Дарья Литвинова
Холодное послание

© Литвинова Д.С., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Любимое время года у всех разное.

Для кого-то это весна: черные прогалины, взъерошенные воробьи, разлетающиеся брызги тающих сосулек, цвет яблонь, первые листья и общее предчувствие счастья.

Для кого-то это лето. Жаркое солнце, пыльные тротуары, нагретые солнцем стены домов. Пузырящиеся гребешки на волнах, ракушечные пляжи, майки на бретельках и сандалии.

Для дачников отступление – огурцы, помидоры, укроп, запотевшие банки, пар на летней кухне, засолы, засолы, засолы… и – горделивые ряды закаток, готовить которые не желает никто, а по зиме потребляют в три глотки с большим удовольствием.

Для кого-то жизнь невозможна без осени. Без летящей седой паутины и шуршания листвы под ногами, без мокрого асфальта с прилипшими к нему красно-желтыми кленовыми узорами, без серого низкого неба, без ветра с колючими дождинками.

А кто-то любит зиму.

Зимы в теплом крае всегда разные, и погоде глубоко наплевать на приметы – мол, будет на Ильин день дождь, значит, зима пойдет сухая. Да хоть разразись на Ильин день небо Ниагарой, чуть испортит атмосферу циклон – и вот, пожалуйста, в декабре мокрый снег, в январе распускаются почки на деревьях, в феврале два дня заморозков – и пятнадцать градусов до весны. И хоть ты тресни.

Но бывают и зимы классические.

Всю ночь что-то шуршит за окном, и в форточку влетают мелкие холодные порошинки, а ты только укрываешься теплее и прижимаешься лицом к подушке. Утром встаешь… город покрыт снежной пеленой, и то, что вчера было изломанным и уродливым – пушистые, красивые, гладкие линии, бело-серебристый покров, искрящийся миллиардами совершенных по структуре снежинок. Слева была газовая башенка? – вот снежный холм, с трогательными закруглениями на верхушке. Машины – маленькие сугробы, деревья – пушистая сказка, на карнизе – мехом снежная шапка. Звонко хрустит снегом первый прохожий, уминая его под ногами. Небо низкое, насупленное, словно примеряется – где еще не доведен город до совершенства, куда направить снежные облака?.. и холод, сухой холод воздуха. И не верится, что снова будет весна.

Легостаев зиму не любил по трем причинам: вечно замерзший автомобиль, убийственная наледь под ногами и, как следствие, поток переломов в травматологию.

В «травму» он пошел работать, как сам любил говорить, «из желания спасать и помогать». Ему вообще были присущи пафосные выражения: «спасать и помогать», «возвращать утерянное счастье», «соединять разломленное вновь». Мама Легостаева была учителем русского языка, а папы не было изначально – вот и нахватался высокой словесности, потому что мать вместо семейных вечеров таскала сына по театрам и операм лет так с трех. Она бывало часами могла декламировать отрывки из повестей и романов, память у нее была изумительная – и, к счастью, передалась Легостаеву, запоминавшему огромные главы из учебников за вечер. Мама мечтала, что сын тоже станет на преподавательскую тропу, но жизнь Легостаева была направлена на травматологию с пяти лет, и перечить она не могла.

В свой день рождения – первый некруглый юбилей – маленький Легостаев важно топал по разноцветным плиткам площади рядом с кинотеатром, держась за руку матери. У мамы была высокая прическа, рассеянная улыбка и строгий костюм из джерси. Легостаев заметил голубя и шуганул его – голубь пролетел метр и затих. Выпростав руку, Легостаев побежал за голубем следом; маму на площади отвлекла знакомая, учитель географии, доставшая билеты на премьеру «Мастера и Маргариты» в исполнении Ревякина, Астафьева и Мыльской: жуткая редкость в их городке. Мать стала судорожно прикидывать, как устроить ребенку очередной праздник и приобщить к искусству; означенный ребенок в это время, сопя от напряжения, гнался за голубем и не заметил, как залез за бордюр – в окружавшую кинотеатр березовую рощицу. На него сразу пахнуло запахом земли, сыростью, а голубь, вспорхнув и затрепетав крыльями, исчез в вышине. Легостаев чуть растерялся, и тут к нему шагнул мужчина в желтом замызганном брызговике.

Повзрослев, Легостаев долго анализировал свои ощущения. Неприятный запах. Мгновенный страх – где мама? кто это? что он хочет сделать? Сосущий ужас в животе. Подкатившая к горлу тошнота, когда мужчина взял его за плечо заскорузлыми пальцами.

«Не бойся, не бойся, потрогай, смотри, какая штучка, а я куплю тебе конфеты, ты любишь конфеты? не бойся…»

Завороженно, хлопая ресницами, маленький Легостаев смотрел, как мужчина распахивает плащ и торопливо вытаскивает из просторных семейных трусов бледно-розовую штуку, заросшую по краям волосами, и тычет ему в ладонь. Завопив, Легостаев шарахнулся в сторону и побежал, не разбирая дороги, размахивая руками, пока не споткнулся об камень и не упал лицом в землю. Продолжая орать, он вскочил и, прихрамывая, понесся дальше, снова упал, на этот раз набрав полный рот земли, пополз, цепляясь ногтями за почву, словно от этого зависела его жизнь. Все это длилось от силы минуту – с погони за голубем до второго падения, – но Легостаеву показалось, что прошла половина жизни. Услышав его первый крик, краем глаза следившая за ним мама кинулась в рощицу, за ней побежала географичка, и эксгибиционист удрал быстрее кошки – его даже не заметили. Брыкающегося и орущего Легостаева мать прижала к себе, стала успокаивать, сама на грани истерики, а географичка поймала такси, и втроем они поехали в травмпункт. Легостаеву, который с присущей ему грациозностью ухитрился заработать открытый перелом, сразу впрыснули крохотную дозу обезболивающего, и он с интересом, хотя и всхлипывая, следил за окружающими. Особенно ему понравился доктор – этакий архангел в белоснежном халате, который с непринужденной легкостью возвращает людям здоровье; доктор сложил ногу и ему, причем так талантливо, что через месяц Легостаев бегал с мячиком вопреки требованиям соблюдать пассивный образ жизни, и уже до тридцати двух лет с ногой проблем не возникало, а перелом, как Легостаев потом узнал из собственной карты, был сложнейшим – странно, что нижняя конечность вообще не стала усыхать. С тех пор он только и делал, что складывал сломанные веточки и склеивал их сначала пластилином, потом клеем, потом гипсом; изучал сначала журналы «Здоровье», потом «Медицина: хирургия», потом специализированные издания; интересовался сначала биологией, потом анатомией, потом спецкурсами мединститута, уже в восьмом классе.

Мужчину-эксгибициониста поймали спустя сорок минут после того, как учитель географии из такси позвонила в дежурную часть и сообщила о происшедшем; им оказался бывший заводской истопник, а ныне – инвалид второй группы по, как говорят, общему заболеванию, тихий олигофрен Белков. Кажется, его осудили к принудительному лечению, но Легостаев в подробности не вдавался: мать на суд его не повела, и показания следователю он не давал, только мама, как представитель потерпевшего, рассказала все в отделении милиции, приложив справку, что ее сын допрошен быть не может по показаниям здоровья. Справку приняли, Легостаева не трогали, но оперативность, с которой милиционеры вычислили и поймали маньяка, запала ему в душу настолько, что Легостаев всерьез колебался одно время между юридическим факультетом и медицинским и выбрал последний не в последнюю очередь потому, что боялся курса лекций по философии: вот уж что он разуметь не мог. Но на всю жизнь он сохранил уважение к правоохранительным органам, тем более что в двадцать три у него обнесли вчистую квартиру, украв дорогостоящую технику, однако с помощью служебно-разыскной собаки преступники были обнаружены, а техника возвращена практически полностью: за исключением плеера и двух колонок, что жулики успели толкнуть на рынке «Привоз».

В травматологии у Легостаева были свои любимцы и свои, как он говорил, «отвращенцы».

Любимцами он называл тех, у кого полученные травмы были результатом несчастных случаев – будь то травма на производстве, или ожог возле плиты, или перелом в физкультурном зале. Отдельным списком шли переломы ног при беге – уж тут Легостаев старался, себя не помня. К «отвращенцам» относились те, кто получал травмы по глупости – неудавшиеся самоубийцы, которых по ошибке привозили с порезанными венами не в хирургию, переломы рук и лодыжек на скользком, зато чисто вымытом полу, сотрясения головного мозга по пьяни и легкие ушибы копчика. Третьим видом были те, кто получал травмы на уличном льду.

Из-за них Легостаев зиму и не любил.

Несчастные, пострадавшие из-за чужой халатности люди сыпались в травматологию кучами. Вывих, ушиб, перелом, сотрясение; смещение, трещина, рана, гематома; кровь, опухшие конечности, неестественно вывернутые суставы, боль, слезы, бледные, застывшие лица. И ведь не делал человек ничего – просто шел по асфальту, который намедни припорошил снежок, потом залил зимний злой дождик, а после закатал ночной мороз. Где дворники с окладом размером с официальную зарплату ведущего травматолога Легостаева? Где они, с лопатами и бодрым настроением духа? Где щедро выделяемый государством и столь же щедро вывозимый на дачи и коттеджи вышестоящих лиц песок для посыпки улиц? Подорожал песок, извольте реагент – от которого изжевываются шины и трескается покрытие асфальта. Где соль?.. Ах, вы изволите соль, так это не к нам, это к Минпищпрому, и плевать, что на дорогу соль сыпется отнюдь не пищевая. И вот результат – снежная зима и прирост травмированных в двадцать семь процентов. Так это для государства прирост, для отчетов, а на деле – многодетная мать с переломом руки, бабушка семидесяти лет с вывихом берцовой кости и посиневшими от боли губами, мальчишка-скрипач с трещиной в кисти.

Привет, коммунальные службы!..

За это Легостаев зиму не любил. Он вправе был ненавидеть и все остальные времена года – за аварии, за переломы на «тарзанках», за порезы после ныряния рядом с ржавыми баржами, за много другое; но зима представлялась ему врагом. Черт его знает почему.

В приобретенных в модном магазине ботинках «Гриндерс» на шипах холодным зимним утром он бодро шел от своей пассии – Леночки Маликорской, очаровательного создания с розовыми губками, розовыми щечками и розовыми ногтями, крашенными лаком. Леночка всерьез хотела сменить свою фамилию, Легостаев всерьез хотел этому способствовать, но мешало одно: бывший муж Леночки, который восстал против потенциального жениха, как рабы против патрициев. Чего угодно, но этого Легостаев ожидать не мог и совершенно потерялся перед напором рогоносца. С присущей ей дипломатией, Елена развела борцов по разным сторонам ринга и, заняв сторону Легостаева, подключила к проблеме бывшую свекровь; та, при совместной жизни Леночку ненавидя, тут приняла живейшее участие. На христианское Рождество Легостаев сделал Елене предложение, получил слезное согласие с горячим поцелуем и теперь направлялся на работу в прекрасном расположении духа.

Свернув на улицу Зеленую, он заскользил на корке льда и схватился за забор; начинается, мрачно подумал травматолог. Сегодня повалит табор пострадавших, и только успевай лечить беду от царапины до кости наружу, а все почему? Халатность плюс неуклюжесть, черт подери… вот, очередной! Рефлексы действовали быстрее разума – увидев лежащего возле заснеженной колонки мужчину, Легостаев, шаркая «Гриндерсами», подбежал к нему и наклонился.

