Михаил Грушевский
Время собирать груши

© Грушевский М.Я., 2024

© Астахов П.А., 2024

© Бабаев Р.Ю., 2024

© Бутман И.М., 2024

© Винокур В.Н., 2024

© Грушевская Е.Е., 2024

© Дибров Д.А., 2024

© Лещенко Л.В., 2024

© Любимов А.М., 2024

© Третьяк В.А., 2024

© Шуфутинский М.З., 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Часть первая
Ранние груши

Мое рождение и мои родственники

В «Википедии» значатся два Михаила Грушевских. Один – политический деятель Украины, профессор Львовского университета, основатель украинской научной историографии. Он умер в 1934 году, и в разных городах Украины ему установлены памятники. Я уже не говорю о том, что он изображен на 50-гривневой купюре. Раньше во время гастролей люди в шутку просили: «Распишитесь на своей банкноте». Никакие родственные узы меня с этим человеком не связывают, а украинские корни – да, есть. Бабушка по маминой линии была из Киева, а дедушка – из Одессы.

Я же появился на свет 29 декабря 1964 года в Москве. То есть за два дня до Нового года. Ну что тут поделаешь! Я жертва обстоятельств. Кстати, покойная матушка всегда благодарила меня, что не стал тянуть, иначе бы ни одного трезвого доктора не оказалось. В общем, говорила, что сын у нее сознательный. Так оно и есть. У меня повышенное чувство ответственности и щепетильность во всем. Но, конечно, дата дня рождения создает определенные сложности. Помню, как несколько лет назад в свой день рождения вел концерт в каком-то министерстве. Статусная новогодняя программа, хорошие артисты… В самом начале меня поздравили. Но из-за пробок многие опаздывали и не знали этого. Получалось комично: каждый вновь прибывший выходил на сцену и чествовал Грушевского… К концу мероприятия у зала была истерика. На двадцатом человеке, который спросил: «А вы в курсе, что сегодня за день?» – зрители закричали: «Знаем, знаем, давайте дальше!»

Когда я родился, мы жили на Чистопрудном бульваре. Это была, естественно, коммуналка. Дом, рядом с которым сейчас легендарный театр «Современник», а тогда был не менее легендарный кинотеатр «Колизей». Этот дом сейчас стоит на своем месте. Как ни странно, его не снесли.

Наиболее яркое воспоминание из детства, конечно, сами Чистые пруды. А точнее – каток, потому что все-таки это музыка, это атмосфера, особенно в новогоднем обрамлении. И еще помню из детства индийский ресторан или кафе, которое стояло во главе пруда. По-моему, его уже нет.

Смутно помню картинки из детства: как мама ведет меня из детского сада, как мы обсуждаем события дня в детском саду. А еще – но это уже больше с маминых слов, – она мне рассказывала про мою привычку разговаривать с памятником Александру Сергеевичу Грибоедовy (слава богу, он сейчас на месте). По словам моей мамочки, светлая ей память, я подходил к памятнику Грибоедову и говорил: «Здравствуйте, дяденька Александр Сергеевич Грибоедов». Почему я именно его в качестве собеседника выбирал, сейчас понять сложно, но именно Грибоедову я рассказывал о своих достижениях. Что отвечал мне Александр Сергеевич, история умалчивает.

Помню, что я очень любил декламировать. Детская память, конечно, удивительная вещь, но точно помню, как я в троллейбусе рассказывал «Дед Мазай и зайцы». Мама меня проверяла. Наверное, это было в начальных классах школы. Начал с того, что рассказывал маме, но потом и весь троллейбус подключился, потому что в какой-то момент я декламировал уже для всех пассажиров.

Или вот еще какие-то вспышки. Помню жизнь на Чистопрудном бульваре, примерно помню квартиру на третьем этаже. А на четвертом жила тетя Света – она ушла из жизни лет десять назад. Это была мамина подруга, с которой они дружили 76 лет, с маминого практически рождения. Они подружились и эту дружбу пронесли, собственно, до маминого ухода из жизни. И я любил бывать у тети Светы, потому что она меня подкармливала шоколадными конфетами, которые я обожал, и она для меня была как вторая мама – у нее не было семьи, не было детей, и тетя Света относилась ко мне, наверное, как к своему ребенку, баловала и всячески заботилась.

Воспоминания о Чистопрудном бульваре накладываются у меня еще и на то, что я в школьные годы пошел в шахматную секцию, которая располагалась рядом. Это был Дворец пионеров имени Крупской, и находился он, собственно, в тех краях. Наверное, у меня происходит наложение уже более осознанного школьного времени, потому что я сам на метро ездил от метро «Щербаковская» на станцию метро «Тургеневская» (она же «Кировская») и ходил в ту же секцию. Трудно отделить воспоминания школьных лет от того периода коммунальной квартиры.

В 1969 году с Чистопрудного бульвара судьба меня перебросила вместе с моей семьей в район Проспекта Мира. На северо-восток столицы нашей родины, тогда станция метро там «Щербаковская» называлась. И вот на Маломосковской улице прошли примерно тридцать три года моей дальнейшей жизни.

Я так и не выяснил, кто такой был этот Щербаковский. Или Щербаков. По-моему, какой-то революционный деятель. В 1991 году «Щербаковская» в один день стала «Алексеевской». Тогда все оптом переименовали, пострадали даже и Чехов с Горьким, и многие под руку попались. Ну, я не знаю, был ли в этом большой смысл, но то, что касалось сомнительных революционных деятелей, наверное, да, а то, что касалось деятелей русской культуры и искусства, может быть, это уже было «too much», как говорим мы, жители Проспекта Мира, диалект у нас такой.

