Эвелин Скай
Сто историй любви Джульетты

Evelyn Skye

THE HUNDRED LOVES OF JULIET

Copyright © 2023 by Evelyn Skye

First published by Del Rey, an imprint of Random House,

a division of Penguin Random House LLC

Translation rights arranged by Sandra Dijkstra Literary Agency

Jacket design: Ella Laytham

Jacket Illustrations: Stars/Ella Laytham, Getty Images – 1250992997

Фото автора © Evelyn Skye

Перевод с английского Ларисы Таулевич

Во внутреннем оформлении использована иллюстрация © Olga Rai / Shutterstock.com.

Используется по лицензии от Shutterstock.com

Иллюстрация для закладки Анастасии Ивановой

© Таулевич Л., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Посвящается Тому…

Эта книга – мое признание в любви.

Тебе, нам с тобой.

«И в небе, и в земле сокрыто больше,

чем снится вашей мудрости, Горацио».

Уильям Шекспир, Гамлет, акт 1, сцена 5

(Перевод Михаила Лозинского)

Элен

Аляска в январе – волшебная страна. Заиндевевшие ветви деревьев сверкают в бледном свете луны, словно кружева, сотканные Снегурочкой. Сосульки под крышами мерцают, будто застывшее во времени Рождество, а танцующие в воздухе снежинки подмигивают мне как живые. Сказка, да и только. Во всяком случае, такое у меня сложилось впечатление от сегодняшнего вечера.

На тридцать первом году жизни, проработав энное количество ничем не примечательных лет новостным репортером в The Wall Street Journal в Лос-Анджелесе, я решила осуществить свою давнюю мечту – написать роман. Мою собственную книгу! Это совсем не то, что рассказывать чужие истории. Начиная с подростковых лет я постоянно писала короткие зарисовки, кусочки будущего романа, а теперь у меня наконец появилось время сложить их воедино.

Честно говоря, мне это сейчас очень нужно. В недавнем прошлом я прошла через настоящий ад. По большому счету я бы с удовольствием полила бензином и бросила в костер последние лет десять своей жизни. Смерть двух любимых золотистых ретриверов; «почти бывший» муж, гаммельнский крысолов, без зазрения совести изменявший мне с секретаршами; бесстыдно подсидевшая меня так называемая лучшая подруга.

Впрочем, подруга, сама того не подозревая, оказала мне услугу. Если бы меня повысили до обозревателя, я бы никуда не уехала. Окажись она настоящей подругой, я застряла бы в прежней жизни и не решилась бросить своего никчемного «спутника жизни».

Ее предательство стало, так сказать, спичкой, которая помогла мне сжечь прошлое.

Прощай, старая Элен Янсен. Да здравствует новая, лучшая Элен!

Моя мама утверждает, что ничего не случается просто так, и я ей верю. А посему, когда мне подвернулись невероятно дешевые билеты на Аляску (туристы редко стремятся попасть сюда в январе) плюс недорогой коттедж в аренду в рыбацком городке, я увидела в этом знак судьбы: именно здесь я должна писать свой роман и строить новую жизнь. Думаю, я приняла верное решение. Мне уже гораздо легче.

Напевая себе под нос, я запираю дверь коттеджа и не спеша иду по улице в поисках уютного местечка для ужина. На часах только половина седьмого, а уже давно стемнело: надеюсь, к этому можно привыкнуть. Как и к прогулкам по снегу в неуклюжих зимних ботинках, хотя пешком всяко лучше, чем за рулем. В гараже стоит взятая напрокат машина, но я так измучилась, пока доехала сюда из аэропорта, что с меня хватит. Я привыкла ездить по солнечным калифорнийским бульварам, обсаженным пальмами, и не собираюсь лишний раз испытывать удачу на обледенелых дорогах Рыбной Гавани.

К счастью, от моего съемного домика рукой подать до живописного центра города. На углу стоит симпатичный книжный магазин, отделанный в морской тематике; с ним соседствует сувенирная лавка для немногочисленных туристов, которые приезжают летом из Анкориджа и Кетчикана. Над площадкой для барбекю поднимается древесный дым, наполняя воздух ароматом жареной грудинки и ребрышек. Чуть дальше вижу музыкальный магазинчик с виниловыми пластинками (не знала, что они до сих пор существуют, и это приводит меня в восторг), несколько пекарен и кофейня.

При виде бара под названием «Ледяная выдра» я понимаю, что именно здесь хочу провести свой первый вечер в Рыбной Гавани. Он напоминает салун на Диком Западе, только с аляскинским колоритом: синяя краска потускнела от снега и дорожной соли. У входа деревянная статуя: бородатый охотник на пушных зверей с ружьем в одной руке и кружкой пива – в другой, из динамиков в зале доносится веселенький регтайм.

Обогнав меня, в бар с хохотом, шутками и прибаутками врываются трое укутанных в толстую фланель лесорубов; похоже, они знакомы не первый год. Я проскальзываю в дверь вслед за ними.

Именно таким я представляла себе внутреннее убранство «Ледяной выдры». Две трети столиков заняты, а посетители так же эклектичны, как обстановка. Лесорубы направляются в дальний угол и усаживаются под большой картиной с изображением сердитой выдры. На заднем плане, под выцветшим рекламным плакатом прошлого века, сидит компания женщин постарше, ни дать ни взять добрые бабушки с вязанием в корзинках. На плакате – реклама дикого аляскинского лосося с надписью «Клондайк!» и мультяшным королевским крабом в позолоченной короне. Постер приводит меня в восторг. Почти все остальные посетители – мужчины, вероятно, рабочие с завода по переработке морепродуктов, но есть и несколько семей: дети едят куриные палочки, а родители пьют пиво.

– Добро пожаловать в «Ледяную выдру», – приветствует меня шустрая белокурая официантка. – Недавно приехала?

– Неужели так заметно? – смеюсь я.

– Ну, городок у нас маленький, я всех тут знаю. – Подмигивает она. – И у тебя волосы темно-золотистого цвета – такой получается, когда темно-русые выгорают на солнце, а тут у нас все бледные поганки, витамина D не хватает. Я Бетси. Садись где хочешь. Первый напиток – за счет заведения. Что будешь?

– Местное пиво, может, светлый эль…

– Сейчас принесу.

Я нахожу кабинку поменьше у стены, откуда виден весь зал, и устраиваюсь на потрескавшемся дерматиновом сиденье. Надо мной висит чей-то охотничий трофей – ужасающе огромная голова лося. Тем не менее она идеально вписывается в перегруженный колоритными деталями стиль бара. Бетси приносит мне эль.

– Твои часы сбились с пути, подруга, – замечает она, указывая на мое запястье. – Переведи их на местное время.

– Нет, – качаю головой я. – Они сломаны.

Это самые обычные часы для дайвинга, синие с серебристым. Раньше они принадлежали моему отцу и остановились после глубоководной экспедиции с аквалангом. Он не удосужился их починить, так и носил сломанные. «Время не главное в жизни, – часто говорил нам с сестрой папа. – Если ты живешь, постоянно поглядывая одним глазом, сколько осталось, то уже проиграл».

Я не сразу усвоила урок и только теперь приняла папину мудрость. Вот почему я ношу сломанные часы. Пусть они не показывают время, зато напоминают о том, как я хочу жить: смотреть обоими глазами в настоящее.

В ресторан вваливается новая шумная компания – семь человек. Зал взрывается радостными возгласами, и все поднимают бокалы.

– Кто это? – спрашиваю я.

– Ловцы камчатского краба со шхуны «Алакрити», – поясняет Бетси. – Каждый раз, вернувшись с промысла, они приходят сюда отпраздновать удачный улов.

– Понятно, что им весело, а остальные чему так радуются?

– Чистая выгода, – ухмыляется Бетси. – Себастьен, капитан «Алакрити», легендарно щедр. Он каждый раз покупает выпивку всем присутствующим. Кстати, я пошла за стойку, вот-вот пойдут заказы.

Я благодарю ее и устраиваюсь поудобнее. Отпиваю глоток пива с приятным медовым послевкусием, и в это время самый высокий из краболовов снимает пальто и поворачивается к бару. Его силуэт окружен золотистым сиянием, льющимся с потолка. У меня покалывает затылок, по спине пробегают мурашки. Дежавю. Я его откуда-то знаю…

– Угощаю всех! – объявляет Себастьен, и зал вновь разражается ликующими возгласами.

Одна я молчу, глядя на знакомый профиль. Много лет назад, когда надо мной издевались в школе, я придумала себе лучшего друга, и он помог мне это пережить. Воображаемый друг остался и вырос вместе со мной, хотя мне давно пора отказаться от детских игр. А еще он был героем каждой моей зарисовки.

И вот стоит передо мной. Во плоти. Трудно сказать, сколько ему лет – по такому лицу не определишь. Но если это тот самый парень, которого я рисовала в воображении, то ему тоже около тридцати.

Его черты до боли знакомы: густая копна темных волос, задумчивые голубые глаза, таящие множество секретов. Шрам от ножа на подбородке – после драки в португальском баре, о которой у меня тоже есть рассказ. Широкие, чуточку сутулые плечи, как будто он много повидал на своем веку и все-таки выжил.

В зарисовках, написанных мной за много лет, мы с ним пережили приключения и радости, познали сладость первой любви, преданность и верность. Я видела, как ветер треплет его волосы, когда он ныряет со скалы в океан. Знаю соленый вкус его кожи. Помню его голос, когда он тихонько напевает колыбельную перед сном, и ритм его дыхания.

Но мы никогда не встречалась – до сегодняшнего дня я даже не знала его настоящего имени. Себастьен. Несмотря на холод, у меня потеют ладони. Разве может выдуманный персонаж существовать на самом деле?

Себастьен подходит к бару, чтобы помочь Бетси разнести пиво. Меня это не удивляет, потому что соответствует моим представлениям о нем. О выдуманном герое.

Я слежу за каждым его движением. Он идет по залу и раздает пиво. Ничего особенного не говорит, только широко улыбается. Люди тянутся за напитками, дружески похлопывают капитана по спине, трогают за плечо в знак благодарности, радостно улыбаются. Видно, что Себастьена здесь все любят.

Я тоже хочу с ним познакомиться. Прежняя Элен, застенчивая, неуверенная в себе, вжалась бы в кресло и даже не подумала открыть рот. Сидела бы тихонько в своем уголке, с которым уже свыклась, и терзалась сомнениями: вдруг ее отвергнут?

«Нет, – говорю себе я. – Новая Элен совсем другая, смелая и решительная. Встань. Ты можешь».

Закончив раздавать пиво, Себастьен возвращается к своему столу. Рыбаки в приподнятом настроении чокаются бокалами, а Себастьен скромно прячется в угол, чтобы вся слава досталась его команде.

Я медленно встаю и с колотящимся сердцем пробираюсь сквозь толпу людей, которые поздравляют экипаж с отличным уловом.

Сначала Себастьен не замечает моего приближения. Он рассеянно крутит стоящий перед ним пивной бокал – два оборота по часовой стрелке, один против. Я останавливаюсь как вкопанная, потому что именно так он делает в моих зарисовках. Не важно, где происходит действие: в хижине на вершине горы или в палатке посреди пустыни Сахара – если на столе стоит чашка, он каждый раз крутит ее именно так.

Я не понимаю, как такое возможно.

Нет, теперь, когда я решилась, нельзя идти на попятную. Я – снежинка, подхваченная порывом ветра, никто не остановит. И между нами есть еще какая-то незримая связь: меня притягивает к нему как магнитом.

