провода, наушники, открытки, резинка для фитнеса, настольная игра, заколки для волос, сдутый резиновый мяч и еще всякая ерунда. Пошла в спальню и заглянула в тумбу у кровати. В верхнем ящике лежала толстая книга под названием «Садовые растения», несколько чеков из магазина и старая фотография девочки и мальчика. А вот в нижнем ящике тумбы оказались квитанции на оплату света, интернета, коммуналки, а под ними документы: паспорт, страховка, договор аренды квартиры. Я вытащила их из ящика, разложила на кровати и села рядом. Трясущейся рукой открыла паспорт. На фотографии было то же лицо, что я видела в зеркале. Имя: Анна Битрайд. Моя ровесница, девятнадцать лет. Рассмотрела фотографию, после чего попыталась приглядеться к страницам паспорта и определить, подделка это или нет. Определить не смогла, выглядел он как настоящий. Неужели кто-то позаботился даже о том, чтобы сделать паспорт? И откуда он мог знать, как я буду себя видеть? В страховом полисе и договоре было ее имя. Я зажала рукой рот и нос, чтобы не разреветься.

«Может, это сон? Просто кошмарный сон?»

Слишком реальный. Дотронулась до пореза на руке – больно. Ушибленное место на ноге тоже давало о себе знать.

«Родители!»

Я резко встала, подошла к шкафу и открыла дверцы. Стянула с себя пижаму и надела первое, что попалось под руку: джинсы, черную футболку, синюю вязаную кофту с большими пуговицами, натянула носки, которые на вид казались не сильно заношенными. Смотреть в зеркало не было желания. Схватила документы – мне нужны были доказательства – и тяжелыми, уверенными шагами проследовала в коридор. При этом прикосновения моих новых ног к земле вызывали странные, незнакомые ощущения. Мне нравилось ровно ступать по полу, я могла двигаться быстро, уверенно, бесшумно. Но я знала, что это невозможно, мне просто кажется, а на самом деле, скорее всего, ничего не изменилось. На полу, за тумбой в коридоре, прятался небольшой черный рюкзак. Внутри я нашла красный картхолдер с одной кредиткой и проездным билетом на автобус. Во внешнем кармане лежали ключи, зубная нить и небольшая сумма наличных.

«Потом верну, когда выясню, что тут происходит», – подумала я.

Запихнула в рюкзак документы, надела чужие кроссовки, которые стояли в коридоре, и вышла из квартиры.

В подъезде никого не было, и я без препятствий спустилась по лестнице с четвертого этажа и вышла на улицу. Вдохнула теплый утренний воздух.

«Жарковато для апреля, особенно учитывая, что сейчас утро», – пронеслось в голове, и я расстегнула кофту.

Этот район был мне точно не знаком. Солнце поднималось и ярко светило в окна невысоких старых зданий. Люди бежали по улицам в разные стороны, только неторопливый дворник подметал тротуар через дорогу. В соседнем доме мужчина выставлял на уличные прилавки коробки с фруктами. Вдалеке на перекрестке был затор из машин.

Я стояла на тротуаре и видела множество улиц, расползавшихся в разных направлениях. Хотелось бежать, только я не знала, в какую сторону. Отошла к углу здания и спросила у проходящей мимо девушки, далеко ли остановка автобуса. Она объяснила, куда идти, и я без проблем отыскала место. Оставалось только узнать, едет ли отсюда хоть один автобус в сторону моего дома. Подошла к пожилому мужчине, который стоял неподалеку.

– Подскажите, пожалуйста… – обратилась я к нему.

Он повернулся ко мне и улыбнулся. Его улыбка показалась коварной. Он все знал, этот пожилой мужчина.

«Все они здесь замешаны», – пронзила меня страшная мысль.

Я отшатнулась и быстро пошла в другую сторону. Сердце бешено стучало, я все ускоряла шаг. Почти бегом добралась до какого-то офисного здания. Как же хорошо, когда можешь бегать. У входа остановилось такси, из которого вылез высокий парень. Я рванула к машине, распахнула заднюю дверцу и села.

Удивленный водитель посмотрел на меня. Я продиктовала адрес дома, достала из рюкзака наличку и положила ее на подлокотник около него. Он пожал плечами, ввел в навигаторе адрес, забрал деньги и поехал. Через полчаса я стояла напротив своего дома. На заборе висело объявление о его продаже. Слезы подступали к глазам, губы дрожали, а я теребила влажными ладонями лямки чужого рюкзака.

«Зачем родители решили продать дом? Это и мой дом тоже. Неужели им позвонили и потребовали за меня выкуп?»

Я открыла дверь калитки и помчалась к двери в дом. Она оказалась закрыта. Я нажала звонок и вдобавок несколько раз постучала.

– Ма-а-ам? Это я. Открывай.

Но дверь оставалась закрытой. Еще раз подергала ручку. Спустилась с крыльца и обошла дом, заглядывая в окна. Я не верила своим глазам: никаких штор на окнах, а вся мебель внутри накрыта тканью. Оглядела сад: он казался заброшенным, чего просто не могло быть.

– Мам? Мам? Папа! – кричала я, обходя дом.

Никто не отвечал, и я вернулась к входной двери. Поднялась по ступенькам, еще раз подергала ручку и с силой постучала в дверь.

«Мне срочно нужно им позвонить», – подумала я и услышала шаги за спиной. Резко обернувшись, увидела женщину в деловом костюме. Она стояла в нескольких шагах от крыльца и рассматривала меня.

– Я могу вам чем-нибудь помочь? – настороженно спросила женщина.

– Я ищу своих родителей. Где они? Они живут в этом доме.

– Родителей? Вы, наверное, ошиблись адресом.

– Нет, это мой дом! – взорвалась я.

– Этого не может быть, – спокойно ответила она. – Этот дом принадлежит супругам Маккольм.

– Да, именно так. А я их дочь – Лина Маккольм.

Глаза женщины округлились, улыбка сошла с лица. Она поднялась на крыльцо и подошла вплотную ко мне.

– Это очень плохая шутка. Тебе лучше уйти, иначе я вызову полицию.

– Что? Почему это я должна уходить? Вызывайте. Да, вызывайте копов, пусть приедут и разберутся, что тут происходит! – закричала я.

Женщина достала из элегантной сумки мобильный телефон.

– Я в последний раз предупреждаю. Уходи и не смей больше возвращаться и говорить подобное.

– А что я сказала? – удивилась я. – Давайте, позвоните маме и папе, скажите им, что я тут.

Она сверлила меня гневным взглядом, все мышцы ее лица напряглись, она сжала челюсти так, что я увидела, как под кожей выступили желваки.

– Супруги Маккольм уехали из города. Они продают этот дом, потому, что два месяца назад… их дочь Лина, – она сделала акцент на моем имени, – умерла.

Воздух застрял в легких, я не отрываясь смотрела на женщину.

– Что за чушь вы несете? – выдавила я. – Я Лина Маккольм. Я Лина, и я жива.

Женщина с силой хлопнула ладонью по двери прямо рядом со мной, я вздрогнула. После чего она отвернулась и приставила к уху телефон. Я же подняла взгляд на свое нечеткое отражение в окне. И не могла отрицать, что вижу там незнакомую девушку.

Сказать, что тогда я все поняла, было бы ложью. Я не поняла ничего из того, что произошло. Все казалось кошмарным сном. Отрицание, страх и абсолютная беспомощность атаковали меня. Это нападение со всех сторон было столь напористым, что я, оттолкнув женщину, сорвалась с места и побежала прочь, твердя про себя свое имя. Я бежала по знакомому тротуару моего района, по длинным чистым улицам, между островками зеленого газона и полянками цветов. Ноги несли меня вперед без остановок, не запинаясь, легко и быстро. Слезы застилали глаза. Я не могла поверить ее словам, но они гулом стояли в ушах: «Умерла, умерла, умерла». Добежав до первого же продуктового магазина, я распахнула дверь и ворвалась внутрь, ошарашенно смотря на окружающих и полки с товаром. Подошла к стойке с газетами, взяла первую попавшуюся и посмотрела на дату – двадцать третье июня.

Это какая-то ошибка.

Я схватила еще одну газету, и еще, и еще. На каждой из них стояла все та же дата – двадцать третье июня. Но я знала, что вчера было двадцатое апреля. Происходящего просто не могло быть, или я не помнила не только вчерашний вечер, но и два месяца после него. Где я была все это время?

Отшвырнула газету и выбежала на улицу. Не переставая рыдать, рванула вперед и услышала громкий визг колес. Но именно в этот момент я замерла, остановилась, застыла, уставившись на неумолимо приближавшуюся машину с одной-единственной мыслью: неужели это происходит вновь?

Когда мне было одиннадцать, меня сбила машина. Первый раз. И да, я могу шутить на эту тему, потому что мне, как вы уже поняли, «везет». Скажу сразу, что и тогда виновата была я. Трагический случай, ничего сверхъестественного. Родители, конечно, считали, что это их вина – не уследили. Но я так не думаю.

В тот злополучный день мы пошли на день рождения маминой подруги. Она с мужем и семилетней дочкой жила по соседству, в большом светлом доме, к которому примыкал прекрасный, ухоженный сад. Дул теплый южный ветер, трава казалась насыщенно-зеленой в лучах яркого полуденного солнца, а качели, которые стояли в саду, тихо поскрипывали в движении. Взрослые жарили в саду сосиски на гриле, и в воздухе пахло костром и чуть подгоревшей мясной корочкой. С десяток младших детей носились по саду и дому, развлекаясь, как умеют это делать только дети. Их визг и смех периодически заглушали звуки улицы и музыку, которая звучала из колонок, вынесенных на веранду. Я была старшей из детей. Если быть точнее, я и задиристый мальчик, который всех доставал. После обеда, когда запах костра стал еле уловим, а деревья в саду начали отбрасывать спасительные тени, я и дочка соседей Сара сидели на крыльце. По всему полу вокруг нас были разбросаны разноцветные карандаши и фломастеры, а на альбомных листах то и дело возникали странные вымышленные звери, рожденные нашей фантазией. И тут мы услышали, как с силой распахивается дверь. Резко обернулись и увидели того противного мальчишку. Он с топотом выбежал из дома, а в руке у него была любимая кукла Сары. Он размахивал ею и ехидно угрожал:

– Попалась, попалась! Хана тебе, куколка.

Сара замерла, неотрывно глядя на куклу.

– Отдай, – испуганно простонала она, вставая с пола.

Но мальчик только крепче сжал куклу в руках и промчался между нами, наступив на мой рисунок и чуть толкнув Сару. Подбежав к калитке, он рванул дверцу на себя и выбежал на улицу. Сара со слезами на глазах погналась за ним, а я взглянула на свой испорченный рисунок, чуть замешкалась, после чего вскочила и бросилась следом. Он был быстрее нас, бежал, оборачивался и громко смеялся. Но Сара не сдавалась, ее маленькие худенькие ножки старались поспеть за ним. Я тоже бежала со всех ног, спотыкаясь и лавируя между прохожими. Во рту все пересохло, большие пальцы на ногах жутко болели, потому что мама надела на меня в тот день новые сандалии с закрытым носом. Мальчишка добежал до угла дома, который стоял у поворота дороги, обернулся к нам, мерзко улыбнулся и рванул через проезжую часть. Я почти нагнала Сару, и мы, не останавливаясь, помчались за ним. Сердце стучало в висках, перед глазами был только он, его надменная улыбка, а в мыслях – единственное желание: поймать, отобрать куклу и двинуть этой куклой ему по лбу. Он проскочил, но, когда на дороге оказались мы, я услышала дикий визг колес и резко толкнула Сару вперед. Почему я это сделала, не знаю – возможно, сработал какой-то инстинкт. Так Сара получила только стесанную кожу на коленях, ладонях и подбородке, а я проснулась в больнице. Серьезные переломы ноги и бедра, ушиб головы и еще куча мелких повреждений. Месяцы на больничной койке, годы реабилитации, неправильно срастающиеся кости и куча последствий. Но это уже не важно, я почти свыклась с укороченной левой ногой, кожа на которой была покрыта многочисленными шрамами, и со своей хромотой. Да, спортсменкой мне было не стать, но я и не собиралась. Я мечтала быть художником, а этому не могла помешать даже хромота.

И вот меня опять сбила машина, всего каких-то восемь лет спустя. Но в этот раз я была в чужом теле, и мне повезло больше. Это смешно, но мне действительно повезло. Как сказали свидетели, я просто вылетела на дорогу, но водитель успел затормозить, и я отделалась сотрясением мозга, вывихом голени, синяками и ссадинами. Так я попала в больницу. Но когда пришла в себя, то, конечно, попыталась объяснить врачам, что я не Анна, хотя при мне нашли документы. Я билась в истерике, доказывая, что я – мертвая девушка Лина. Это было странное время, все происходило как в тумане или в каком-то зазеркалье. У меня случился нервный срыв, после которого меня перевели в другое отделение – скажем так, для не совсем уравновешенных людей.

Вероятно, врачи решили, что я сошла с ума или что травма головы была серьезнее, чем могла показаться. А может, так оно и было. Меня проверяли, изучали, пичкали таблетками, я сдавала анализы и проходила различные тесты. Мне ставили диагнозы, вкалывали лекарства и промывали мозги. Какой-то молодой доктор решил, что я начиталась новостей и молодежной литературы и у меня после травмы случилось раздвоение личности. Другой назвал это скрытой шизофренией, третий – психозом и защитной реакцией. Во все эти диагнозы было поверить проще, чем в то, что человек может проснуться не в своем теле. Но внутри меня, в моей голове, я все так же оставалась Линой Маккольм, хотя для всех остальных была Анной Битрайд.

Каждый вечер я закрывала глаза и молилась всем известным мне богам и святым, чтобы проснуться в своей спальне, услышать голоса родителей, доносящиеся из кухни, выбежать к ним и крепко-крепко обнять. Но следующим утром открывала глаза, смотрела на белый потолок больницы, вдыхала запах лекарств и хлорки и горько плакала. Чудо так и не произошло.

Я хотела сбежать, но не решилась: через окно не выбраться – я лежала в отделении на третьем этаже. Прыгать не стала: вдруг лимит моего везения уже совсем исчерпался? По коридорам постоянно шнырял персонал, двери на выход караулили охранники. Контакты с внешним миром для моего же блага, как мне поясняли, были под запретом – ни телефона, ни компьютера с выходом в интернет. Посетителей у меня тоже не было, никто так и не пришел.

Первое время я ежедневно умоляла врачей позвонить родителям, диктовала номера телефонов и адреса электронной почты. Они кивали в ответ, но родители так и не появились, не забрали меня домой. Подозреваю, что с ними даже не связались, но это к лучшему, как я поняла позже.

Первый месяц, проведенный в больнице, я была одна против всего мира, против себя самой. Только я, мои странные, сумасшедшие мысли и мои нереальные воспоминания. Хвала всем святым, что по прошествии двух месяцев лекарства все же сработали, я успокоилась, пришла в себя, приняв решение жить вопреки всему, вопреки себе, вопреки воспоминаниям. Я приняла новый мир и его обстоятельства. Или, может, я приняла свои психические отклонения. Кто ж с достоверностью скажет мне, реально все это или нет?

Выйдя из больницы, я вернулась в квартиру Анны и начала новую жизнь, скрывая от всех, что со мной происходит.