Почему мы переехали на Маломосковскую? Отдельная квартира, расселение коммуналок – наверное, это было как-то взаимосвязано. Мой дедушка по маминой линии, Мирон Исаакович, получил квартиру на работе. Он трудился в организации, которую тогда принято было называть «почтовый ящик» – оборонное предприятие, работавшее на космическую отрасль.

Мой дедушка – уникальный человек. Он был одессит, человек с фонтанирующим чувством юмора. У него были такие заготовки на все случаи жизни, что он отдельными конструкциями мог на любом празднике рассмешить собравшуюся публику. Человек, имевший три класса образования, работал в серьезном «почтовом ящике» и занимался там снабженческими делами. Наукой он никогда не занимался, но за счет темперамента, чувства юмора и умения коммуницировать (я считаю, что своими лучшими качествами я ему обязан) он был незаменимым человеком. Мне рассказывали, что академик, который возглавлял это НИИ, говорил: «Пригласите Эйдельзона, у нас совещание зашло в тупик». Все переругались, а это значило – зовите моего дедушку. И вот заходил Мирон Исаакович, рассказывал несколько баек или анекдотов, и как-то вселенские вопросы космической науки сдвигались с мертвой точки. Мирон Исаакович вносил такой оживляж в их нудные заседания.

Дедушка умер в 1986 году и был моим героем. Повторюсь, он был одесситом и говорил исключительно прибаутками. У него не было нейтральных фраз, и, кстати, именно дедушке я обязан одним своим профессиональным качеством – у меня громкий голос. А все дело в том, что дедушка в войну переболел тифом и очень плохо слышал, а слуховые аппараты он ненавидел. Они его бесили. А еще больше его бесило, когда при нем говорили тихо, и ему казалось, что от него что-то хотят скрыть. Поэтому дома мы все говорили громко.

Дедушка родился в 1905 году, он был из очень бедной еврейской семьи. Практически нищей. А вот бабушка моя, Софья Моисеевна, родилась в Киеве, а она была из довольно зажиточной семьи архитекторов. Когда бабушка с дедушкой полюбили друг друга – это был такой финансовый мезальянс, что семья бабушки чуть ли не с проклятиями по отношению к этим намерениям отнеслась. В итоге они сбежали в Москву, дедушка оказал на меня большое влияние, и его одесский взгляд и предрасположенность к юмору сыграли очень важную роль в моей жизни.

И, кстати, удивительная история… Она, с одной стороны, конечно, про мою семью, а с другой стороны – про советский менталитет. Интересно то, что я это узнал лет семь тому назад, на Востряковском кладбище, когда мы у нашей семейной могилы оказались вместе с моим дядей Александром Мироновичем Эйдельзоном. Он мне вдруг сказал:

– А ты знаешь, что дед сидел?

То есть не то что при жизни деда, но даже после его ухода (а дедушки не стало в 1986 году), видимо, по советскому менталитету было правильным такие истории вообще не рассказывать. И вот прошло безумное количество десятилетий, и вдруг мой дядя рассказал о том, что после войны дед был по доносу арестован и оказался в лагере. Подробностей то ли сам мой дядя не знал, то ли он не стал в них вдаваться, но интересно тут вот что. Дедушка мой был одессит. И он, скорее всего, не пережил бы этот лагерь. И вся история нашей семьи могла бы на этом оборваться, и этой книги бы не было, потому что никто бы не праздновал свое 60-летие, не готовился бы к нему. Но начальником лагеря оказался один татарин, тоже родом из Одессы. Удивительность этой истории заключается в том, что, перебирая списки зеков, он наткнулся на фамилию Эйдельзон. Вообще в советское время считалось, что такая одиозная фамилия мешает в жизни, как-то слишком раздражает. А тут она, получается, спасла жизнь моему дедушке, потому что этот начальник лагеря подумал: «А не тот ли это одессит Эйдельзон, которого я знаю?» И он приказал привести деда к себе.

Они действительно были по Одессе знакомы. Мой дедушка, будучи классическим еврейским мужчиной, никогда не страдал комплексом национальной обособленности. Для него не было национальностей, и друзья у него были самые разные – русские, армяне… И оказалось, что у него был такой приятель татарин, который и был начальником этого лагеря. Он вызвал его и спросил:

– Мирон, это ты?

– Ну да, вот так сложилось.

– Ты тут погибнешь…

А там лес рубили, были очень тяжелые работы. И он поставил дедушку на какую-то должность в библиотеку или писарем. Короче, что-то придумал, чтобы Мирон Исаакович не сгнил на этих каторжных работах. Практически этот одессит-татарин спас дедушке жизнь.

Фантастика! В итоге дедушка отсидел несколько лет, а потом его освободили по хрущевской амнистии. У него сначала было ограничение, черта оседлости, по-моему, 101-й километр, а потом и это сняли. И он работал в почтовом ящике, и жизнь пошла своим чередом. Все как бы нормализовалось. Единственное, что ему не давали, – в партию вступить. Он попытался было, но его обложили какими-то лютыми вопросами, и он сказал: «Слушайте, вас много, а я один. Давайте, партия не обеднеет без Эйдельзона».