Он поднимает взгляд, только когда я подхожу вплотную к столу. Воздух между нами буквально звенит, у меня замирает сердце. Себастьен моргает. Затем у него отваливается челюсть, и он смотрит на меня как моряк, заплутавший в океане и внезапно увидевший прямо над головой Полярную звезду.

Мне тоже не по себе. Как только наши взгляды встречаются, я тону в его глазах. Не потому, что они безумно красивы, просто через левую бровь и веко проходит знакомый мне белый шрам.

– Привет, – выдыхаю я.

– Привет.

Его голос глухим рокотом отдается у меня в животе. Судя по молчанию, этот Себастьен, как и мой воображаемый, немногословен. А мне очень хочется, чтобы он заговорил.

– Это ты, – бормочу я, перестав соображать в силу абсолютной невероятности происходящего. – Я тебя знаю.

Выражение его лица мгновенно меняется, за ледяной голубизной глаз словно вырастают защитные укрепления.

– Прошу прощения?

Наша связь обрывается, словно сильный порыв ветра разорвал слишком туго натянутую бечевку воздушного змея. Я понимаю, что сболтнула лишнее, и все-таки продолжаю, несмотря на очевидную абсурдность ситуации.

– Я тебя знаю, – повторяю я, словно могу заставить его в это поверить.

Себастьен поджимает губы и хмурится – не смущенно, как я ожидала, а будто с досадой.

– Ты меня с кем-то путаешь, – говорит он.

Окончательно уверившись, что на Аляску меня привели не дешевые билеты, я упрямо качаю головой.

– Я Элен.

Мне хочется его потрогать, убедиться, что он настоящий. Вместо этого я протягиваю руку для рукопожатия.

Мышцы у Себастьена на шее напрягаются. Он не называет своего имени и не пожимает мне руку, а одаривает меня натянутой, безразличной улыбкой, которая означает, что я его не интересую, и говорит:

– Прошу прощения, я вспомнил, что мне срочно нужно домой. Забыл покормить собаку.

Один из его приятелей, который находится в пределах слышимости, бросает на меня хмурый взгляд.

Себастьен обходит меня и устремляется к выходу, пробормотав что-то своему другу. Тот отнекивается, однако Себастьен вкладывает ему в руку кредитку, они стучатся кулаками, и он уходит. А я так и стою, не зная, что делать.

Себастьен

Я убегаю на стоянку, забираюсь в свой грузовичок и, дрожа, роняю голову на руль.

«Я тебя знаю», – сказала она. Я ответил, что она меня с кем-то путает.

Я соврал. Разумеется, я ее тоже знаю.

Увидев Элен, я ощутил на губах сладость медового вина, призрачную тень поцелуя. Так бывает всякий раз, когда она возвращается в мою жизнь. Смутное воспоминание о нашей первой ночи много веков назад. Элен, конечно, понятия не имеет, кто она такая, не знает, что ее присутствие – или отсутствие – в моей жизни определяет все мое существование. Сейчас я Себастьен, а изначально я звался Ромео. Ее звали Джульеттой.

– Зря мы сюда пришли, Ромео, – говорит Бенволио, когда мы появляемся на маскараде.

Раззолоченный бальный зал полон гостей в карнавальных костюмах: единороги танцуют со львами, рыцари чокаются кубками с драконами, Солнце прогуливается на заднем плане рука об руку с Луной.

– Ты случайно не забыл, что мы – Монтекки и наши семьи вовлечены в кровную месть? Если лорд Капулетти обнаружит нас в своем особняке, он насадит наши головы на пики еще до рассвета.

– Ах, в этом вся прелесть маскарада, дорогой кузен, – указываю я на бронзовую маску у себя на лице, элегантные складки тоги и крылья за спиной. – Под маской римского бога никто не отличит Монтекки от Капулетти. Кроме того, на балу будет Розалина.

– Забудь о Розалине. Она отреклась от любви, решив посвятить себя церкви; у вас с ней нет будущего. Твой отец хочет женить тебя на девушке, которая будет уважать тебя и повиноваться каждому твоему слову.

– Тоже мне, радость – женщина, которая любит тебя по обязанности!

– Ты слишком романтичен, Ромео, – смеется Бенволио. – Кстати, скажи на милость, что на тебе за костюм? Может быть… Купидон?

– Еще один намек, и я проткну тебя стрелой насквозь, – говорю я.

Он покатывается со смеху.

– Ты вспыльчивый дурак, как и все Монтекки. Я схожу за выпивкой. Обещай ни в кого не влюбляться, пока меня не будет.

Я легонько толкаю его в плечо.

– Иди. Хоть минутку отдохну от тебя.

Когда Бенволио уходит, я шарю глазами по бальному залу в поисках Розалины – ее и вправду нигде не видно. Я вздыхаю. Бенволио прав. Розалина, вероятно, дома, целомудренно читает молитвы. Внезапно я понимаю, что мне на этом балу нечего делать.

И вдруг на верхней площадке лестницы появляется Джульетта. В комнате воцаряется тишина. Умолкают скрипки и кларнеты. Замирают в танце единороги и львы. Все взгляды устремляются к Джульетте, как подсолнухи – к солнцу. У меня перехватывает дыхание. Она одета в белую тогу, в каштановых волосах – тиара, а на лице – изящная маска в виде бабочки.

– Психея, – шепчу я.

Смертная принцесса, которая влюбляется в Купидона. Джульетта идет по лестнице, даря улыбки. Она улыбается не только знати, присутствующей на балу, но и лакею, который помогает ей спуститься по последним ступенькам, музыкантам оркестра, слугам, разносящим еду и напитки. Своему высокомерному кузену Тибальту и старой тетушке в углу. Никто не может отвести взгляд от Джульетты, ведь ее улыбка – золотой свет в мире, столь часто омраченном кровопролитием и злобой.

Да, она красива. Но меня притягивает именно ее лучезарная доброта. Раньше я увлекался только внешними признаками красоты, а теперь понимаю, каково это – греться в лучах солнца.

Возвращается Бенволио с бокалами горячего медового вина. Сделав один глоток, я ставлю бокал на стол. Друг следит за моим взглядом, переводит его на Джульетту и вновь на мой бокал, который я вращаю на столе.

– Не-е-ет, – стонет он. – Просил же тебя не влюбляться, пока не вернусь! Меня не было всего несколько минут!

В свою защиту могу сказать, что сегодня вечером все в этом бальном зале влюблены в Джульетту.

Мне бы вспомнить историю Купидона и Психеи, испытания и невзгоды, через которые они прошли ради своей любви. Очарованный Джульеттой, словно меня пронзила собственная стрела, я покидаю возмущенного Бенволио.

Толпа, окружившая Джульетту, восторгается маской-бабочкой и желает девушке счастливого дня рождения, который она будет отмечать через две недели, в канун Праздника урожая. Я пробираюсь сквозь толпу и оказываюсь с ней лицом к лицу. Когда Джульетта узнаёт мой костюм, ее глаза вспыхивают.

– Это ты, – говорит она. – Я тебя знаю.

– Еще нет, – отвечаю я. – Наша история только начинается.

– Верно, Купидон, – смеется она. – Тогда как же нам познакомиться?

– Потанцуй со мной.

– А ты смелый!

– Да.

Знала бы она, что я – Монтекки…

Наши руки соприкасаются, по коже пробегает молния, и я обо всем забываю. Никогда раньше я не чувствовал себя так, будто весь мир – сцена, построенная специально для нас. Музыканты начинают играть баллончио, и, пока мы с Джульеттой танцуем, стук наших сердец так громко отдается в ушах, что мы не слышим барабанного боя. Я еще не видел ее лица под маской, да в этом и нет необходимости: по одному ее костюму я уже чувствую, что нас свела судьба.

Да, мы молоды, однако не настолько, как расскажут впоследствии поэты. Джульетте почти семнадцать, а мне на несколько лет больше. Мы достаточно взрослые, чтобы у нас друг от друга перехватывало дыхание, чтобы знать: в этот вечер мы зажгли искру, с которой начнется необыкновенная жизнь.

Рассказ Шекспира не совсем точен. Этот блестящий и плодовитый творец брал истории из реальной жизни, развивал и сплетал их в своем воображении. Юлий Цезарь, Гамлет, Макбет… Ромео и Джульетта.

Шекспир не отдавал себе отчета в том, что трагическая история влюбленных, которых соединили звезды, представляет собой нечто большее, чем рассказ об одном юноше и одной девушке. Он описал лишь небольшой фрагмент истории, а не то, что случилось на самом деле.

К сожалению, я слишком хорошо знаком с настоящей историей. Я старею со скоростью ледника – едва ли на год за каждые пятьдесят лет, однако я тот самый Ромео. Так сказать, усталая и потрепанная версия героя шекспировской пьесы.

А Джульетта меняется, перевоплощаясь вновь и вновь. То она пышная рубенсовская блондинка, то хрупкая и тоненькая, с волосами цвета воронова крыла. Сегодня вечером у нее мягкие изгибы и густые, блестящие волосы цвета светлой карамели. А душа всегда одна, искрящаяся любопытством и остроумием. Как бы ни менялась ее внешность, она все та же прекрасная девушка, которую я впервые поцеловал много жизней назад. На протяжении столетий я влюблялся в нее вновь и вновь. И всякий раз терял.

Элен не знает, что она и есть Джульетта, которую я любил всю свою проклятую жизнь. Девушка, о которой я мечтаю, когда ее нет рядом, о которой тоскую после каждой смерти, пока ее новое воплощение не найдет способ ко мне вернуться.

– Зачем ты меня нашла? – бормочу я, стукнув кулаком по рулю.

Я больше десяти лет от нее прятался. Я действительно видел Элен раньше, один-единственный раз, когда она училась в колледже Помоны. Я подумывал о возвращении в аспирантуру и поехал осмотреть кампус. Гуляя по территории, я вдруг услышал доносившийся с лужайки мелодичный смех и ощутил на языке предательский вкус медового вина.

Я заметил ее издали. Элен полулежала на подстилке для пикника в компании друзей – в сарафане янтарного цвета, юная и прекрасная. Ее обнимал за плечи юноша, рассказывавший какую-то забавную историю. Обаятельный юноша, приковавший к себе всеобщее внимание. Элен смотрела на рассказчика сияющими глазами, словно на принца, который убил дракона и вернулся, чтобы поведать о своем подвиге всему королевству.

В какой-то момент она подняла голову, и наши глаза встретились. Сделав огромное усилие, я справился с наваждением и бежал. Увидев, что Элен, моя Джульетта, счастлива, я не захотел ей мешать. Я подумал, что, если оставлю ее в покое, проклятие потеряет силу.

Я ушел от нового воплощения Джульетты, чтобы ее спасти, и она выжила. После той встречи я понял: проклятие срабатывает не просто потому, что наши пути пересеклись. Нужно что-то большее. Видимо, мы с Джульеттой должны по-настоящему полюбить друг друга. Это дало мне силы уйти с лужайки в кампусе, оставить Элен, хотя к тому моменту прошло более семи десятилетий с тех пор, как я держал мою любимую за руку, чувствовал ее волосы на своей щеке, засыпал рядом с ней. Я скучал по ней так сильно, как скучали бы по небу упавшие на землю звезды. И все же я ушел. Я точно знал, что произойдет, если я стану частью ее жизни.

История никогда не менялась: Ромео и Джульетта влюбляются. Они верят, что нашли наконец свое счастье, и короткое время живут в восхитительной беззаботной эйфории. Потом Джульетта умирает, а Ромео скорбит, снедаемый горем и виной.

Мою душу разъедает кислота. Я не понимаю, почему вновь и вновь повторяется этот цикл. Я всегда Монтекки, независимо от того, какое имя ношу. Ни одна из реинкарнаций Джульетты не помнит ни меня, ни того, что происходило между нами.