Глава 3

Интересно, он всегда такой странный или только в моем присутствии?

Сегодня

Пожалуй, воспоминаний достаточно. Просто первый раз во всем и всегда слишком сильно впечатывается в сознание. Не хочется помнить мое первое перемещение, но оно въелось в память, словно многолетняя ржавчина в прогнивший металл. Ржавчина, которую не берет ни одно известное миру средство.

Моя смена подошла к концу, а это значит, что самое время заняться тем, чем я занимаюсь последние несколько недель. Это не что иное, как копание в историях нескольких людей, сбор информации о себе и о тех, в чьих телах я просыпаюсь.

Прогуливаюсь по теплой, наполненной уже заходящим солнцем аллее в направлении дома. Прошел целый год, а я до сих пор испытываю наслаждение от ровных, размеренных шагов без хромоты. И я рада, что мне больше не приходится носить специальную обувь с платформой разной высоты. Но иногда я скучаю по той себе, хотя это может показаться странным.

Перехожу дорогу и еще через два двора заглядываю в супермаркет – за нехитрыми вкусностями, помогающими скрасить долгие тягучие вечера. Брожу по продуктовым коридорам среди высоких полок, забитых до предела. Вижу, что последняя упаковка моего любимого бисквитного печенья с арахисовой прослойкой дожидается меня в самом отдаленном уголке на самой высокой полке. Почему они всегда закидывают его туда? Видимо, чтобы невысокие люди выбирали что‐то подходящее им по росту. Хоть это и не моя вина, но почему-то именно мое наказание. Сейчас бы мою ортопедическую туфлю на высокой танкетке – была бы ступенька. Но придется довольствоваться тем, что есть.

Левой ногой я нахожу небольшую опору в нижней полке и становлюсь выше сантиметров на двадцать или даже тридцать. Приближаюсь к цели, всем телом тянусь к злополучному печенью, словно от него зависит победа целой команды на Олимпийских играх. Еще пару сантиметров, всего-то парочку. Мне бы сейчас очень помогла способность любой части тела к эластичной растяжке, которой у меня, к сожалению, не наблюдалось. И вот оно почти в моей руке, я уже чувствую гладкость упаковки, вдыхаю запах ванили и арахиса, и тут громом среди ясного неба клокочет чей-то голос за спиной:

– Оно действительно того стоит?

Я вместе с пачкой печенья лечу вниз на нарушителя спокойствия, почти сбивая его с ног, словно кеглю. Но, к моему счастью, его сил и равновесия хватает, чтобы удержать и себя, и меня от сокрушительного, постыдного падения. Ну прямо детская сказка под условным названием «Неудачница и герой». Но вот мое печенье никто не спасает, оно падает на пол и скользит под стеллаж с продуктами.

«Да чтоб его!»

Злость вспыхивает, щеки горят, я, не видя ничего, отталкиваю спасителя. Собираюсь сказать ему о неприкосновенности частной жизни и всем таком, но вижу удивленные, взволнованные и при этом смеющиеся глаза Альберта, того посетителя из кафе.

– Какого черта! – ругаюсь я вслух и еще сотню раз про себя.

Поправляю чуть задравшееся платье, приглаживаю всклокоченные волосы и гляжу в сторону сбежавшего печенья.

– Прости, я не хотел. Просто решил поздороваться, – мягкими низкими нотами звучит его голос.

Пытаюсь судорожно спрятать мокрые и липкие от злости руки и натянуть неискреннюю улыбку.

– Забудь.

– Оно действительно так для тебя важно? – немного посмеиваясь, допытывается он.

Мне остается только жестом отмахнуться и подумать, какое же печенье выбрать теперь.

– Ну правда, прости. Я не хотел застать тебя врасплох.

– Однако застал, – угрюмо констатирую я и продолжаю уже увереннее: – И вообще, что ты тут делаешь?

– Ну так, зашел за продуктами.

– Но ты же живешь совершенно в другом районе. Вроде в новой части? Или я что-то путаю?

– Нет, не путаешь, – немного смутившись и пряча глаза, говорит он. – Просто выходил с работы, заметил, что ты тоже закончила смену, и решил позвать тебя на чашку кофе.

– И шел за мной до самого магазина? Ты что, следил за мной?

– Нет, что ты! Я не следил. Я не хотел. Прости. – Он городит какую-то нелепую словесную линию обороны, после чего поверженно опускает голову, а щеки в знак его капитуляции чуть покрываются румянцем.

«Интересно, он всегда такой странный или только в моем присутствии?» – думаю я, разглядывая его более пристально, чем, наверное, стоило.

– Ладно, признаюсь, я шел за тобой. Но не потому, что следил! Просто никак не мог найти подходящий момент, чтоб подойти.

– Да уж. И выбрал ты, конечно, из всех возможных моментов ну самый подходящий, – хмыкаю я в ответ.

– Не смог устоять, – с игривой улыбкой охлаждает он мой пыл. – Ты была такая… такая…

– Какая?

– Хм, целеустремленная, – отвечает он, довольный собой, и смеется.

– Очень смешно. Конечно. Тебе-то не понять, как нам, невысоким людям, живется! При твоем-то росте, – произношу я жалобным, но твердым голосом, пытаясь изобразить обиду.

– Не понять, – с наигранным сожалением поджимает он мягкие губы.

– Ладно, раз ты провинился, то будь добр, посмотри, не завалялась ли там на верхней полке еще одна пачечка печенья.

Он встает на носки, смотрит за горизонт, до которого мне не дотянуться, и с грустью произносит:

– Все потеряно.

Я тяжело вздыхаю.

– Ладно, полакомлюсь чем-нибудь другим.

– Можно мне загладить свою вину и все-таки пригласить тебя на чашку кофе? – Его глаза блестят и округляются, как у напроказничавшего кота, а правая рука машинально погружается в волосы, превращая их в морские волны.

– Не думаю, что это хорошая мысль, – сухо отвечаю я, пытаясь спрятать улыбку.

– Почему?

После его, казалось бы, такого простого вопроса мне становится ужасно неловко, будто мы с ним оказались в замкнутом пространстве лифта, да еще и с недостатком кислорода.

– Я тебе не нравлюсь? У тебя есть парень? Или, может, муж? – напирает он со своими вопросами, все сильнее и сильнее уменьшая пространство между нами.

– Хватит! Ни одно из твоих предположений не верно. Просто у меня нет на это времени.

Я пытаюсь увидеть просвет, найти спасительный проем и выскользнуть из этой неудобной ситуации.

– Но сейчас всего лишь семь вечера. Я бы мог подбросить тебя, если тебе куда-то нужно, и мы бы просто…

Я бесцеремонно прерываю его рассуждения:

– Стоп! Послушай, просто я… я не знаю. Мне это не кажется хорошей идеей.

– Анна, я ни на что не намекаю и ни к чему не принуждаю. Всего лишь чашка кофе. Никаких обязательств. Просто сегодня я рано освободился, и мне очень-очень не хочется проводить этот вечер в одиночестве.

Мы стоим словно странная, несуразная парочка подростков посреди длинной пешеходной улицы товарных полок. Я переминаюсь с ноги на ногу и смотрю в пол, размышляя о чашке кофе, он потирает руки, не зная, куда их пристроить. Спустя тройку затянувшихся секунд я отвечаю:

– Ладно. Но я буду чай. Ты же помнишь, что я весь день подаю людям кофе. И открою тебе тайну: к концу дня меня от него немного подташнивает. – Мягко улыбаюсь и подмигиваю ему, пытаясь разрядить обстановку. – Но мне нужно завезти продукты домой.

– Отлично. Могу я помочь тебе?

Я задумываюсь. Он точно не отстанет и пойдет со мной. Но мне нужно еще переодеться, не пойду же я в таком виде в кафе. Ему придется меня ждать, а оставить его у подъезда как-то неприлично. Потом надо будет ехать куда-то – рядом с домом сто`ящих заведений нет. Что же делать? Я поднимаю взгляд на него.

– Может, лучше в следующий раз?

– О нет. Ну пожалуйста, Анна. Одна чашка чая.

Я поджимаю губы, разглядывая Альберта. Его мягкую улыбку, глаза, с мольбой смотрящие на меня.

«Неужели он так жаждет просто… разделить со мной чашку чая?»

Эта мысль вызывает у меня улыбку, и я сдаюсь:

– Хорошо. Как ты смотришь на то, чтобы выпить чаю у меня? Это, конечно, не ресторан и не кафе, но…

– Я был бы рад, – просто и очень быстро отвечает нарушитель моих планов на вечер.

– Ладно, тогда давай возьмем что-нибудь очень вкусное.

– Согласен на все, – завершает нашу милую беседу Альберт и с корзинкой в руках устремляется к сладостям.

Мы выбираем три вида печенья, шоколадные конфеты, какие-то вафли с голубикой и направляемся ко мне.

– Проходи, – немного смущаясь, приглашаю я Альберта.

Квартирка, в которой когда-то жила Анна, а теперь живу я, располагается в пятиэтажном доме в тихом районе на холме. Маленькая спальня, кухня, переходящая в скромную гостиную, ванная и такой же миниатюрный балкон. Светлая, теплая, но по меркам крупного мегаполиса крохотная квартирка. Она стала моим убежищем, которое сегодня было представлено на суд гостя. Из личных вещей – только одежда, спрятанная в шкафу, пара свечей в стеклянных стаканах, расставленных на стеллаже с телевизором, одна картина, изображающая райское местечко где-то в горах, которую я пару месяцев назад увидела на распродаже и не смогла пройти мимо.

В прошлых и почти забытых мечтах мой дом представлялся совершенно другим. На полках красовались фотографии в красивых рамках и безделушки, привезенные из путешествий, на стенах висели мои картины, книжные стеллажи кряхтели под тяжестью прочитанных книг. На полу раскинулся мягкий и шелковистый ковер, а балкон был уставлен цветами, полными жизни.

Все эти мечты остались где-то глубоко в душе – ведь теперь я не знаю, проснусь ли следующим утром. Можно ли строить планы на будущее при такой жизни? Стоит ли завести цветы или приютить животное? Я живу одним днем, одним только «сегодня», живу здесь и сейчас, и это полностью отражается на облике моего жилища.

Мы проходим на кухню, куда Альберт, как истинный джентльмен, помогает мне донести пакеты с покупками.

– Не стесняйся и будь как дома, – говорю я приглушенно. – Ванная, если что, слева. Я поставлю чай, а ты располагайся на диване.

Не дожидаясь ответа или вопросов с его стороны, я отворачиваюсь к кухонной стенке.

Краем глаза замечаю, что он внимательно и немного осторожно прогуливается взглядом по квартире, по стенам и мебели, двери на балкон, замечая безликость и бесцветность. Потом пристраивается на диване.

– Может, тебе нужна помощь? – интересуется он.

– Нет, уж чай я сделаю, не переживай. Пару минут.

Пока я копошусь на кухне, раскладывая сладости на тарелки, доставая чашки, заваривая чай, в комнате застывает абсолютная тишина.

И вот с полными руками всякой посуды я замираю посреди комнаты, заметив, как Альберт рассматривает мои записи, оставленные в хаотичном порядке на журнальном столике.

«Вот черт!». Мысли мечутся в разные стороны, рикошетя, словно заряженные пули от непробиваемых стен. Чувства неизведанного стыда и уязвленности подступают к горлу.

– Что ты делаешь? – говорю я стальным, чуть позвякивающим голосом, думая еще и о том, чтобы удержать то, что было в руках.

– Ничего криминального. Просто сую нос не в свои дела, – отшучивается он.

– Да, именно так, – сухо отвечаю я, упершись в него взглядом.

Напряжение скапливается в комнате липкой жижей и съедает воздух, который предназначался для наших невесомых разговоров.

Ставлю чашки и тарелку со сладостями на край столика и быстрым движением собираю все свои «секретные» наработки, распечатки из интернета и разные заметки.

– Пожалуйста, расставь чашки, а я принесу чайник, – выдавливаю я, делая вид, что инцидент забыт.

Альберт не отвечает, просто кивает, быстро встает и занимает себя сервировкой стола. Гулливеровскими шагами добираюсь до кухни, сую листы в первый же ящик с посудой и, стараясь унять непрошеную дрожь, берусь за ручку чайника.

«Чего я боюсь? Он ничего не знает обо мне. Да и какая разница, даже если знает. Пусть знает, если знает! Это не я напросилась на чай!»

Делаю выдох, затем глубокий вдох и, взяв себя в руки, с заварочным чайником возвращаюсь к нему. Разливаю чай и сажусь на другой конец дивана.

– Ну так как дела? – зачем-то спрашиваю я.

Альберт улыбается:

– Прекрасно. Я пью наивкуснейший чай с прекрасной девушкой. А у тебя?

– Тоже сойдет.

Он молчит и смотрит на меня внимательно, словно изучает.

– Просто не люблю, когда… когда лезут в мою жизнь, – произношу я резче, чем собиралась.

– Я не хотел. Не знал, что там что-то важное. Пытался скоротать время. Ну и я же адвокат, наглость – издержка профессии.

– Наверное. Может, это и мое упущение, просто я не ждала гостей.

– А я вот напросился. Предлагаю начать все сначала. Я Альберт, двадцать семь лет, работаю адвокатом, одинок, хотел бы завести собаку, потому что люблю собак, но знаю, что у меня не хватит на нее времени.

Напряжение понемногу рассасывается, я откидываюсь на спинку дивана и делаю глоток ароматного жасминового напитка.

– Прямо как в клубе анонимных одиночек. Ну а меня зовут Л… – Я немного запинаюсь и давлюсь чаем.

– Эй, ты чего, аккуратнее. Дать воды? Постучать по спине? – тараторит он в унисон моим кряхтениям.

– Нет, нет, все хорошо, – успокаиваю его я, откашливаясь. – Давай я начну сначала.

«Чуть расслабишься – и все, попала. Вот поэтому не стоит заводить знакомства, друзей и возлюбленных».

– Попробую еще разок. Итак, меня зовут Анна, мне двадцать, работаю официанткой, ну и признание века, но я должна это сказать, а ты должен это знать, раз решил со мной связаться: я странная.

Альберт усмехается, но я вижу, что моя оговорка не прошла мимо его ушей.

– И в чем же ты странная, Анна?

– Во многом, – отвечаю я, ни капельки не смутившись. – И вообще, сейчас моя очередь задавать вопросы. Скажите, Альберт, – я демонстративно принимаю вид думающего философа, стучу пальцем по лбу, будто осмысливаю тайны Вселенной, и продолжаю: – Кем вы хотели стать, когда были ребенком?

– Да уж, Анна, такого вопроса я не ожидал. Дай-ка подумать. Так-так-так… Надо вспомнить. Я хотел быть… барабанная дробь… ветеринаром! – громко произносит он, словно объявляя победителя лотереи. – Да, именно ветеринаром, я знаю, что это банально, и вижу твою хитрую улыбочку. Конечно, тебе смешно, но я правда представлял, как буду спасать животных, лечить кошек и собак, ну и так далее. – И тут в его взгляде проскальзывает грусть, но он молниеносно смахивает ее ресницами, натягивает широкую улыбку и делает глоток чая.

– Но зато ты спасаешь людей, а это тоже неплохо, – выдаю я, словно в утешение. Хотя, зачем его утешаю, я и сама не знаю.

– Не всегда тех, кто заслуживает, но да, фактически так и есть, – произносит он, немного оправдываясь. – А ты? Кем ты хотела стать?