И тут же отскочил назад.

Мужчина лежал неподвижно, скрючившись в три погибели, поджав колени; лицо его было сине-белым, и Легостаев понял, что перед ним покойник, причем покойник несвежий, вечерний – уж этому их в мединституте учили. Он опасливо подошел снова и, превозмогая брезгливость, снял перчатку и пощупал на шее вену – пульса не было, а шея закоченела. Легостаев посмотрел повнимательнее и вдруг увидел, что на груди трупа, просочившись сквозь рубашку, темнеет пятно засохшей крови.

Травматолог был человеком сугубо гражданским и переломы вправлял с ангельским терпением, но криминала на дух не переносил. Более того, его практически тошнило от вида трупов: вырывающиеся и скулящие пациенты были хотя бы теплыми, а вот мертвецы с их ледяной кожей навевали мысли о бренности всего сущего намного явственней, чем плакаты в морге с проекцией Osseus. Перед Легостаевым лежал мертвый человек – и, скорее всего, убитый человек.

– Мамоньки, господи, что делается-то, что делается, у моего дома-то! – завопил женский голос совсем близко, и тень метнулась в калитку с белой табличкой «2». Легостаев понял, что очевидцем был не он один, но особо не обрадовался: сейчас от женщины толку мало, а труп лежит часов так семь, вон роговицы высохли, да и губы, несмотря на мороз, нехорошие… Нужно было вызывать соответствующие службы, но его телефон, как назло, вследствие халатности хозяина был разряжен: Легостаев забыл зарядное устройство на работе, а у Леночки нужного шнура не оказалось. Он усмотрел маячащую за забором хранившую молчание плотную фигуру в ватнике и крикнул:

– Простите, вы можете позвонить в милицию?

Фигура встрепенулась, пошевелилась и шагнула навстречу.

– А чтой-то?

– Да вот… – Легостаев решил не поднимать панику, – обокрали меня!

– Ах ты ж, бедненький, – посочувствовала фигура из-за забора, но на улицу не вышла. – Так ноль-два набирай!

– Так телефон сел!

– Ах ты ж… ну давай я позвоню, – смилостивилась фигура и отправилась в дом.

Группа немедленного реагирования оправдала свое название: спустя семь минут, Легостаев засекал, на месте оказался уазик с заспанным водителем и двумя сотрудниками патрульно-постовой службы. Старший, лейтенант лет двадцати трех, первым вылез из автомобиля и направился к Легостаеву.

– Ну что тут у вас… епт твою в рот, – высказался он и дернул рукой второму гээнэрщику. – Это что у вас?!

– Труп, – сообщил Легостаев и добавил: – Мне кажется, его убили. Я, знаете ли, врач.

Эта фраза, которую он, благодаря маме, всегда произносил с гордостью, показалась неуместной на фоне мертвого тела и сугробов; вдобавок ко всему, валил мокрый снег, залепляя глаза и приминая прическу.

– А… это его ограбили? – спросил лейтенант, отступая к машине за рацией.

– Никого не грабили, – сообщил Легостаев с сокрушенной физиономией, – я просто не хотел соседей пугать. Это по моей просьбе вас вызвали – мобильный сел.

– Что ж вы так шутите, – сурово произнес второй гээнэрщик, вылезая из патрульного автомобиля. – Совсем другая группа бы выехала, сразу с операми… Видать, давно лежит? – спросил он, кивая в сторону трупа.

– Минимум с двенадцати ночи.

– Висяк…

– Двадцатый «Радуге»… двадцатый «Радуге»… – повторял лейтенант в рацию. – У нас убой на Зеленой, два… повторяю, убой на Зеленой, два… на месте Мацкевич и Трошенко, как поняли?

– Понял, двадцатый, идет группа, как поняли.

– Понял, отбой…

Через двадцать минут на месте происшествия закрутилась круговерть.

На Зеленую, 2, прибыли четыре машины – две патрульки, один «ровер» и один «жигуленок», судя по виду, штабной. Выползли соседи – строить версии, стали останавливаться прохожие – выстраивать догадки; сотрудники, кому положено, мрачно осматривали труп и доставали из сумок планшеты. На «ладе-калине» прибыл грустный мужчина с чемоданом, как понял Легостаев – медицинский эксперт. Он еще немного потолкался среди толпы, чтобы быть ближе к трупу, – интересно узнать, от чего он умер. Еще полметра, и из-за спин будет видно… еще…

– Гражданин! – сурово окрикнули его сзади, и травматолог тотчас же обернулся. Рядом с ним стоял дюжий прапорщик по полной форме, поправляющий кепку. – Гражданин, вы кто?

– Я?.. – Легостаев растерялся. Он первый раз столкнулся с ситуацией, когда очень трудно объяснить, кто он. – Я тут… проходил, вас вызывал, через соседей… Я травматолог, остался на месте, мало ли.

– Мало ли – что?

– Мало ли, придется кого-то… – Легостаев запнулся, а потом зачем-то ляпнул: – Спасать и помогать.

– Спасли и помогли? – сердито поинтересовался кто-то рядом, и травматолог, быстро обернувшись, увидел высокого парня в черной куртке-дутике, который прижимал к уху телефон. – Тридцать человек собрали, а все равно оцеплению – грош цена… алло! – сказал он в трубку. – Собаку тоже возьмите, тут и так затоптали половину, может, хоть она что скажет. Вы пройдите за ограждение, здесь сейчас работают, – сказал он уже Легостаеву. – Не мешайте, гражданин.

– Я хотел помочь.

– Кому? – парень посмотрел на него немигающим взглядом. – Кто лежит, уже не поможешь, а если хотите помочь нам – идите вон к той машине с мигалкой, вас сейчас опросят. Паспорт, кстати, с собой?

– С собой…

– Дайте сюда.

Легостаев кивнул, полез в карман куртки и выудил оттуда паспорт в красивой кожаной обложке, протянул парню. Тот взял его двумя пальцами и быстро пролистал.

– А вы живете на Ленина, двадцать? – вдруг спросил он и посмотрел травматологу в лицо. – Никогда вас не видел.

– Нет, у меня там регистрация, а проживаю я по Крупской, 241… такое вот интересное совпадение, Ленина и Крупской, – зачем-то попытался пошутить Легостаев, хотя место для шуток было совсем неподходящее. – А что?

– Ничего, – ответил парень, возвращая паспорт. – Идите к автомобилю.

Легостаев послушно пошел к патрульной машине и подвергся опросу: где проживает, кем работает, что делал в этом районе ранним утром, как зовут девушку, к которой направлялся, и прочая, прочая, прочая. Травматолог честно отвечал, что девушку зовут Елена, что в браке они официально не состоят, что вчера они праздновали Рождество, и поэтому утром он вышел пораньше, чтобы успеть на работу, а машину не брал, ибо, как истинно верующий, приложился вчера к клюквенной настойке и не хотел показывать промилле гаишникам. Краем глаза он поглядывал, что делается на месте происшествия, – все было для него вновь и интересно. Парень в дутике ругался с кем-то по телефону, одновременно рукой удерживая за локоть человека с капитанскими погонами на форме; труп уже сфотографировали, и пожилой человек с серебристым чемоданом, натянув на руки одноразовые перчатки, трогал веки, пытался перевернуть мертвеца на бок. Двое сержантов ему помогали. Поодаль бабулька в растянутом свитере тыкала пальцем в сторону трамвайных путей и что-то рассказывала толстому сержанту.

– Распишитесь здесь, здесь и здесь! – рявкнул участковый из патрульной машины и сунул Легостаеву ручку. Притопывая на месте, травматолог тщательно перечитал объяснение, машинально отмечая ошибки в пунктуации, потом поставил замерзшей рукой три подписи под галочками и протянул лист обратно. Поворачиваясь, он поскользнулся на обледенелой плитке, нога поехала, и рукой он зацепился за борт уазика, поцарапав указательный палец.

«Все-таки поганая вещь – зима», – думал он, трусцой спеша к остановке маршруток и на ходу натягивая перчатки.

«Ненавижу зиму», – мрачно думал Калинин, трясясь в дежурном автомобиле: свой пришлось оставить возле дома по причине лысой резины. В позапрошлую зиму она его не пугала, в прошлую – немного нервировала, но этот декабрь выдался такой скользкий, что двигаться на семерке без замены шин было бы самоубийством. А опер без машины – что за опер? У тебя контора на улице имени великого Гастелло, а здание отдела следственного комитета – на Демидова, что в середине города; успей перед светлыми очами руководства предстать, пару бумаг черкануть, потом рысью мчись в комитет, чтобы там все доложить, – и хорошо, если начальник розыска или зам тоже едет, можно на хвост упасть, а так – добирайся сам. В комитете следователю все по убийству доложи, ценные указания выслушай, хотя поступать в восьмидесяти процентах случаев будешь наоборот, и валяй на место происшествия – слушать, как умы бродят. Есть помощник – можно и его послать, а вдруг упустит частичку информации? Да и беседовать с некоторыми нужно с глазу на глаз. А на Гастелло доставляют вдруг жулика, которого ты уже месяц по городу вылавливаешь, с ним тоже надо поговорить; а тут же скромная проститутка с улицы Московской, что в другой стороне от отдела, сообщает, что знает подозреваемых по районному квартирному висяку, только вот «ну совсем, ну со-о-овсем» не может приехать по причине отсутствия денег на общественный транспорт. И мечешься, словно ужаленная собака, часов до десяти вечера, а понятия «дом», «отдых» и «любимая девушка» никто не отменял. Просто с такой работой они отпадают потихоньку – сначала отдых, потом девушка, а потом и ночевать в кабинете начинаешь…

Семерка спасала Калинина хотя бы от унизительных просьб: «А не поедет ли кто в ту сторону?» Дело было даже не в плате за проезд, хоть на зарплату опера в шесть мест туда-обратно тоже каждый день не наездишься, а шутка ли: ты выложи-отдай в день сто-сто двадцать рублей, а умножь на тридцать дней, ну пусть на двадцать пять: две с половиной только на общественный транспорт. А сигареты, а непредвиденные поездки, а пожрать перехватить? А время с восьми утра тик-так, тик-так, и каждая секунда дорога, бывает, и частника приходится ловить, хоть они и душевные попадаются, за полцены отвозят. Вот в этом и кроется основная проблема: нет машины – нет времени. То троллейбус станет на кольце, то трамваи отчего-то сгрудятся стройной толпой в районе мясокомбината, а время опера – это золотой песок сквозь пальцы, поймал – будет тебе счастье, промедлил – ушла информация, растворилась, «…как белых яблонь дым»…

«Симу» пришлось оставить во дворе – чуть не упав, спускаясь по ступенькам у подъезда, Арсений Калинин пришел к выводу: автомобиль нужно поберечь. Ну проедет он километр до конторы, ну вывернет, имитируя ногой АБС, на прямую главную дорогу – а где гарантия, что в этот момент в бок не влетит вытаращивший глаза владелец какой-нибудь «таврии», кому и права выдавать не стоило бы, не то что реально за руль сажать? А потом – разбирательство, спецдонесение по линии отдела, и когда машину починишь – неизвестно. Да и сам грешен – с такими колесами и по воде автомобиль уже с трудом тормозит, начинается аквапланинг с плохим исходом, а если на лед?