Я знаю только то, что не умер в тот первый раз, как утверждал Шекспир. Я всегда выживаю, умирает только Джульетта. Из-за меня.

Надеясь, что на этот раз удастся избежать проклятия, я решил спрятаться на Аляске. Тяжелые условия и суровый климат этих мест благоприятствуют отшельникам и изгоям, а соотношение полов склоняется к мужчинам в большей степени, чем где бы то ни было. Я с головой ушел в работу, построил дом в замерзшем лесу вдали от затерянного на краю света города, отгородился от мира. Так что же она здесь делает? Я честно старался держаться от нее подальше. И откуда она меня знает?

Неужели она… помнит? Раньше никогда не помнила.

У меня вновь перехватывает дыхание при воспоминании о том, как она стояла перед моим столом в баре. Я сдерживаюсь изо всех сил, чтобы не покинуть свою добровольную тюрьму, не побежать обратно в бар, не подхватить Элен на руки и не признаться, что она права. Мы действительно знакомы, наши души переплетены, а трагическую историю нашей любви вновь и вновь пересказывают лучшие поэты человечества уже много веков. Ромео и Джульетта. Купидон и Психея. Я и она.

И все-таки я сижу в машине, уронив голову на руль, потому что сценарий нарушен. Мы с Джульеттой встречаемся всегда десятого июля, а сейчас январь. И она не должна меня знать, ведь каждая новая Джульетта – чистый лист.

Если только проклятие не изменилось. Наверное, я слишком безрассудно играл с судьбой, когда ушел от Эвери Дрейк, предыдущего воплощения Джульетты, и теперь проклятие вернулось с удвоенной силой в виде Элен, которая думает, что помнит меня. Я наказан за попытку помешать судьбе.

Нет, я не сдамся. Я слишком живо помню, что случалось всякий раз, когда я позволял Джульетте любить меня, и какие страдания это ей приносило. Вонзенное в плоть копье. Смерть от теплового удара и обезвоживания в пустыне. Погребальный костер из алчного пламени, не оставивший ничего, кроме горстки пепла и костей. И другие несчастья.

Я не позволю ей умереть вновь.

Значит, надо держаться от нее подальше. Я могу заставить Элен уехать из нашего городка, пока она не освоилась. А если не получится, уеду с Аляски сам. Чего бы мне это ни стоило, я вновь попытаюсь ее спасти. Потому что она заслуживает долгой и счастливой жизни, а я приношу ей одни несчастья. После всего, что выпало на долю Джульетты по моей милости, я обязан спасти ей жизнь, даже если это означает прожить без нее целую вечность.

Кто-то стучит в окно моего грузовичка. Я подскакиваю от неожиданности и стукаюсь головой о потолок.

Это Адам Меркульеф, совладелец «Алакрити» и мой лучший друг. От него так просто не отделаешься. Адам открывает дверцу и без приглашения забирается в кабину. В моем друге двести двадцать фунтов чистой мускулатуры, но он сильно хромает после несчастного случая с восьмисотфунтовой ловушкой для крабов пару лет назад, иначе появился бы раньше.

– Не хочешь объяснить, почему выбежал из бара как ужаленный? – спрашивает Адам. – Я-то знаю, что тебе не нужно спешить домой – у тебя нет никакой собаки.

Я давлю костяшками на глаза.

– Трудно объяснить.

– А ты попробуй.

Если бы я мог кому-то рассказать, то только Адаму. Он из алеутов, у них есть множество своих мифов и поверий. Правда, слушать в детстве старинные легенды – это одно, а искренне считать в тридцать лет, что над тобой довлеет многовековое проклятие, – совсем другое.

И вообще, как взрослый мужчина может признаться другому взрослому мужчине, что верит в историю Ромео и Джульетты? Что Джульетта существует на самом деле и, если в меня влюбится, умрет?

Все мои прошлые влюбленности – и потери – эхом отдаются в голове как кошмарные сны. Если я свяжусь с Элен, ей останется жить в лучшем случае два года. В худшем – два дня. И любой конец мучителен. Я вижу и чувствую каждую смерть Джульетты как свою собственную. Кажется, меня сейчас стошнит.

– Что с тобой, чувак? – спрашивает Адам. – Ты какой-то зеленый.

Я тяжело выдыхаю, пытаясь сбросить горестную ношу.

– Устал немного. Извини, что ушел так рано.

– Я на это не куплюсь, Сибас.

Адам никогда не называет меня Себастьеном. Он всем придумывает прозвища, и, поскольку на его лице запечатлена вечная улыбка, никто не возражает.

– Не знаю, как объяснить, – говорю я, пожимая плечами.

Адам привык, что я почти никогда не рассказываю о своей личной жизни. Он лишь вздыхает. Как настоящий друг, Адам вышел на парковку узнать, что со мной, и в то же время уважает мои границы.

Он ударяет меня кулаком в плечо.

– Ладно, чувак. Только не обижайся, если мы выпотрошим твою кредитку.

Мне удается изобразить усмешку.

– Договорились.

– Отдохни немного. Увидимся завтра в порту.

Адам трусцой возвращается в «Ледяную выдру». Я даю себе еще минуту, чтобы собраться с мыслями. Что все это значит? Почему Джульетта здесь?

Элен

Когда я училась в восьмом классе, меня выбрали на роль Джульетты в школьном спектакле. Я была на седьмом небе от счастья, потому что у нас с Джульеттой один день рождения – тридцать первое июля, и я всегда чувствовала связь с ней. Кроме того, Ромео играл Чед Эйкинс, самый популярный старшеклассник в школе, и я пищала от восторга, что выйду на сцену в лучах его славы.

А после первой же репетиции я случайно подслушала его разговор с друзьями, когда они думали, что остальные уже разошлись по домам.

– Просто не верится, что Элен Янсен дали роль Джульетты, – сказал Чед. – Она такая страшила.

– Настоящая кикимора, – согласился один из его дружков. – Толстая, как мешок с картошкой. А ее дурацкий беретик! А очки толщиной в дюйм, от них глаза как у рыбы!

– Овца с кудряшками, – зло выплюнула их подружка.

– Да, ужас, – согласился Чед. – Джульетта должна быть чертовски сексуальной, если этот Ромео втрескался в нее с первого взгляда, верно?

Я как раз не понимала, поскольку тогда еще наивно верила в меритократию. Мне хотелось крикнуть им из-за кулис, что дело не во внешности! Ромео влюбляется в Джульетту, потому что видит в ней нечто особенное – ум в глазах, грациозность движений. Я мечтала, что кто-нибудь разглядит нечто особенное и во мне. А в тот момент мне просто хотелось плакать. Я дала себе волю и только чудом не врезалась в дорожный знак, возвращаясь домой на велосипеде, потому что слезы застилали глаза.

Потом я заперлась в комнате, упала на кровать и зарылась лицом в подушку. Я проплакала несколько часов, игнорируя попытки мамы и сестры успокоить меня через дверь.

Достучался до меня папа. За несколько месяцев до этого ему диагностировали неизлечимую злокачественную опухоль головного мозга, и, когда он постучал, я не могла его оттолкнуть. Я хотела уединения, но еще больше хотела побыть с папой.

– Привет, малышка, – сказал он и сел на кровать.

Хотя к тому времени папа сильно похудел и ходил с тростью, его улыбка оставалась такой же сияющей. Он всегда улыбался мне и моей сестре Кэти.

– Что огорчило мою бродвейскую звезду?

Происшествие с Чедом и его гадкими друзьями выплеснулось наружу в сопровождении соплей и слез.

– Только не надо говорить, что Чед дурак, а я на самом деле красивая. Не поможет.

Папа погладил меня по спине.

– Хорошо, не буду, хотя действительно так считаю.

Я поглубже зарылась лицом в подушку.

– Знаешь, что мне нравится в «Ромео и Джульетте»? – спросил папа. – Не безрассудство героев, потому что, давай посмотрим правде в глаза, эти двое могли бы притормозить и сделать лучший выбор. На самом деле суть пьесы в том, что Капулетти и Монтекки не смогли отбросить свои мелочные счеты, и их неспособность это сделать омрачила самое главное в жизни: любовь.

Я пробормотала что-то неопределенное в знак согласия.

– И вот я подумал… – продолжал папа. – Что, если ты подойдешь к ситуации с Чедом по-другому?

Я выглянула из-под подушки.

– Как это?

– Не позволяй его глупости выбить тебя из колеи. Сосредоточься на истории любви.

– Тьфу. С Чедом?

– Нет. Если ему хочется, чтобы Джульетта соответствовала его вкусу, тогда почему ты не мечтаешь о более умном и милом Ромео? Когда будешь в следующий раз на сцене, представь, что перед тобой стоит кто-то другой. Своего рода тайная месть – стереть Чеда и поставить на его место более достойного Ромео.

Поначалу идея казалась незрелой, сродни придумыванию воображаемого друга. И все же папа был прав – визуализация другого Ромео на сцене помогла мне пережить репетиции и положительно отразилась на моей игре. Чем ярче я рисовала в воображении своего героя, тем сильнее в него влюблялась, и каждый выход на сцену мне аплодировали стоя, потому что я исполняла роль Джульетты, влюбившейся в очаровательного Себастьена, а не в безмозглого Чеда Эйкинса.

Папа приходил на каждое представление. К тому времени он передвигался в инвалидной коляске, но каждый вечер ему удавалось заставить себя встать вместе с остальной аудиторией, а садился он всегда последним. Я знала, как ему тяжело, и это делало каждый хлопок в ладоши еще более ценным.

– Ты теперь настоящая Джульетта, – сказал он, когда закончился последний спектакль.

Я покраснела.

– Настоящая Джульетта говорила на итальянском.

– Значит, учи итальянский, – поддразнил меня папа. – Будет ближе к оригиналу.

Через две недели после спектакля он умер.

Мы на долгие месяцы погрузились в траур. Мама, Кэти и я почти не спали, не ели, не разговаривали. С уходом папы – центра нашей вселенной – мы, потеряв всякие ориентиры, плыли по течению. Дом казался пустым и слишком тихим, даже когда мы были там втроем.

В конце концов мы выкарабкались. И среди занятий, которые помогли мне пережить страшное горе, первое место занимало изучение итальянского языка. Вероятно, папа предложил это не всерьез, походя, но поскольку разговор произошел незадолго до его смерти, я отнеслась к идее как к его последней воле. Видимо, по той же причине я не отказалась от Себастьена. Сначала я придумала его по совету папы. Потом папа ушел, а Себастьен остался.

Сочинение историй о нем стало моим спасением. Раньше я никогда не писала всерьез, однако после папиной смерти у меня в голове начали появляться почти полностью сформировавшиеся рассказы: небольшие романтические сценки, и в главной роли всегда Себастьен. Вероятно, так работал механизм выживания, позволяющий в печальные времена сосредоточиться на чем-то светлом.

Всякий раз, когда у меня случались неприятности – неразделенная любовь в старших классах, или потеря всех сбережений на первой работе после окончания колледжа, которая оказалась финансовой пирамидой, или измены моего мужа Меррика, – рассказы о Себастьене уводили меня от ужасающей реальности. Примеряя эти истории к себе, я начинала понимать, что такое безусловная любовь, когда есть человек, готовый тебя выслушать и защитить.