– Я?

В такие моменты я вспоминала себя: Лину – девочку, мечтавшую о многом.

– Я мечтала быть художником.

– Оу, ты рисуешь? Где ты тогда прячешь все свои картины, краски и все такое? Почему я их еще не заметил?

– Я уже не рисую… – с горечью в голосе отвечаю я.

Глава 4

В такие моменты я вспоминала себя: Лину – девочку, мечтавшую о многом.

Три года назад

Молодость – самое волшебное, незабываемое, ошеломительное время.

Это был конец лета, тогда я еще просыпалась в своем теле. Каждое утро, открывая глаза, знала, где я, кто я, знала свое тело, самое любимое и родное, пусть и неидеальное. Сложно описывать саму себя: обычная, невысокая, среднего телосложения, с серыми глазами и светло-русыми волосами. Такие же светлые брови и ресницы, бледно-розовые губы – как по мне, так тонковаты для моего курносого носа. И да, у меня была особенность, как называли ее родители. Хотя называть хромоту из-за разной длины ног «особенностью» – ну так себе.

Тем летом мне было семнадцать, и я с отличием окончила школу, после чего не без помощи родителей поступила на самый престижный архитектурный факультет в университете нашего города Мэя. Что бы я действительно хотела рассказать о той себе – больше всего в жизни я любила рисовать. Просто обожала водить цветом по белому листу. А еще я была влюблена в карандаши и кисти, в льняные и хлопковые холсты, в свой мольберт и альбом для графических зарисовок. У меня не было друзей. После аварии я стала стесняться и избегать сверстников. Рисунки заменяли мне реальную жизнь, в них существовал совершенно другой, идеальный, мир, где я могла быть уверенной в себе.

В любое свободное время я брала в руки карандаш, который протягивал линии по безукоризненному полотну. Я была словно первооткрыватель, строитель железной дороги на необжитых территориях. И вот на чистом, пустом месте зарождается жизнь, деятельность, персонажи и события. Я любила чувствовать, что мои руки могут создавать. Создавать – это прекрасно, божественно, волшебно. Никто, кроме тебя, этого не сделает. Внутри все оживало. Это индивидуальность, потенциал, твоя, и только твоя, реальность.

Был первый день в университете, и я безумно переживала. Папа подвез меня к главному входу, пожелал прекрасного дня, заставил чмокнуть его в щетинистую щеку и умчался по делам. А я, в длинном легком лимонном платье, в обнимку с альбомом, осталась стоять перед величественным строением, вход в которое был теперь для меня открыт. Светило солнце, одевая кожу позолотой. В воздухе витал сладковатый запах поспевающих яблок из сада, раскинувшегося рядом с основным корпусом университета. В душе царило лето.

Я зашла в прохладу вековых каменных стен, по рукам побежали мурашки – то ли от холодка в тени, то ли от небольшого страха перед новым этапом жизни, полным неизвестности. Неуверенными, осторожными шагами в новых специальных ортопедических туфлях, одна из которых была с платформой в восемь сантиметров, я прошла прямо по длинному коридору к стене объявлений. Там висели распечатанные списки фамилий по факультетам с номерами аудиторий, где будет проходить «вводный инструктаж» в студенческую жизнь. Нашла свою и поспешила туда.

Время неумолимо бежало вперед, я же пыталась поспеть за ним, теряясь в незнакомых коридорах, этажах и кабинетах. Когда я наконец отыскала нужную аудиторию, она оказалась почти целиком заполнена молодыми, полными энтузиазма созданиями. Девушки казались мне яркими вспышками цвета, а парни, наоборот, имели сдержанный и спокойный вид. Я незаметно просочилась к свободному месту в самом последнем ряду и присела за длинную парту на деревянную скамью. Я представлялась самой себе одинокой шлюпкой в бушующем море жизни, в море, которое шумит и колышет меня на волнах. Внезапно наступил полный штиль – я увидела, что по залу уверенно идет высокий статный мужчина с темными, модно подстриженными волосами. Он гордо шествовал к кафедре в своем безукоризненном темно-синем костюме, а в его до блеска начищенных черных ботинках отражались лучи солнца. За ним следовали две женщины. Одна – невысокая худая блондинка в строгой юбке серого цвета и в белой блузке. Вторая же была полной противоположностью первой, со своими пышными формами и цветным, абсолютно не подходящим к обстановке платьем-разлетайкой. Поднявшись на невысокий помост, мужчина поправил очки в золотой оправе и внимательно оглядел аудиторию.

– Добро пожаловать, – прозвучал его величественный голос. – Меня зовут Давид Инмаск, я ваш декан. Справа от меня, – он показал на строгую маленькую женщину, – мой заместитель и по совместительству ваш педагог по основам архитектуры. Слева от меня – наш идейный вдохновитель и преподаватель композиции, она будет подбадривать вас и поможет вам развить потенциал.

По залу разлетелись аплодисменты, но декан успокоил толпу одним жестом руки.

– Спасибо, но мы не театральная труппа.

«Строгий», – подумала я. Инмаск же продолжил свою речь:

– В первом ряду сидят старосты, они раздадут вам ваше расписание и расскажут основы, правила и все, что следует знать, если вы хотите у нас учиться. На этом заканчиваю и спасибо за внимание. – Декан доброжелательно улыбнулся впервые за все время своей речи.

Он спустился с постамента в сопровождении женщин, а студенты начали скапливаться у столов первого ряда. Я же осталась сидеть, впитывая в себя ощущение чего-то значимого и величественного, к чему я теперь имею непосредственное отношение.

После собрания, одной из последних взяв расписание занятий и правила университетской жизни, я побрела осматривать корпус. Занятий не было и, пройдя длинные коридоры, я спустилась на первый этаж, где и обнаружила настоящее сокровище – дворик с тяжелым многолетним дубом.

«Архитектор – однозначно гений», – сказала я себе. И убеждалась в этом каждый день, проводя время в главном здании. Он создал суровую, непробиваемую оболочку, но оставил живым сердце каменного создания. Я чувствовала, как университет дышит, как он устремляется к свету и засыпает по ночам. Мне нравились толстые глухие стены, меня привлекали их рельеф и структура. Каждое здание должно иметь свою душу, красоту, и это может передать лишь камень или дерево – два по-настоящему уникальных и живых материала. Ведь они созданы самой природой. Нарисованы ею.

В тот день я отдохнула под тенью большого дуба, изучила расписание и поехала домой. Так начался мой путь архитектора, и я полностью погрузилась в учебу. Я проводила все время в стенах факультета, впитывая новые знания, восхищаясь талантами педагогов и бросаясь в течение – в водоворот творчества, молодости и энтузиазма. Так пролетели два самых насыщенных и удивительных года моей прошлой жизни. По крайней мере, именно так мой мозг их воспроизводит в памяти.

Сегодня

Я давно не думала о своем странном одиночестве, на которое сама же себя обрекла, не размышляла о себе как о личности, как о девушке, которая мечтала рисовать.

Облако дружеского общения как-то внезапно рассеялось. Альберт с грустью смотрит на меня, так и не решаясь продолжить разговор. А у меня зарождается очередное желание остаться одной, в привычной тишине, нарушаемой только собственным дыханием. Он все понимает и решает сменить тему.

– А ты знала профессора Олда? – спрашивает невзначай.

– Я?

– Ну да. У тебя лежали его статьи на столе. Мне очень жаль.

– Что? Я его не знала. Нет. Мы не были знакомы, – лепечу я, пытаясь скрыть правду.

– Ясно, – недоверчиво тянет он.

– Стоп. А почему ты сказал, что тебе очень жаль?

– Ну-у-у…

– С ним что-то случилось? – Я не могу скрыть волнения, как ни пытаюсь.

– Да. Сегодня прочитал в новостях. Анна, мне жаль, но профессор Олд сегодня скончался в больнице.

У меня внутри как будто что-то обрывается. Я пытаюсь сделать вдох, но тут же начинаю задыхаться.

– Что ты сказал? Нет, нет, нет! Он не мог умереть.

Альберт протягивает ко мне руку, но я отшатываюсь.

– Не надо, пожалуйста. Лучше скажи, что с ним случилось? Почему он оказался в больнице?

– На него напали. В лесу, недалеко от дома престарелых, где он проживал в последние годы.

– О мой бог, – шепчу я.

Альберт внимательно смотрит на меня, но ничего не говорит.

– Прости, тебе лучше уйти. Я… я просто… – По моим щекам начинают течь слезы, а внутри разрастается огромный ком паники.

– Ты уверена? Может, мне стоит остаться?

Я стираю ладонью мокрые дорожки с лица и сжимаю губы.

– Нет.

Он смотрит на меня еще несколько мгновений, и сквозь затуманенные слезами глаза я читаю на его лице растерянность, которую никогда не видела прежде.

– Хорошо. Но если тебе понадобится моя помощь, я оставлю визитку. Звони в любое время. – Он неуклюже достает из кармана пиджака белую карточку и со слегка виноватым видом кладет на стол. Потом не торопясь встает, словно ждет, что я передумаю и остановлю его. Но я так и остаюсь сидеть на диване и смотреть в одну точку на полу.

– Спасибо за чай, Анна. И за этот вечер. Я не хотел расстраивать тебя, – пытается оправдаться он.

– Я знаю. Прости что все так. Просто… – Я стараюсь сдержать рыдания, которые готовы вырваться у меня из горла.

– Ничего.

Он идет в коридор, и я слышу, как хлопает входная дверь. У меня нет сил встать и попрощаться с ним. Все мои мысли мечутся вокруг смерти мистера Олда.

Я достаю ноутбук, дрожащими пальцами и не с первой попытки ввожу пароль и открываю страничку с новостями. По лицу текут горькие слезы, пока я читаю статью, в которой описывается нападение на старого профессора. Ему нанесли пять ножевых ранений и оставили умирать. Сегодня он скончался в больнице, так и не приходя в сознание. Статья заканчивается словами: «Ведется следствие. Если у вас есть какая‐то информация, просьба обратиться в полицейское управление пригорода Мэя».

«О, мистер Олд, что же мне теперь делать?»

Глава 5

Счастье любит тишину, ему не нужна сцена.

Три месяца назад

Я пыталась поднять отяжелевшие веки. Ломило все тело, каждый сустав. Каждая артерия, каждая клеточка тела посылали беспрерывные сигналы недовольства в уставший мозг. Видимо, я оказалась в теле мистера Олда, который обитал в доме для престарелых.

Дышалось тяжело, мысли путались, сна не было ни в одном глазу, как и каждый раз, когда я просыпалась здесь.

В комнате было темно, но за полупрозрачными шторами подкрадывался рассвет.

Нужно было попытаться встать. Этот процесс здесь отнимал слишком много времени и сил. Ноги не слушались, словно по венам текла не кровь, а какая-то свинцовая субстанция. Ноющая боль поднималась от самых пальцев ног, кончиков ногтей и доходила до охрипшего, ободранного неизвестно чем горла. Руки тоже были не в самом лучшем виде: пальцы скрючены артритом и по работоспособности напоминали несуразные ковши экскаватора. Никому бы не пожелала раньше времени прочувствовать все издержки старости.

Скинула одеяло, с трудом перетащила непослушные ноги к краю кровати. Эти процедуры мне уже были знакомы, я не первый раз просыпалась в угасающем теле мистера Олда. Вначале нужно было немного растереть ноги, пошевелить пальцами, потом, как в замедленной съемке, поднять корпус, опираясь на хрупкие кисти рук, по одной опуская ноги на прохладный пол. Я провела все необходимые манипуляции в строгой последовательности – и вот через несколько тягучих минут уже сидела на краю кровати, пытаясь отдышаться.

Иногда мне казалось, что, когда мы вместе – он и я, – мы даже стареем с ним параллельно, как цветок на почти засохшей ветке, который все равно угаснет вместе с ней.

Раньше такой усталости и сильной одышки я не чувствовала, но, казалось, ему осталось не так-то много времени на этом свете. Сидя на краю кровати, я отогнала грустные мысли и сентиментально залюбовалась восходящим солнцем и играющими на ветру занавесками.

Надо бы поторопиться и понять, почему я здесь, почему бываю у него в гостях. Все они – те люди, в чьи жизни я попадаю, – давно стали мне как родные. Жаль только, что я не могу поговорить с ними, достучаться до их сознания. Я словно нежеланный гость, посуточный арендатор, который иногда приезжает и останавливается в их доме.

Уже через пару часов должен быть обход – мне дадут обезболивающее и большое количество разноцветных пилюль. С одной стороны, это хорошо, потому что постоянное присутствие обостренных болевых сигналов крайне утомляет. Но, с другой, эти снадобья туманят разум, а мне были необходимы ясность и четкость мыслей. Придется отказаться от части таблеток – постараться не глотать розовые и белые, продолговатой формы капсулы.

Медленными, шаркающими шагами я добралась до ванной, умылась, после чего, чуть сгорбившись, неровно переставляя ноги, побрела на кухню. Первым делом налила себе стакан теплой воды из кулера – иначе сухость во рту вконец обездвижила бы язык, – и влила его в себя до самой последней капли. Хорошо хоть, голода совершенно не чувствовала, а то все мысли стремились бы только к вкусным гренкам, которые тут подают на завтрак. Решив сегодня их не дожидаться, возвратилась в свою комнату.

«Ну что, мистер Олд, сегодня вы мне сможете помочь? Или мы, как обычно, проведем бессмысленный ленивый день в кровати?» – спросила я саму себя. И, как всегда, не получила никакого ответа.

Заглянула в комод, который в этой комнате оставался единственным маяком прошлой жизни и личности обитателя. Обычно в нем, кроме его вещей, можно было обнаружить интересную книгу – что-то из классической литературы, однозначно рекомендуемой к прочтению, или еще что-нибудь любопытное. В прошлый раз между старых бумаг и предметов я нашла небольшой альбом с фотографиями. Никогда до этого не видела настолько старых карточек. С большинства на меня смотрела счастливая пара: статный высокий мужчина и невысокая, аккуратно сложенная женщина. На снимках они выглядели абсолютно счастливыми, держали друг друга за руки или же стояли почти вплотную, словно их связывала невидимая, но крепкая нить любви. А их улыбки даже на этих старых фотографиях будто светились мягким, согревающим светом. Но в конце альбома лежала одна потертая карточка, на которой был тот же мужчина с другой женщиной и маленьким пухлощеким мальчиком с озорной улыбкой. Эта карточка была другой, как будто лишней, неживой.

Я вот вообще не люблю фотографии, и это никак не связано с моей нефотогеничностью или иными глупыми причинами. Я просто не люблю фальши, а снимки зачастую обманчивы и лживы. В них остаются не те моменты, когда мы по-настоящему счастливы, а именно те, когда мы пытаемся изобразить счастье, вытащить его наружу, выставить напоказ. Только вот счастье любит тишину, ему не нужна сцена.

Вы, возможно, спросите: «А как же сохранение воспоминаний?»

Да, не спорю, отражение моментов жизни на бумаге или на мониторе может воскресить в памяти прошлое, но гораздо важнее хранить это прошлое в себе. Картинка никогда не передаст запахов, играющей музыки или смеха, той атмосферы, которая кружила вокруг тебя, тех безграничных эмоций, переполняющих и выплескивающихся из нас невидимым светом. Но память имеет свойство стирать старые файлы, так что картинка на крайний случай – тоже вполне пригодное орудие для раскопок утраченных воспоминаний.