Вот такая история… И у нас в семье ее боялись рассказывать. Даже моя мама, которая тоже наверняка это знала, уходя из жизни, не поведала ее мне. И только Александр Миронович поделился. Оказывается, это была семейная тайна. Почему нельзя было хотя бы в 90-е годы рассказать? Боялись. Не знаю почему…

Моя мама, Инна Мироновна, – москвичка, а вот отец – из ближнего Подмосковья родом. Сейчас, правда, это уже тоже Москва. Инженерная была семья. Мамочка моя проработала всю жизнь на заводе «Манометр». Сорок четыре года! Она экономист по образованию и дошла в карьере до начальника планово-экономического отдела, что в советские годы было очень и очень круто, ведь все в общем-то на плановой экономике держалось.

Да, мама была начальственной женщиной, и ее руководящая хватка иногда переносилась и на домашнюю почву. Папа был инженер, он даже прошел один год войны и имел награды. Но, к сожалению, так сложилось, что родители достаточно быстро после моего появления на свет расстались, и поэтому роль отца в моей жизни, к сожалению, не была столь значимой.

Он ушел, и был большой перерыв в общении. Возможно, это была обида на мою маму, и из-за этого расставания переносились на меня. Но потом он возобновил со мной общение. Я обожал шахматы, занимался в шахматной секции и даже участвовал в сеансе одновременной игры против Анатолия Карпова, который только стал чемпионом мира. Он тогда очень много проводил турниров и очень много занимался воспитанием детей и вот приехал к нам во Дворец пионеров.

Мой отец тоже очень любил шахматы, и когда мы возобновили с ним общение, а я уже учился в классе четвертом или пятом, нас объединили именно они. Мне очень важно было иметь такой тренинг, ведь отец играл очень прилично, и это нас сблизило.

Большую часть детства меня растила мама. Однако она вышла замуж вновь, и отчим оказался строгим, он воспитывал меня, уделяя много времени дисциплине. Детство было нелегким, однако это не помешало мне оставаться общительным и дружелюбным.

Я вообще человек с интересным жизненным опытом с точки зрения семейной жизни. Моя мамочка, которой я безумно благодарен и обязан всем добрым в своей жизни, в этом плане была примером жертвенности. Есть такой расхожий типаж – еврейская мама. Мне кажется, Инна Мироновна соответствует этому образу, потому что она развелась с моим отцом, который, на ее взгляд, не соответствовал критериям отцовского внимания к семье и к сыну. И второй раз в жизни у моей мамы случился развод, уже с отчимом. Да, отчим был достаточно своеобразным человеком, с весьма деспотическим подходом к воспитанию – и собственного родного сына, и меня, своего пасынка. То, что он делал, с элементом юмора можно назвать «физическими замечаниями», то есть он очень часто применял грубую физическую силу в качестве меры убеждения.

Надо сказать, что ко мне он относился как к родному, то есть избивал душевно, как и собственного сына. Да и его сын, который был меня старше на пару лет, впитал отцовскую жесткость, переходящую в жестокость. И именно это послужило для моей мамы, как бы сейчас сказали, маркером для развода: когда возникла ситуация, когда надо было определяться, жить ли нам всем вместе с родным сыном отчима или развестись, она предпочла развод. Это отдельная, достаточно драматическая история, в которую, наверное, погружаться не имеет большого смысла, но моя мама всегда отстаивала мои интересы.

Мама ушла из жизни в 2009 году, и я до сих пор не могу абстрагироваться от ощущения утраты. У нас с моей женой есть традиция: мы в день рождения и годовщину смерти мамы отправляемся на Востряковское кладбище и рассказываем о происходящем в нашей жизни. Это очень трогательная и трепетная традиция в последние десять лет моей жизни. И, безусловно, мама была образцом самопожертвования. Я не знаю, соответствую ли я тем высочайшим критериям, которым она соответствовала. Для нее интересы сына были абсолютным приоритетом. Не знаю, может быть, это и неправильно. Должны же быть какие-то границы самопожертвования. Но так же, как она поступила с моим отцом, который был индифферентен ко мне, она уже по другим критериям решила, что и с отчимом надо расставаться, потому что мои интересы пострадают, если продолжать эти отношения. Жизнь показала, что мама была права в этом своем выборе, так как отчим не был предан и верен моей маме, он жил более «сложной» жизнью…

Повторюсь, своими лучшими качествами (во мне разные есть качества, но есть и хорошие) я обязан моей маме. И я думаю, что сам не смогу дотянуться до той высочайшей планки, которую она задавала в своей преданности. Мамочка была очень предана ближайшей родне. Точно так же и ее младший брат, Александр Миронович, мой дядя Саша. Ему 86 лет, и он всегда вспоминает маму как безоговорочно преданного семье человека. И мне кажется, это что-то эталонное, что невозможно повторить. По сути, я это теперь хорошо понимаю, мама всегда выбирала меня, а не женское счастье…

Что же касается моего родного отца, то, повзрослев, я объяснил для себя такое его поведение трагедией, случившейся с его первой женой и дочерью. Сначала его жена бросилась под поезд, а потом и дочь от первого брака. Сейчас я не найду могилу отца, поскольку все документы потеряны.

Итак, я тридцать с лишним лет прожил в доме на Маломосковской улице, и там огромным преимуществом для меня была близость к парку «Сокольники» – я туда частенько гонял на велосипеде. Когда сейчас проезжаю мимо этих мест, меня каждый раз охватывают ностальгические чувства.

Школа

Как я уже говорил, мама у меня была начальником планово-экономического отдела, и у нее был план: отправить сына в школу – тогда учились десять лет. И все. Она меня туда отвела, и я очень быстро подружился со всеми, получив свое вековое прозвище «Груша» первого же сентября. Очень оригинально и свежо! И вот мне уже шестьдесят лет, а я все Груша и Груша.