Хотя в каждом рассказе героя звали по-разному, мое воображение всегда рисовало одно и то же лицо. В моих романтических фантазиях героиня ехала через пустыню верхом на верблюде, а он шел по песку, держа верблюда за повод и указывая дорогу. Мои персонажи совершали как великие деяния, например плавали на португальских каравеллах и помогали Иоанну Гутенбергу печатать книги, так и не столь значительные: посещали скачки в Викторианскую эпоху. Я люблю историю не меньше, чем книги, и мне хорошо удаются исторические рассказы. А костюмы того времени! Героиня истории о скачках, например, носила невообразимую шляпу, украшенную пучком голубых перьев и лавандовыми розами.

А вчера этот человек, до сих пор существовавший только в моей голове, вдруг появился в «Ледяной выдре»! Живой, настоящий. Я что, воплотила его в жизнь? Нет, чушь! Так что же произошло?

Бедный Себастьен! Я набросилась на него, как стая голодной саранчи, а он понятия не имел, кто я такая.

Потягиваюсь и смотрю на часы на прикроватной тумбочке. Восемь тридцать утра, за окном еще темно. Моя ленивая половина хочет свернуться калачиком под одеялом, а новая, энергичная Элен уговаривает вылезти из постели.

По коттеджу гуляет сквозняк, и я немедленно раскаиваюсь в своем опрометчивом решении. Ступив на промерзший деревянный пол, я взвизгиваю от боли. Вся одежда еще в чемоданах, и я нелепо переминаюсь с ноги на ногу, ища носки (надеваю сразу две пары) и толстовку оверсайз. Слава богу, что я живу одна и никто не видит только что изобретенного мной нового ритуала пробуждения. Аляска!

Хорошенько утеплившись, я иду на кухню, довольно уютную: столешница в цветочек, газовая плита семидесятых годов и смешной холодильник, который пыхтит так громко, словно хочет показать мне, как старается. Как паровозик в любимом мультфильме моего племянника: «Паровозик Томас и его друзья». Я смущенно улыбаюсь холодильнику и говорю:

– Я буду звать тебя Реджинальдом.

Так могли бы звать старого ворчливого дворецкого, и это имя вполне подходит многострадальному холодильному агрегату.

На столе стоит приветственная корзинка с капсулами для кофемашины и пачкой английских кексиков. Вот и завтрак готов, чему я очень рада, ведь никакой другой еды в коттедже нет. Сегодня мне предстоит заняться домашним хозяйством, например купить продукты, чтобы загрузить Реджинальда и кладовую.

Я завариваю чашку кофе с фундуком и делаю глубокий вдох, сидя на высоком табурете у стойки.

Какая роскошь – свежий ароматный кофе! Раньше я только и думала о том, чтобы угодить другим, а именно – моему почти бывшему, и такие излишества, как сахар и молоко, были запрещены, чтобы лишние калории не вылезли на бедрах и любимый не нашел себе более стройную, симпатичную стажерку, которая будет его ублажать.

«Хватит о нем думать». Я зажмуриваю глаза, словно это спасет от мыслей об изменах, от беспомощности и отчаяния: несмотря на все мои старания, я для него недостаточно хороша.

Открыв глаза, я тянусь к стопке желтых тетрадок на кухонной стойке. Погружение в истории со счастливым концом вселяет надежду, напоминает, что существуют лучшие возможности. Нахожу одну из своих любимых зарисовок, действие которой происходит в Версале во времена Марии-Антуанетты, платьев с кринолинами и птифуров. Героев зовут Амели Лоран и Маттео Басседжио, однако Маттео как две капли воды похож на Себастьена. Лучше уж думать о нем, чем о Меррике.

Сады Версаля. Маттео сидит на веслах и восхищенно смотрит на Амели, расположившуюся на корме лодки. Яркие фонари Гранд-канала очерчивают изящный профиль девушки с носиком-пуговкой, пухлыми губками и собранными на затылке белокурыми локонами. На заднем плане возвышается золотой дворец, будто король, наблюдающий за своим ботаническим королевством. В его сверкающих зеркальных залах властвуют политические интриги, коварство и предательство.

А здесь, в садах, царит обманчивое спокойствие. Обширные королевские владения с тенистыми рощами скрывают множество павильонов, среди которых вьются дорожки, ведущие к цветникам и оранжереям, статуям, вырезанным лучшими художниками Европы, и фонтанам умопомрачительной красоты. В центре всего этого великолепия протекает Гранд-канал, по которому плывут лодки. По воде пробегает легкий ветерок, и Амели смеется, поправляя шляпку с лентами.

С тех пор как два месяца назад Маттео прибыл во Францию в качестве посла Венецианской республики, они встречаются почти каждый день. Семья Амели – из французской знати, стоящей достаточно высоко в придворной иерархии, чтобы владеть резиденциями поблизости от Версаля, и в то же время не настолько высоко, чтобы Амели не могла амурничать с Маттео. У придворных Людовика XVI есть куда более важные дела, чем безобидный флирт влюбленной парочки.

– Тяжело грести, месье Басседжио? – спрашивает Амели. – Для меня мучительна мысль, что я наслаждаюсь прогулкой, а вы страдаете под палящим солнцем.

– Ради вас я на все готов, мадемуазель Лоран. Хотя, если не возражаете, я бы снял жилет. Понимаю, это не совсем прилично, но…

– Ах, бедняжка, вы, наверное, совсем взмокли. Конечно, снимите.

Двор Марии-Антуанетты снисходителен к подобным нарушениям этикета.

Снимая жилет, Маттео замечает нежный румянец, вспыхнувший на щеках Амели. Чего бы он только не отдал, чтобы поцеловать ее прямо сейчас! Нельзя: это нарушит равновесие лодки, и они окажутся в Гранд-канале. Маттео сдерживается и возобновляет ритмичную греблю.

– Расскажите мне о Венеции, – просит Амели. – Я никогда там не была, наверное, она ужасно романтична.

Маттео улыбается и замолкает, обдумывая, что сказать. Венецианская республика простирается от Адриатического моря вглубь страны до самого Миланского герцогства. Маттео живет в главном городе, Венеции, и недавно получил титул дожа, выборного правителя.

Они плывут дальше по Гранд-каналу, оставив далеко позади лодочную станцию, где кипит жизнь. Плеск воды напоминает Маттео о доме.

– Венеция – поэма, построенная на воде, – говорит Маттео. – По каналам бесшумно скользят гондолы, похожие на кареты ангелов. Море изо дня в день ласкает сушу, приливы целуют ступени кирпичных зданий, желая доброго утра или доброй ночи. Над городом возвышается, словно могучий страж, величественная колокольня на площади Сан-Марко. А мосты исполняют желания влюбленных, гуляющих по ним в лунном свете.

– Божественно, – вздыхает Амели. – Надеюсь когда-нибудь ее увидеть.

– Если хотите, я отвезу вас туда, – осмеливается предложить Маттео.

На щеках Амели расцветает румянец.

– Правда?

– Хоть сегодня.

– Ах, если бы! – смеется она.

Маттео вытаскивает весла из воды и кладет на колени. Лодка замедляет ход и плавно дрейфует.

– Почему бы и нет?

– Тысяча причин, – все еще улыбаясь, говорит Амели. – Во-первых, даже если бы я могла поехать, нужно собрать вещи, а это само по себе займет несколько дней. Во-вторых, незамужняя женщина не может так просто уехать за границу с мужчиной. Одно дело – встречаться здесь, при дворе, и совсем другое – отправиться без сопровождения в чужую страну.

– Тогда я прошу вашей руки.

Амели чуть не роняет зонтик в воду.

– Что вы сказали?

Маттео закрепляет весла в уключинах и осторожно придвигается к девушке, берет ее руки в свои.

– Мы поженимся, переедем в Венецию, и вы будете жить как принцесса на берегу моря.

Он чувствует, как бьется пульс девушки. Это уже не безобидный флирт. Их сердца стучат наперегонки.

Маттео надеется на положительный ответ. С самого первого дня, когда он увидел Амели, игравшую в крокет с группой придворных, он жить без нее не может. По утрам, когда дела Венецианской республики требуют его внимания, Маттео неустанно расхаживает по комнатам, протирая ковры. Ночью он беспокойно ворочается в постели и изводит прислугу требованиями принести то подушку помягче, то одеяло потеплее. Как будто ткань его души порвалась, и только ласковые слова и улыбка Амели способны вновь сплести нити воедино.

Она высвобождает одну руку и обмахивается веером. Другая остается в руке Маттео. Амели пока не приняла решение.

Он задерживает дыхание.

– Ваше предложение – полное безумие, – тихо говорит Амели и поднимает взгляд. В ее глазах пляшут солнечные зайчики с Гранд-канала. – Но я ни с кем так сильно не хочу сойти с ума, как с вами.

Сердце Маттео колотится, как у тигра, которого вот-вот выпустят на свободу.

– Значит, вы согласны?

– Вопреки здравому смыслу, да.

Амели улыбается, и Маттео окончательно понимает, что за всю историю человечества не было женщины красивее. С ней не сравнятся ни Нефертити, ни леди Годива, ни даже Мона Лиза.

Он подается вперед, чтобы поцеловать возлюбленную; лодка качается, и Амели протестующе машет рукой.

– Сядьте, не то мы перевернемся! – смеется она. – У нас есть целая вечность для поцелуев. Потерпите, пока мы не окажемся на суше.

Маттео изо всех сил гребет обратно к лодочному сараю. Как только их ноги касаются причала, он притягивает Амели к себе и впивается в губы – к черту этикет. Волосы девушки пахнут розами и летней грозой, она закрывает глаза и целует его в ответ, и Маттео вдруг осознает, что жизнь готов отдать за эти губы, эти ласки, эту любовь.

Я счастливо вздыхаю, закрыв блокнот, и почти совсем успокаиваюсь. Небо на горизонте розовеет, предвещая скорый рассвет. Мои мысли возвращаются на Аляску. К Себастьену.

Я не уверена, что настоящий Себастьен имеет что-то общее с лучшим другом моей мечты, с моей родственной душой. Видимо, они просто похожи внешне, или у меня разгулялось воображение. Я могла увидеть похожего парня на черно-белом снимке в рекламе Calvin Klein, или в моей памяти запечатлелся актер, который в ожидании звездного часа подрабатывал официантом (таких в Лос-Анджелесе хоть пруд пруди), и это лицо вошло в мои мечты.

Знаю точно, что его зовут Себастьен. Он капитан краболовного судна «Алакрити». А новые впечатления – ключ к пробуждению творческих сил писателя.

– Значит, решено, – произношу я вслух и позволяю себе улыбнуться.

Я спущусь на причал под предлогом поиска материала для написания очерка о Рыбной Гавани и постараюсь пересечься с Себастьеном. Вполне правдоподобно, я ведь работала журналистом. Если он там, буду действовать осторожно – и посмотрю, что получится. Если его там не окажется, я все равно расспрошу людей в порту, потому что, черт возьми, ловить камчатского краба действительно интересно, и, возможно, эти заметки войдут в мой роман. В любом случае, я потрачу время не зря.

Однако с этим придется подождать до завтра. Сегодня мой первый полноценный день на Аляске, и нужно разобраться с некоторыми важными делами. Причем поскорее, поскольку я не знаю, что где находится в городке, и не настолько уверена в своих способностях водить машину по снегу, чтобы делать это в темноте.

Я допиваю кофе и отправляю короткое сообщение маме и сестре, что свяжусь с ними по видеосвязи позже, они ведь хотят знать, как я устроилась. Затем я принимаю душ и одеваюсь, не забыв, как всегда, надеть папины сломанные часы.

Сегодня разберусь с бытовыми вопросами, а завтра отправлюсь в погоню за мечтой.

Себастьен

Снежные вершины гор зазубренным ножом прорезают пурпур утреннего неба, солнце неторопливо выглядывает из-за горизонта, словно раздумывая, не одарить ли нас сегодня несколькими светлыми часами. Прохладный соленый воздух обжигает щеки – единственную открытую часть тела. Я заканчиваю проверять ловушки для крабов на разрывы или слабые места.