Хм… Мой взгляд наткнулся на какой-то новый предмет, ранее мне не встречавшийся. Я достала спрятанную в самом нижнем ящике тетрадь в кожаном переплете. Ее точно раньше тут не было, или же я просто не обращала на нее внимания. На ощупь – мягкая затертая кожа, пахнет чем-то далеким и уже давно забытым. Это, наверное, его записная или телефонная книжка. Люди старой закалки не любят электронные носители, предпочитают что-то весомое и материальное.

Я надела старомодные очки в позолоченной оправе и открыла эту значимую частичку чужой жизни. Первые страницы, как я и предположила, заполняли записанные разными чернилами и, по-видимому, в разное время (определила на глаз ненаучным методом) номера телефонов, какие-то заметки, бессвязные надписи. Пролистала дальше, разглядывая имена, списки книг и даже планы на тот или иной день. Где-то в середине тетради заметила начало потянувшегося по листам сплошного потока слов, написанных темно-синей шариковой ручкой. Видимо, это свежие записи мистера Олда. Буквы размашистые, но строгие, построенные в ровные ряды и колонны, как солдаты на плацу. Хотя кое-где есть огрехи и корявые загогулины, выпирающие детали, пытающиеся разрушить весь строй. Наверное, эти дезертиры – плоды артрита, атакующего его пальцы. Но в целом все написано без спешки, аккуратно, выведены каждая буква и каждое слово.

Я прикоснулась к листам, провела по словам пальцами – хотелось их почувствовать даже больше, нежели просто прочитать и понять. Странное чувство возникло глубоко-глубоко внутри, растеклось по телу печалью и ностальгией, вызывая смешанные, непонятные ощущения. А может, это его чувства? Его тепло и грусть, которые я вбирала в себя, жадно поглощала и принимала. Большие пальцы зажали листы, а глаза уже начали пропускать слова.

Тетрадь мистера Олда

Часть 1

«…Моя жизнь разделилась ровно на две половины. До сорока лет я жил только ради себя. После встречи с ней я жил только ради нее…

Той осенью, несмотря на свой довольно молодой возраст (мне как раз стукнул всего-то сорок один год), я уже был заслуженным профессором физико-математического факультета государственного университета города Мэя. Я искренне любил преподавать, разглагольствовать, стоя у кафедры, о процессах, явлениях и законах, как мне тогда казалось, раскрывая молодым умам тайны бытия, тайны нашей Вселенной, взаимосвязи и формулы существования. На самом же деле мне просто нравилось забивать непутевые головы студентов разной научной чепухой, вокруг которой в те времена крутилась вся моя жизнь. Помимо отменных теоретических знаний (поверьте, куда проще считать свои знания «отменными», чем страдать от бесконечных сомнений в собственных силах), я еще обладал прогрессивными и развитыми для своего времени взглядами как на науку в целом, так и на ее применение в производственных отраслях. Только спустя много лет до меня стало доходить, что сколь бы «прогрессивными» я ни считал свои взгляды, так или иначе оставался просто глупым мальчишкой, не смыслящим ничего ни в жизни, ни в тайнах Вселенной. Но сейчас не об этом.

К тому времени я уже лет пять вел поистине семейный образ жизни. В тридцать шесть лет я выбрал в жены милую и порядочную девушку, желающую посвятить себя семье, мне и нашему будущему. Сейчас я понимаю, что принимал решение своим рациональным техническим умом, просчитывая формулами то, что просчитать на самом деле невозможно. То, что можно только почувствовать. Но я был глуп, слеп и глух в отношении чувств. Избегал их, уклонялся, прятался за томами книг. В моей жизни не существовало приоритета выше, чем наука, формулы и практичность. А чувства, скорее, казались побочным эффектом, ошибкой в программе, помехой в реализации потенциала (хотя что я тогда вообще знал о потенциале и его реализации). Еще раз повторюсь: я был крайне глуп. В свое оправдание хочу заметить, что увидеть что-то возможно, только прозрев, ну а почувствовать – наверное, только отказавшись от рационального, от смысла. Но все по порядку.

Мария, моя жена, была совершенством в категории «самая подходящая супруга», поэтому мой выбор в свое время однозначно пал на нее. Да, это была не любовь, а необходимость, о которой твердили все мои близкие. Родители заждались внуков, коллеги и руководство настаивали на теории «совершенной ячейки общества», а друзья уже давно были связаны узами брака и никак не могли смириться с моим гордым одиночеством.

Так что к сорока одному году, помимо научной карьеры, у меня был положительный семейный статус: я, Мари и новая единица общества, наш четырехлетний сын.

Так вот, в ту прекрасную незабываемую осень, когда все вокруг уже покрылось золотой пылью, я получил заманчивое предложение поучаствовать в съезде ученых и поделиться своим опытом внедрения науки в производственные процессы. Эта поездка предвещала неделю шумных дебатов, жарких споров и хорошего виски в компании таких же помешанных на науке самолюбивых педантов. Да, мы были именно такими: высокомерными, эгоцентричными, накрахмаленными белыми воротничками, полагающими, что знаем не только все тайны Вселенной, но и секреты управления ею. Просто гордецы, которым нужно постоянно доказывать окружающим (или скорее себе) свое превосходство, чтобы не захлебнуться пылью книг, которой мы дышали изо дня в день в своих тесных кабинетах.

Мари собрала мне наглаженные костюмы, ровными стопками уложила в коричневый кожаный чемодан носки и майки, в угол аккуратно поместила сумку с туалетными принадлежностями. Я же смотрел в зеркало на высокого, подтянутого мужчину в длинном бежевом плаще, костюме-тройке из коричневого твида и начищенных до блеска темно-коричневых туфлях. Как же я любил эти удобные туфли из мягкой качественной кожи. Таких давно уже не делают, несмотря на прогрессивность современного общества. Все гоняются только за внешним видом и прибылью. Позор, да и только! Ведь раньше ценили качество и репутацию. А тот идеально пошитый твидовый костюм – поди поищи сейчас что-то хоть отдаленно похожее. Ставлю всю пенсию на то, что ни за что не отыщете.

Я застегнул чемодан, взял его и портфель со своими наработками и направился к выходу. Мари покорно пошла за мной, в коридоре подхватила на руки сына и с печальным видом отыграла прощальную сцену. Я никогда не был с ней нежен или ласков. Все мои действия были формальностью, отточенной формулой, которую усвоил из детства, из прочитанных книг и выходивших тогда на экран фильмов. Я был классическим хорошим мужем, игравшим свою роль по установленным правилам. Да и семья у нас была «правильная». Я был тогда уверен, что мы счастливы, счастливы так, как это описано и показано в образцах, так, как могут быть счастливы члены каждой порядочной и правильной семьи.

Сейчас я понимаю, что наша семейная жизнь с Мари являла собой изначально неверно составленную комбинацию. Она никогда не привела бы к результату, которого мы все достойны и о котором искренне мечтаем. И знаете почему? Просто в ней не было основного компонента, главной составляющей – я не любил.

Спустя сорок лет с той осени я понимаю, что мой выбор супруги был погрешностью, отклонением от самого коренного смысла семьи, от истинного значения этого слова. Я уверен, Мари тоже никогда не была со мной счастлива. Почему тогда она играла в мою игру, участвовала в моем уравнении? Не знаю и уже никогда не узнаю. Возможно, она любила меня, и химические реакции в ее голове не позволяли ей мыслить здраво, а готовили воздушные торты и пироги из надежд и ожиданий. Или, может, она так же, как и я, составила неправильное уравнение, лишенное главного знаменателя.

Я поцеловал ее и нашего сына и сказал на прощание:

– Не скучайте без меня.

– Постараемся. Береги себя, Иосиф, – с обреченностью в голосе произнесла Мари.

– Люблю вас, – добавил я по наитию и вышел в новую жизнь.

Так странно. Наша память – сложный, непостижимый механизм. Я помню те дни сорокалетней давности настолько детально и красочно, словно все это было только вчера. Как будто этот период отдельным островом укоренился в океане моих воспоминаний. Я не смогу рассказать о том, что ел сегодня на завтрак, хотя точно знаю ежедневное меню в моем последнем пристанище – доме престарелых, но стоит мне закрыть глаза – и на экране появляются картинки с пленки той переломной осени.

Я неспешно доехал до железнодорожной станции и нашел нужную платформу, которая впоследствии оказалась для меня не менее волшебной, чем 9¾, попасть на которую мечтают сейчас все подростки мира (и да, я тоже смотрел этот фильм! [1]). Зашел в стоящий на путях поезд, который в скором времени должен был помчаться в нужном мне направлении, разместился в купе. Спустя шесть часов мне предстояло ступить на улицы города, ежегодно принимавшего ученых со всей страны. Моим соседом по купе оказался молодой научный сотрудник с факультета самолетостроения, одетый в неряшливый голубой свитер, натянутый на рубашку, и потертые, заношенные брюки. Парень ехал туда же, куда и я. Его молодое лицо старили огромные круглые очки с толстыми линзами. Он говорил спешно, прерывисто и постоянно поправлял сползающие окуляры. Мне даже показалось, что очки – скорее атрибут его театрально-научного имиджа, нежели средство для улучшения зрения. В мыслях крутились подозрения, что он надевает свои очки вместо галстука для придания себе – бесхребетному и бестелесному физику – хоть какой-то весомости. Или же они – якорь, удерживающий болтающуюся от ветра лодку в водах научного мира. Словно без них его подхватит научная невесомость, и он потеряется в пространстве. И все же спросить о значении окуляров я не решился. Чувство такта во мне всегда (ну или почти всегда) пересиливало интерес и цинизм, но это только по отношению к людям, а не к науке. Там я вгрызался в камень, дробил гипотезы и уничтожал несоответствия со всем своим энтузиазмом.

И я, и мой попутчик полистали газеты, но ничего интересного, что могло бы занять нас хоть на какое-то время, так и не выискали.

– Ну что, коллега, может, переберемся в храм чревоугодия сего поезда и отведаем чего-нибудь съестного? – спросил тихим, шуршащим голосом парень, устремив на меня свои спрятанные за толстыми стеклами блеклые глаза.

– Я бы не отказался, – ответил я.

Мы оставили чемоданы в купе, взяли портфели и направились в вагон-ресторан.

Практически все места за столами были заняты холеными людьми с довольными и важными масками-лицами.

– Добрый день, господа, – поздоровался подошедший официант в накрахмаленной форме. – Пройдемте за мной. – Он отвел нас к оставшемуся пустым столу в самом центре вагона.

– Чем нас порадуете? Что тут у вас подают? – спросил я, не заглядывая в меню.

– На закуску могу предложить ассорти из сыров и меда, к которому идет свежий багет, также предлагаем три вида завтрака: омлет с овощами и жареными колбасами, яичницу-глазунью с беконом и тосты с сыром, ветчиной и яйцом пашот.

– Отлично, подайте нам тогда ассорти из сыров, и я буду глазунью. А вы? – обратился я к своему попутчику.

– Я, пожалуй, выберу омлет. Только попросите повара хорошенько его прожарить. Не переношу недожаренные яйца.

– Хорошо, обязательно передам, – услужливо ответил официант. – Что будете пить?

Мы заказали по чашке черного кофе и еще по пятьдесят граммов кальвадоса – как выразился мой коллега, для улучшения пищеварения.

Сделав заказ и устроившись поудобнее, я закурил сигарету. В те времена любил побаловать себя никотиновым ядом. Иногда и сейчас, проснувшись рано утром, я мечтаю просто взять сигарету, набитую качественным табаком, выйти на свежий воздух и хорошенько затянуться. Почувствовать, как легкие наполняются дымом, голова немного туманится, а в руках отголоском прежней жизни дымится тлеющая сигарета.

Попутчик уставился в окно – на безграничные степные пространства, окрашенные во все оттенки желтого и красного. Я же, наоборот, стал рассматривать людей в вагоне, пытаясь отыскать знакомые лица и просто из любопытства. В этот момент я и заметил ее. Каштановые, чуть вьющиеся волосы, спадающие на плечи, глаза цвета жареного миндаля, теплые и притягательные, и родинка на левой щеке – словно точка координат, начало всех начал. У девушки была открытая манящая улыбка, она обменивалась какими-то увлекательными историями со своей соседкой, попивая чай из белой чашки. Почувствовав мой пристальный и жадный взгляд, она легким движением обернулась в мою сторону. Я же, хоть и считал себя воспитанным и тактичным человеком, уважающим себя и других людей, особенно женщин, в тот самый критичный момент не смог отвести взгляд. Глаза были прикованы к ней и жадно-нагло блуждали по ее лицу, будто солнечные лучи, освещая и изучая каждую родинку, морщинку, изгиб. Она подняла тонкие брови, словно удивившись моему бестактному поведению, после чего, смилостивившись, улыбнулась уголками губ и повернулась к своей соседке. Я так и продолжал сидеть и безотрывно пялиться в ее сторону. Выбраться из этого пьянящего тумана смог, только когда официант второй раз обратился ко мне, пытаясь привлечь внимание, поскольку у него не получалось поставить глазунью на стол.

– Приношу извинения, задумался, – приврал я, немного смутившись, убрал руки со стола, позволив тем самым поставить перед собой соблазнительно пахнущее блюдо.

– На кого засмотрелся, приятель? – улыбаясь, спросил мой коллега и оглянулся по сторонам.

– Я… – прохрипел, прокашлялся, пытаясь в эту секунду придумать какое-то оправдание, после чего выдавил: – Ни на кого, просто задумался. – И спрятался за вежливой улыбкой.

– А-а-а. А то я уж подумал, что ты потерял голову от здешней красоты, так сказать. – И он изобразил своей головой крутящийся глобус.

– Да прекратите. Давайте лучше пригубим чудесный напиток.

Мы сделали по доброму глотку кальвадоса и принялись за завтрак. Но, как бы я ни пытался отвлечься от каштановых волос то пристальным вниманием к еде или мелькающим пейзажам, то бестолковой болтовней с попутчиком, все мысли возвращались к ней, крутились и вращались вокруг нее.

«Кто она? Как ее зовут? Куда едет? Откуда она?»

И еще сотни и сотни мелких, вроде незначительных, подробностей, которые я хотел о ней узнать. Словно если бы я все это знал, то смог бы составить идеальное уравнение, смог бы завладеть ею и оставить у себя в голове. Пока же там царили только сплошные «иксы» и «игреки», пустые неизвестные и вопросительные знаки.

– Иосиф, какие люди! – услышал я разрывающий перепонки басистый голос Сержа, моего давнего друга и постоянного оппонента из конкурирующего с нами физико-технологического факультета университета Лейна.

– Ну уж нет, не может быть! – ответил я, сдерживая широкую улыбку.

Мы пожали друг другу руки, и он со своим коллегой присел за наш стол.

– Как хорошо, что вы тут, а то пришлось бы напрашиваться за стол к прекрасным дамам. – Он лукаво показал на незнакомку.

– Нет уж, друг, я буду блюсти твою верность и сохранять честное имя всеми способами, мне доступными. – Я похлопал Сержа по плечу, представляя его разгневанную супругу, вихрем несущуюся на него. Она, в отличие от Мари, спокойствием и покорным нравом не отличалась. В ответ на мои слова Серж разразился низким смехом.

– Уж будь так любезен, а то я бы все свалил на тебя, – пробасил он.