Мысли Калинина переключились на мертвого мужчину, обнаруженного сегодня утром на улице Зеленой.

Улица маргиналами не славилась, да и покойник на бомжа нуждающегося похож не был – крепенький молодой дядька с развитой мускулатурой, во рту фикса, на плече – две рыбы синими чернилами и колючка вокруг бицепса. Чистый, подстрижен хорошо, на правом пальце – простенькое кольцо «Спаси и сохрани», в кармане – двадцать рублей и расческа с поломанными зубцами, на ногах – недешевые ботинки на шнуровке. Трусы-боксеры чистейшие, новые, с претензией, на левой щиколотке белая полоска шрама. Ясно, обобрали покойного безбожно: ни телефона, ни бумажника, ни цепочки на шее – а была цепочка, умница-собака Барсик – вот же идиотское имя! – покопавшись, сдышала снег возле уха трупа, и изумленным взорам предстал тоненький золотой крестик. Слетел, видно, – не в кармане же покойный его носил. Только вот когда обобрали: до смерти или после наступления оной?.. Тот же Барсик и нож нашел, лежал в заледенелых голых кустах по нечетной стороне улицы, и отпечатки на ноже эксперт, поколдовав, обнаружил и зафиксировал, только толку от этого ноль: не проходили найденные «пальчики» по АДИС «Папилон».

Самое неприятное, что покойник опознан не был.

В этом районе редко находили неопознанные трупы – слишком густо были натыканы друг к другу дома в частном секторе, слишком мало чужих забредало в тихий пригород, чтобы их никто не мог узнать. В основном в морг доставлялись если не дальние родственники зарегистрированных в районе граждан, то их знакомые, реже – приятели знакомых. Обычно участковый либо сам узнавал в трупе личность ранее пасшегося на территории маргинала, либо – если УУМ был халтурщиком или покойник действительно был «залетным» – призывал на помощь соседскую братию. Братия, присмотревшись, в девяноста пяти случаях из ста начинала галдеть о каком-то Витьке, который «надысь вот этого притащил» или «вчерась с вот этим пил», после чего выцеплялся из частного массива Витек, таращивший честные глаза и называвший хотя бы имя покойного. Есть имя, есть примерный возраст – пусть иногда и трудноопределимый, – а иногда есть еще и место жительства (хоть в основном и называемое «в районе прудов», но все же с привязкой к местности). Покойничек пробивался по данным информационной базы «Меридиан», находился и в морг ехал уже со справочкой, как опознанный. А бывало и так, что в кармане лежал замызганный паспорт либо смятая его ксерокопия – тут уж вообще проблем нет, сличил лицо с фотографией – и отправляй смело…

С найденным возле дома № 2 по улице Зеленой трупом все было не так.

Первой обнаружила его соседка, которой нужно было вести ребенка в детский сад; а точнее, даже не соседка, а ее малыш. Пока она волокла его за ручку в одну сторону, к трамвайной остановке, дитя рвалось в другую с воплями: «Мама, посмотри, там дядя!» Мама на дядю смотреть решительно не хотела, потому что у нее были опасения из-за трамвая: лепил крупный снег, а ну как движение остановят, и вместо сбагривания чада на руки воспитательнице придется тащиться к свекрови и униженно просить посидеть с малышом до вечера, да еще, может, и не получится ничего, тогда придется ехать через весь город к матери. Однако настырный детеныш упирался и выворачивался, и маме пришлось глянуть – что там.

«Там» оказался чуть припорошенный снегом мужчина, лежащий в неестественной позе рядом с укутанной полиэтиленом водяной колонкой. Народ в России в 2010 году к трупам уже привык, каждый день по телевизору в передачах от «Новостей» до «Любовь Энрике» пару-тройку покажут, но одно дело – видеть по телевизору, а другое – стоять в трех метрах от окоченевшего тела. Животное любопытство почти всегда тянет людей посмотреть на чужую смерть – этим они словно отгоняют свою; мама упрямого малыша подошла ближе и ахнула: мужчина был мертв, а грудь его украшал узор из запекшейся крови.

К сожалению, многие проходят мимо, увидев беду, – кто торопится на работу, кто стесняется набрать «02», кто не хочет давать объяснения по поводу того, что делал в этом районе, а кто имеет криминальное прошлое и не хочет попасть под подозрение. Да и сама процедура – дело муторное: дождаться приезда ГНР, дать объяснения участковому или сотруднику ППС, добрая половина из которых пишет медленно и с ошибками, тщательно продиктовать свой телефон и ждать: если криминал, вызовут в качестве свидетеля, то есть еще один день будет потерян. Проще ужаснуться и отправиться по своим делам: авось какая старушка или бомжик, коим делать нечего, труп найдут и кому следует позвонят. Так теряются важные улики и ключевые свидетели, и с этим ничего не поделаешь. Но есть еще две категории людей: те, кто правильно понимает слова «гражданский долг», и те, кого с детства приучили к трем заветным телефонам – 01, 02, 03, а также обязательности их набора. Первые, видя криминал, звонят в милицию просто потому, что люди должны бороться с несчастьем; это они прыгают в реку за тонущим ребенком, останавливаются на трассе, чтобы помочь попавшим в аварию, и терпеливо дают показания, даже если сильно спешат. Вторая категория действует рефлекторно, но и это лучше, чем безразличие. Мама с малышом была из второй категории: схватив ребенка на руки, она кинулась назад в дом и набрала номер дежурной части.

Примерно в это же время, размышлял Калинин, мимо бодро трусил травматолог Легостаев, который утоптал вокруг трупа весь снег и тем самым начисто стер любые следы, если они были. Травматолог, видимо, сначала попытался определить, жив человек или нет, а уже потом стал вызывать милицию, приплясывая от холода рядом с трупом и не пуская любопытных. Вроде и дело хорошее сделал, вот только снежный покров оказался утрамбован его шипованными «Гриндерсами» вчистую, Барсик даже к нему чухнулся один раз, да кинолог его остановил по команде Калинина.

Что за мужчина?

И что за странная записка в кармане?

На месте происшествия, в котором фигурирует труп, содержимое его карманов – вещь не всегда важная, но всегда обязательная. Если он неопознан – там может быть паспорт; если предполагается разбойное нападение – проверяется, остались ли деньги, документы, ценности; если имеются основания полагать, что покойник покончил жизнь самоубийством – ищут записку, на всякий случай. Вот и в этот раз судебно-медицинский эксперт вместе с портмоне выудил из кармана мужчины листок разлинованной бумаги – оборвыш с неровными краями: «Милка сука, я наказан. Сто седьмой придет на сверку, отдашь Коре» (пунктуация и орфография изменена). И все. Калинин из этого имел, что неизвестная Милка – может, и неизвестный?! – «сука», то бишь либо ссучился(лась), либо просто неприятная личность. Кто-то «наказан»: а автором записки может быть как покойник, так и его знакомый, а равно и просто живым еще подобрал бумажку – цигарку скрутить, почерк покойного сейчас не проверишь – данные бы его узнать для начала. «Сто седьмой придет на сверку» очень напоминало Калинину милицейские будни: «ожидается проверяющий по агентурным делам», «первый отдел едет на проверку БСП». «Коря»… и того лучше. И все это – сразу после христианского Рождества!

Последнее время у Сурена были проблемы. И рыночного бизнеса они не касались.

Рита поняла это, когда Сурика привезли домой ребята – Костик, Барашок и Толя. Сурик никогда не возвращался домой в компании: мог привести подружку, мог приехать на чужой машине, собрать вещи и исчезнуть на пару дней – после этого в квартиру обычно ломились незнакомые «быки», которым Рита не открывала, – а потом появиться вновь; но пьяным до такой степени, чтобы три друга притащили его к подъезду, а потом долго объясняли в домофон, кто они такие, и транспортировали невменяемого Сурена до четвертого этажа… этого Ритин брат никогда не допускал. И вдруг…

Новогодняя неделя, восьмое января, «утро после Рождества», когда весь рабочий люд уже торопится на работу во все пятки, а нерабочий допивает остатки роскоши в своих постелях и неторопливо планирует день. Рита встала в это утро пораньше, потому что хотела заскочить в «Табрис» и купить на оставленные Суреном деньги готовых салатов: не резать, не солить, не перчить, не слышать едкого: «Да ты даже в поварихи не годишься». Она натянула на себя широкие штаны, застегнула штопаный лифчик и влезла в кофту-маломерку: все равно не видно под пальто. И тут ребята привели Сурена, злого, с белым от ярости лицом – ее родного брата.

Рита полагала, что во всем виновата их соседка по дому, девушка Саша, Александра Барцева, красотка-эксклюзив: тонкие лодыжки, сведенные лопатки, пепельные ливни волос до ровных плеч. Александра могла легко загнать мужчину в долги, делая своим рабом; могла легко повергнуть обожателя в пучину унижения и так же легко вернуть его, напоминая, кому он обязан реинкарнацией; могла посмотреть, как василиск, и поцеловать, как животворящий ручей. Барцева все эти свои особенности знала и к милостям природы относилась снисходительно.

С Суреном ее свела случайная вечеринка в одном из ресторанчиков, в которые Сурик периодически захаживал, а Барцева часто развлекалась по вечерам. Пепельная Барцева очаровала мрачного, кривоносого Сурика меньше чем за секунду, позволила швырнуть к ее ногам несметное количество долларов и в обмен на оплату капризов позволила ему называться своим «добрым другом». После этого Сурен стал пропадать намного дольше, чем раньше, а после и вообще исчез на неделю и часто стал возвращаться в странном состоянии: перевозбужденный, нервный, обидчивый. Рита старалась ему угодить, выслушав в очередном припадке про Барцеву, но помогало это с трудом. Вот и восьмого января Сурен завалился домой в девятом часу утра, небритый и страшный, швырнул на пол куртку и заорал, что хочет в ванную. Рита бросилась затыкать пробкой ванну и включать горячую воду, а когда вернулась, Сурик уже разделся до трусов и нервно вытаскивал из карманов снятых джинсов ключи, телефон, бумажки с номерами.

– Дура! – заорал он, увидев Риту. – Где халат? Сколько раз просить, чтобы халат был на месте?!

– Ты чего сердишься, Сурик? – ласково спросила Рита, снимая с вешалки теплый халат и подавая ему. – Это из-за Барцевой, да?

– Отвали.

– Я могла бы помочь, поговорить с ней…

– Сказал – отвали! – сорвался Сурик на крик. – Много ты понимаешь! Иди к своим сериалам, «Любовь и голуби» смотри, нашелся, блин, психолог!

– Я не психолог, но…

– И никогда им не станешь, потому что ты – дура! Твой удел – детский сад, ясельная группа, где дети еще возразить не могут, там ты сможешь свою чушь пороть! Уйди с глаз моих!

Он вырвал у нее из рук халат, резко повернулся и влетел в ванную, хлопнув дверью. Пола халата задела столик, с которого на паркет упала початая пачка «Бонда»; Рита присела и осторожно собрала рассыпавшиеся сигареты, смела на ладошку табак. За дверью зашумела вода, и девушка на цыпочках прошла в кухню: разогревать ужин. Она знала, что Сурик после душа сразу захочет есть, а когда поест, немного успокоится, и тогда с ним можно будет поговорить. А раньше можно и не соваться. Зря она начала разговор в коридоре, сколько раз на эти грабли наступает. Действительно, не будет из нее психолога.