В школе я был хорошистом: троек практически не было, а вот пятерок был ограниченный контингент, как говорили в те годы в программе «Время». Только по гуманитарным предметам.

Кстати, я отучился в одной школе, школу не менял. Это была школа № 279, район ВДНХ. В шаговой доступности от Маломосковской улицы. Напротив – кинотеатр «Космос», рядом – финансовый тогда еще институт, ныне, разумеется, академия. Школа на церковной горке: там действительно есть церковь и небольшая возвышенность. Школа лет двадцать назад была реконструирована. Точнее, снесена и на ее месте построена новая. И она тоже № 279. С 1973 года она носит имя писателя Александра Трифоновича Твардовского.

Первый мой большой школьный успех был связан с новогодним капустником, с пародией на учителя физики Виктора Адамовича. Когда я репетировал в актовом зале, мимо проходила директор школы и приняла меня за него: «А почему Виктор Адамович участвует в капустнике? Это не по правилам», – сказала она, и на следующий день после капустника я проснулся Адамычем. Меня так стали называть и школьники, и директор. Прикольно было быть героем школы, но далеко идущих выводов я тогда не делал и об артистической карьере не задумывался.

Но это был именно крупный школьный успех. До этого я в пионерских лагерях позволял себе выходить на сцену. Несколько раз пел. Видимо, делал я это очень плохо, потому что волновался и, наверное, мимо мелодии пел. А первую пародию я воспроизвел не в школе, а в пионерском лагере. Но тогда просто собезьянничал, услышал у Геннадия Хазанова пародию на комментатора Николая Озерова и воспроизвел ее со всей детской непосредственностью. В пионерском лагере имел огромный успех. Получил, конечно же, прозвище «Груша» и стал дополнительно «Артистом».

Кстати, из-за «Груши» я дрался в школе. Фамилия Грушевский побуждала моих одноклассников обыгрывать: «висит груша – нельзя скушать». До какого-то момента меня это дико раздражало. Я дрался и дрался, а потом просто перестал, так как понял, что юмор и самоирония – более сильное оружие, чем кулаки.

Принесли ли мне мои пародии популярность у девочек? Не знаю. Я был очень стеснителен и зажат…

На рубеже третьего и четвертого класса случилась моя первая школьная любовь. Я даже носил портфель, благо было по дороге и очень удобно. Практически на полпути к моему дому жила девочка по имени Женя. Я сначала просто дергал ее, как положено, за косички. И шлепал портфелем по спине или чуть ниже. А потом уже стал более галантно доносить портфель до ее подъезда. Наслушался про «тили-тили-тесто».

Мы тогда росли другими. Когда в десятом классе у нас мальчик с девочкой поцеловались на задней парте и стало известно, что у них серьезный роман, это было ЧП районного масштаба.

Помню, что, наверное, только классе в десятом я рискнул пригласить девочку на танец. Было ли это в пионерском лагере или вне его, я не помню. Я, наверное, пользовался успехом, был интересен девочкам, но не мог этого прочувствовать. Очень стеснялся и начал дружить с девочками уже в старших классах. И даже помню, мне очень нравилась одна девочка в моем классе. Я ее пригласил на спектакль на английском языке. Мы оба учили этот язык. А на спектакле были мои друзья. Я так зажался, что перед ними делал вид, что это не я ее пригласил, она сама навязалась. В общем, дико комплексовал.

Но, в конце концов, я как-то победил в себе стеснительность, и во многом тут помогла моя… Хорошо, пусть будет артистичность. И участие в художественной самодеятельности, как это тогда было принято называть. И в старших классах школы, и в институте. Мне кажется, что здесь нет универсального рецепта. Просто человек должен знать свое сильное направление. Допустим, если речь идет о спортивном парне. У нас в классе был такой, я таких называю «техничными ребятами». Любой спорт был его. Он вставал на коньки, брал клюшку – сразу был лучшим хоккеистом на площадке. И если девчонки видели, как он в школьном дворе играет, допустим, в футбол, то не влюбиться в него, наверное, было сложно. Поэтому если человек умеет, например, жонглировать, то нужно срочно это демонстрировать, девчонки разинут рот. Это только красивым всегда все очень просто. Девчонки в симпатичных парней влюбляются даже без каких-либо особых с их стороны качеств. Простым же ребятам необходима какая-то провокационная ситуация. Нужно ждать счастливого случая, какой-то неожиданной ситуации, в которой она не сможет не обратить на тебя внимания, не отреагировать, не оценить твою силу, или ум, или жонглирование, на худой конец. С девушками нужно быть терпеливым. Штурмом многих девушек не возьмешь. Здесь нужно уметь выжидать и надеяться на то, что твой звездный час пробьет.

В школе я был гуманитарием: любил русский язык, литературу, историю и английский язык. В принципе, хорошо относился к географии, и даже к биологии. Я, помню, бабочек и стрекоз собирал. Разные растения засушенные. Но делал это исключительно по принуждению, по школьной необходимости. А не из интереса. Что я еще собирал? Какие-то этикетки. Но все недолго. Я в ранних классах стал болельщиком и коллекционировал что-то связанное с футболом и с хоккеем. Больше связанное с хоккеем в те годы.

Начал болеть за ЦСКА, за легендарное хоккейное ЦСКА. 70-е годы – это матчи с канадцами, это Третьяк, Харламов, Михайлов, Петров, Гусев… Говорю для тех, кто помнит тот советский хоккей 70-х годов. Я, кстати, смотрел фильм «Легенда № 17», при всей значимости эта картина меня подламывала. Там есть достаточно существенное несоответствие. Наверное, в художественном фильме это не важно. Но я понимал, что все это не про Тарасова и не про Харламова, и не про прочих людей, которые в той великой команде играли. Но фильм, безусловно, позитивный, как сейчас принято оценивать. Для тех, кто не видел этого, полезно хотя бы упоминание этих людей в контексте некоего патриотизма. Но для меня это было странно.