– Нет, нет и еще раз нет. Твои слова – всего лишь теорема, требующая доказательств. Помни это.

Я представил своего попутчика, мы вчетвером удобно разместились за столом и подозвали официанта, заказав еще закуски и графин с кальвадосом. Атмосфера за столом подогревалась спорами – профессиональными и не очень.

Надеюсь, вы хоть раз в жизни встречали ученого, или профессора, ну или хотя бы доцента. Тогда вы имеете представление, что каждый из этих людей считает, будто знает все и что именно его уста глаголют истину, а посему в любых, даже незначительных дебатах неукоснительно доказывает свою правоту. Поверьте, и каждый из нас, собравшихся за этим столом, не стал исключением. Споры, дутые бокалы с сорокаградусным яблочным бренди и блестящие глаза, убеждающие других в своей правоте, даже если мнение ошибочно. Я же в тот миг был с ними и не с ними одновременно. Совершенно себя не узнавал: не погрузился в мир доказательств, не был втянут в трясину спора, не пропитался этой атмосферой, а просто присутствовал среди них, как зритель на футбольном матче, который к тому же не любит футбол. Все время я только и пытался хоть на долю секунды зацепить ее взгляд, уловить движение плеча, запомнить, как она поправляет бретельки платья и стряхивает невидимые крошки с подола. Жаждал, чтобы она обратила на меня внимание, поймала мой взгляд, проявила хоть малейший интерес, хоть каплю заинтересованности. И тогда я бы сорвался с места, подошел к ней, представился, взял бы ее руку в свою и прикоснулся к нежной коже губами. В моей голове разыгрывались тысячи комбинаций этого дня, но ни одна из них не превращалась в реальность. Они появлялись и исчезали. А за ними возникали новые и новые. Она же в противовес моему интересу полностью игнорировала мое существование.

Через какое-то время, все-таки отвлекшись на незначительные дебаты с Сержем, я повернулся, чтобы в очередной раз насладиться ее мягкими движениями, и обнаружил пустой стол, с которого тот же наглаженный официант убирал чайный сервиз. В мыслях я уже перемахнул через сидящего рядом Сержа и бросился за ней с криками: «Подожди!», «Пожалуйста, не уходи!», «Вернись!». Но в реальности я точно приковал себя к стулу и только сделал большой глоток обжигающей жидкости.

Я стряхнул с себя сожаление потери, ненавидя и презирая это чувство, ощущение несделанного, невыполненного по глупой трусости. И сделал еще один глоток.

«Это мираж, да, просто мираж. Надо выкинуть из головы. Просто выкинуть».

В шесть часов вечера наш поезд прибыл на станцию назначения, и мы в приподнятом настроении направились в гостиницу для заселения и регистрации участия в конференции. Завтра в десять часов утра начнется буйство словесных перепалок, иногда напоминающее симфонию лягушачьего кваканья, и потекут потоки информации, на поиск, прочтение и осмысление которых могли уйти недели, а то и месяцы.

Вчетвером мы добрались до гостиницы, прошли официальные процедуры и разбрелись по номерам. Туман от кальвадоса рассеялся, и пробудилось чувство вины за этот постыдный внутренний порыв в поезде. Я же муж и отец, глава семьи. Как только я мог позволить себе такие зазорные, преступные мысли? Я уверял себя, что причиной тому – скука и хороший яблочный бренди. Убеждал, что такое больше не повторится. И сам себе не верил – мне требовались доказательства моей верности и здравого рассудка. Я позвонил Мари и сообщил, что добрался, что у меня все хорошо, спросил, как дела, и передал привет сыну. Но голос мой был нервным, а я сам угрюмым, разговор так и не склеился. Моя вина, не ее. Принял душ и решил немного прогуляться по вечернему городу.

Помню тот вечер: запахи влажного свежего воздуха и мокрой после дождя листвы, аккорды окончательно уходящего лета. На улицах теплым светом горели фонари, за стеклами ресторанов сидели довольные жизнью люди, наслаждаясь вечерней трапезой, приятным общением и вином в хрустальных бокалах, а по улице, никуда не спеша, прогуливались романтики, замотанные в еще не очень теплые шарфы. Я бесцельно бродил по центральным улицам города. Разглядывал отблески на асфальте, огибая островки влаги, слушал шорох падающей листвы, вспоминая ее глаза, приподнятые, тонкие, выведенные брови. Почему же она так запала мне в душу? Что в ней было такого, что не отпускало, приклеило к себе, словно новая наука – всепоглощающая, требующая постоянного внимания и всех сил.

Я почувствовал пробравшийся под пальто прохладный ветерок, голова тоже немного остыла, и я побрел обратно в гостиницу, смирившись с образовавшейся в сознании пробоиной.

На следующий день я немного припозднился с подъемом, сборами, завтраком. Придя в конференц-зал, обнаружил что он до отказа заполнен, да еще и лампы уже потушены. И вот я, подсвеченный тонкой полоской света от входной двери, стоял посреди узкого прохода темного зала, посреди жужжания человеческих голосов, и высматривал, куда же мне приткнуться. Выступление еще не началось, на сцене проводились последние приготовления. Но сидящие то и дело поворачивались в мою сторону, видимо, реагируя на тонкий отвлекающий луч, который я принес в зашторенный мир, а может, делали это по инерции или какой-то физиологической причине. Я заметил поднятую руку в самом центре зала и стал приглядываться – Серж. Он встал во весь свой немалый рост и усердно махал мне, подзывая к себе.

«Повезло», – подумал я.

Мой коллега придержал для меня местечко. Я прошел по центральному проходу и спустился до восьмого ряда. Серж со своим знакомым разместились в самом центре и с доброжелательным и даже немного смешливым видом ждали моих дальнейших действий. Делать было нечего, я стал пробираться к ним. Народу, приехавшего на это событие, оказалось больше, чем ожидалось, ряды стульев были так близко расположены к соседним, что я тревожил не только тех, кто сидел на этом ряду, но и тех, кто, по несчастью, оказался перед ним. Мой огромный портфель и выпирающие острые локти то и дело задевали плечи сидящих впереди людей.

– Простите, приношу извинения, мне очень жаль, – непрерывно повторял я.

Было дико неудобно и душно, я злился на свою нерасторопность, на друга, усевшегося в самом центре, на газеты, которым я уделил лишние десять минут за завтраком, и на все обстоятельства, сложившиеся сегодня против меня. Рухнув на твердый деревянный стул и наверняка залившись красным цветом, как перезрелый помидор, я попытался не взорваться от переполнявшего меня негодования.

– Все нормально? – спросил Серж со своей известной издевательской интонацией.

– Да, все отлично, – тихо отозвался я, пытаясь пристроить портфель, расстегнуть жилетку и хоть немного отдышаться.

Только тогда я заметил в переднем ряду ее лицо вполоборота и смеющиеся глаза, обращенные на меня. Уголки губ были немного приподняты, что создавало впечатление какой-то играющей радости.

Я глупо улыбнулся. Она легко повела плечами, словно сопереживала мне или поддерживала. А потом отвернулась, потому что со сцены полились торжественные звуки голосов. Для меня же все, кроме блеска ее глаз и острых уголков губ, отошло на задний план – все звуки, лица, выступления. Все! Я видел только ее обнаженную шею, на которую ниспадали выбившиеся короткие непослушные волоски. Я разглядывал ее узкие плечи, гордую осанку, маленькие мочки ушей с тонкими золотыми сережками. Вдыхал воздух, который, мне казалось, пропитался ее присутствием. Сердце бешено дребезжало, а мозг конвульсивно пытался привести тело в сознание. Сказать, что я не услышал и не запомнил ничего из сказанного со сцены, – значит ничего не сказать. Всю жизнь мой мозг постоянно требовал новых знаний, загадок, теорий. Теперь же он трудился и функционировал только в одном направлении. Он придумывал, как бы мне узнать ее имя, как ненавязчиво подойти к ней во время перерыва, как представиться и не показаться полным увальнем, которым она наверняка меня и считала.

Первая часть конференции закончилась, наступило время перерыва и кофе. Но я продолжал сидеть как приклеенный, не зная, что делать дальше.

– Эй, ты чего, уснул? – чей-то голос долетел до меня будто из-за стены.

– А? – только и смог выдавить я.

– Иосиф, ты чего? У тебя все хорошо? Пойдем выпьем по чашечке крепкого кофе, он тебе точно не повредит, – встревоженным голосом произнес мой друг.

– Да, да, Серж. Уже иду, задумался.

– Неужели ты так усердно перерабатываешь полученную информацию и думаешь, как бы ее оспорить? Кажется, я слышу скрип шестеренок в твоей голове.

– Я? Да, что-то вроде того, – пробормотал, даже не обратив внимания на его очередную насмешку.

Я видел, как она неспешно встала, покачивая округлыми бедрами, обтянутыми строгой темно-синей юбкой, как ненароком обернулась в мою сторону, задержавшись на мне взглядом чуть дольше, чем было положено, затем вышла из зала. Я встал и направился с остальными в холл, где уже накрыли столы. Взял чашку горячего кофе и вышел на улицу.

Она стояла там, освещенная осенним солнцем, позволяя его лучам играть на своем лице. Ее окружала целая толпа жаждущих внимания мужчин. Сначала я хотел подойти к ней, но передумал. Мне не хотелось быть среди них, быть одним из них. Эгоист, можете сказать вы, влюбленный, добавлю я. Уже тогда понимал, что этого мне будет безмерно мало. Хотелось быть для нее тем самым, единственным, чтобы только я и она. Я и она в целом безграничном мире. Выпил кофе, выкурил подряд две сигареты и, склонив голову, вернулся в зал. Все обсуждали доклады, какие-то открытия, обмениваясь своими взглядами и мнениями. По мне, так они просто бросали в зал пустые слова, переливая их из пустого в порожнее, не меняя самой сущности, структуры и смысла. Уже тогда эта мысль впервые пронеслась в моей голове – а действительно ли я здесь затем, чтобы выслушивать доклады, вступать в бесконечные дискуссии? Может, сама судьба привела меня к ней, настал момент истины, когда я наконец сошел с ума от этого странного щемящего в груди чувства?

Я подходил к группам знакомых, здоровался, обменивался рукопожатиями и шел дальше. Все казалось неважным, незначительным, каким-то бессмысленным. Хорошо, что я выступаю только на третий день, иначе сегодня произвел бы фурор в научном мире, поскольку думал только о ней, незнакомке, ни о чем больше, не помнил ни текста доклада, ни его смысла, ни даже названия. Сел на свой стул и спрятал пылающее лицо в прохладные, бескровные руки.

– С вами все в порядке? – услышал я немного скрипучий женский голос около себя.

Поднял голову и увидел высокую угловатую фигуру ее спутницы, нависавшую надо мной, а за ней – посмеивающееся лицо той самой.

– Да, да, не беспокойтесь, – быстро произнес я, встрепенувшись.

– Я Клара, а это Астрид, – сказала она и протянула свою слишком большую и грубоватую для женщины ладонь.

Я замер, смакуя ее имя у себя в голове. И тут же понял, как неприлично веду себя, продолжая сидеть при виде дам. Резко подскочил, чуть не свалив свой и соседний стулья, нервно протянул ладонь для рукопожатия.

– Приношу извинения за мое недостойное поведение, – вымолвил я, пытаясь шевелить пересохшим языком. – Я сегодня несобран. Больше такого не повторится.

– Надеюсь, – грубовато-нежно ответила Астрид, при этом ее глаза и губы смеялись.

– Меня зовут Иосиф, – вывалил я свое имя неровным, тревожным тоном и посмотрел сквозь Клару на Астрид.

Тут же я услышал веселый и смелый голос Сержа:

– Дамы! Не обращайте на этого остолопа внимания. Он просто встал сегодня не с той ноги. Меня зовут Серж Гултинг, я с физико-технологического факультета университета Лейна, а вот этот господин – Иосиф Олд, с «малоизвестного» физико-математического факультета университета Мэя.

– О-о-о. А случаем, не ваш ли коллега в программке конференции? Он – тот самый Олд? – спросила скрипучая Клара.

– Да, да, дамы, это он. Как видите – из плоти и крови, да еще и с мыслями набекрень. Весь в науке. – Серж громко рассмеялся хрипловатым, отличающимся низкой частотой смехом.

– Очень приятно познакомиться с вами, господа, – как-то слишком радостно ответила Клара.

– А нам-то как приятно, – не унимался Серж. – А вы откуда, милые и такие редкие в наших кругах прекрасные девушки?

– Мы… Ой, – хихикнула она. – Я Клара, а это, кстати, Астрид, и мы из химлаборатории столицы.

– Так вон оно что. Угу, значит, вы не только красивые, умные, способные научно мыслить девушки, но еще и из самой столицы.

– Ой, ну хватит вам, Серж. Это ровно такой же город, как и все остальные, – еще раз резанул перепонки Кларин скрипучий смех, при этом щеки ее ожили, а в глазах заиграли веселые искорки.

Прозвучал сигнал, призывающий всех занять места, толпа растеклась, свет погас, на сцене появился выступающий.

– Ну как, Иосиф? Что думаешь? – шепнул мне Серж в самое ухо.

– О чем? – раздражаясь, ответил я, на самом деле прекрасно понимая, что он хотел узнать.

– Не прикидывайся, друг, я же видел, как ты на нее таращился. На эту высокомерную Астрид. Хотя как по мне, так ее подружка куда привлекательнее. Да и самомнения у этой Клары, уверен, поменьше.

– Заткнись, Серж, – прошипел я, чуть ли не брызгая слюной от закипающей злости.

– Тише, тише, я не претендую. Но не уходи с головой. Ну ты понимаешь.

– Я не понимаю, о чем ты, Серж. Закрыли тему, – достаточно грубо ответил я и уставился на скучного докладчика».

Возвращение в дом престарелых

– Мистер Олд, у вас все хорошо? – услышала я молодой голос за спиной. – Почему вы не идете обедать? И на прогулке я вас сегодня не видела.

– Все хорошо, – прохрипела я в ответ своим старческим сиплым голосом. – Все хорошо, просто сегодня я хочу немного посидеть в своей комнате.

– Вы, конечно, можете тут оставаться весь день, но кушать нужно ходить обязательно. Вам не помешает чуть-чуть размять суставы. – И медсестра заботливо улыбнулась.

– Хорошо, дорогая, сейчас разомну суставы по направлению к столовой, – сказала я, откладывая записную книжку и снимая очки.

Она еще раз улыбнулась и вышла из комнаты. Я сунула книжку под подушку, совершенно непонятно зачем – это произошло абсолютно машинально, – и попыталась встать с кровати. Оказалось, что сидеть длительное время в одной позе было не лучшей идеей для мистера Олда. Все суставы затекли и при каждом движении напоминали о себе. Ноги кривились, казалось, что эти хрупкие костлявые палки накренятся и вот-вот сломаются. Может, не стоит идти в столовую? Но Олду необходимы лекарства и еда, я не имею права пренебрегать его потребностями и так бессовестно и небрежно к нему относиться.