«Алакрити» выйдет в море только завтра, а команда уже выдраила судно от носа до кормы. У большинства членов экипажа есть семьи, с которыми они стремятся проводить все свободное время, а моя единственная любовь – этот корабль. Здесь, в порту, за привычной работой, я уверен в себе, и беспокойство по поводу происшествия в «Ледяной выдре» уходит на второй план.

Как быть с Элен, я решу позднее. Скоро я вновь уйду в море, где можно спрятаться за холодом как за ледяной броней.

Многим людям зимы на Аляске кажутся суровыми и невыносимыми, а для меня они единственное утешение. Ловля королевских крабов – изнурительный труд, зато в океане не до нытья о старых проклятиях.

Пять лет назад, когда мы с Адамом купили «Алакрити», помятое айсбергами, изъеденное ржавчиной суденышко уже было ветераном ледяных морей Аляски, а половину его веса составляли ракушки, которыми оброс корпус. Капитан ушел на покой, сколотив состояние; добыча королевских крабов – рискованная и щедро оплачиваемая профессия.

– Если вам хватит ума, – сказал он, когда мы с Адамом подписывали купчую на корабль, – то заработаете кучу денег и успеете выйти из дела. Краболовы долго не живут. Жадность до добра не доводит.

– Я не боюсь смерти, – сказал я.

Капитан посмотрел на меня внимательно.

– Боишься. Просто не так, как другие.

Я стараюсь не думать об этом разговоре и о том, что бывший капитан прав. Колин Меркульеф, восемнадцатилетний племянник Адама, только что привез свежие продукты – у нас принято, что новый член экипажа отвечает за снабжение. В кузове грузовика хватит еды, чтобы прокормить нашу команду из шести человек в течение десяти дней. Продолжительность рыбалки будет зависеть от погоды и от того, насколько хорошо работают ловушки.

– Ты уверен, что этого хватит? – смеясь, спрашиваю я.

Колин набил четыре переносных холодильника замороженной пиццей, буррито и хот-догами, беконом, курицей, говядиной и сырами. Я насчитал две дюжины коробок с хлопьями, десять буханок хлеба, по упаковке арахисового масла и джема, банки с протеиновым порошком для коктейлей и несколько десятикилограммовых мешков картофеля. И это только в кузове. Кабина тоже забита.

Розовые щеки Колина багровеют. Он роется в кармане пальто, достает небольшой блокнот на спирали с загнутыми уголками и показывает мне записи.

– Дядя Адам сказал, что за один день в море мы сжигаем десять тысяч калорий в день и должны хорошо питаться, – мол, лучше купить лишнего. Он дал мне список продуктов, которые являются источником сложных углеводов и белков. Я акцентировал на них внимание.

Я вновь смеюсь. Парень молод и старается.

– Я шучу. Ты молодец!

Колин краснеет еще сильнее.

Нам требуется пять ходок, чтобы погрузить все на борт. Я напеваю себе под нос старую морскую песенку: работа поднимает настроение.

– А на что будем ловить? – спрашивает Колин, когда мы наконец заканчиваем.

– Наживкой займемся с утра, прямо перед выходом, она должна быть свежей.

– А, понятно, – говорит он, вытаскивает из кармана блокнот и записывает новую для себя информацию.

Снизу, с причала, нам машет рукой Адам.

– Как дела у нашего желторотика? – кричит он.

– Пока жив, дядя! – отзывается Колин.

Адам невесело похохатывает. Для Колина это первый сезон охоты на королевского краба, а семья Меркульеф работает в этой отрасли уже несколько поколений. Всем им не понаслышке известны опасности, которые таятся в непроглядно темном небе и ледяной январской воде. По статистике, в среднем на Аляске погибает один ловец крабов в неделю.

К счастью, на стоянке появляется девушка Адама, Дана Вонг, с корзинкой для пикника, и мы меняем тему.

– Обедать будете? – спрашивает она.

– Смотря что предложишь, – улыбаюсь я, спускаясь по трапу на причал. – Что сегодня вкусненького?

Дана – хозяйка единственного в городе заведения, специализирующегося на барбекю, и у меня урчит в животе при одной мысли о том, что она положила в эту корзинку.

– Да так, ничего особенного, – прибедняется девушка. – Копченая грудинка, цыпленокгриль, запеченные бобы, кукурузный хлеб.

– И пиво, – добавляет Адам.

– Ну, если пиво, тогда я «за», – говорю я.

Дана шутливо толкает меня в плечо.

– Давайте, мальчики, пойдемте в тепло, и я вас покормлю.

Мы вчетвером направляемся в маленький трейлер на парковке, который служит нам офисом. Стол завален стопками счетов-фактур от фабрик по производству морепродуктов, которые покупают наших крабов. К счастью, бухгалтерию и документацию взял на себя Адам. Он умеет общаться с людьми, и клиенты его любят. Я терпеть не могу лишние разговоры, и мой тип личности не способствует привлечению крупных клиентов.

Колин раскладывает маленький карточный столик, и мы с Адамом ставим вокруг него все четыре стула. В офисе тесновато – я упираюсь спиной в окно, Колин – в дверь, Дана и Адам плотно прижаты к столу, – но когда Дана распаковывает корзину, мы забываем обо всем. Трейлер наполняется ароматом обугленного дерева и копченого мяса.

– Детка, ты превзошла саму себя, – говорит Адам и целует Дану.

Втайне от девушки мой друг с самого начала сезона откладывает свою долю прибыли от улова и планирует в следующем месяце сделать предложение руки и сердца, купив огромное кольцо, угрожающее Дане артритом.

Я смотрю на них через стол, наверное, со слишком мечтательным выражением лица, потому что Дана вдруг обращается ко мне:

– Знаешь, Себ, ты тоже мог бы найти свое счастье.

Я вздрагиваю, прекрасно осознавая, что произойдет, если я разрешу себе быть счастливым. В голове проносятся мысли об Элен, и я отгоняю их как назойливых мух.

Настроение пропадает. Не желая портить обед, я с беззаботным видом пожимаю одним плечом, как закоренелый холостяк: не стоит тратить силы и объяснять, насколько я неисправим.

– Я не из тех, кто способен остепениться.

– Верно, – подтверждает Адам. – Он давно женат – на лодке. Сибасу лучше заводить интрижки с туристками, которые приезжают в Рыбную гавань на пару дней и никогда не возвращаются.

Колин смотрит на меня с подростковым восторгом.

– Фу! – фыркает Дана. – Ты способен на большее, Себ, и достоин лучшего.

Не знаю, не знаю… Я пробовал встречаться с девушками кроме Джульетты. Ничего хорошего из этих встреч не вышло, потому что я «слишком отчужден» и «не подпускаю к себе». Я честно старался, но стоит только влюбиться, как я в Джульетту, и познать, каково это – отдавать себя без остатка, держать в объятиях свою вторую половинку, чувствовать тепло, безопасность, уют, принадлежность, – и ты становишься ни на что другое не годным. Вот почему я не хожу на свидания. Нечестно разбивать сердца, ведь я не могу отдать свое никому, кроме Джульетты.

Тем временем Дана бросает на Адама испепеляющий взгляд.

– Ну и советы ты даешь своему лучшему другу!

Адам, смеясь, скрещивает указательные пальцы.

– Назад, женщина! Не околдовывай меня своим взглядом.

Она со вздохом поворачивается ко мне.

– Видишь, с кем мне приходится иметь дело?

Адам подскакивает к ней и еще раз чмокает в губы.

– Тебе это нравится. Ты не можешь удержаться от искушения нас исправить.

Я смеюсь, а Дана откусывает кусочек грудинки, чтобы скрыть улыбку.

Когда все наедаются, Адам протягивает мне бутылку дешевого шардоне. Согласно обычаям Аляски, вино нужно разлить на палубе на удачу.

– На завтра, – говорит он.

Дана цокает языком.

– Предполагается, что для этого берут хорошее вино, а не дешевую бурду из бочки.

– Все самое вкусное из долины Напа мы уже выпили, детка.

– Не важно, – улыбаюсь я. – Наверняка оно принесет нам не меньше удачи. Откроем его завтра на рассвете.

Элен

На Аляске все значительно дороже, чем я думала. И у меня совсем сдали нервы из-за вождения по снегу. На парковке у «Уолмарта» меня занесло, и я чудом не сбила семью с маленькими детьми. А когда вернулась домой, подъездная дорожка обледенела, и я чуть не въехала в стену гаража.

Выгрузив под довольное урчание Реджинальда продукты, я решаю, что надо съесть что-то сладенькое. Слава богу, для этого не надо никуда ехать: можно пройтись пешочком до кофейни в живописном центре города. В супермаркет пришлось ехать на машине, потому что он находится в соседнем городке. Но больше я без крайней необходимости за руль не сяду.

После «Ледяной выдры» интерьер «Лося на дороге» немного удручает. Это своего рода пародия на «Старбакс», с такой же планировкой и минималистичной современной мебелью. Даже вывеска того же оттенка зеленого, что у «Старбакс», только на логотипе не русалка, а лось.

Тем не менее в кафе пахнет свежеобжаренными кофейными зернами, а прекрасно укомплектованная кондитерская витрина радует глаз.

Я заказываю чашку латте и толстый ломоть брусничного кекса с орехом пекан, украшенный надписью: «Сделано вручную на месте», а также запиской, в которой говорится: «Попробуйте. Совсем не похоже на якобы “домашние” зубодробительные фруктовые кексы».

В кофейне кроме меня только один посетитель, который работает за ноутбуком, поэтому я направляюсь к пустому столику. Проходя мимо незнакомца, я бросаю взгляд на его профиль и резко останавливаюсь, чуть не уронив тарелку.

Черт, Меррик?

Волнистые светлые волосы, острый подбородок, идеальная осанка – точь-в-точь мой бывший. В смысле будущий бывший, который отказывается подписывать документы на развод, звонит и пишет по сто раз на день, прося меня передумать. Вернее, он не просит, а требует. Неужели Меррик выследил меня и приехал сюда?

Желудок подкатывает к горлу. Почувствовав мой взгляд, парень поднимает глаза. Слава богу, это не Меррик, просто похож. И глаза карие, а не зеленые.

– Привет, – говорит он, не понимая, чего я на него уставилась.

Так, сначала Себастьен, теперь этот. Если я не возьму себя в руки, то получу репутацию ненормальной туристки из Калифорнии, которая бросается на мужчин.

– Извините, обозналась.

Я глупо хихикаю и спешу к самому дальнему столику. «Осторожнее, Элен», – мысленно напоминаю я себе, запихивая в рот огромный кусок кекса, и все равно не могу выбросить из головы бывшего мужа. Когда я впервые встретила Меррика Сауэра, мы учились в колледже в Помоне, а позже поступили на факультет журналистики в Северо-Западный университет. Нехватку физической силы он восполнял острым умом, обаянием, легким высокомерием и ботанской беспечностью. Его любили все – профессора, соседи по общежитию и особенно я. Меррику хватало амбиций и таланта, и все прочили ему будущее суперзвезды.

Мне нравилось купаться в исходившем от него золотом сиянии. Я тоже неплохо писала и удостоилась, например, премии декана. Мы с Мерриком были влиятельной молодой парой, подавали большие надежды и собирались вместе покорить мир.