А что я не любил в школе? Ну, не могу сказать… Меньше всего любил химию. Как ни странно, я окончил впоследствии Институт стали и сплавов. Сплавов! Вроде бы, некоторое отношение к химии это должно иметь. У нас была замечательная учительница по химии. Она очень артистично преподавала. Больше того, во внеурочное время она вела театральную студию на пару со своей подругой, учительницей русского языка и литературы. И тем не менее химия, все эти основания, щелочи… Я все время щелочи рифмовал со словом «сволочи». И мне было от этого как-то повеселее. Учительница истории у нас была совершенно потрясающая – она в моем сердце навсегда. Но хотя приведу вам такой факт из ее биографии: она начала преподавать историю, когда ей было шестнадцать лет. Было это в 1917 году. И закончила она преподавать в 90 лет! То есть уже в новейшую российскую историю, в 1992 году. Я поздравлял ее с 90-летием. Боялся, что она подзабыла, кто я такой. А она все помнит! Говорит: «Мишка! Я не удивляюсь, что ты пародируешь политических деятелей. Я помню, как ты Леонида Ильича передразнивал!»

Это характеризует наш класс: история – это старшие классы, стало быть, конец 70-х. Степень доверительности наших отношений в классе позволяла немного передразнивать Леонида Ильича Брежнева. И не бояться, что настучат и будут у родителей большие проблемы. Варвара Галактионовна фантастически преподавала историю. Как она сама говорила: «Я была очевидцем всех исторических событий. Только восстание Спартака не захватила».

Институт стали и сплавов

К моменту окончания школы я уже понимал, что буду поступать в Институт стали и сплавов. Я всегда говорю, что я мог бы уже придумать красивую версию о том, что интересы советской металлургии влекли меня какой-то непреодолимой совершенно хваткой, но это была бы ложь и лицемерие. Нет, я этот институт выбрал достаточно случайно – по географическому принципу. Прямая линия. Оранжевая ветка. Я жил на станции метро «Щербаковская», а Институт стали и сплавов был на «Октябрьской», и вот эта прямая ветка стала огромным бонусом в пользу именно этого института.

Конечно, ближе всего мне были гуманитарные предметы, особенно история и литература, и очень мне по душе был английский язык – я достаточно хорошо мог общаться и читать, и даже переводить мог. Но я понимал, что мой уровень недостаточен для того, чтобы поступать в Иняз. Тогда были всем известные ограничения для евреев, проблема эмиграции, плюс надо было иметь высочайший уровень подготовки, чтобы туда поступить. А я адекватно оценивал свой уровень, и МИСиС стал фаворитом. Я поступил, и поступил с первого раза.

От станции «Щербаковская» я достаточно быстро и без пересадок добирался до станции метро «Октябрьская», где располагались основные корпуса Института стали и сплавов. Там от метро пешком идти недолго. Безусловно, разные кафедры находились в разных местах. Например, военная кафедра находилась вообще в Теплом Стане. Это целое приключение. Туда надо было рано утром попасть, поэтому я чуть ли не в шесть утра выезжал из дома, но это особое удовольствие. А так основные кафедры и факультеты располагались возле метро, рядом с Парком культуры им. Горького. Именно в тех краях прошла моя студенческая молодость.

И я нисколько не жалею, что окончил Институт стали и сплавов, я считаю, что получил хорошее образование на факультете цветных металлов.

Мысль о том, что я пойду на эстраду, в тот момент даже не приходила мне в голову. В то время мне очень нравилось читать Агату Кристи на английском. В принципе, английский язык для меня был моментом важным, и он пригодился мне, когда в 90-е годы появилась возможность путешествовать, бывать в разных странах, и мне несколько раз доводилось развлекать англоговорящую аудиторию. Я и сейчас минут тридцать продержусь, но надо очень четко сортировать шутки, потому что многие моменты нашего юмора им совершенно непонятны.

Когда я учился в институте, где-то курсе на втором я уже твердо решил, что буду артистом. Тем не менее я умудрился институт закончить – как-то по инерции. При этом я весь погряз в художественной самодеятельности. Выступал в бесконечных фестивалях, но это неправильно, нужно было получить образование, эстрада – это немножко другое, а дедушка в меня свято верил.

В институте я был звездой, если уж совсем нескромно. А так – первый парень на деревне. Самодеятельность – это такая нетребовательная среда, где каждый мог проявить свои какие-то пусть скромные, но таланты. И это делало меня достаточно востребованным парнем в институте, к тому же я неплохо пародировал преподавателей. Мои пародии воспринимались с огромным воодушевлением. И между преподавателями даже было такое соревнование, кого из них я лучше спародирую. У меня была фишка: если человек получается, когда я уловил его образ, то мог импровизировать, что называется, жить в этом образе.

Где-то примерно курсе на втором я понял, что обманул сам себя: смыслом моей учебы в Институте стали и сплавов стало участие в художественной самодеятельности. К счастью, в институте с пониманием относились к моей увлеченности и всячески ее поощряли. В общем, я рад, что окончил этот вуз. Мне сейчас кажется, что для артиста такой диапазон знаний совершенно не лишний. Я зачастую вижу, что многие мои коллеги ограничены в своем восприятии мира, политики, экономики. А в Институте стали и сплавов, кстати, училось немало будущих звезд: оттуда вышли музыкант Владимир Матецкий, телеведущий Владимир Соловьев (он учился на курс старше), а также бизнесмен Михаил Фридман – мой студенческий друг и замечательный человек.