Шаг за шагом, придерживаясь руками за стену, я продвигалась к столовой, обдумывая, когда же он успел написать все это и зачем решил это сделать. Раньше я не находила эту записную книжку. Зачем он прячет ее в своих вещах? Хочется читать дальше, чтобы узнать и понять больше о старике и его прошлом. В интернете я находила множество его научных публикаций и статей, но ничего из того, что заслуживало бы внимания. Чем мне может помочь этот профессор, если у нас нет возможности общаться? Я, конечно, думала над тем, чтобы оставлять ему послания, но отмела эту идею. Не хватало еще, чтобы Олда из-за меня пичкали таблетками, считая, что он свихнулся на старости лет.

Я добрела до столовой, поела и пошла обратно, но по пути встретила старика по имени Леопольд, который жил в соседней комнате. Мы с ним иногда общаемся – как я поняла, он каждый день достает мистера Олда своими загадками или отгадками всяких там исторических тайн. Пришлось поболтать с ним, выслушать его новую теорию заговора против человечества. Когда я попала в комнату мистера Олда, сил продолжить чтение совершенно не осталось. Надеюсь, я вернусь сюда еще и дочитаю его рассказ, а пока надо дать отдохнуть уставшему и измученному телу.

Глава 6

Черный, липкий страх растекался внутри, застилая глаза и туманя рассудок.

Сегодня

Весь следующий день тоска по мистеру Олду не покидала меня ни на минуту, а мысли то и дело возвращались к событиям его жизни и смерти. На работе я была рассеянна и печальна, разбила две кофейные чашки, которые выскользнули из рук, и уронила кусок яблочного пирога.

Вечером, вернувшись домой, достаю ноутбук и снова погружаюсь в новости о ходе расследования. Информации мало, и вывод напрашивается только один – у полиции ничего нет. Уныние заполняет меня, и тело и мысли словно обмякают. Не хочется даже шевелиться. Я сижу на кровати, облокотившись на подушку, приставленную к изголовью, и бестолково переключаюсь с одного новостного сайта на другой. Чувствую, что должна что-то сделать. Я ведь была в его жизни, жила его жизнью. Может, я должна была как‐то предотвратить убийство?

Жаль, что я не умею перемещаться во времени. Да и мои перемещения от меня почему-то совершенно не зависят и никак, абсолютно никак не регулируются. В моем распоряжении нет пульта управления, нет монитора или кнопок, с помощью которых можно было бы выбрать человека, дату и переместиться в нужный момент его жизни.

Нахожу несколько статей, посвященных профессиональным заслугам мистера Олда, и информацию, где и когда будет проходить прощание. Крематорий в пригороде Мэя, недалеко от старого сельского кладбища. А я думала, что его похоронят на Центральном кладбище и со всеми почестями. Хотя мистеру Олду уже не важны ни место, ни церемония.

Мысленно встряхиваю себя и достаю из тумбы у кровати свой дневник.

Записываю: «29 апреля умер мистер Олд. Убийство в лесу у дома престарелых».

Мистер Олд, куда вы пошли через лес? И кто стал бы нападать на немощного старика? Да у него, наверное, и денег-то с собой не было.

Смотрю еще несколько статей о смерти мистера Олда, но полиция пока не выдвигает никаких версий. Мне бы достать его дневник, может, в нем он оставил хоть какую-то зацепку, которая поможет следствию. Хотя, наверное, дневник уже у полиции, и они тщательно его изучают. Да и чем я могу им помочь, если даже себе не смогла.

Когда я вернулась из больницы и стала жить в теле Анны, то безрезультатно искала выход из лабиринта, из навязанных мне жизней, из той нереальной реальности, в которой мне пришлось оказаться. Больше полугода ушло на изучение бестолковых книг, которые ни на грамм не приблизили к разгадке, на встречи с безумными людьми, на странные обряды и манипуляции. Ох, если вспомнить, кого посылала мне судьба и интернет, можно написать книгу о безумных мира сего страниц так на триста. Экстрасенсы и колдуны, просто сумасшедшие, гипнотизеры, псевдопсихотерапевты, верующие в ангелов и демонов, шаманы вуду и множество, множество людей, пытающихся вырваться из обыденности. Они съели столько моего времени, что хватило бы на получение ученой степени в университете.

Я искала везде, где только могла, перечитывала сотни газет и журналов, просматривала интернет-порталы, чаты, видео и многое-многое другое. Но я все еще остаюсь замкнутой в какой-то временно́й петле, а время между тем идет без остановки, без передышки.

И вот мистера Олда больше нет…

Я сжимаю кулаки, возвращаюсь к кровати и пролистываю свой дневник. Пусть я перестала сопротивляться тому, что со мной происходит, но это же не значит, что я опустила руки. Рано или поздно я узнаю ответы – почему именно эти люди и зачем? Все в мире имеет свой смысл. Каждая жизнь, каждый взмах ресниц, каждый шаг, вдох и выдох. Значит, и у происходящего тоже есть смысл, есть причина и следствие. Вот только какие?

Неизвестность и страх поглощают энергию тоннами. Я мечусь по квартире – то падаю на кровать, то подхожу к окну и смотрю на засыпающую улицу, то иду в ванную и смотрю на себя в зеркало. Мне нужно разгадать этот ребус, сложить мозаику. Если, конечно, это мозаика, а не сбой механизма Вселенной.

Ну почему, к примеру, я не просыпаюсь на роскошной вилле в шикарном теле красотки, которая может есть все, что хочет, при этом не поправляться и вообще ни о чем не переживать? Или не могу хоть на денечек шмыгнуть в тело какого-нибудь шейха или миллиардера? Погонять на нереальных машинах, прокатиться на яхте, которую я сейчас могу увидеть только на картинках в интернете? Или попасть в тело невероятного человека и сделать что-то настолько сумасшедшее, что я еще даже не придумала?

Нет же, я просыпаюсь то в теле восьмидесятилетнего профессора, которого не смогла спасти, или того ужаснее – в теле убийцы.

Пять месяцев назад

В то утро пять месяцев назад я очнулась от раздирающей уши сирены.

«Что это может быть? Сработала пожарная сигнализация? Неужели кто-то из соседей решил с утра пораньше пожарить оладьи или развести костер прямо в квартире?» – сонно подумала я.

Открыла глаза и – потерялась в пространстве. Вместо стен, выкрашенных в светлый тон, и занавесок со смешным цветочным узором (которые я сама недавно купила и повесила) на меня глядели серые неровные бетонные стены. Я слышала гул, громкие голоса, выкрикивающие грязные слова, скрип металла и вой сирены. Вместо приятной хлопковой простыни руки ощущали грубую, застиранную ткань, покрытую огромным количеством мелких катышков, неприятно цепляющих кожу. Под головой неудобно лежала комковатая, рыхлая подушка, а в ногах – тяжелое грубо-колючее одеяло.

Страх приковал тело к этому покрытому пылью белью, пахнущему затхлостью. Сердце бешено билось о ребра и барабанило в перепонки. От всего происходящего хотелось разрыдаться.

«Нужно дышать, только дышать. Я должна успокоиться, – думала я, пытаясь делать глубокие вдохи. – Может, это какая-то шутка. Только какая? Нет, это не шутка, точно не шутка. Дурной сон? Да, точно, это ночной кошмар, сейчас проснусь, и все будет как прежде».

Если, конечно, это не худший вариант – новое тело. Я ведь так же внезапно проснулась когда-то в теле Анны. Но ведь это было один раз, и то после моей смерти. Все это время я считала, что теперь моя душа будет жить в ее теле. Но почему тогда я тут?

Попыталась широко открыть глаза, чтобы проснуться. «Это сон, дурной сон. Хоть бы это был сон…»

Распахнутые на максимум глаза не помогли, ничего не изменилось. Сердце торопилось, увеличивая скорость и усиливая мощь ударов. Оно мчалось, рвалось из груди, не предвещая ничего, кроме дикой, затмевающей все панической атаки.

Я поднялась и встала рядом с кроватью. Все тело ломило от никак не проходящей ноющей боли.

«Что могло произойти за эту ночь? Что я сделала не так, чтоб спровоцировать новое перемещение?» – судорожно прокручивала я в голове вчерашний вечер.

Огляделась. Четыре голые, покрытые кое-где разрастающейся плесенью, стены и металлическая дверь со странным небольшим врезанным окном, которое было закрыто. Это окно очень походило на отверстие для собак, только располагалось не на уровне пола, а где-то на полутораметровой высоте. В комнате было сыро, холодно, свет тусклыми лучами долетал от старой подрагивающей лампы, закрытой решеткой, прикрученной к потолку. Ступнями я ощутила ледяной каменный пол, шершавый и грязный.

«Где же я, черт побери? Неужели в психлечебнице? Нет, это не клиника. В таких заведениях стоит запах медикаментов и чистящих средств. Я-то знаю. Но здесь его нет, пахнет каким-то подвалом. Черт, не могу же я оказаться в тюрьме!»

Глаза защипало от подступивших слез. Они катились по щекам, оставляя ощущение жжения. Захотелось стереть их, но резкая боль при поднятии руки пронзила плечо. Я прислонилась к стене и сползла по ней вниз.

Закрыв глаза, решила попробовать другой способ вернуться в тело Анны и осталась сидеть какое-то время в надежде уснуть. Тело начало ломить еще сильнее, ноги затекли. Нужно было открыть глаза и перебраться на кровать.

Я напряженно подняла веки, здоровой рукой уперлась в грязный шершавый пол и, облокотившись о стену, встала. Сделала пару шагов и легла на железную по центру провисающую кровать.

Я чувствую запахи и боль, значит, точно не сплю. А это именно тот худший вариант. Только не это! Не хочу новое тело!

– О боже, за что? – крикнула в потолок грубым голосом.

Страшные вопросы пронзали сознание: «Если я в тюрьме, как долго я здесь пробуду? Всю жизнь, год, месяц или день? Только бы на день, только бы на день, только бы вернуться завтра в тело Анны!» – взмолилась я, сложив руки в молящем жесте перед собой, будто это было средство для связи с Богом.

Следующая мысль взорвалась в голове: «Кто же я теперь и за что меня посадили?»

Я подскочила с кровати, несмотря на боль во всем теле, и начала метаться по комнате. Подбежала к двери, не обнаружила ручки и толкнула ее сначала рукой, потом сильнее плечом, но она была заперта. По комнате разнесся гул от моих ударов о дверь и дикие крики. Голос был мне незнаком:

– Кто-нибудь, помогите! Мне нужна помощь! Господи, кто-нибудь!!! – Я кричала в полном исступлении, пока из горла не начали вырываться только глухие, хриплые стоны.

Окошко в двери открылось, на меня посмотрело недовольное лицо уставшего человека:

– Чего орешь? Мало тебе было вчерашнего?

– Чего? Вчерашнего? Прошу вас, помогите мне. Скажите, кто я, где я и на сколько? – Я попыталась просунуть ладонь в небольшое окошко, но лицо резко отстранилось, и я увидела что-то черное. Предмет полетел и ударил в дверь, задев мои пальцы и отогнав меня от двери, словно бешеную собаку. Судорожно одернув руку с горящими дикой болью пальцами, я прижала ее к себе, из глаз побежали слезы. – Зачем вы? Что я вам сделала? Что происходит? Почему я здесь?

– Э-э-э, ты чё, под психа решил заделаться? – гнусно хихикнуло лицо. – Еще раз пикнешь или ударишь в дверь – сразу отправишься в медчасть на каталке. Понял?

– Но… – Не успела я сказать и слова, как окно резко захлопнулось, да с таким лязгом, что все тело покрылось мелкими пупырышками. Я схватилась за голову и почувствовала короткие колючие колоски, пробивающиеся сквозь кожу. «Нет, нет, нет. Что они сделали с моими волосами? Что они сделали со мной?!»

Паника накрыла меня огромной и темной волной, сознание вырубилось.

В тот момент в тех бетонных стенах и той атмосфере ужаса я не сознавала, искренне не понимала, что я в другом человеке, что это не я, не мое тело, не мои волосы и не моя жизнь. Мысли и чувства оставались моими, несмотря на внешнюю оболочку. Я оказалась маленькой, хрупкой, до смерти напуганной Линой Маккольм, которая проснулась в тюрьме.

После кратковременного обморока я снова очнулась на грязном полу в том же зловонном, прогнившем изнутри помещении. Попыталась оживить умирающее от холода и боли тело и доползти до кровати. Забралась на шершавый матрас и укуталась в грубое одеяло. Оно пахло подвалом. Здесь все пахло подвалом. Я сжалась в комок, попыталась согреть омертвевшее тело, но ничего не выходило. Начала растирать себя, стараясь хоть чуть-чуть разогнать застывшую кровь. Не знаю, застыла она от ледяного пола или от страха и паники, накатывающих со всех сторон. Но одно я знала точно: необходимо срочно взять себя в руки. Такое уже происходило со мной. Я уже попадала не в свое тело. Значит, это просто очередной раз. Только в этот раз я оказалась в тюрьме.

Несмотря на холод, я покрылась липким смрадным потом.

«Не хочу перемещений! Не хочу этого всего! Не хочу быть заключенной. Я и так заключена в чужом теле, разве этого мало? Теперь я еще и в тюрьме!» – беззвучно кричала я в своей голове.

Но я была где-то там, в какой-то неизвестной мне точке Вселенной, и нужно было понять, кто я и где именно нахожусь. Осмотрела себя: длинные волосатые ноги, жесткие руки, но какие-то усыхающие, совсем без мышц, загрубевшая кожа на ладонях и свежие ссадины от ударов. Провела рукой по голове – короткий ежик волос и жесткая отросшая за несколько дней щетина на лице. Опустила взгляд ниже пояса, с визгом скинула одеяло, стянула кофту и штаны.

«Не верю! Нет! Не может быть! Нет, нет, нет! Только не это. Этого просто не может быть!»

Паника возвращалась с новыми силами, встряхивая все тело. Я еще раз потрогала лицо, уши, голову, не веря своим ощущениям, этим тактильным фокусам. Нервы накалились, казалось, что даже подушечки пальцев меня обманывали, передавая недостоверную информацию. Я была словно Алиса из сказки, которая провалилась в нору, где все иначе, все утрированно и перевернуто. Мысли роем кружились в голове: «Я мужчина, мужчина, мужчина».

– Мужчина, черт его побери! – крикнула я вслух, дабы поверить самой себе.

«Теперь я еще и чертыхаюсь постоянно, да уж. Только этого мне и не хватало – стать мужчиной, да еще и оказаться в тюремной камере. А вдруг я приговорена к… Нет, не может быть, только не так!» – отогнала страшную, пронзающую, апокалиптическую мысль.

Вернулась к изучению тела. Ошибки быть не могло. Эти грубые руки, крепкие ноги, щетина, покрывающая лицо, темные волосы на руках, ногах и груди. Ну и, конечно, мужское достоинство. Видимо, у меня был настоящий шок, раз я не то что не заметила изначально, но как-то даже не почувствовала лишней и совершенно непривычной для меня детали.

Огляделась в поисках зеркала – я должна была увидеть это, должна была увидеть себя. Но в камере, кроме кровати, не было вообще ничего. Высоко под потолком находилось окно, с внешней стороны опоясанное толстыми металлическими прутьями. Ну и главная изюминка этого райского уголка – грязно-ржавая металлическая дверь без ручки. «Да уж, похоже на концлагерь или комнату ужасов, в которой даже стены пропитаны страхом!» – подумала я.