Уже тогда он неуловимо менялся, только я ничего не замечала – возможно, в силу передавшегося от мамы природного оптимизма. А папины сломанные часы служили постоянным напоминанием о том, что жизнь слишком коротка и не стоит тратить ее на всякую ерунду. Когда Меррика и его противного дружка Аарона Гончара выгнали из университетской газеты за нарушение этических норм, Меррик сочинил правдоподобную историю о зависти и происках недоброжелателей, в которой я даже не усомнилась. Он мог быть очень убедительным, если хотел, а я, слепо влюбленная в наше общее будущее, не допускала альтернативы: возможно, Меррик и Аарон действительно неправы?

Тогда я не понимала, что успех и чрезмерные похвалы могут со временем испортить Меррика. Я следовала за ним от повышения к повышению, жертвуя собственной карьерой. Я отклоняла заманчивые предложения о работе за границей – в Европе, где мечтала жить, – потому что мы договорились работать по очереди, а очередь Меррика почему-то всегда наступала первой.

Тем временем его непоколебимая убежденность в своей исключительности превратилась в снисходительное презрение не только к тем, кто на него работал, но и ко мне. Несмотря на талант, он был ужасно не уверен в себе. Боясь, что кто-нибудь его раскусит, он возвел вокруг себя броню из оскорблений и презрения.

Именно поэтому по мере укрепления своей профессиональной репутации он продолжал изменять мне со стажерками. Те смотрели на него с восхищением, благоговея перед самым молодым руководителем бюро в истории The Wall Street Journal.

Все это подхлестывало его самомнение и, очевидно, кое-что еще, и в результате он «задерживался на работе» или отправлялся в длительные командировки в компании очередной стажерки, забывая мне написать или позвонить.

Какое счастье, что я сбежала!

Я долго не обращала внимания на измены Меррика, хотя все в журнале сплетничали о нем и его последних завоеваниях, стоило мне отвернуться. Привязавшись к человеку, обычно не замечаешь его непростительных изъянов. А иногда просто не хочется замечать: сознательно надеваешь шоры и продолжаешь убеждать себя, что все замечательно.

Возможно, я что-то упустила, приняв отцовскую интерпретацию «Ромео и Джульетты», согласно которой никакие жизненные перипетии не имеют такого большого значения, как любовь. Я не обращала внимания на гнусное поведение Меррика, потому что слишком сосредоточилась на истории любви.

Но когда меня не повысили до обозревателя, мое терпение лопнуло. Тем более что я давно заслужила повышение, а моему мужу, руководителю бюро, это ничего не стоило.

Последней каплей стало то, что я застукала его на месте преступления и никак не могла развидеть эту картину: стажерка, стоящая на коленях, и Меррик со спущенными штанами. Или сыграла свою роль смерть моих любимых золотистых ретриверов – Рекса и Куки. Они умерли с разницей в несколько дней: Рекс от почечной недостаточности, а у Куки не выдержало сердце.

Такое стечение жизненных катастроф оказалось ударом в солнечное сплетение, которого мне очень не хватало. Наткнувшись на распродажу рейсов, я пустилась во все тяжкие и купила билет на Аляску, а заодно в Европу весной. Наконец-то я туда поеду! И моя сестра Кэти решила составить мне компанию. Отличная идея: быстренько написать роман и есть эклеры с Кэти, прогуливаясь по садам Версаля.

Видимо, мама права: ничего не случается без причины. Правда, психотерапевт сказал мне, что травмы прошлого перестанут преследовать меня не сразу. Потребуются месяцы, если не годы. У меня не хватает терпения так долго ждать, я стремлюсь начать новую жизнь, покончить со старой.

В конце концов все перегорит: гнев, обида, печаль. И на пожарище вырастут новые деревья. Моя новая жизнь.

Я насыпаю в кофе две полные ложки сахара, потому что Меррика больше нет рядом и никто меня не осудит. Отламываю еще один толстый кусок кекса и ем его руками, слизывая с пальцев крошки. Психологи утверждают, что нельзя искать утешения в еде, но правда в том, что еда утешает. Еда – забота о себе, медитация, исцеление. Когда я ем пирожное, печенье или тортик, я точно знаю, что робкой, запуганной Элен больше нет. Я уверена в себе и ем сладкое, когда и как заблагорассудится.

Не попросить ли еще кекса? Мне стало лучше, хотя не на все сто процентов, и лишний кусочек поправит дело.

Но тут я замечаю через окно витрину книжного магазина, и до меня доходит, что я могу убить двух зайцев одним выстрелом: побалую себя покупкой – книги всегда поднимают мне настроение, – а заодно поищу что-нибудь о том, как писать художественную литературу, ведь на Аляску я приехала работать над собственным романом.

Выходя из кафе, я прохожу мимо парня, который оказался не Мерриком, и с улыбкой желаю ему хорошего дня. Он вздрагивает в растерянности, не зная, что отвечать, а мне и горя мало. Новой Элен все нипочем.

Себастьен

Я живу в часе езды от Рыбной Гавани – люблю тишину и уединение, когда я не на судне, но перед тем как ехать домой, заскакиваю в книжный магазин на центральной улице. Я всегда ношу с собой книгу в мягкой обложке, чтобы не скучать в какой-нибудь очереди. Я слишком старомоден, чтобы пялиться в экран, у меня даже сотового нет. Кроме того, чтение напоминает о моей давней работе в издательстве.

Когда я открываю дверь «Книжной верфи», звенит колокольчик. У входа уютно пылает камин, чтобы посетители могли разморозить пальцы. Во входную дверь вставлено круглое окошко-иллюминатор, а стены выкрашены в бело-синюю полоску. С потолка в центре главного зала свисает десятиметровый Моби Дик из папье-маше.

Анджела Мэннинг, седовласая хозяйка книжного, поднимает взгляд от романа, который читает за кассой.

– Здравствуй, Себастьен. Рада тебя видеть. Нужна помощь?

– Да. Я ищу пару книг…

Я умолкаю на полуслове: из-за полок выходит пожилая пара, Маргарет и Эндрю Уллулак, и медленно движется к кассе. На старушке – фиолетовый свитер ручной вязки, на ее спутнике – такого же цвета подтяжки. Они всегда одеваются в тон. Старички держатся за руки, а в свободной каждый держит по книге.

Анджела испускает глубокий восхищенный вздох.

– Просто не верится! Сегодня у них шестьдесят пятая годовщина. Знаешь, они познакомились в книжной лавке. Теперь на каждый юбилей они приходят сюда и дарят друг дружке по книге. Правда чудесная традиция? Хранят ее шестьдесят пять лет!

Я закрываю глаза: тело пронзает острая боль, будто лезвие рассекает парусину. Годовщины чужих свадеб напоминают, что мы с Джульеттой не сможем прожить вместе и пяти лет, не говоря уже о шестидесяти пяти.

Я все бы отдал за возможность состариться вместе с Джульеттой, поддерживая милые юбилейные традиции, и в конечном счете мирно скончаться в объятиях друг друга. Или просто за возможность умереть, чтобы покончить с проклятием.

Я надеялся, что разорвал порочный круг, когда ушел от Эйвери Дрейк в далеком тысяча девятьсот шестьдесят втором году. Наши пути пересеклись в Кении – Эйвери, фотограф дикой природы, собиралась отправиться на сафари, а я работал картографом и получил задание обновить русла рек на картах Африки. Как только общие друзья познакомили нас в том кафе под пальмами в Найроби, я сбежал и бросил работу.

Эйвери стала знаменитой. Я намеренно не читал новостей о ней, чтобы не поддаваться соблазну вновь ее найти, но время от времени натыкался на одну из ее фотографий – то на обложке National Geographic, оставленного кем-то на столике в кафе, то на плакате в витрине мебельного магазина, а однажды – на наборе памятных марок, выпущенных почтовой службой США после ее смерти.

К моему огромному облегчению, Эйвери Дрейк скончалась в пятьдесят с лишним лет, прожив в два раза дольше, чем большинство реинкарнаций Джульетты. И, что еще более важно, это произошло через тридцать с лишним лет после нашей встречи.

Я верил, что наконец разрушил проклятие. Надеялся, что смогу наконец умереть. Не вышло.

И вот передо мной Маргарет с Эндрю, пара, которая провела вместе столько счастливых лет. Мне остается только мечтать о жалких крохах их счастья. Они покинут этот бренный мир вместе, а я останусь в ловушке, в бесконечном лабиринте горя.

Анджела, поглощенная наблюдением за счастливой парой, не замечает моих страданий. Когда старички приближаются, я с улыбкой делаю шаг в сторону и пропускаю их к кассе.

– Поздравляю с юбилеем, – говорю я им.

– Спасибо.

Маргарет с Эндрю обмениваются влюбленными взглядами.

– Поверить не могу, что мы столько лет вместе, – произносит старушка.

– О, я знал, что так будет, дорогая, – отвечает ее супруг. – Я всегда знал, что мы превратимся в двух невыносимых старых ворчунов.

– Мы не ворчуны, – хихикает, как девчонка, Маргарет.

– Нет, – кивает Анджела. – Вы самые лучшие, и все мы мечтаем быть похожими на вас.

Маргарет краснеет.

Я поворачиваюсь к камину, обхватив себя за плечи, будто хочу согреться, а на самом деле просто пытаюсь взять себя в руки. Я рад за них, честное слово. Просто мне отчаянно жаль, что у меня такого никогда не будет.

Звон колокольчика возвещает об уходе юбиляров.

– Так какие книги ты хотел, Себастьен? – переспрашивает Анджела.

Я возвращаюсь к реальности.

– А, да, книги.

– Ты сказал две?

– Гм… ага. «Первые пятнадцать жизней Гарри Августа», автора не помню, и «Перебои в смерти» Жозе Сарамаго.

– Сарамаго? – Анджела начинает искать книги в каталоге на компьютере. – Тот, что стал лауреатом Нобелевской премии по литературе?

– Да.

Ее губы изгибаются в улыбке.

– Начитанный рыбак-философ! Себастьен, я в жизни не видела более странного краболова!

Я дергаю плечом. Какой есть.

Анджела просматривает названия на экране.

– Гарри Августа, похоже, придется заказывать. А Сарамаго в наличии. Та, что ты назвал, и «Слепота».

– «Слепота» – классная книга. Я читал ее много лет назад в оригинале.

Она прищуривается.

– Ты знаешь португальский?

– Шутка. Читал в колледже, в переводе, конечно.

На самом деле я говорю на португальском, как и на многих других языках, которые освоил, живя в разных странах, просто стараюсь не афишировать этот факт.

– Так, говоришь, Сарамаго есть? – спрашиваю я со всей беспечностью, на какую способен.

– Да, посмотри в секции художественной литературы, третий ряд.

– Спасибо.

Анджела кивает и вновь принимается за свой роман. Я прохожу в глубину зала, чтобы отыскать нужные книги, но, когда оказываюсь у нужной полки, меня вдруг пронизывает холод, и волоски на руках встают дыбом. Я чувствую на губах вкус медового вина. И замираю.

Из-за угла, уткнувшись лицом в книгу, выскакивает Элен – тоже с двумя книгами под мышкой. Мы сталкиваемся, и она роняет книги.

– О боже, простите, я… – узнав меня, она замолкает на полуслове.

Мы стоим как вкопанные и молча смотрим друг на друга. Не знаю, о чем думает она, а я понимаю, что надо убраться отсюда как можно дальше и как можно скорее. Если я прав и проклятие вступает в силу, когда мы влюбляемся, то еще есть шанс ее спасти.

Тем не менее я не ухожу: я тянусь к ней, словно прилив под воздействием луны. Накатывают воспоминания… Мы стоим друг против друга, и я могу по-настоящему рассмотреть Элен – вчера, в «Ледяной выдре», она застала меня врасплох. Волосы цвета ирисок беспорядочными волнами падают на плечи. В глазах сверкают медные крапинки. Нежный изгиб шеи похож на арфу. У меня дрожат пальцы.