Рита училась на первом курсе социально-педагогического института; группа ее подобралась бодрая, стервозненькая, девочки были активными и раскомплексованными, Рита на их фоне сильно проигрывала. Природная стеснительность, неуверенность в себе, да еще и более чем скромная внешность делали ее объектом постоянных насмешек, не давали шансов сблизиться с однокурсницами. Из-за боязни придирок Рита на парах нервничала, плохо запоминала материал и не все успевала записывать, и отметки в табелях появлялись все хуже и хуже. Еще со школы у нее была особенность – устные работы она сдавала великолепно, а письменные делала долго, тщательно, но все равно ухитрялась ошибаться, потому что не могла сосредоточиться до конца. Зная русский язык на крепкую четверку, она до восьмого класса перебивалась с неудов на тройки, пока ей не разрешили сдавать материал отдельно, устно, наедине с преподавателем. Наизусть декламируя поэмы, не сбиваясь ни на секунду, одно четверостишье Рита переписывала около получаса и в итоге делала кучу ошибок. Естественно, математика, русский язык и рисование в число ее любимых предметов не входили, но по остальным в дневнике красовались отлично – за устные выступления ее даже поощряли грамотами. В школе Рита неизменно участвовала во всех утренниках и капустниках – суфлером: она могла заучить огромные куски текста, но боялась выступать со сцены и была рада помочь хотя бы так: подсказывая нерадивым актерам их роли.

В институте она сразу почувствовала себя белой вороной: старомодное платье, волосы, туго стянутые в пучок на затылке, удобные ортопедические туфли, потрепанный ридикюль. Девчонки-первокурсницы были свеженькие, стройные, в разноцветных джинсах – Рита только в институте узнала, что джинсы бывают не только синими! – и в обтягивающих кофточках, они казались пришельцами из другого мира. На первой же лекции Рита, которая сидела позади всех, поняла, что она здесь чужая. На нее чуть ли не пальцем показывали, тихонько хихикая. Потом одна из девочек, высокая красавица Ольга Малышева, подошла к ней и громко, на всю аудиторию, спросила:

– А вы преподаватель или студентка?

– Я студентка, – запнувшись, ответила Рита.

– А какого курса?

– Первого.

– А сколько вам лет?

– Мне восемнадцать.

– Я думала, тридцатник минимум, – удивленно протянула Ольга и повернулась к своим подругам. – Девчонки, ей восемнадцать… слушай, а ты в какой группе будешь учиться?

– В третьей.

– В моей, что ли? Вот не повезло нам… А ты перевестись не хочешь?

– А зачем мне переводиться? – не поняла Рита, на всякий случай решившая переспросить. – Еще даже занятия не начались, а специализация будет только на третьем курсе…

– Это нам два года твою унылую рожу видеть? Ужас…

– Да подожди, может, раньше вылетит, – махнула рукой девчонка, стоявшая в проходе. – Деревня же, куда ей в городской институт. Слушай, а чем от тебя пахнет? – вдруг спросила она и подергала точеным, чуть вздернутым носиком. – Правда, пахнет…

От Риты могло пахнуть сиреневым мылом, которым она вымыла утром голову, о чем она хотела сказать, но ее перебили:

– В сумке навоза прихватила, вот и пахнет. Деревня…

Прозвище «Деревня» приклеилось к ней почти сразу же. «Эй, Деревня, не садись сюда, испачкаешь лавку»; «Не трогай мои вещи, Деревня, у тебя руки потные»; «Деревня, если ты еще раз придешь в этом платье, не постирав его, мы напишем в деканат жалобу: воняет на весь кабинет!»; «Сейчас была в туалете, после Деревни, меня вывернуло!» Рита утыкалась глазами в книжку, строки расплывались, а под учебным столом она стискивала руки до боли в суставах. До слез эти пигалицы ее не доведут, твердила Рита про себя. А шутки становились все злее – если в начале семестра однокурсницы просто дразнили ее и выставляли дурой перед преподавателями, то в конце, перед зимней сессией, перешли к более серьезным унижениям. На физкультуре она оставила свою сумку в раздевалке, а когда вернулась, нашла в ней испачканную туалетную бумагу и прокладки. Когда выпал снег, пальто Риты стащили из раздевалки, облили водой и выставили на мороз; к третьей паре оно так задубело, что Рита волокла его домой в руках, как человека, а потом долго разбивала на балконе ледяную корку. Сильный организм не дал ей заболеть, но руки потрескались и долго не заживали, как ни мазала она кожу детским кремом. На экзаменах она шла последней, когда уставшие преподаватели уже почти не слушали ее ответы и ставили оценки на бал ниже, хотя в устных зачетах Рите не было равных; в первых пятерках ее в кабинет не пускали. В честь окончания сессии курс закатил новогоднюю вечеринку; Риту, естественно, не позвали, да она и сама бы не пошла. Как раз перед Новым годом они сдавали последний зачет, философию, и кто-то украл ведомость у преподавателя. Было предложено сделать обыск, и, когда все вывалили содержимое сумок на столы, ведомость оказалась в ридикюле Риты. Как она ни старалась держаться, но поняв, что ее отчислят и придется вернуться домой, представив гнев родителей, у нее случилась истерика, из которой девушку смог вывести только врач скорой медицинской помощи, вызванный замдекана. К счастью Риты, преподаватель философии относился к ней более чем лояльно и, кроме того, имел некоторое представление о ее курсе, поэтому никаких санкций применено не было. Группе вынесли замечание, а зачет по философии перенесли на тридцатое декабря. Рита получила отлично.

Это происшествие сильно подорвало ее нервы. Новый год она провела, уткнувшись лицом в стену; Сурика не было дома, он уехал с друзьями и вернулся только второго января, с царапиной на лице, пьяный и раздобревший. Он вытащил бумажник, швырнул сестре на кровать несколько купюр и сказал: «С праздничком! Иди купи себе шмоток и мазилок, а то на тебя смотреть страшно». Рита аккуратно прибрала купюры и положила в тумбочку. На хозяйство. Все-таки новогодняя неделя, хочется себя побаловать вкусной едой, может, даже купить шампанского. А вещи… зачем они ей.

Сурик к сестре относился странно. Совершенно не уделяя ей внимания, он тем не менее ухитрялся проверять ее успехи в институте и нещадно орал, когда у Риты были плохие оценки. Никакие доводы насчет ее травли со стороны однокурсниц Сурена не убеждали.

– Они тебя травят?! – выкатив глаза, кричал он. – А ты отвечай! А ты отвечай, овца! Что ты сидишь и ждешь, пока об тебя ноги вытрут, а?! А ты возьми – и вломи им, насри там на стол! Сука, ну не мне же с малолетними бабами разбираться?! Не будь овцой! Не будь овцой! Повтори, что я сказал?!

– Не будь овцой, – покорно повторяла Рита, глядя себе под ноги. Она очень не любила, когда брат начинал орать.

– А сейчас ты кто?!

– Я?

– Ты, ты, ты кто сейчас?! Ты – овца! Повторяй!

– Я овца.

– Так не будь овцой!! Повторяй!!

Рита повторяла. Наоравшись, Сурик несся в ванную, засовывал голову под холодный кран и долго фыркал, остужаясь; Рита в это время на скорую руку готовила ему перекусить. Выйдя из ванной, Сурен плюхался за стол и начинал есть, поматывая головой. В такие минуты ему хотелось поговорить.

– Ты пойми, – с набитым ртом объяснял он, подцепляя на вилку макароны, – в этом мире если ты будешь слабаком, тебя сожрут. Лучше ты сукой будешь, но живой сукой, чем слабаком. Если ты не можешь, как я – строить всех, тогда стучи. Всем на всех стучи, как крыса, изворачивайся. У вас, у баб, еще херовее, чем у нас. Тебе не стремно самой? А? Че молчишь? Не стремно?

– Мне не нравится, – соглашалась Рита, – но я сделать ничего не могу. Их же много.

– Да и хер с ними, что много! А ты – как волчара на охотников, их тоже много, но волк, сука, их дразнит, и убегает, и грызет из последних сил! А ты не грызешь, не кидаешься, не мычишь, не телишься. Овца! Не будь овцой!

Рита послушно кивала, собирая тарелки. Как объяснить брату, что не в ее возможностях грызть и кидаться? Что ей просто хочется покоя, но никак не мести однокурсницам? Как сказать, что ей страшно идти на факультет, потому что травля начнется вновь? Он и не поймет, что неделя новогодних каникул для Риты – как избавление.

Но вернуться домой было бы невозможно. Дома царил Ад, и его князем был отчим Риты и Сурена.

Он появился в жизни матери после страшной истории с абортом: мама Риты, ветеринар по образованию, за большие по ее меркам деньги взялась делать подпольный аборт дочери председателя колхоза. Та могла бы и в клинику со своими возможностями лечь, но испугалась гнева отца – вдруг узнает. Дочь председателя с величайшими осторожностями, под покровом ночи, пробралась в сарай, где Ритина мать держала свиней, и там, при неровном свете керосиновых ламп, ей была сделана «чистка». Девочка умерла к утру в страшных мучениях, кровь из нее хлестала, как из перерезанной свиной шеи, она кричала так, что, казалось, вся округа должна слышать; ополоумевшая от страха Ритина мать стала метаться по двору и звать детей на помощь, и тут, на беду, в калитку заглянул пьяный сосед Олежа, который возвращался затемно с очередного загула. Увидев бьющуюся в истерике мать, он чуть протрезвел, кинулся к сараю, где фонтанировала кровью умирающая девочка, и… зажал ей рот, чтобы та не кричала, а сам велел матери нести полотенца и тазы. На крики выбежали Рита с Суриком, потом – маленькие Настя и Филипп. Олежа удерживал выгибающееся от боли тело председательской дочери, закрывая ей рот, а дети и мать вытирали кровь и бегали к колодцу полоскать полотенца, а потом стирали вещи. К утру все было кончено, сарай отмыт, а мертвая девочка председателя лежала иссиня-бледная, со страшной гримасой на лице. Окровавленный приплод Олежа кинул свиньям, после чего Рита потеряла сознание и очнулась только в обед. За матерью уже пришли сотрудники милиции. Ритина мать обезумела, когда представила, что попадет в колонию – а председатель уже нажал на все рычаги, до которых смог дотянуться, и ей грозила не безобидная 109-я статья с двумя годами лишения свободы, а убийство – умышленное причинение смерти другому человеку. И тут на сцену вступил Олежа. Предъявив пожелтевший диплом акушера, он, распространяя запах перегара, сообщил, что дочь председателя попросила его сделать аборт, что Ритина мать ни при чем, и он только использовал ее сарай для «чистки»; видите, и кровь только на его одежде! Подробно рассказав весь механизм операции, он и на проверке показаний на месте держался уверенно и спокойно. Допрошенные Рита и Сурен его показания подтвердили. Мать положили в психоневрологический диспансер для лечения, и допрашивать ее было нельзя. Как ни бились представители власти, Олежа упорно выгораживал Ритину мать, и в конце концов получил свой максимум – два года лишения свободы в колонии общего режима. Выйдя по звонку, он вернулся в деревню и переехал к соседке, после чего жизнь стала невыносимой.