Вновь вернулась к своему новому телу и уже внимательнее, без спешки взялась его разглядывать и изучать. Практически все оно было покрыто синяками, кровоподтеками и ссадинами, ладони испещрены свежими порезами, костяшки опухшие и красные, словно в них только вчера закачали силикон. При этом они дико ныли, сжать кулаки было практически невозможно. Что с лицом, я понять никак не могла, любые мимические движения приносили боль, на ощупь казалось, что у меня распух нос. Возможно, нос просто был большим, но до него и дотрагиваться было очень больно. Левый глаз был полуприкрытым и не открывался полностью. На голове я нащупала шрам и что-то засохшее в волосах. Кто этот мужчина? Что с ним случилось и где это все произошло?

Кажется, Вселенная решила, что мне требуется перезагрузка в виде очередного испытания…

– Ну скажи мне, скажи, что я должна сделать? Зачем все это? – закричала я в потолок.

Ответа не последовало, а звук грубого голоса рикошетил от стен.

Я снова обвела взглядом свое тело и обитель, в которой проснулась в тот день, круговорот мыслей заструился во мне: «Почему я в этом теле? Откуда все эти пораженные участки кожи? Возможно, это все-таки не тюрьма, а он не заключенный. Ведь он может быть кем угодно, и даже… военнопленным, и его постоянно пытают! Не хочу узнавать, что такое пытки. Нет, этого я точно не переживу. Уж лучше тюрьма, но тогда на какой срок и за что?! А если его приговор – это… Не хочу, не хочу, не хочу!» Черный, липкий страх растекался внутри, застилая глаза и рассудок. В какой-то момент я просто перестала соображать, инстинкт самосохранения перевесил все здравые мысли, бросая это тело к двери.

– Я хочу домой! Хочу быть собой! Спасите! Кто-нибудь! Боже, ты слышишь меня? Услышь меня, прошу! Откройте дверь, выпустите меня!

Несмотря на жгучую боль во всем теле, прострелы больного правого плеча и пульсирующие огнем пальцы, я все сильнее колотила в дверь, разбивая руки и ноги в кровь о ржавый металл. Все мое существо со всего размаху бросалось на неприступную глухую стену. Грохот ударов заполнял пространство. Голос срывался на дикий крик в судорогах отчаяния:

– Выпустите меня! Вы слышите? Выпустите меня отсюда! Я ничего не сделала. Люди, или кто там есть! Вы слышите? Откройте эту чертову дверь! Я хочу выйти!

Судороги страха, конвульсии ужаса давали силы стучать и стучать в непробиваемую броню.

Через какое-то время дверь распахнулась, отталкивая меня к центру комнаты и пропуская людей в форме с надетыми на лица гримасами ненависти. Я видела, как они замахнулись на меня дубинками, сознание пронзили яркие вспышки боли, и не осталось ничего, кроме них…

Глава 7

У меня есть имена четырех человек. Но я не могу сейчас объяснить, почему меня интересуют именно они.

Жизнь Анны

Следующая неделя пролетела в веренице рабочих будней. Я так и не решилась пойти и попрощаться с мистером Олдом. Не смогла пересилить страх. А еще я не хотела отпускать его. Знаю, что это глупо, но мне казалось, что если я не пойду, то он останется для меня живым, что так останусь живой и я.

Сегодня последний на этой неделе рабочий день, я предвкушаю наступление выходных, которые поминутно и во всех подробностях распланировала еще вчера. Уныние и скорбь отступили, и ощущение радости жизни вернулось ко мне. Я порхаю по кафе, улыбаюсь и заражаю отличным настроением всех, кто встречается мне на пути. Не считая, конечно, угрюмого мужчины – сегодня он задерживается в темном углу дольше, чем обычно, испепеляя меня взглядом. Начинаю его немного побаиваться. Может, стоит рассказать о нем кому-нибудь? Только вот кому? Наверное, сложно будет объяснить сотруднику полиции, как меня настораживает, что один мужчина утром приходит в кофейню выпить кофе. Или что мне кажется, будто я вижу странного мужчину, на которого больше никто не обращает внимания. Пожалуй, не стоит.

Несмотря на очередную разбитую чашку, угрюмого мужчину и шестичасовой рабочий день без перерыва, я, сдав свою смену, скидываю в танце рабочую форму, натягиваю легкую кофту, беру рюкзак и выпархиваю за дверь.

– Привет, – говорит Альберт, поджидая неподалеку от дверей кафе, как я думаю, именно меня.

– Привет. А я думала, ты решил больше не пить кофе, – ухмыляюсь я. Его не было в кафе все эти дни, и, честно сказать, мне его очень не хватало. А позвонить я не отважилась.

– Сложная неделька выдалась. Но от кофе я бы не отказался. А это тебе. – Он протягивает мне небольшой бумажный пакет.

– Что это? – спрашиваю я удивленно и не спешу брать подарок.

– Загляни, и увидишь. – Он настойчиво протягивает мне нечто в этом коричневом экологически безопасном крафте.

Принимаю сюрприз с опаской, словно в нем может быть что-то запрещенное, после чего одним глазком заглядываю внутрь. Там лежат три пачки того самого печенья, которое я упустила по его вине в прошлую нашу встречу.

– Ого, да тут запас на месяц. Спасибо, не стоило, конечно, – довольным, но немного скованным голосом отзываюсь я. При этом чувствую, как тепло, словно глоток горячего какао, растекается внутри.

– Ну уж нет, конечно, стоило! Я просто был в магазине вчера, увидел его на полке, вот и решил взять про запас.

– Ну тогда спасибо. Не придется карабкаться на верхние полки. – Я ощущаю, как непроизвольная улыбка меняет форму моих губ.

– Ну так что насчет вечернего кофе?

На моем лице явно читается, что я не могу даже думать о кофе: нос собирается гармошкой, губы как будто становятся жеваным мякишем.

– Ладно, ладно, забудь про кофе, – смеется он. – Может, по бокалу вина?

– Уже лучше, – улыбаюсь я. – Но мне надо забежать домой, если ты никуда не торопишься.

– Никуда. Могу подождать тебя у подъезда или в кафе. Или заехать за тобой позже?

Беру его под руку, чуть наклоняю голову и с театральным видом произношу:

– Пойдем уже, подождешь в гостиной. Ты все равно у меня уже был.

Чувствую, как его мышцы напряглись. Кажется, мы оба вспомнили наш неудавшийся вечер.

– Все хорошо, – успокаиваю я и тяну его за собой.

Альберт расслабляется, на его лице появляется нежная улыбка, и мы, словно парочка из какой-нибудь парижской мелодрамы, идем по улице, нас обдувает прохладный ветерок, щеки чуть горят румянцем, а руки соприкасаются.

В квартире я вытаскиваю бесценные упаковки печенья, ставлю чайник и иду в спальню принарядиться. Выйдя из комнаты, вижу, как Альберт разглядывает журнальный столик, на котором, как всегда, в хаотичном порядке или, скорее, в строгом беспорядке лежат распечатки газет, статьи, всякая пока что бесполезная информация, откопанная в интернете.

– Ты что, подрабатываешь частным сыщиком? – приподняв левый уголок губ, спрашивает он.

– Нет, не совсем. Просто это долгая история. Пойдем? – Стараюсь не реагировать на его интерес ко мне и моим вещам.

Он кивает и идет в коридор.

Мы выбираем уютный маленький ресторан недалеко от дома, располагаемся за угловым столиком у окна и сразу заказываем воду и сухое красное вино.

– Что будем есть? Выбрала? – с интересом поглядывая на меня из-за меню, спрашивает Альберт.

Я все еще разглядываю картинки блюд, выбирая что-то особенное, что должно подойти под мое настроение: не тяжелое и не жирное, вкусное, заставляющее рецепторы языка посылать в мозг сигналы удовольствия.

– Я бы, наверное, предпочла закуски и легкий салат. Не знаю, может, возьмем сет с брускеттой?

– Доверюсь твоему вкусу, – с мягкой улыбкой отвечает он.

К нам подходит официант и смотрит на меня заинтересованным взглядом.

– Добрый вечер. Что будете заказывать?

– Так, я бы попробовала брускетту с сыром бри, апельсиновым джемом и рукколой. Можно еще с лососем, перцем чили, авокадо и, конечно, с моцареллой, базиликом и оливковым маслом со специями. Каждой по две.

– Отличный выбор, – хвалит официант. – Что-то еще?

– Ассорти из сыров с медом, грецким орехом и виноградом и маслины на закуску. А еще я увидел у вас в меню запеченный артишок по-домашнему, – добавляет Альберт.

– Да, это наше самое популярное блюдо, очень советую.

– Отлично, тогда и его.

Мы отпускаем парня и смотрим в окно – на опустившиеся сумерки, покрывающие все поверхности своими темными чертами, на людей, спешащих куда-то, на машины, скользящие по улице. Кажется, стекло отгораживает нас от всего мира, закрывает этот семейный ресторанчик куполом тепла, света и уюта. Здесь, за маленьким столиком с белой скатертью, расставленными приборами и бокалами с рубиновым вином, не существует другого времени, мыслей, проблем, суеты. Все кажется простым, ясным, каким-то безмятежным и чистым. Словно жизнь превратилась из темного бесконечного туннеля в прямоугольную комнату с выбеленными стенами, одним окном и одной дверью.

Альберт решается прервать тишину:

– Ну, как прошли твои дни?

– Ты действительно хочешь узнать об этом? – усмехаюсь я.

Он громко выдыхает, берет в руки бокал с вином и смотрит мне в глаза, в самую душу, куда-то так глубоко, куда еще никто не пытался заглянуть.

– Спасибо, что согласилась поужинать со мной, несмотря на мой позорный провал в прошлый раз. Я исправлюсь. За самую милую и прекрасную девушку. За тебя, Анна.

Все так прекрасно и так воздушно, но произнесенное из его уст чужое имя ножом входит между лопаток и болью проносится по всему позвоночнику. Конечно, такой, как Альберт, никогда бы не пригласил на ужин хромую девочку Лину. Перемена, произошедшая внутри, столь явственно отражается на моем лице, что едва не заставляет Альберта поперхнуться.

– Я сказал что-то не то? – откашлявшись, спрашивает он.

– Нет, нет, все хорошо, просто… Ладно, забудь. Вот и закуски. – Я поворачиваюсь в сторону приближающегося с подносом официанта.

Закуски занимают весь стол, источая ароматы трав, специй и сыра. Этот букет запахов заполняет меня, будоража все клетки, точно таблетка обезболивающего, всасывается в кровь и мчится с невероятной скоростью в мозг. Я расслабляюсь, спрятавшись, словно в маленькой комнате с камином, от накатившей снежной лавины мыслей, и смотрю на Альберта. Его лицо все еще выдает обеспокоенность и огорчение. Он такого явно не заслужил.

– Ну, – с улыбкой начинаю я, – приступим?

Беру половинку брускетты с сыром бри и отправляю в рот. Восхитительное сочетание нежного сыра, сладко-кислой нотки апельсинового джема и острой рукколы заполняет сознание, и я не сдерживаюсь:

– О боже, это превосходно!

Мне всегда казалось, что я ем с каким-то восторгом, с аппетитом, с чувством, и по лицу Альберта понимаю, что это действительно так. Он смотрит на меня не отрывая глаз.

– Попробуй, – мычу я с полным ртом. – Ты должен это попробовать!

– Уже вижу, что это очень вкусно, – застенчиво улыбается он и принимается за брускетту.

Только попробовав все три разных сочетания и выпив бокал вина, я окончательно прихожу в себя и чувствую, что готова к задушевным разговорам.

– Послушай, Альберт…

– Называй меня просто Ал, – прерывает он. – Так зовут меня друзья.

Я смотрю в его карие глаза, обрамленные черными ресницами, на шрам, который магнитом притягивает мой взгляд, на губы, которые темнеют от вина и чуть блестят от оливкового масла.

– Хорошо, это честь для меня, – гордо произношу я. – И прошу, не переживай за прошлый раз и за не очень удачное начало этого ужина. Это моя вина. Я предупреждала, что я странная. У меня бывает такое – нахлынут чувства, воспоминания… мне нужно время, чтобы прийти в себя, вернуться в эту самую секунду, в эту комнату. Всего-то немного времени.

– И три вкусные брускетты? – спрашивает он, немного улыбаясь.

– Да, и три вкусные брускетты.

Лед, который почти сковал нас, понемногу тает, и мы все больше и больше погружаемся в приятную атмосферу.

– Расскажи о себе, если, конечно, хочешь, – прошу я.

– Я не против, если тебе интересно.

– Конечно, интересно, раз спрашиваю.

Между нами идет какая-то игра, легкая и ненавязчивая, в которой каждый пытается сделать верный шаг.

– Как ты уже знаешь, меня зовут Альберт, и я адвокат. В основном занимаюсь всякими делами по банкротству, но иногда берусь за что-то совершенно другое, чтобы не потерять сноровку. Окончил Академию права и вот уже несколько лет тружусь в адвокатской фирме «Л.О. и партнеры». Живу в центре, в небольшой холостяцкой квартире, без животных и растений. Люблю минимализм и отсутствие хлама. Чью-то квартиру напоминает, да? – Он лукаво улыбается. – По выходным в основном играю с коллегами в футбол или е́ду с друзьями на рыбалку. И на десерт – я одинок, как ты заметила. Пока одинок.

– Пока?

– Ну, я надеюсь, что пока, – смеется он. – Вот вкратце и все.

– А твои родители?

Он чуть мешкает – видимо, этот вопрос для него не из простых, – делает глоток вина и отставляет бокал.

– Отца я почти не знал, он бросил нас с мамой, когда я был еще ребенком. Нам пришлось нелегко. Мама металась между двумя работами и почти не бывала дома, но и этого было недостаточно, чтобы обеспечить нас обоих. Поэтому, когда мне было десять, я начал подрабатывать – гулял с соседскими собаками, выносил чужой мусор, даже был мальчиком на побегушках у старика из квартиры напротив. В четырнадцать стал работать курьером. Я так носился по городу на велосипеде, что однажды не заметил колдобину и перекувыркнулся через руль. Итог – раздолбанный велик, сломанная рука и строгий запрет мамы на любой вид «опасной» работы.

Альберт чуть усмехается, словно отпускает себя, возвращаясь в детство, полное злоключений. От его грустной улыбки у меня щемит сердце. Я опускаю подбородок на сцепленные пальцы и невольно засматриваюсь на его задумчивое лицо. Однако спустя пару мгновений он вновь становится серьезным.

– В тот день, когда я вернулся из больницы с загипсованной рукой, мама усадила меня за стол, села рядом и сказала, что я достоин большего, что я должен учиться и поступить в университет. Она мечтала, чтобы я стал адвокатом и помогал людям. В тот день я пошел к себе в комнату и стал размышлять. Я вспомнил, как приносил посылки, а иногда еду в эти огромные немыслимые офисы, как смотрел на важных мужчин в деловых костюмах, завидовал им. Тогда-то я понял, что, став адвокатом, смогу решить наши проблемы с деньгами, маме больше не придется работать до ночи, мы перестанем составлять списки только самых необходимых продуктов и покупать одежду на распродажах. А помогать животным, как мама часто говорила, высокооплачиваемая работа мне никак не помешает. И она была права. Сейчас я могу позволить себе отличную жизнь, а еще каждый месяц покупаю корма и медикаменты в приюты для животных, подкармливаю бродячих собак и кошек.

– Ты исполнил ее мечту, – говорю я первое, что приходит в голову, пытаясь подбодрить собеседника.