С Михаилом, кстати, очень интересная история приключилась буквально сразу же после поступления. Мы стояли в очереди в деканат для получения студенческих билетов. Было много незнакомых мне девушек и парней. И с одним из этих молодых людей я как-то сразу в очереди стал коммуницировать. Оказалось, что это мой тезка с яркой фамилией Фридман, родом из города Львова. Он был отличником, золотым медалистом, который должен был поступить в Физтех, но упомянутые мной ограничения по национальному признаку не позволили ему туда поступить. Его просто срубили. Была система таких некорректных вопросов, которые позволяла завалить на вступительном экзамене человека «неправильного» происхождения. В общем, Фридмана не взяли в Физтех, но он был золотой медалист, и у него был такой высочайший балл, что ему в МИСиС даже не надо было сдавать экзамены.

В этой очереди мы и познакомились. Я хорошо помню, что мы с ним обсуждали фильм «Место встречи изменить нельзя», творчество Владимира Семеновича Высоцкого – а это был мой абсолютный кумир.

И вот мы с Фридманом обсуждали Высоцкого, а потом, уже узнав его фамилию, я зашел в деканат, в специальную комнату, и там несколько замов поздравили меня с зачислением, а декан, изучая списки зачисленных абитуриентов, посмотрел на мою физиономию и спросил:

– Фридман, что ли?

Я ему говорю:

– Нет, Грушевский.

– Ну, тоже сойдет.

Вот так сразу такая завязочка произошла с Михаилом Фридманом.

Он, кстати, блестяще учился в институте. Я был средний студент, мягко говоря, а Миша учился на отлично. Но самое интересное было то, что он уже тогда развивал, я бы сказал, кипучую деловую активность. Первоначально это была деятельность, связанная с приобретением театральных билетов. Театральные билеты, особенно в престижные московские театры, в советские времена называли «валютой». Это был настолько дефицитный интеллектуальный товар, извините за такое резкое выражение, что это было предметом всеобщего вожделения. И, благодаря дружбе с Фридманом, я имел возможность посещать московские театры, смотреть самые знаковые спектакли. Ходил на «Юнону и Авось», смотрел «Мастера и Маргариту»… В общем, имел невероятные бонусы от дружбы с Михаилом.

Он был успешен уже в студенческие годы. Году в 1984-м в общежитии в Беляево (там тогда не было метро, и бог знает как туда добирались) Фридман организовал молодежно-студенческий клуб. Я до сих пор помню, он назывался «Земляничная поляна». И Фридман там проводил творческие вечера, приглашал знакомых мегапопулярных советских артистов. Помню, я был на творческом вечере замечательного Михаила Козакова. Это невероятно, но Миша Фридман умудрялся договариваться с такими звездами, и они приезжали в какое-то студенческое общежитие в Беляево. Представляете, какой для этого должен был быть талант переговорщика!

Так что Михаил был настоящей звездой МИСиСа – несмотря на то, что на сцене выступал я. Кстати, однажды в самодеятельном концерте Фридман аккомпанировал мне. Я делал какие-то музыкальные пародии, а Фридман (у него было хорошее музыкальное образование, и, что самое ценное, он умел играть с листа) импровизировал, причем не надо было ноты перед ним раскладывать. Он исполнил несколько популярных мелодий, мы с ним разочек порепетировали и прекрасно отыграли выступление в каком-то самодеятельном концерте.

Потом, уже в 90-е годы, Михаил Маратович стал руководителем крупной компании «Альфа-Групп», членом совета директоров «Альфа-банка». Сказать, что мы с ним прямо очень близки все эти годы, было бы преувеличением, но, когда встречаемся, конечно, вспоминаем студенческие годы. Особенно – военную кафедру.

Это вообще особая страница. У каждого парня, кто учился в вузе, где была военная кафедра (а она, как правило, была везде), воспоминания о преподавателях – это нечто! Своеобразная муштра и, конечно, отдельная страничка – это лагеря, военные сборы по окончании обучения. У нас была танковая специализация, ваш покорный слуга даже танк водил и стрелял из него. Это очень интересные воспоминания, но тогда нам это казалось чем-то весьма специфическим, экзотическим и даже неприятным, вроде как бесконечно далеким от обучения в вузе.

Так вот, особенно большой успех я снискал, пародируя преподавателя нашей военной кафедры. Это среди парней было смело и дерзко, потому что серьезные подполковники и полковники нас достаточно жестко гоняли.

Был такой показательный момент. У нас был один подполковник, которого я на редкость точно пародировал. И вот я в окружении ребят имею бешеный успех, они смеются и радуются. И вдруг – гробовая тишина. А я продолжаю говорить и вдруг вижу, что успеха уже нет. Внезапно как будто рубильник кто-то выключил. И я смотрю, герой моей пародии, а его звали Вагиз Галиахметович, стоит в метрах двадцати от нас и давно уже слушает. Все ребята растерялись, и я тоже подрастерялся, и вдруг Вагиз Галиахметович произносит такую фразу: «Отставить, если я стою здесь, почему мой голос там?» Это разрядило обстановку, а он потом ходил за мной и все спрашивал: «Объясни, ну как ты моим голосом воспользовался? Как ты незаметно у меня мой голос украл?»