Она любит читать… Не все Джульетты любят книги – душа у них одна, а сами они разные. Элен обожает читать. Я стараюсь не придавать этому значения, ведь мы должны отдаляться, а не сближаться, но ничего не могу с собой поделать. Я хочу знать о ней все. Сохранить каждую частичку Джульетты, какую только смогу. Потом будет больно, и все же я не могу устоять.

Чтобы не смотреть на Элен, я наклоняюсь за книгами, которые она уронила. «Искусство написания романов» А. Шиноды и С. Ли. «Волчий зал» Хилари Мантел. И та самая книга Сарамаго, которую искал я.

Я делаю глубокий вдох. Какова вероятность? С другой стороны, каковы шансы, что несчастные влюбленные будут встречаться друг с другом вновь и вновь на протяжении долгих столетий? Мы бросаем вызов вероятности.

– Спасибо, – говорит Элен и тянется за своими книгами.

Я прижимаю их к груди: она прикасалась к ним всего мгновение назад. Как ни хотелось бы мне обнять саму Элен, я не могу себе это позволить.

Она удивленно наклоняет голову, а секундой позже улыбается.

– Знаешь, я надеялась снова тебя встретить. Э-э… хотела извиниться за вчерашнее. Клянусь, наша встреча – чистое совпадение. Не думай, что я за тобой бегаю.

Я сглатываю ком в горле. У нее такой же тембр голоса, как у всех прошлых Джульетт, а в глазах сверкают знакомые солнечные искорки. Ее душа притягивается к моей все сильнее.

Элен осторожно приближается ко мне, словно к дикому животному, которое не хочет спугнуть.

– Давай забудем мои безумные заявления в «Ледяной выдре» и начнем сначала? – предлагает она.

Я вновь сглатываю, крепче сжимаю книги и хрипло каркаю:

– Я бы рад забыть.

– Отлично! – Она протягивает руку. – Привет, меня зовут Элен…

– Нет! – отрезаю я.

Каждое сказанное слово, каждая фраза укрепляют нашу связь, которую необходимо прервать в зародыше.

В глазах девушки мелькает замешательство, и меня начинает мучить совесть, однако я продолжаю:

– Я и сам хотел бы начать все сначала, но это невозможно. Я не хочу с тобой знакомиться.

– Что? Почему? – недоуменно спрашивает она.

Я ненавижу себя за то, что причиняю ей боль, и готов передумать… нет, нельзя уступать своим желаниям. С нашей встречи в колледже прошло десять лет. Если я не буду подпускать ее к себе, то, надеюсь, она проживет еще несколько десятилетий. Я поворачиваюсь и иду к выходу.

– Эй! Ты куда? А мои книги?

Я забыл, что цеплялся за них как за спасательный круг, а теперь уже не могу отступать. Я должен уйти. Мне безумно хочется того, что есть у Адама с Даной, однако я не властен над этой частью своей жизни. Над нами нависло проклятие. Я не позволю ему вновь навредить Джульетте. Я не имею права.

Поддавшись эмоциям, я делаю первое, что приходит в голову (Бенволио всегда упрекал меня за импульсивность). Я заставлю ее уйти, и пусть она будет считать меня полным придурком.

– На самом деле книги принадлежат тому, кто первым заплатит. И вообще, я пришел специально за романом Сарамаго.

Я лезу в бумажник, бросаю на прилавок четыре двадцатки и говорю Анджеле:

– Сдачи не надо.

Выбегаю из магазина по обледеневшим ступеням, не касаясь перил. На полпути вниз по кварталу меня догоняет голос Элен:

– Эй, ты что, ненормальный?

Я медленно оборачиваюсь.

Она прекрасна даже в гневе. Снежинки путаются в волосах как сверкающие гирлянды, а щеки и кончик носа порозовели от холода. Она дрожит, надо предложить ей пальто. Вернуть книги. Я хочу…

Стоп. Нужно положить конец этому безумию.

Собрав силу воли в кулак, я посылаю ей свой самый суровый взгляд. Элен отшатывается. Мое сердце сжимается от того, что я причинил ей боль.

– Прощай.

Так надо. Хотя раньше у меня хватало глупости верить, что у нас получится.

Версаль, Франция, 1789

Несмотря на предупреждение Амели, мол, на сборы понадобится несколько дней, она готова к отъезду уже вечером. Я заверяю, что все необходимое мы купим в Венеции. Я не выставляю напоказ свое богатство, однако в моей казне хранится значительное состояние.

Кроме того, будет лучше, если мы покинем Версаль как можно скорее. Чем дольше мы медлим, тем выше вероятность, что наши планы раскроют. Хотя семья Лоран не слишком близка к королю, у них есть социальные обязательства, и они не допустят побега Амели, чтобы избежать любого намека на скандал. Со своим титулом и должностью я мог бы после надлежащего ухаживания претендовать на ее руку, однако с того дня, как наши сердца потянулись друг к другу на площадке для крокета, часы жизни моей возлюбленной безжалостно тикают. Я полон решимости показать ей Венецию перед смертью.

Когда мы прибываем к конюшням, лошади и карета уже готовы. Лакей загружает единственный чемодан с вещами Амели, а я помогаю ей устроиться на синих бархатных подушках.

– Лорд Монтегю, это одна из самых великолепных карет, которые я видела в жизни, – говорит она, любуясь золотой отделкой окон и роскошной парчовой обивкой.

Спинки кресел украшает мой фамильный герб – волк и два меча, а потолок – фреска с изображением венецианских каналов.

– Я обещал сделать тебя принцессой у моря.

Я целую ее руку и сажусь напротив.

– Я думала, ты преувеличиваешь, – улыбается Амели, и я таю от счастья в сиянии ее улыбки.

Кучер просовывает голову в дверцу кареты.

– Мы готовы, милорд, – обращается он ко мне на венецианском наречии.

– Прекрасно, – говорю я. – Поехали.

Я держу руку Амели на своем колене, и мы молчим, пока карета подъезжает к воротам. Стук копыт отдается у меня в ушах как тысяча боевых барабанов, тревожа сон жителей Версаля. Я задерживаю дыхание.

Довольно скоро карета минует ворота, и мы выезжаем на темную дорогу. Амели облегченно выдыхает.

– Мы будем проезжать через Париж? – спрашивает она.

– А ты хочешь?

– Если крюк не слишком большой. Хорошо бы еще раз увидеть город перед отъездом. Кто знает, когда мы вернемся.

– Все, что пожелаешь.

Я открываю окно и высовываюсь, чтобы дать кучеру новые указания. Амели зевает. Я сажусь рядом с ней.

– Положи голову мне на плечо и поспи, – предлагаю я.

– А ты что будешь делать?

Наверное, запоминать каждую секунду этой ночи.

– Возможно, тоже вздремну, – говорю я вслух. – Устроимся тут как две птички в золотой клетке.

– Звучит образно и в то же время ужасно, – поддразнивает меня Амели.

– Уже поздно. По вечерам мое литературное мастерство иссякает, – смеюсь я.

– Я все равно тебя люблю, моя прекрасная венецианская птичка.

Она прижимается теснее, положив голову мне на плечо.

Через несколько минут Амели засыпает. Я обнимаю возлюбленную и чувствую ее дыхание, наблюдая за пролетающим мимо темным сельским пейзажем. В какой-то момент я тоже погружаюсь в сон, а когда просыпаюсь, под колесами грохочет булыжная мостовая и светят фонари.

– Любовь моя, – тихо говорю я. – Мы в Париже.

Амели моргает, прогоняя дремоту, и прижимается носом к окну.

– Как же он красив! – восклицает она, когда в поле зрения появляется Сена.

Улицы за рекой мерцают мириадами огоньков, город словно светится изнутри. Неудивительно, что Париж иногда называют Городом света. Карета движется вдоль набережной, мимо тихих пекарен на пустых улицах. Похоже, в городе наконец воцарился мир, недавние призывы отрубить голову королю и прочие всплески революционного пыла начисто сметены с мостовой на сегодняшний вечер.

Тишина усыпляет нашу с кучером бдительность, и мы замечаем толпу в темноте, лишь когда перед мордами лошадей вспыхивают факелы, а карету окружают люди со штыками и мушкетами.

Амели испуганно отстраняется от окна.

– Свобода, равенство, братство или смерть! – горланят революционеры.

Последнее слово побуждает меня к действию.

– Не двигайся и молчи, – говорю я Амели и высовываюсь в окно. – Scuxéme, – обращаюсь я по-венециански. – Извините, мы всего лишь проезжаем мимо по пути домой…

На мгновение толпу сбивает с толку тот факт, что я говорю на другом языке. Затем их главный – юноша с квадратной челюстью, сжимающий в руке штык, – выходит вперед и смачно сплевывает.

– Мы требуем голов знати, которая обращается с народом как с грязью и спускает наши налоги на роскошные наряды и пирожные.

Амели сжимает мою руку так крепко, что из-под ее ногтей сочится кровь. Я терплю.

Я прекрасно говорю по-французски, однако сейчас намеренно произношу слова с сильным венецианским акцентом:

– Послушайте, мы иностранцы. Мы не сделали вам ничего плохого и хотим только проехать, чтобы вернуться в свою страну.

Вожак обдумывает мои слова и советуется с двумя другими. Нацелив мушкеты, они допрашивают кучера и лакея, которые испуганно лепечут по-венециански, подтверждая мои заверения, что мы не французы.

Возможно, нам позволят продолжить путь.

По щекам Амели текут слезы. Она так много хочет сказать – я вижу по блеску глаз, но сжимает губы и молчит, как я велел. Благослови тебя Бог, моя милая, дорогая Амели.

Главарь банды возвращается к окну.

– Скажи своему кучеру, чтобы свернул на следующую улицу, она ведет за город. Если увидим вас снова, то не будем столь снисходительны.

– Grasie, – говорю я по-венециански. – Merci beaucoup.

Кучер понукает лошадей, мы трогаемся. Амели с рыданиями падает в мои объятия.

– Я думала, это конец. Я боялась, что они нас схватят и мы никогда больше не увидимся.

– Нет, любовь моя, – говорю я, прижимая ее к себе. – Я никому не позволю нас разлучить.

Однако очень скоро ревущая толпа вновь останавливает карету. Я в панике выглядываю в окно. Предводителя оттеснили в сторону. Революционеры жаждут крови знати, им все равно, французская она или венецианская.

Дверца распахивается. Злые, хищные руки рвут платье Амели и хватают ее за руки.

– Маттео! – кричит она.

Я обхватываю ее за талию, но мушкет ударяет меня по голове и отбрасывает назад.

В глазах прыгают искры. Последнее, что я вижу перед тем, как потерять сознание, – искаженное ужасом лицо Амели, которую бандиты вытаскивают в ночь.

Когда я прихожу в себя, глаза режет лунный свет. Меня избили до полусмерти и оставили лежать на парижской улице, чтобы вороны и еноты обгладывали мои кости. Я медленно поднимаюсь.

Карета разбита в щепки. Лакей и кучер висят на уличных фонарях, показывая парижским обывателям, что в грядущей войне есть стороны, и лучше знать, где твое место.

А потом я вижу Амели… Мою прекрасную, восхитительную Амели. Ее забили до смерти на берегу Сены. На булыжниках написано ее кровью слово «свобода». Я сгибаюсь в три погибели, и меня рвет на дорогу.

Когда вновь появляются силы, я встаю и трясущимися руками поднимаю Амели, прижимаю к груди.