Олежа отличался тремя качествами: он очень много пил, нигде не работал и получал удовольствие от страданий других людей. Последнее открылось Рите в ту ночь, когда протрезвевший сосед зажимал ладонью рот умирающей девочке: такое упоение было у него в глазах, так он смотрел на предсмертные корчи, да еще и вторую руку прикладывал к ширинке, что Риту чуть не вырвало. И вот, все свои свойства характера сосед перенес в их семью.

Он ежедневно бил мать – кулаками, если падала, то ногами; мог ударить стулом, швырнуть в нее тарелкой. Однажды взял нож и стал пилить ее большой палец; мать завопила, и тогда он ударил ее чуть ниже ключицы, схватил за волосы и выволок в зал, где стал бить ногами по ребрам. Он сломал ей тогда три ребра с левой стороны, но тут набежали соседи и оттащили Олежу. Милиционерам мать сказала, что упала в подвале. Она безумно боялась, что он скажет правду о председательской дочке и ей придется отбывать наказание; Олежа пользовался этим на всю катушку. «А что, если я расскажу, как ты ее убивала? – задумчиво говорил он, разглядывая мать. – Расскажу, как она плакала, корчилась… а ты не помогала ей, нет, ты быстрее вытирала кровь! Уничтожала улики! Я отсидел свое – признаюсь в самооговоре, меня реабилитируют, а ты сгниешь в лагере». Мать холодела при одной мысли о том, что окажется на зоне, и во всем потакала своему сожителю, который и бил, и насиловал ее, и жил за ее счет.

Еще Олеже нравилось трогать Настю и Филиппа. Он сажал их на колени, гладил, целовал, а потом прижимал их ладошки к своим грязным брюкам. Дыхание его становилось быстрее, глаза заволакивало пеленой. Рита несколько раз силой уводила младших братика и сестричку от отчима, но она не все время была дома; однажды она вернулась пораньше с уроков и увидела, что Олежа купает в тазике голенькую Настю. Она подскочила к ним и залепила Олеже оплеуху, после чего вытащила Настю из таза и стала укутывать в полотенце, но тотчас была свалена с ног мощнейшим ударом. Рита упала, а Олежа вне себя от ярости принялся избивать ее, целясь по наименее защищенным местам, а потом приподнял ее голову за волосы и несколько раз стукнул лицом об пол. Он сломал Рите нос и выбил два зуба.

Мать упросила ничего не говорить в милиции…

Органы опеки и попечительства в районе бездействовали. Семья была поставлена на учет как неблагополучная – из-за судимости Олежи, из-за проживания на черте бедности, но никак не из-за отношения к детям. Рита исправно ходила в школу, пряча синяки, Сурик был совершеннолетним и, пропадая неделями в райцентре, дома не показывался; Настя и Филипп ходили в садик, чистые, умытые, но забитые, как дикие звереныши. В садике Филипп боялся воспитателей и кусался; его записали в «группу риска» и ежедневно наказывали. Настя после общения с отчимом стала писаться во сне, и в садике ей запрещали обеденный сон, выгоняли на веранду – никому не хотелось перестилать простыни. А дома растерявшая половину зубов, постаревшая, седая мать все так же умоляла детей не говорить плохого об Олеже: «Все-таки он взял на себя мою вину…»

Рита уже тогда думала о том, что ранее судимому садисту, пропойце и твари, Олеже ничего не стоило взять вину на себя: два года колонии для него – еще один «лучик» в тюремной наколке-«солнце», еще один этап. Мать отпустили бы из зала суда; учитывая положительные характеристики и двух малолетних детей, государство не применило бы суровой санкции. Но мать выбрала быть донором пауку, для которого двухлетняя отсидка – и не отсидка вовсе, а «прогулка за колючку», как Олежа сам говорил в подпитии. Она выбрала быть донором и принесла в жертву не только себя, но и своих детей…

…Рита оканчивала десятый класс, готовилась к выпускным экзаменам. Она сидела в комнате, зубрила математику, поглядывая на часы: в четыре нужно было забирать братика и сестричку из детского сада. Бормоча под нос формулы, она не заметила, как вошел пьяный отчим; тот остановился в дверях, покачнулся и направился к ней. Последнее, что Рита помнила, – это как его руки сомкнулись на горле, она попыталась урвать глоток воздуха, но ничего не получилось: от недостатка кислорода девушка потеряла сознание.

Очнулась она на кровати, дышать было тяжело; на ней, хрюкая, возился воняющий перегаром отчим. Рита попыталась освободиться, но отчим был сильнее, не дал ей даже крикнуть, закрыв ее рот своими слюнявыми, дурно пахнущими губами. Когда все закончилось, у Риты не было сил даже встать – она подумала, что лучше умереть. Отчим деловито вытерся, застегнул штаны и сказал:

– Скажешь кому – сядет твоя мамка. Сдохнет на зоне.

– Пошел вон, – прошептала Рита. – Убирайся.

Отчим нерешительно потоптался у двери.

– Ну я сказал, – напомнил он и исчез. Рита даже не плакала – а зачем? Ведь все равно. Она двигалась, как сомнамбула, в детский сад забирать детей не пошла, и вечером их привела возмущенная воспитательница.

– Знаете ли!.. – начала она обличительную речь у крыльца и осеклась: Рита выглядела, как привидение, и смотрела сквозь нее. – В общем… вот, – она впихнула ей в руки чумазых, зареванных Настю с Филиппом и быстро ушла, брезгливо вытирая ладони носовым платком. Запах ее легких духов растворился в воздухе.

В этот вечер отчим избегал встречи с Ритой, поужинал в беседке, за спрятанной в буфете бутылкой водки послал Филиппа. Когда они столкнулись во дворе, он неловко пожал плечами, рыгнул и сказал:

– Ты это… не говори никому.

– Пошел вон, – повторила Рита. А ночью… ночью к ней на кровать присела мать и, трясущимися руками гладя ее по волосам, попросила, чтобы дочка молчала. Мол, с кем не бывает. А Олежа ее вину на себя взял, а то остались бы дети сиротами…

– Да лучше бы тебя тогда посадили! – глухо сказала Рита в подушку и сказала то же, что и отчиму: – Пошла вон…

По счастливой случайности, физических последствий изнасилования не было: Рита не забеременела, и отчим не наградил ее венерическим заболеванием. На следующий день девушка сдала экзамен по математике, еще через три недели – которые прожила в свинячьем сарае – получила аттестат и уехала к Сурику, в город, трусливо бросив Настену и Филиппа, но спасая себя. Она кляла себя за то, что оставила малышей, но по-другому было нельзя: оставаться в пропитанном насилием и безумием доме она не могла и безумно боялась отчима, а Сурен наотрез отказался брать к себе маленьких.

– Они мне не родные! – заорал он, когда Рита заикнулась насчет того, чтобы приехать с братом и сестрой. – Я их не делал, их шлюха-мать приблудила, сама не знает, кто от кого!

– Но отчим их бьет…

– Да пусть хоть подохнут они все в этом доме! Нет у меня больше матери, нет у меня больше родни, проклинаю их всех! Либо сама приезжай, либо загнивай там! У меня не приют «Доброе детство»! Хочешь вырваться – не будь овцой!

Выбора не было, и Рита уехала, не сообщив нового адреса. А в городе с первой попытки поступила в институт. Она очень хотела быть детским психиатром, но в медицинский был огромный конкурс, и пришлось пойти учиться на психолога. Чтобы помогать ребятам, пережившим семейное насилие.

Сурик, узнав о выборе факультета, орал дальше, чем видел, но в конце концов свыкся; он хотел, чтобы сестра пошла на факультет информатики или иностранных языков, чтобы зарабатывать деньги. Сам Сурен нигде не учился, у него были нулевые способности, максимум, что он мог, – без ошибок написать простенькое предложение. У Сурика была дислексия плюс полное отсутствие желания учиться, зато он был быстрым, как орел, изворотливым, беспринципным и наглым. Сначала в райцентре, а потом и в городе он быстро сколотил себе капитал: сначала подворовывал, потом в составе банды промышлял грабежами, а после стал приторговывать наркотиками, о чем Рита, собственно, не догадывалась. Не знала она и о криминальном прошлом брата. Для нее Сурен был удачливым торговцем, поставлявшим картофель и пасленовые культуры на рынок. У брата была квартира, в квартире – горячая вода, телевизор и холодильник; он давал Рите денег на еду и на одежду; он оплачивал коммунальные платежи. Рите оставалось только учиться. А что орет – так пусть орет, у него работа тяжелая…

У Риты и Сурена был один отец, но внешне они отличались, как туча от облака. Рита, несмотря на доминирующие гены, пошла в мать, когда та была молодой: полненькая, коренастая девушка с темно-русыми редкими волосами, которые она собирала в пучок и закалывала на затылке; локти с ямочками, застенчивая улыбка, серые глаза в пушистых ресницах, румянец к месту и не к месту, тяжелая грудь. Сурен – как негатив: черные смоляные волосы, орлиный нос, смуглая кожа, поджарый, сутулый, нервный, улыбнется – как змея по губам пробежит. Общими у брата с сестрой были невысокий рост и кривоватые зубы: в отца. Тот погиб в пьяной драке, когда Рите не исполнилось и пяти: наутро десятилетний Сурик с матерью по пыли ползали, собирали, что похоронить можно. Глаза ему выдавили, руку оторвали, ладони – сплошное месиво… Сурена потом лечили в районной психбольнице, да так и не вылечили до конца.

Рита иногда порывалась написать матери, узнать, как там маленькие живут, но в последний момент останавливалась: еще не хватало, чтобы мать или отчим узнали адрес Сурена и приехали, просить денег или зачем-нибудь. Она не могла перебороть в себе отвращение к ним, и даже жалость, которую раньше она испытывала к матери, превратилась в стойкую брезгливость. Она даже думала иногда, что лучше бы мать и вправду посадили. Тогда та вышла бы через несколько лет, и они зажили по-старому.

В дежурной части царило непонятное оживление; заинтересовавшись, Калинин выяснил, что причиной веселья стало поступившее заявление гражданина Г. Сам гражданин Г., мужчина неопределенных лет с полупохмельной рожей, маялся неподалеку.

– …и сожительницей Варшавец Мариной, – вслух читал заявление помощник дежурного Курячий. – Варшавец Марина ведет насквозь аморальный образ жизни, что подтверждается наличием у нее насекомых на половых органах. В среду, двенадцатого числа, мною в магазине «Буран» был приобретен полуфабрикат замороженных котлет, на сумму сто сорок три рубля. В ночь со среды, двенадцатого, на четверг, тринадцатое, Варшавец Марина открыла мой холодильник и тайно похитила оттуда полуфабрикат, который я намеревался использовать в личных целях, не совместимых с целями Варшавец Марины.

– Как завернул! – с восторгом сказал от пульта дежурный.

– Криминальными действиями Варшавец Марины по похищению полуфабриката мне причинено сильное душевное волнение и ущерб на сумму сто сорок три рубля, – торжественно закончил Курячий и положил заявление на стол. – Как тебе, Сеня?

– А это не местный ли наш сумасшедший?