Короче говоря, все, что связано с МИСиСом, для меня очень знаковая и значимая часть жизни, несмотря на то что я всего лишь год работал по своей специальности, да и то слово «работал» я беру в кавычки.

Дипломную практику я проходил в проектном институте. Мой руководитель дипломной практики дал мне свою кандидатскую диссертацию и сказал: «Михаил, берите и на основе этого делайте диплом». В общем, он правильно все сформулировал, потому что это была очень толстая диссертация, слишком толстая, и я ее совершенно вслепую сократил раза в четыре. Вслепую – потому что я ничего в этом все равно не понимал. Просто, чтобы не переписывать слишком много, я сократил. Но даже в таком виде, видимо, эта работа имела какой-то научный интерес. Я даже сейчас сформулирую, как она называлась: «Высокоплазменный синтез ультрадисперсных порошков карбидов тугоплавких металлов».

Работа в проектном институте

В шаговой доступности была не только школа, но и первое место моей работы. По окончании Института стали и сплавов я был распределен в ГИПРОМЕЗ – это проектирование металлургических заводов. И там в течение года я наслаждался опять же шаговой доступностью, просто выходил из дома и практически сразу попадал на работу.

Над чем я конкретно работал? Могу вспомнить Райкина: «Чем занимается руководимая вами лаборатория? Вы уже четыре года работаете над проблемой полупроводников, за этот срок могли перейти к проводникам в целом». Ну, так вот и я…

Институт проектировал металлургические заводы. Вы что, не слышали о моих проектах? Нет, не слышали. И я думаю, что хорошо, что о них никто не слышал.

Чем я там занимался? Очень много читал. Время было веселое, легкое, перестроечное. Это был 1987 год, много вышло литературы, запрещенной в советские времена. Журналы все это печатали: «Иностранная литература», что там еще – «Знамя», «Октябрь», «Юность». Мы читали «Мастера и Маргариту», «Один день Иван Денисовича», «Ночевала тучка золотая»… Много было произведений, которые были спрятаны от нас в прежние советские годы. И поскольку делать на работе мне было практически нечего, я, аккуратно прикрывая животом выдвижной ящик своего рабочего стола, все это читал…

В советской практике было необходимо три года отработать по завершении института. Но тогда все-таки была практика распределения по месту жительства, учебы. Даже иногородние ребята, которые учились со мной в институте, если хотели, находили работу в Москве, жили в общежитии, кто-то из них женился. Многие сделали очень хорошую карьеру по специальности. Не все такие предатели, как я.

А вот меня почему-то не стали удерживать. Может быть, они решили, что я уже всю литературу прочел, может быть, я был убедителен в том, что от меня будет меньше вреда, если я покину ГИПРОМЕЗ. Ну, собственно говоря, вот так незаметно пролетел этот год. И они меня отпустили с богом, и примерно с этого момента пошел отсчет моей карьеры артиста эстрады.

Никто мне не чинил препятствий, не говорил, что я, молодой специалист, не имею права три года работать не по специальности.

Театр-студия «Гротеск»

Я ушел в 1988 году из проектного института не просто так – меня пригласил коллектив, который отделился от Театра пародии Владимира Винокура. Люди, которые ушли от Винокура, меня знали, знали, что я делаю какие-то пародии, и они позвали меня присоединиться к коллективу.

Короче говоря, раздался звонок. Оказалось, что Винокур набирает новый коллектив, а предыдущий состав ушел в самостоятельное плавание. И они решили рискнуть, пригласив меня. Мне сказали:

– Нам не хватает одной мужской творческой единицы.

Я удивился:

– Вы о чем? Я инженер, работаю в ГИПРОМЕЗе.

– Так увольняйся, – сказал мне замечательный человек Владимир Грановский, который раньше работал у Винокура. – Нас семеро, нам нужен восьмой человек.

– А вы уверены, что…

– Да, да.

Это, конечно, заслуга вихрей тех перестроечных лет, потому что, если бы это было году еще в 1982-м или 1984-м, наверное, они не рискнули бы меня позвать, потому что я был без специального образования, без опыта работа на эстраде, а тогда многое на ходу менялось…

И буквально на следующий день я принял решение, что ухожу из проектной организации, в которой работал. Моя мама в свое время работала начальником, и я спросил ее:

– Мам, скажи, к тебе как к начальнику когда лучше подходить было с личными вопросами – с утра или в конце дня?

Она подумала и ответила:

– Лучше с утра, в конце дня я злая, уставшая и всех посылаю.

– Спасибо, понял.

И в первый раз в жизни я приехал в свой институт рано-рано утром, по-моему, вахтер еще на работе не появился, подкараулил начальника, у нас с ним состоялся душевный разговор, и через несколько дней я был уже свободным человеком.

Я за три дня уволился. А тогда советскому выпускнику вуза надо было по распределению три года отработать, и просто так взять и уволиться я не имел ни малейшего права. Но настолько тогда уже было время неожиданных перемен, что директор ГИПРОМЕЗа сказал:

– Ну, боже мой, ну, молодой человек, что я, изверг? Я же вижу, что у вас есть способности. Давайте, чешите.

И он дал команду, потому что надо было пройти партком, комитет комсомола, профком, все подписи собрать.