– Да, я много занимался и поступил в Академию. Мама всю жизнь жертвовала всем ради меня, ради моего будущего. Я не мог ее подвести. Я хотел сделать ее счастливой. И она была счастлива. Жаль только, что это счастье не продлилось долго.

– Что случилось? – вырывается у меня, но я тут же корю себя за любопытство. Сама ведь ненавижу, когда лезут в мою жизнь, а тут допытываюсь… Куда это годится? Однако Альберт реагирует на чужой интерес куда менее болезненно, чем я, – лишь его брови хмурятся под тяжестью воспоминаний.

– Я учился на последнем курсе, когда у мамы нашли рак. Четвертая степень. Все последние годы я был настолько занят учебой, университетскими проектами, практикой, что почти не бывал дома. А она не хотела меня тревожить, не хотела отвлекать. Я узнал слишком поздно, помочь ей было уже невозможно. Да и денег таких у нас тогда не было.

– Мне так жаль, – сочувственно говорю я и мысленно осыпаю себя ругательствами, когда вижу, что Альберт отводит взгляд.

«Пытается скрыть свою уязвимость», – проносится в голове. Я машинально тянусь к его руке и накрываю ее своей, пытаясь утешить его без слов, передать ему тепло, в котором он нуждается. Альберт поднимает на меня взгляд и кладет свою ладонь поверх моей, и тепло возвращается ко мне. Несколько мгновений мы сидим в полной тишине, грея друг друга после обрушившихся на голову ледяных воспоминаний.

– Мне тоже жаль. Но знаешь, что она говорила мне в последние дни своей жизни? Что она самая счастливая женщина на свете, потому что вырастила такого сына, как я, и потому, что скоро я стану человеком, который спасет немало чужих жизней, – с мягкой улыбкой произносит Ал, хотя в его взгляде еще прячется горечь.

– Даже не представляю, что ты чувствовал…

– Это было сложное время. Но я стал адвокатом, как ей и обещал. И адвокатом, надо сказать, отличным, поэтому моя мама может мной гордиться.

– Тебе, наверное, сложно говорить о ней. Прости, что спросила…

– Нет, наоборот, я люблю вспоминать о ней, так она продолжает жить в моих словах и мыслях. Кстати, ты мне ее чем-то напоминаешь.

– Я? – чуть не отпрыгиваю назад, и наши руки наконец расцепляются.

– Да. У нее тоже был мягкий взгляд, но сильный характер. А еще она любила вкусную еду и странное сочетание продуктов. Готовила для меня разные блюда из кулинарных книг известных шеф-поваров. Помню, как она решила сделать пирожные из сыра с плесенью и красного перца, это было незабываемо. – Он наконец смеется, и его лицо озаряется непередаваемым светом.

– Ты скучаешь по ней?

– Скучаю. Иногда она бывала невыносима, когда что-то втемяшивалось ей в голову. Никто, даже я, не мог ее переубедить. Но в остальном мама была потрясающей. На этом ставим точку в рассказах обо мне. Теперь твоя очередь.

– Даже не знаю. Как ты заметил, я не очень люблю рассказывать о себе.

– Почему же, мне кажется, наоборот.

– Что? – удивляюсь я.

– Твой взгляд выдает тебя – добрый, искренний, отзывчивый. Ты хочешь все мне рассказать, но считаешь, что тем самым озадачишь меня или вызовешь жалость или другие чувства, которые меня обременят. Но это не так. – Его светлую кожу окрашивает румянец, и становятся видны светло-бежевые веснушки, кое-где разбежавшиеся по щекам. – Но я не буду настаивать. Если ты не хочешь пока рассказывать о себе, то хотя бы открой тайну своего хобби или что это у тебя в квартире за вырезки, статьи, фотографии? Может, я смогу тебе чем-то помочь? Я люблю загадки посложнее.

– Не знаю…

– Подумай над моим предложением. У меня много знакомых, работающих и в полиции, и в прокуратуре, да и вообще уйма всяких разных знакомых, кто был бы рад оказать ту или иную услугу. Так что давай, я не откажусь поучаствовать в твоем расследовании. И, кстати, я кое-что узнал о смерти профессора Олда. Об этом в интернете не прочитаешь.

– И что же ты узнал? – настораживаюсь я.

– Если расскажу, то не испорчу и этот вечер? – серьезно спрашивает он.

– Я уже говорила, ты и прошлый не испортил. Рассказывай.

– В общем, в этой истории меня, как и полицию, мучило несколько вопросов, помимо главного – кто же это сделал. Первый – куда пошел профессор Олд в день смерти и зачем? Медсестра, которая тогда дежурила, рассказала, что говорила с ним и ей его поведение показалось странным. Последние дни он был возбужден и чем-то очень взволнован. Но говорить об этом не хотел. Утром он пропустил завтрак и сказал медсестре, что ему срочно нужно в город по каким-то своим делам, хотя последний год за пределы учреждения ни разу не выходил. Сестра вызвала ему такси. Как рассказал охранник, профессор Олд ждал такси у ворот, но ему кто-то позвонил, и он попросил охранника отменить вызов, а сам пошел через лес в сторону основной дороги. Охранник подумал, что кто-то из знакомых предложил профессору подбросить его в город или он передумал ехать на такси и решил прогуляться до автобусной остановки. Погода была хорошая, а через лес до основной дороги идти всего минут десять-пятнадцать. У них заведение открытое, так что постояльцы могут выходить в любое время. Его тело нашли рядом с тропинкой. Никаких камер в лесу, естественно, нет. Полиция проверила его телефон, но тот звонок отследить не удалось, он был сделан с одноразового номера. И вывод напрашивается сам.

– Это не случайное нападение.

– Именно. Только зачем убивать старого профессора, который живет в доме престарелых?

– Может, кому-то нужны были деньги? Наверняка у него имелись какие-то сбережения, наследство.

– У мистера Олда не было ничего. Все свое имущество он передал в распоряжение благотворительного фонда и дома престарелых еще несколько лет назад. Никакого смысла его убивать. От научной деятельности он давно отошел. На пенсии не занимался ничем таким, что могло бы вызвать чей-то интерес или зависть. Никаких научных трудов.

– Тогда зачем?

– Это самое странное. Какой мотив? Полиция в ступоре.

– И я тоже.

– Ты хорошо его знала?

– Не настолько, насколько хотелось. Скажи, а полиция нашла его дневник?

– Про дневник ничего не слышал. Но могу узнать. Ну что, ты допустишь меня к своему расследованию? Я могу быть полезен.

«Ладно, – думаю я. – У меня самой все равно ничего не выходит, топчусь на месте, будто попала в Бермудский треугольник. А он действительно может помочь. И хочет помочь. Почему бы и нет?»

– Хорошо, я не могу рассказать тебе всего о моем «расследовании», – показываю пальцами кавычки, – но мне действительно нужна твоя помощь.

– Отлично, я готов и правда хочу тебе помочь.

Мы пьем вино, едим сыр, окуная его в сладкий, тягучий медовый нектар и инжирное варенье. У каждого сорта сыра свой характер, структура и послевкусие.

– У меня есть имена четырех человек. Но я не могу сейчас объяснить, почему меня интересуют именно они.

Он уже открывает рот, чтобы задать вопросы, но я прерываю их с ходу:

– Погоди, давай я скажу то, что могу сказать.

Альберт согласно кивает и отправляет в рот оставшийся кусочек артишока.

– Так вот, есть четыре имени, но нет, на мой взгляд, никакой связи между ними. Ни одной ниточки, абсолютно ничего. И все же я уверена, эти люди не случайны, их что-то объединяет. И я это «что-то» упускаю – какую-то деталь, точку соприкосновения. Может, ты увидишь связь или нащупаешь то, что свяжет их вместе. И, скорее всего, именно это поможет нам понять, почему умер мистер Олд.

– Сделаю все, что смогу. И пока задавать вопросов не буду, но ты мне обещай, что, когда мы в этом разберемся, ты все-все расскажешь.

– Я бы очень хотела дать такое обещание, но не могу, – грустно отвечаю я.

– Почему?

– Потому что это очень долгая и неправдоподобная история. Да и вообще. Лучше, наверное, забудь об этом.

– Ну уж нет, – оживляется он. – Ты хочешь отнять у меня шанс сделать для тебя что-то значимое?

Я робко улыбаюсь.

– Вот, не хочешь же. Тогда давай имена.

Он достает свой навороченный телефон и смотрит на меня в ожидании:

– Ну же, диктуй.

– Ладно. Первый – Иосиф Олд, нужно понять, почему его убили. Второе имя – Элиза Локс, молодая девушка, наркоманка. Мое имя тоже можно добавить в этот список как дополнительное, пятое.

– Но… – Альберт недоуменно хмурится.

– Подожди, я не договорила. Но мы этого пока делать не будем. Так что четыре имени.

– Хорошо.

– Ну и… – Моя нижняя губа начинает немного дрожать, на глаза наворачиваются непрошеные слезы, я сжимаю челюсти, глотаю остаток вина и хриплым, померкшим голосом добавляю: – Кир Джонсон, осужден за убийство, и Лина Маккольм – его жертва.

Есть еще одно имя, которое я не называю по нескольким причинам. Во-первых, в том теле я была всего раз, может, по случайности или для того, чтобы увидеть и хорошую сторону жизни. То перемещение оставило по большей части положительные, очень даже приятные воспоминания. Конечно, его нельзя назвать идеальным, но оно стало отдушиной, передышкой, словно я попала в совершенно другой мир. Во-вторых, я знаю этого человека и могу связаться с ним сама, когда мне это потребуется.

Глава 8

Как оказалось, быть одиноким стариком или никому не нужной официанткой в чем‐то даже проще, чем всеми востребованным членом общества.

Три месяца назад

В то утро – это было три месяца назад – я открыла глаза и увидела большую комнату, залитую солнечным светом. Ощутила нежность шелковых простыней, мягкое воздушное одеяло, идеально удобную подушку под головой. Было слышно, как за окном чирикали птицы, я почувствовала легкий аромат чего-то сладковатого. Запах был незнакомым, но очень приятным. Я понежилась в постели еще пару минут, но интерес, где я и кто, перевесил все удовольствия. Откинув одеяло, я увидела на светло-голубых простынях длинное, подтянутое мужское тело. Я не испугалась – это был не первый мой опыт переселения в человека противоположного пола. Но уже сейчас он казался намного приятнее предыдущего. Я посмотрела на ухоженные руки, на трусы-боксеры от известного бренда.

«Ну наконец-то мне повезло! Неужели я попала в тело какого-то успешного крутого парня и буду наслаждаться его жизнью?» – обрадовалась я, и губы растянулись в улыбке.

Меня немного взбудоражило от предвкушения. Я поднялась с постели и оглядела комнату: просторная светлая спальня с огромным окном, обрамленным превосходными, однозначно сшитыми на заказ бежевыми шторами. Кровать огромная, размера king size, не меньше, с каждой стороны которой расположились прикроватные тумбы. На моей лежал планшет, а на другой – книга и пара женских журналов. Слева разместился красивый светло-бежевый комод.

Пританцовывая, я подошла к комоду, на котором заметила небольшую бутылочку темного стекла, на этикетке которой было написано «Иланг-Иланг». Из бутылочки торчали длинные, почти черные палочки, от которых исходил тот самый приятный аромат. Мне понравился запах, и я постаралась запомнить название. Еще на комоде разместилась хрустальная ваза с прозрачными камешками, несколько больших декоративных свечей и необычное миниатюрное дерево, названия которого я не знала, но оно наверняка должно было быть точной копией своего большого собрата. Я бы с удовольствием разглядела его повнимательнее, но хотелось поскорее изучить всю обстановку.

В каждом из ящиков комода царил поразительный порядок: носки, трусы, майки уложены ровными стопками и идеальными рядами.

«Удивительно!» – восторженно подумала я. Мне стало еще интереснее, кто этот сверхчеловек.

Я пошла дальше, ступая босыми ногами по теплому полу, решив пока не надевать темно-коричневые тапочки, стоявшие рядом с кроватью. Выглянула в окно: второй этаж, на улице несколько деревьев, усыпанных зелеными листьями. На одном из них кормушка для птиц. Чуть дальше влево – уютный уголок для барбекю с плетеными креслами, столом и мангалом, а рядом небольшая светлая постройка. Весь участок покрыт ровным стриженым газоном, который пересекали только каменные дорожки. Справа забор, вдоль которого тянулась целая вереница кустов гортензии.

Красота, потрясающая красота.

Я снова оглядела комнату. Напротив кровати две двери. Открыла первую, вошла в темную комнату, ища рукой выключатель, щелкнула и не поверила глазам – гардеробная! Длинная просторная комната, вдоль стен которой развешаны вещи, под ними шкафчики и полки с обувью. Правая сторона мужская – видимо, моя. Много брюк, рубашек и пиджаков, реже встречались кофты, футболки и джинсы. С краю висели спортивные костюмы, но их было всего три. Опустила взгляд на обувь: ботинки и туфли начищены, мне показалось, что пара кроссовок выглядели как новые, без единого пятнышка на белой подошве. Вторую половину гардеробной комнаты заполняли платья, юбки, кофты и туфли. В основном приглушенных тонов, ничего яркого.

«Интересно, а это чье?» – подумала я, разглядывая одежду и тут услышала:

– Милый, ты что тут делаешь?

Я застыла около платьев, не поворачиваясь, будто, если я не буду шевелиться, женщина за моей спиной возьмет и просто уйдет.

– Присматриваешь мне платье на вечер?

– Да, – произнесла я, все еще не оглядываясь.

Почувствовала, как меня обхватили руки, девушка прижалась ко мне. По ощущениям, она была намного ниже меня – ее лоб прикасался к моей шее, – у нее были тонкие запястья и бледная кожа. Я стояла не шевелясь. Как реагировать, не знала, но реагировать было необходимо. Неуклюже обняла женские руки. Мои большие ладони полностью накрыли ее.

– Ты у меня такой заботливый. Но давай сначала завтракать. Жду тебя внизу, – произнесла она нежным голосом и отстранилась.

Я выдохнула.

«Теперь у меня еще и девушка есть или даже жена. Конечно, мне только этого и не хватало! – подумала я. – Ну почему я не одинокий свободный парень-миллиардер? Всегда найдется какой-то подвох. Всегда!»

Взяв с вешалки темно-синий спортивный костюм, натянула штаны и футболку, кофту оставила на вешалке и вышла из гардеробной. Откуда мне было знать, в чем этот мужчина ходит обычно по дому, но предположила, что не в трусах.

За второй дверью оказалась просторная ванная комната, от которой захватывало дух. Стены в мраморной плитке, две раковины и роскошное зеркало с круговой подсветкой. Большие полотенца весели на крючках, а маленькие, для рук – на длинной штанге под раковиной. Посмотрела в зеркало и застыла от удивления.

Я оказалась в теле Давида Инмаска, моего декана из университета! Вот уж чего точно не могла себе представить! Но я безумно обрадовалась, это было отлично, восхитительно – хоть кто-то знакомый из прежней жизни. Может, это перемещение досталось мне в награду? Человек с прекрасной жизнью. Тот, кем многие мечтали бы побыть хоть денек. Богатый, важный, успешный ну и, само собой, красивый.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

От платформы 9¾ отправляется поезд до школы волшебства Хогвартс в романе Дж. К. Роулинг «Гарри Поттер» и его экранизации.

Вернуться