– Он, конечно. – Дежурный с удовольствием потянулся и посмотрел через окошко на гражданина Г. – Головко! Головко, подойдите! – когда тот быстро подбежал к окошечку, дежурный взял у Курячего заявление и аккуратно разгладил. – Головко, ты когда хуйню писать перестанешь?

Вмиг смутившийся Головко что-то невнятно пробормотал и, опустив голову, стал рассматривать что-то на плиточном полу.

– Головко, вот мы сейчас твою сожительницу вызовем и спросим у нее, похищала ли она твои котлеты или нет. Если не докажешь, что похищала, представляешь, что она тебе устроит?

– Она их сожрала, – плачущим голосом сказал Головко. – И мусор вынесла, чтобы я обертку не нашел. Это что же такое будет, если все повадятся мой полуфабрикат жрать? А у меня пенсия!

– Головко, не морочь нам мозги. На вот, забери свою бумажку, – дежурный протолкнул в окошечко листок, Головко подхватил его, – и иди домой. Отдай Марине, скажи, что ты такой благородный, хотел в милицию заявление отнести, да передумал. Она тебе на радостях еще котлет наделает.

– И еще кой-чего сделает…

Головко в нерешительности топтался возле окошка.

– Давай, давай, – дружелюбно подбодрил его дежурный. – А если еще что сожрет, так приходи сразу. Мы тебе участкового выделим для профбеседы. Давай, Головко, топай.

Мужчина ссутулился, вытащил из кармана вязаную шапку и побрел в сторону выхода; Калинин проводил его глазами. Головко был ему хорошо знаком – один из трех психов в подведомственном районе, который стабильно, в солнце и в непогоду, пять-шесть раз в год навещал родное отделение милиции с сенсационными заявлениями: то у него возле дома обнаруживались залежи урана, то сожительница Марина Дмитриевна Варшавец травила его ртутью и вызывала путем оккультных обрядов демонов. В прошлом январе по заявлению Головко его сожительницу чуть было не арестовали – он прибежал в райотдел с такими ожогами на лице, шее и руках, что из милиции его сразу увезли в реанимацию и долго лечили. Перед тем как потерять сознание, Головко сделал устное заявление – его облила кипятком из чайника гражданка Варшавец за то, что он разбил ее телевизор. Кожа с рук слезала лохмотьями. Группа отправилась на место происшествия – пешком домой к потерпевшему, благо дом находился в трех шагах от УВД – и увидела чудную картину: телевизор разбит, пьяная в хлам Варшавец рыдает и не может сказать ни одного связного слова, а у входа в дом трясется от страха маргинальный друг Головко. Варшавец скрутили и доставили в отдел. Марина Дмитриевна, в прошлом – швея-мотористка, в настоящем – дважды судимая беззубая алкоголичка с циррозом печени и начальной стадией гепатита, в том состоянии, в котором она находилась, любую явку с повинной бы написала, и только благодаря маргинальному другу ушла из отдела свободной. Оказывается, друг вместе с Головко гуляли по старому парку, погруженные в философские размышления: а мороз в тот январь стоял лютый. По причине того, что водка давно кончилась, а согреться хотелось, приятели решили отправиться в котельную, что стояла в глубине парка, и немного размять там заледеневшие конечности. Все бы ничего, да только Головко, бывшему сантехнику, показалось, что трубы мало нагреваются, и он с молодецкой удалью рванул на себя рычаг сброса давления. Паром, вырвавшимся из сопла, ему обварило все открытые участки тела; Головко с воем вылетел из котельной, покатался по снегу, а потом понесся в райотдел, где сделал свое заявление – не поймешь, чем навеянное! – и упал замертво. Из больницы он еще долго писал жалобные заявления, но Варшавец больше не обвинял, хотел привлечь к ответственности халатного сторожа котельной, который допустил членовредительство. Телевизор, как выяснилось, был разбит уже месяца три как. Сумасшедшим Головко был безобидным, спокойным, и вся его ненависть выливалась только на сожительницу путем написания кляуз, заявлений и доносов; к нему уже привыкли, и, видя сутулую фигуру на пороге райотдела, только хмыкали: заявлений у него не принимали в принципе, а если Головко настаивал, выезжали с ним, чтобы он отстал, быстро доказывали неправоту заявителя и возвращались обратно.

Второй районный сумасшедший был куда зануднее и, как следствие, куда вреднее. Петр Борисович Тронь, бывший школьный учитель русского языка и литературы, свои опусы излагал минимум на восьми-десяти листах, даже если просто хотел написать «утром я встал с похмелья». При написании под рукой Тронь явно держал словарь Даля, потому что заявления изобиловали сравнениями, эпитетами и витиеватыми фразами. Где-то в архивах отдела до сих пор хранился материал по заявлению об оскорблении. Соседка Троня, проживающая этажом выше, вывесила на балкон стираные простыни на просушку; Петр Борисович с задумчивым видом вышел подышать свежим воздухом, прошелся под балконами, и тут ему на нос упала капля – мутная холодная капля с запахом стирального порошка. Петр Борисович нашел источник ощущения, поднял кусок грязи и залепил им в простыню, оставив уродливые коричневые потеки. Соседка выскочила на балкон, увидела Троня и простыми, русскими словами выразила свое негодование хулиганским поступком.

Из заявления Троня П. Б.

«…мое самосозерцание и успокоение было прервано грубейшим вмешательством: излитием Влаги с примесями синтетических моющих средств, которая была излита на выступающую часть моего лица – Нос. Сие происшествие причинило мне нравственный дискомфорт и нервные сотрясания Телесных окончаний, а кроме того, часть Лица – Нос – стала чесаться от аллергической реакции, вызванной синтетической каплей Влаги. (…) …чем высказал свое возмущение и недоумение возможностью развеса, содержащего Влагу с синтетическими примесями Белья непосредственно над жизненно важными Органами жизнедеятельности человека – Головами. Соседка же в оскорбительной, унизительной, грубой форме сообщила в мой адрес, что я являюсь плодом противоестественной любви представителей Семейства кошачьих и Семейства псовых (сукин кот), тварью, Бесом, а также угрожала мне причинением повреждений в виде выпадения моих Глазных яблок (сказала, «чтоб у тебя глаза повылазили»). Прошу принять срочные меры к гражданке Н-й…»

Петр Борисович, на беду, еще и повадился изучать уголовно-процессуальное законодательство, чтобы быть всесторонне подкованным «в борьбе с компетентными органами», как он гордо называл свою миссию, не поясняя, впрочем, зачем с органами, если они компетентны, бороться. Видимо, из духа противоречия. Как бы там ни было, Тронь раз в квартал принимался забрасывать райотдел письмами, заявлениями и жалобами, которые несчастные дознаватели вынуждены были рассматривать. Самой запомнившейся была кляуза на участкового Маркина, который отказался при осмотре соседней квартиры записывать Троня в понятые, зная, что он будет занудничать, качать права и поминутно требовать внесения дополнений в протокол. В качестве понятых Маркин пригласил супружескую пару – соседей напротив, при них осмотрел квартиру и изъял украденный банный халат. На следующий день в прокуратуру полетела депеша следующего содержания: «…лишив меня права участия в производстве осмотра места происшествия – неотложного первоначального следственного действия, служащего для обнаружения важнейших доказательств совершения преступления! – участковый уполномоченный Маркин грубо попрал мои конституционные права на свободный доступ к правосудию, равенство граждан, свободу волеизъявления, унизил мое человеческое достоинство отказом присутствовать при осмотре и лишил меня покоя, поелику мучает меня один вопрос – доколе конституционные права граждан будут игнорироваться милицией?!» У Маркина, прочитавшего заявление, чуть глаза на лоб не полезли. У гражданина Ромейко украли в парилке дорогой халат, предположительно – гражданин Булых. Санкцию на обыск просить не стали, решили обойтись осмотром. В присутствии двух понятых и хозяина квартиры, самого Булых, жилище было осмотрено, халат обнаружен в ванной комнате, Булых с грустью сознался в краже. При чем тут, к черту, Тронь?! Так нет же, пришлось сначала в прокуратуре пояснения давать, потом в следственном комитете, а потом еще характеристику на себя тащить и копии с материалов уголовного дела снимать, для приобщения – мол, Тронь действительно ни при чем и в качестве обязательного участника при следственном действии не предусматривался. Дурдом…

Ну а третий невменяемый человек был старушкой-одуванчиком восьмидесяти пяти лет, которая слишком долго проработала в адвокатуре, чтобы, несмотря на почтенный возраст, угомониться и оставить юриспруденцию. Эта сушила мозг не только милиции, но и прокурорским работникам, за что первые были старушке иногда благодарны. Бабулька могла часами простаивать возле отдела, дожидаясь, пока оттуда выйдут гражданские, и коршуном кидалась к ним, предлагая квалифицированную помощь за минимальную цену. Если кто-то соглашался, то минимум в течение месяца райотдел ждали ежедневные письма с требованиями «разобраться в установленный законом срок», «принять меры в установленном законом порядке» и «уведомить заявителя путем сообщения телефонограммой с последующим направлением копии принятого решения». Розыска бабулька не касалась, и оперативники были с ней почти незнакомы, в отличие от несчастных зональных участковых.

Головко скрылся за дверями, и Калинин наконец вспомнил, зачем пришел.

– Вить, – обратился он к Курячему, – сводку ты давал по трупу на Зеленой?

– Давал, конечно.

– Мне опер звонил из Ленинского, у них там потеряшка похожий был недели две назад, не он?

– Не он. Тот потеряшка уже найден, и, в отличие от твоего трупа, живой и радостный. С женой он поругался, ушел в туман.

– Хреново.

– Заберешь ваши материалы? – дежурный придвинул к нему увесистую пачечку. – Лежат, глаза мозолят…

– У нас официально до какого числа выходные? – напомнил ему Калинин. – До тринадцатого? Вот пусть они у тебя до тринадцатого и лежат, ишь, хитрый какой. И с чего это я буду материалы таскать, пусть начальник подписывается.