А дальше я должен был поехать в Министерство металлургии, к какому-то большому дядьке, который должен был «подмахнуть», потому что еще и министерство должно было не возражать. Система была довольно строгая. Я туда приехал и через открытую дверь увидел такого крупного мордастого человека с очень злым, как мне тогда показалось, выражением лица. И я понял, что он меня сейчас просто пошлет. Вот я зайду к нему, скажу, что хочу уволиться, а он скажет: «Советская власть тебе не для того давала высшее образование в МИСиСе, чтобы ты уволился». И вдруг выскакивает девчонка из его кабинета, и я вижу, что это моя одноклассница Карина. Она удивилась: «Мишка, а тебя что сюда занесло?» – «Да вот к этому человеку, мне нужно подписать». И показываю ей бумаги. А она: «Тоже мне вопрос, ну-ка давай и сиди пока здесь». Она к нему зашла и через минуту вышла с его размашистой подписью. Чудеса! И все!!! Единственное, я помню, мне еще надо было в райком комсомола своего Дзержинского района приехать, и там мне попался принципиальный тип, который мне сказал что-то про комсомол, как будто комсомол никак без меня не мог существовать, и они мне выговор впаяли за то, что я снимаюсь с комсомольского учета. Просто им, видимо, было скучно, а тут попался чудак, которому можно было выговор объявить.

Итак, я уволился и был зачислен в театр-студию «Гротеск», где у меня не было никакой гарантированной зарплаты. А в трудовой книжке было записано, что я уволен по собственному желанию в порядке перевода в театр-студию. Это было невероятно! Наверное, просто доброе отношение. Тот самый человеческий фактор.

Вообще мы многое потеряли из советского опыта, может быть, от чего-то ненужного отказались, и слава богу, но очень многие какие-то морально-нравственные вещи ушли из нашей жизни, и этого нам сейчас очень недостает. Например, человеческого фактора, человеческой сопричастности. А это то, на чем зиждется наша российская особенность жизни. Я вообще считаю, что все, что в моей жизни произошло, это исключительно базисные вещи нашей той еще советской ментальности: человеческий подход, человеческий фактор, что-то такое очень субъективное, эфемерное. Просто какая-то цепочка счастливых совпадений помогла мне осуществить мою мечту и начать карьеру на эстраде.

Итак, я оказался в театре-студии «Гротеск», но при этом в проектном институте у меня зарплата была 132 рубля! Это было очень прилично. Одна беда – на эти деньги ничегошеньки уже нельзя было купить, так как в магазинах практически ничего не оставалось.

Но в театре-студии у меня вообще не было зарплаты! Там тогда еще не было ни репертуара, ничего не было, только музыкальные пародии. А я же всегда и везде – и в школе, и в пионерлагере, и в институте – участвовал в художественной самодеятельности. Так что опыт был. Никогда зрителя не боялся. И мы три месяца репетировали без каких-либо доходов. Владимир Грановский фактически был и режиссером, и художественным руководителем.

Нас было восемь человек. Собственно, четверо музыкантов, трое солистов (тех, кто делал пародии) и Владимир как музыкальный, художественный руководитель и режиссер. С миру по нитке собирали репертуар.

На тот момент у меня лично никаких авторов, конечно же, не было, и наша программа образовалась путем какой-то достаточно хитрой компиляции. Самое главное – нужно было наработать репертуар на целую программу. И было придумано название: мы стали называться группа «Зигзаг».

А театр-студия «Гротеск» – это было нечто большее. Им руководили два замечательных человека – братья Каневские. Александр и Леонид. Один – драматург и писатель-сатирик, а другой – тот самый, который майор Томин. Собственно, они были руководителями и создателями театра-студии «Гротеск», который, во-первых, стал домом-пристанищем для нескольких коллективов и творческих единиц, а во-вторых, делал какие-то сборные юмористические программы, в которых мы впоследствии с коллективом «Зигзаг» и принимали участие.

Грушевский – это конферансье и церемонимейстер от Бога. Михаилу, кудеснику словоформ и вербальных перевоплощений, подвластны любые образы и характеры.

Но главное, и это является основой совершенного мастерства, талант импровизаций и навыки превращать любое торжество в событие планетарного масштаба.

ТАБРИЗ ШАХИДИ, продюсер, промоутер, журналист

Мы репетировали больше трех месяцев, все лето и осень 1988 года у нас прошли в репетициях. И наработали программу. Естественно, никаких заработков не было. Что-то накопил сам, да и потом, в конце концов, я тогда еще жил с мамой, вопросы квартплаты, продуктов передо мной не стояли, мама все эти вопросы брала на себя, а я репетировал.

А в ноябре 1988 года я с группой «Зигзаг» отправился на первые в своей жизни гастроли. И хорошо помню, что это была Белоруссия, город под названием Барановичи. У меня тогда уже появилась первая пародия на Михаила Сергеевича Горбачева, и это, конечно, сыграло значительную роль в жизни нашего коллектива, потому что во многих городах люди шли послушать Горбачева. Это имело какой-то определенный общественный резонанс.

Владимир Винокур

Владимир Винокур – жизненно важный человек для моей судьбы. Мы с ним познакомились в 1983 году, когда я учился на втором курсе МИСиСа, меня больше захватывала самодеятельность. И все меньше мне уже тогда нравились профильные металлургические дисциплины. И тут выяснилось, что мой репетитор, то есть мой педагог по физике и математике, который в десятом классе помогал мне подготовиться к поступлению в МИСиС, по какой-то родственной цепочке знаком с Винокуром. А потом удивительная череда совпадений и случайностей привела к тому, что замечательный, уже ушедший из жизни музыкант, Михаил Григорьевич Банк, концертмейстер, который работал с солистами Большого театра, очень близко знал Винокура. По этой замысловатой цепочке я и отправился к Винокуру на концерт. И за кулисами я ему показал свои, думаю, очень слабенькие, наивные и сугубо самодеятельные пародии.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.