– Пока дойдет до дежурки твой великий начальник…

– Ну а я тоже не север, чтобы все время крайним быть. Ладно, Вить, давай, – Калинин вышел из дежурной части и отправился к себе в кабинет; по дороге его поймал следователь Соколов и начал нудно выспрашивать о том, когда будет исполнено его поручение. Калинин вяло отговаривался, что в ближайшее время, силясь вспомнить, о каком поручении идет речь. Обычно следователи, уголовные дела которых относятся к категории нераскрытых преступлений, стараются набить тома хотя бы поручениями и ответами на них, чтобы создать видимость работы и движения по делу. А то возьмет начальник или, что еще хуже, надзирающий зампрокурора уголовное дело, пролистает – а там с пятого декабря по пятое января из следственных действий – только сиротливо болтающийся запрос в компанию сотовой сети МТС о том, не выходил ли в эфир украденный телефон. И ответа нет, потому что компании сотовой связи спешку не любят. И начинается – если ты месяц ни черта по делу не занимался, зачем оно тогда у тебя не приостановлено? Заволокитил, необоснованно тянешь срок следствия, а потом продлевать начнешь, УПК РФ нарушать! А приостановишь – тот же зампрокурора тебе приостановление отменит и напишет, что не все следственные действия выполнены и меры к установлению жулика приняты не в полном объеме, и опять-таки накажут. А жулика этого как установишь, если потерпевшая телефон свой оставила вечером в раздевалке бассейна, в незапирающемся шкафчике, вернулась – ни телефона, ни сумки со сменной одеждой. Тут и следственных действий – раз-два и обчелся, ее допросить, пару свидетелей, что приходила она с сумкой и с телефоном, да охранника. Ну документы приобщить на телефон. Ну запросы направить. Ну поручение дать оперативным сотрудникам, чтобы отрабатывали на причастность ранее судимых и вообще искали воришку. А что еще следователь может? Хрустального шара у него нет, самостоятельно ему телефон не обнаружить. А начальство за висяки ругает, а прокуратура проверяет приостановленные по п. 1 ч. 1 ст. 208 УПК РФ и пишет длинные петиции о ленивых сотрудниках с халатным отношением к работе…

Следователь Соколов был молодым специалистом, а точнее – молодым неспециалистом. Он пришел в милицию по протекции своего дяди сразу после пятого курса института, ни дня не стажировался и, несмотря на это, наивно полагал, что старшие товарищи будут рады протянуть ему руку помощи, возьмут под крыло и переложат половину работы на себя, чтобы Соколов не потонул в огромном количестве бумаг. Действительность оказалась куда как печальнее. Подсказывать Соколову подсказывали, но выполнять за него работу никто не спешил – своих дел по горло; на молодого следователя сразу же спихнули все висяки отдела, и в настоящее время в его производстве находилось двадцать три «мертвых» уголовных дела с различными сроками следствия. Преступления были изначально тупиковыми, нераскрываемыми, и от следователя в данном случае требовалось только набить дела бумагами для придания вида значимости, после чего вовремя приостановить их за неустановлением обвиняемого и спихнуть в архив. Соколов исправно строчил поручения, одно замысловатее другого, его депеши списывались на исполнение в розыск, где благополучно терялись, и следователь решил брать быка за рога: проявить настойчивость (читай – занудство) и, выловив оперативника, заставить его заняться непосредственными обязанностями, коими Соколов считал исключительно выполнение его поручений. На беду ему попался Калинин.

– Поручения, – убедительно говорил Соколов, не пропуская капитана вперед, к спасительной двери во внутренний двор – розыск располагался в другом здании. – Я направлял несколько поручений, где указывал о необходимости проведения ОРМ. Прошло больше двух недель, где ответы?

Калинин поднапрягся и вспомнил, как его зовут:

– Олег, надо смотреть, кому поручения отписывались.

– Я уже все посмотрел, – категоричным тоном сказал Соколов и развернул листок, который держал в руках. – Посмотрел и выписал, – он действительно отправился в секретариат и узнал, какое поручение у кого на исполнении. – Вам были отписаны поручения по уголовным делам номер…

– Мне номера ни о чем не скажут, если я сути дела не помню. Давай я пойду и посмотрю, что…

– Пойдемте вместе, – Соколов был полон решимости не отставать. – Я могу напомнить: нужно было провести подворный обход…

– Это к участковым!

– Нет, отписали в розыск! Именно вам! Подворный обход по делу о краже золотой цепочки, допросить сотрудников ломбардов, предоставить список проверенных ювелирных магазинов…

– Олег, может, это поручение у меня и лежит, – сказал Калинин, медленно, но верно продвигаясь к розыску. – У меня просто до него руки до сих пор не дошли, скорее всего. Давай ты мне дашь список, что там у меня на исполнении, я приду и…

– Нет, пойдемте вместе! Вместе пойдемте, потому что поручения больше двух недель не исполнены, а мне дела потом на проверку сдавать, что я буду говорить, что сидел и ничего не делал?

Калинин тяжело вздохнул – вот принесла его нелегкая; убийство нераскрыто, личность жертвы не установлена, а тут надо же, опер по тяжким будет заниматься подворными обходами, чтобы у Соколова дело было бумагами набито.

– Ну давай я тебе рапорт напишу о проделанной работе.

– Не рапорт, не рапорт! Справку-меморандум, с приложениями…

– С какими еще приложениями?

– В поручении было указано, что нужно провести допросы? Было. Значит, приложения – допрос.

– Слушай, Олег, отстань со своими допросами, – не выдержал капитан. – Ну честное слово, не до твоей золотой цепочки сейчас, тем более непонятно, была она вообще или нет. У нас убой висит, мысли чуть-чуть другим заняты. Давай ты подойдешь завтра, скажешь, что тебе нужно, я тебе справки составлю. Идет?

Олег был олицетворением праведного гнева.

– То есть кража – уже не преступление, так я понимаю?! По ней работать не надо?!

– Преступление, Олег, но не такое тяжкое, как убийство! Сейчас убой раскроем, займемся цепочками и телефонами. Тем более с какого хера мне цепочку отписали, это вообще дело группы «А», ее же из двора дома украли?

– Это вы с начальством разбирайтесь, почему вам отписано, а мне нужен результат.

– Будет тебе результат, – пообещал Калинин, выйдя-таки во двор и быстрым шагом направляясь к двери в одноэтажное здание уголовного розыска. – Будет тебе дудка, будет и свисток. Только завтра, ладно?

– Я сейчас пойду докладывать об этом своему начальству. По две недели поручения следователя не исполняются!

– Докладывай хоть министру, – буркнул про себя Калинин, скрываясь за дверью. По причине выходных в розыске было тихо и пусто, только в конце коридора из приоткрытой двери Вершина виднелся свет. Капитан направился туда.

– Слушай, ну и душный этот Соколов, – пожаловался он приятелю, плюхаясь в кресло. Вершин мельком глянул на него.

– Кто такой?

– Следователь новенький, месяца два работает. Поймал меня в коридоре и чуть ли не с пистолетом: давай сюда ответы на поручения!

– А что за поручения-то?

– Да по кражам нераскрытым… Хочет, чтобы я подворный обход провел и всех работников ломбардов в районе опросил. Пойду, говорит, жаловаться начальству, что так долго не исполняете.

– Да пусть хоть папе римскому жалуется…

– Я примерно то же и сказал. По трупу что?

– Ничего, – Вершин закончил писать рапорт и откинулся на спинку стула. – Пирясов сейчас допрашивает тех соседей, что удалось выцепить, а так – ноль. Никто его не опознает.

– А по той бабке в коллекторе? – два дня назад в люке теплоцентрали нашли свернувшуюся калачиком мертвую женщину, уже несвежую, явно из среды маргиналов.

– Кардиомиопатия. Вчера ее вскрыли, там в порядке все… что с трупом делать будем? В два часа совещание в комитете, будут выслушивать наши предложения.

– А какие могут быть предложения? Пока личность не установим, с теми свидетелями, что у нас есть, преступления не раскроешь.

– Будем устанавливать…

Лифт в доме не работал второй день, и Рите пришлось тащиться семь этажей с тяжелыми сумками, да еще и прижимая к груди свободной рукой коробку с домашним комбайном. Она привыкла таскать тяжести, вчера вон вообще пять пакетов с едой в квартиру притащила, но в этот раз немного не рассчитала. Пользуясь рождественским благосклонным настроением Сурена, оценившего вчерашнее приобретение, – полный кухонный набор, – и отсыпавшего сестре еще денег, она поехала на книжный рынок и накупила книг по психологии, а потом снова заглянула в гипермаркет и не удержалась, пробила на кассе комбайн, о котором давно мечтала. Весил чертов комбайн килограммов пять, книги рвали ручки сумок и тянули Риту вниз, но она упорно поднималась к себе домой. Открыв дверь ключом, она поняла, что Вика снова приехала к ним, как и вчера, и опять плещется в ванной.

Вика была постоянной девушкой Сурика, с которой тот познакомился на очередной хазе: проститутка Вика. «Вичка, – дразнил ее Сурен, – от слова ВИЧ». Среднего роста, рыжеволосая девушка с круглой попкой и хриплым низким контральто, она Рите нравилась, хоть и занималась непристойностями. Вика хорошо готовила, быстро рубила салаты и пела себе под нос на кухне, периодически затягиваясь сладковатой сигаретой. Рите, когда она вдыхала этот запах, становилось муторно, и она предпочитала проводить это время в комнате, благо Вичка надолго не задерживалась – приезжала пару-тройку раз в месяц, курила, разбрасывая пепел, и протяжно материлась по мобильному. Однако сварганенные проституткой на скорую руку обеды и ужины Рита ела с удовольствием и была благодарна ей в эти приезды.

– Сурик! – пропела Вичка из ванной, рассматривая стройные ряды кремов-увлажнителей, пенок и импортных скрабов. – Ты то ли бабу завел, то ли бабой стал – откуда такая роскошь? Приезжаю, хоп-па – и как в парфюмерном магазине, не все то говно, что в упаковочке! Сурик!

– Это я! – прокричала Рита из коридора, отдуваясь: пожалуй, она переборщила, тащить такую тяжесть на седьмой этаж. Хоть и крепкая у нее конституция, да все же она – не мужчина, мускулы не тренировала, и руки теперь противно дрожат. – Здравствуйте, Виктория!

– Старая девочка, ты? – после секундного молчания уточнили из ванной. – Привет, цветок мой маргаритка! Нарисовалась, хер сотрешь… Жрать есть чего дома или вчера все на унитаз извели?

– Я принесла!

– Умница ты моя недотраханная. Щас я поплещусь, и будем колдовать… – Вичка помолчала и вдруг громко, сильно запела: – Да как над речкою зажглись купола-а, да как блатхату операм я сдала-а…

Рита, покачав головой, втащила на кухню сумки, почувствовала сладковатый запах и быстренько вышла. Пусть Вика сама разбирается, а у нее от тяжести даже в животе что-то тупо ноет, как будто оборвалось, ей сейчас не до готовки. Да и настроение…

– Виктория, а где Сурик, вы не знаете? – крикнула Рита в дверной проем. – Он давно ушел?

– Хватит мне выкать, словно я старуха. Я приехала в двенадцать, а он вылетел из дома как угорелый, наорал и смылся. Херово наш Сурен стал выглядеть, надо бы ему с алкоголем завязать.

– А когда вернется, не сказал?

– Смеешься? – фыркнула Вика из ванной. – Когда твой полоумный брат передо мной отчитывался? Цветок мой маргаритка, а ну, подойди под дверь на минутку.

Рита послушно подошла; дверь ванной закрывалась неплотно, и было видно в щелочку торчащую из пены Викину рыжую головку.

– Я подошла.

– Щас от счастья обосрусь… Слушай, Марго Ивановна. Ты человек, конечно, тупизны изумительной, но глаза у тебя есть. Хоть и маленькие… – Вика хрипло рассмеялась. Из ванны потянуло сладковатым дымом. – Не обижайся, настроение поганое после долбаного Рождества. Марго Ивановна, а не кажется ли вам, что у Сурена появился бабец?

– Кто появился?

– Баба, дура ты безгрешная! Что-то я… гм, а я все чаще замеча-а-а-аю, – пропела Вика и плеснулась водой. – Замечаю я, что Сурен, мой половой гигантик, со мной трахаться перестал. – Рита покраснела. – Вот и вчера. Приехали, значит, мы в уютный домик. Шали-вали, пили-танцевали, и все по койкам поперли трахаться, а Сурик сидит грустный такой, задумчивый, как педик на допросе. Я к нему и так, и так – бесполезно. Расшевелила его таки, а он меня оттолкнул и начал что-то молоть, ерунду какую-то, Карцева не Карцева…

– Барцева.

Вика помолчала.

– Значит, есть бабец, – проговорила она. – Ясненько. Можно было раньше предположить.

– Виктория, вы… ты только не расстраивайся, – с жалостью сказала Рита. – У Сурика бывает, он же очень нервный, его если переклинит… Да что я рассказываю. Бизнес – занятие сложное, а он, бедненький, и так крутится как белка в колесе с этим картофелем.

Вика расхохоталась бы, если бы не была так озабочена новой проблемой. Вообще, Рита то ли непроходимая дура, то ли изворотливая лгунья, она с этим картофельным бизнесом даже Сурену плешь проела, рассказал бы уже про наркотики – и дело с концом, но он говорить запретил и теперь наизнанку выворачивался, придумывая легенды, когда сестра начинала приставать. Впрочем, она редко приставала. Тише мыши… да настоящая мышь.

…Значит, Барцева.

Не то чтобы Вика любила Сурена – нет, упаси бог, этим чувством она была обделена и ничуть не расстраивалась. Сурен ее, честно сказать, раздражал: угрюмый, некрасивый, суетливый, вечно на взводе, может и по морде заехать, если что не по его. Да и тупой он, трех слов связать не может. Но Вике нравилась возможность нежиться в его ванне, ходить по дорогим ресторанам, покупать себе хорошие вещи; нравилось перебирать в кошельке купюры. И самое главное – это была прямая, налаженная линия поставки анаши и маковой соломки, без которых она не могла. Напрямую связываться с Ариком, одним из торговцев, она боялась, а Сурен легко находил на него выходы, да и сам мог притащить наркотики.

И какая-то Барцева на ее дороге не встанет.

– Маргаритка увядающая, а где эта Барцева живет?

– В соседнем подъезде… стой, ты что, собираешься идти к ней? – испугалась Рита. – Сурен орать будет, он по ней крепко сохнет. Ох, прости, Виктория… я имею в виду…

В соседнем подъезде. Прекрасно.

– Все нормально, – весело сказала Вика и вылезла из ванны. – Просто поинтересовалась. Отдыхай.

– Ты приготовишь еду? Пакеты на столе.

– Приготовлю. Говорю же, отдыхай.

Завернувшись в невесомый, но теплый халат, Вика просушила намокшие кончики волос, затянулась и прошла на кухню, где придирчиво оглядела покупки. Цветок маргаритка снова накупила бесполезного и ненужного, а самое главное – дорогого; не привыкла экономить, маленькая сучка. Зачем брать магазинные пельмени, если даже из серой муки и жилистого мяса можно сварганить почти что шедевр, стоит только помудрить с приправами да засунуть в фарш побольше лука? А это что – сыр в нарезке? И оливки? В ресторан, что ли, хату хочет превратить? Ох, по рукам бы этой маргаритке надавать. Затянувшись, Вика отложила сигарету на подоконник и принялась разбирать пакеты.

Ее мать все время экономила на еде, и Вика привыкла, что нужно считать каждый рубль. Несмотря на то что Надежда Степановна зарабатывала приличные деньги на своей фирме, где была бухгалтером, на продукты она тратила мизерные суммы. Вместо этого она покупала баснословно дорогие вещи и украшения. Для нее важнее было, чтобы внешний вид бросался в глаза, а что там она ела – никто и не увидит, да и дома совершенно ни к чему дорогая мебель, но уж на одежде экономить категорически нельзя.

Надежда Семеновна была склонна к излишней пафосности во всем, что бы она ни делала. Если она посещала родительские собрания, то ее выезд обставлялся равносильно королевскому. Заказывался автомобиль, «ровно, повторяю, ровно в семнадцать тридцать машина должна ждать меня у подъезда, я надеюсь на репутацию вашей фирмы» – словно не в такси звонила, а самолет просила пригнать к дверям. Около полутора часов она придирчиво выбирала платье, в котором отправится в школу, перебирала драгоценности в шкатулках, мерила туфли. Вику это раздражало ужасно, но ничего сказать она не могла – можно было и по щекам получить мягкой пухлой ручкой. После выбора платья следовал монолог о тяжести принятого на себя креста, то бишь Вики, которая «украла молодые годы матери, но и сейчас не может дать ей время для личной жизни». Вика после таких слов сама уже готова была на собрания ходить, а лучше – ночевать в школе, лишь бы не слышать патетичных восклицаний. Вернувшись с собрания, Надежда Семеновна заставляла Вику больше часа выслушивать свои впечатления от «грубых, невоспитанных представителей пролетариата, воспитывающих детей в отвратительной манере» и от учительницы, которой она «не доверила бы и пса своего выгуливать», а также что «реформа образования ведет нас к падению нравов и росту безграмотности», но «твой отец самоустранился от воспитания и не оставил нам средств к существованию, а я и так трачу на тебя огромные суммы и просто физически не могу перевести тебя в учреждение закрытого типа» – так шикарно Надежда Семеновна называла гимназию, а у Вики перед глазами вставала колония или больница. Мать была очень тяжелым, властным человеком, и дома царила атмосфера холодной пещеры; маленькой, Вика даже придумывала себе, что ее настоящая мама живет где-то с отцом, которого она никогда не видела, а эта женщина просто временно воспитывает ее, и настоящие родители скоро приедут и ее заберут. Никто ее не забирал. Надежда Семеновна забеременела Викой от своего первого мужа, а тот сбежал через два месяца после свадьбы, не выдержав совместной жизни: он и женился-то «по залету». Аборт делать было поздно, и вот теперь все четырнадцать лет мать, пыша справедливым гневом, обвиняла Вику в крахе своей жизни, потому что «все положила на алтарь воспитания».

Чтобы чувствовать хоть немного тепла, Вика стала встречаться с девятнадцатилетним Григорием, нигде не работавшим и не учащимся парнем, который красиво пел под гитару, носил «косуху» и гонял по вечерам на отцовском мотоцикле. Вика сидела сзади него, обняв Григория, и ее сердце сладко замирало на виражах. Он не верил, что ей четырнадцать лет – девочка выглядела старше, – и постоянно пытался склонить к интимным отношениям, и в конце концов Вика сдалась, половая жизнь стала регулярной: ей так нравилось, когда он говорил, что любит ее, ведь от матери она таких слов не слышала. Свои отношения они скрывали: Вике ее любовник сказал, что не хочет вопросов со стороны друзей, «почему он не делится», якобы в их кругу девочки общие, а он не желает ее ни с кем делить. Вика не знала про статью в Уголовном кодексе, предусматривающую ответственность за вступление в половую связь с несовершеннолетними лицами, и млела от счастья.

Счастье кончилось довольно быстро.

В жаркий июньский вечер Вика засиделась у подруги – они искали в Интернете гадания. Спохватились девочки, когда на улице уже стемнело. По телефону Вика предупредила мать, что задержится, выслушала очередной поток о собственной безнравственности и стала собираться домой. Шел одиннадцатый час, общественный транспорт не ходил, до дома было сорок минут пешком. Она пошла по тротуару, быстрым шагом, напевая себе под нос песенку. На шее, на шнурке, болтался новый мобильный телефон – материн подарок на день рождения; Вика еще неделю ежедневно выслушивала пафосные оды Надежды Семеновны самой себе, в которых она восхваляла свое «безграничное благородство души» за покупку подарка. На улице Туннельной, с которой нужно было через квартал свернуть на родную Ленина, не горели фонари; Вика запоздало подумала, что надо было позвонить Григорию и попросить ее встретить, но решила его не беспокоить. Возле дома номер двенадцать вдруг зашевелились кусты, и на тротуар вышел плечистый мужчина, сгорбленный, с толстой короткой шеей. На нем были спортивные штаны и расстегнутая «олимпийка». Он проворно схватил Вику за руку и дернул, она не удержалась, по инерции, перебирая ногами, навалилась на него. Мужик одной рукой зажал ей рот, второй так выкрутил запястье, что у нее на глаза навернулись слезы, и пихнул глубже в кусты.

– Что вы… – рука еще плотнее зажала ей рот. Вика попробовала хоть как-то закричать, но вышел только сдавленный писк.

– Тихо веди себя, – услышала она еле слышный шепот, и ее ноздри обдал смрад дыхания. – Тихо веди, и больно не будет, ты сама захочешь…

Вика судорожно замотала головой, но страшный мужик не обратил на это внимания и сильнее сдавил руку.

– Пожалуйста, не надо!

– Заткнись, – страшный мужик часто дышал. – Поворачивайся спиной, быстро.

– Я не буду!

– Поворачивайся, сука! – и мужик приставил ей что-то к боку. Скосив глаза, Вика увидела пистолет – черное дуло было уперто туда, где у нее находилась селезенка. Всхлипнув от ужаса, она быстро повернулась спиной.

– Нагнись, – последовала следующая команда, и Вика нагнулась. – Снимай джинсы.

– Не надо…

– Снимай! – дуло сильно уперлось в спину, и Вика, дрожа, стала расстегивать ремень, потом непослушными руками стащила с себя джинсы, оставшись в одних розовых трусиках-стрингах. От мужика одуряющее несло потом. Перехватив ее поперек живота, он одной рукой держал Вику, другой освободился от своих штанов и приставил дуло пистолета – от него даже пахло гарью, как будто он уже стрелял раньше, – к затылку девочки.

– Не вздумай орать, – шепотом повторил он и одним рывком вошел в Вику. Сопротивляться девочка не могла – мужик сильно прижимал ее к себе, а пистолет парализовал волю. Вике было жутко, невообразимо больно, но она не кричала – язык словно присох к небу, а руки и ноги стали словно набитые ватой тряпки. Когда она представляла, что мужик может застрелить ее прямо здесь, недалеко от дома, прямо в кустах, где они с пацанами столько раз играли в казаки-разбойники, где Инка впервые попробовала спиртное, а потом ее тошнило… и больше Вики не будет. Ее не будет совсем. И эта боль – плата за то, чтобы она была…

Через мучительные минуты страшный мужик заворчал, потом резко развернул Вику и, положив лапы на ее плечи, силой поставил на колени, ткнул свою плоть ей в лицо. Вику замутило, и тут он ударил ее рукояткой пистолета в висок. Острая боль пронзила ее, растеклась от уха до глаз, выстрелила в затылок, а рот наполнился кровью – Вика прикусила язык. Она поспешно разомкнула губы. Пусть все, что угодно, лишь бы он не стрелял…

…когда страшный мужик уходил, он пнул ее под ребра – напоследок. И забрал ее мобильный телефон. Ее новый мобильный телефон. У Вики тряслись руки, когда она пыталась встать, изнемогая от боли, и когда застегивала джинсы. За телефон мать будет сильно ругаться, он совсем новый. Надо найти мужика. Он не мог далеко уйти, он не мог, и ее телефон он не сможет продать до завтра.

Найти отделение милиции труда не составило: в районе все было рядом, и больница, и школа, и участок. Хромая, Вика добралась до райотдела и долго стучала в закрытые ворота; минут через семь ей открыли, и недовольный автоматчик спросил, что ей нужно. Путаясь в словах, она рассказала, что на нее напали, где – показала рукой. Автоматчик доложил дежурному, и тот неохотно позвонил в уголовный розыск.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.