– Я люблю тебя…

Я обещал, что не позволю нас разлучить. Прижав ее к себе, я, пошатываясь, иду к реке и бросаюсь в воду. Увы, я не могу умереть. Я никогда не умираю, хотя всякий раз предпочел бы смерть.

Элен

Можно ли ненавидеть человека, которого толком не знаешь? Я смотрю, как он уходит с моими книгами. Я его ненавижу, ненавижу! Настоящий Себастьен совсем не похож на воображаемого. В теле этого рыбака нет ни единой доброй косточки. Общее с моей воображаемой второй половинкой – лицо, в остальном он сделан из улиток, ракушек и зеленых лягушек. И гнилых клешней камчатского краба.

Себастьен принадлежит к той же категории мужчин, что и Меррик (читай: подонок, о котором не стоит даже думать).

В раздражении иду обратно к «Книжной верфи». На улице арктический холод, а мое пальто осталось висеть на крючке в магазине. Я могу попытаться забыть о придурке Себастьене, но книга о написании романов мне совершенно необходима. Именно за этим я приехала в отдаленный городок на Аляске в первую очередь – чтобы выяснить наконец, есть ли какой-то способ объединить зарисовки, которые я писала все эти годы, в связное произведение. Я писала их по кусочкам и все же чувствую, что у них есть общая нить, единая тема. Нужно найти сквозную линию…

Почему не купила руководство по написанию романов перед отъездом из Лос-Анджелеса? Спешила уехать от Меррика, пока не сдали нервы. Пока я не позволила ему отговорить меня от развода, пока он не убедил меня, как всегда, что в моей голове все перепуталось, а он ни в чем не виноват. Я больше не хотела быть его тряпкой.

Порыв ветра чуть не сбивает с ног. Я торопливо поднимаюсь по обледенелым ступенькам, хватаясь за перила, и врываюсь в дверь.

Меня окутывает тепло от камина, и я издаю блаженный стон. Хозяйка магазина добродушно посмеивается из-за кассы.

– Извини, – говорит Анджела. – Просто за пять секунд на твоем лице отразился весь спектр человеческих эмоций: от страха и боли до удивления, облегчения, благодарности и слепого обожания. Я не подозревала, что кто-то может так внезапно влюбиться в камин.

Я фыркаю от смеха: она права. Я смешна. Тепличная дурочка из Калифорнии, бегущая за выдуманным героем зимой, на Аляске, без пальто.

Пора привести мысли в порядок.

– А нет ли у тебя случайно еще одного экземпляра «Искусства написания романов»?

Магазинчик милый, но выбор невелик. На полке стояла только одна книга на эту тему (зато о деревообработке и о хождении на снегоступах сколько хочешь).

Анджела качает головой.

– Заказать еще один экземпляр? Придет через три-четыре недели.

– Так долго?

Я и не знала, что доставка в наше время может занимать столько времени.

Она виновато улыбается.

– Сюда сложнее доставлять вещи, чем в любой из штатов на Большой земле. Особенно из-за метелей в это время года. Послушай, я хотела спросить – чем ты так разозлила Себастьена, что он выскочил из магазина как ошпаренный? Он самый спокойный и уравновешенный человек из всех, кого я знаю.

Я морщу нос.

– Он? Уравновешенный? Я пробыла в Рыбной Гавани около суток и сталкивалась с ним дважды, и оба раза он обращался со мной как с ночным горшком, на который наступил спросонок.

При упоминании горшка Анджела настороженно приподнимает бровь.

– Прости. Ты имеешь дело с большой любительницей исторической прозы, – говорю я.

Анджела улыбается.

– Не понимаю, как тебе удалось вывести из себя такого невозмутимого добряка. Знаешь, что однажды сделал Себастьен? – добавляет она, наклоняясь ко мне, как будто намерена раскрыть мне тайны вселенной. – «Алакрити» находилась в море уже десять дней. Их настиг страшный шторм – двадцатиметровые волны, пронизывающий ветер, мокрый снег. Команда вымоталась, шхуна безбожно обледенела, часть ловушек оторвало… Они мечтали только об одном – пережить ночь.

И вдруг Себастьен увидел детеныша белого медведя, выброшенного на льдину. Медвежонок явно был ранен; позже выяснилось, что у него сломана лапа. Видимо, отстал от матери и не мог доплыть до безопасного места. Как ты думаешь, что сделал Себастьен в разгар одного из самых опасных зимних штормов в новейшей истории Аляски? Он прыгнул на тонкий, потрескавшийся лед, схватил медвежонка и принес его на борт.

– Тот парень? – недоверчиво смеюсь я. – Ни на секунду не поверю, что он мог о ком-то беспокоиться, тем более о медвежонке. Кроме того, он провалился бы под лед и замерз в океане. Или медведь растерзал бы его до смерти. Бабушкины сказки!

Анджела поднимает три пальца.

– Честное скаутское. Я видела, как они пришвартовались в порту – их встречал весь город, потому что команда заранее связалась по радио с Адамом, и тот вызвал ветеринара из заповедника, чтобы забрать детеныша. Сюжет показывали по телевизору, и потом еще раз, когда медвежонок выздоровел и его вернули в дикую природу.

Глаза Анджелы сияют восхищением, как вчера у клиентов «Ледяной выдры» при виде Себастьена – любимца Рыбной гавани, который угощает всех пивом, а в свободное время спасает попавших в беду медвежат. Не человек, а живая легенда.

Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза; если бы не мои сознательные усилия, они бы вывалились из головы на пол. Вместо этого я лишь бесстрастно улыбаюсь, как всякий раз, когда меня обходили повышением в газете или когда Меррик придумывал новую отмазку по поводу сверхурочной работы со стажерками. Улыбка типа «мне слегка неловко, но давай притворимся, что я тебе верю, и пойдем дальше».

Анджела понимает намек и возвращается к компьютеру.

– Прости, увлеклась… Заказать тебе «Искусство написания романов»?

Я задумчиво барабаню пальцами по прилавку. Три-четыре недели. За такой срок я должна написать половину романа. Кроме того, через два месяца мы с Кэти уезжаем в Европу. И что, спрашивается, я буду праздновать в Амстердаме и Каннах, если даже не начала писать?

Черт. Проще разыскать Себастьена и потребовать книгу обратно, хотя и не хотелось бы с ним связываться. Ему не нужна эта книга, он взял ее, чтобы досадить мне. Как надоели эти мерзкие типы вроде Себастьена и Меррика, которые думают, что могут мной помыкать!

Пошли они к черту! Завтра еду в порт. Однако в отличие от моего первоначального плана упасть в обморок перед воображаемым Себастьеном я дам пощечину настоящему (когда получу свою книгу обратно).

– Думаю, нет смысла, – говорю я Анджеле. – Спасибо.

Снимаю с вешалки пальто и собираюсь уходить, но меня останавливает мелодичный детский смех, от которого тает сердце. В детском отделе хихикают над книгой с картинками трое малышей. Родители расположились в креслах достаточно близко, чтобы присматривать за детками, и в то же время могут говорить о своем. Рядом с ними есть пустое кресло, и на секунду я представляю, что сижу там – мамочка, которая привела ребенка пообщаться со сверстниками в книжном магазине.

Я всегда мечтала о детях, а Меррик боялся ответственности. Напряженность между нами росла. Конечно, расстались мы не из-за этого, но все же после двадцати пяти лет мои биологические часы начали тикать и с тех пор никогда не останавливались. В тридцать, в преддверии развода, я разочаровалась в мужчинах и утоляю материнский инстинкт, балуя племянника и любуясь издалека чужими отпрысками.

– Очаровашки, правда? – улыбается Анджела. – Я только ради детей и открыла этот магазин. Помню, в детстве могла часами рассматривать книжки с картинками на полках.

– Да, очень милые, – с излишней тоской в голосе соглашаюсь я.

Анджела, наверное, не замечает моего настроения, потому что смотрит на хихикающих малышей почти так же, как и я.

– А у тебя есть дети? – спрашиваю я.

– Сын, – кивает она. – Живет в Аризоне, и у него недавно родилась дочка. Я хотела бы навестить их, но магазин не оставишь.

– И никто не может тебя подменить?

– Я не могу позволить себе наемных работников. Рыбная Гавань – не самый читающий город, если не считать детей.

– Жаль.

Она пожимает плечами и возвращается к кассе, а мне в голову приходит мысль. Во время учебы я подрабатывала в книжном магазине и до сих пор разбираюсь в книгах, потому что много читаю. И, честно говоря, мне не помешала бы небольшая подработка. Сегодня я потратила на покупку продуктов больше, чем рассчитывала, – очевидно, еда и все остальное на Аляске стоит дороже, чем на большой земле, из-за доставки. Если бы я хоть немножко поработала в «Книжной верфи», то сэкономила бы деньги на отдых в Европе.

Я не капризна и никогда не требую невозможного. В ресторанах я не прошу ничего заменить и не заказываю блюда, которых нет в меню. Я ни за что не спрошу о работе, пока не увижу табличку «Требуются». Новая Элен старается быть смелее как в больших, так и в маленьких делах. За спрос не бьют в нос. Что плохого в том, чтобы спросить? В крайнем случае ответят «нет», не страшно.

– О, у меня идея, – говорю я Анджеле, улыбаясь детям за маленьким столиком. – Что, если я прикрою тебя, пока ты поедешь навестить внучку? Раньше я работала в книжном магазине, и…

– Правда? В самом деле? – радостно хлопает в ладоши Анджела. – Можешь начать завтра после обеда?

Элен

На следующее утро, еще даже солнце не взошло, я подъезжаю к стоянке в порту, и тут у меня звонит телефон. Боюсь, я знаю, кто это. Паркуя машину, бросаю взгляд на экран. Входящий от Писающего сидя мальчика.

Я хихикаю. Решив развестись с Мерриком, я сменила его имя в своем телефоне. Он может корчить из себя супергероя, но стажерки не знают, как он на самом деле труслив и беззащитен. Он до сих пор называет маму мамочкой, спит с включенным ночником и писает сидя, как маленький.

Вы скажете, я злая? Не спорю. Но я не лгу. Кроме того, разрыв отношений, длившихся десять лет (восемь из них в законном браке), не проходит безболезненно, и возможность дать Меррику безобидное прозвище, которого все равно никто не увидит, укрепляет мою веру, что я приняла правильное решение.

Конечно, было бы здорово, если бы он перестал звонить по двадцать раз в день. Тогда мне вообще не пришлось бы видеть ни имя, ни прозвище. (Я не могу его заблокировать, вдруг он захочет сообщить что-то важное о подписании документов на развод.)

Я отклоняю звонок и переадресовываю на голосовую почту. Я все равно знаю, что он собирается сказать: с тех пор, как я уехала из Лос-Анджелеса, Меррик с присущими ему харизмой и наглостью пишет и говорит одно и то же. Он невероятно обаятелен, и нужно проявлять осторожность, чтобы не попасться на удочку. Большинство его утверждений на первый взгляд вполне логичны, меня бесит только его самодовольство и уверенность в своей правоте.

«Элен, у нас слишком хорошие отношения, чтобы вот так все разрушить. Ты замечательная и разумная; мы справимся. Хотя случай с Крисси не то, что тебе показалось, мне все равно жаль, если это причинило тебе боль. Возвращайся домой, все обсудим».

«Элен, я понимаю, ты расстроилась, что не получила должность обозревателя. Я виноват: не подумал о твоих чувствах, и ситуация вышла из-под контроля. Вероятно, поэтому ты неправильно истолковала происходящее, когда увидела Крисси в моем кабинете. Ты ни в чем не виновата, я понимаю тебя и прощаю. Позвони мне, хорошо?»

«Элен, ты где? Позвони мне, пожалуйста. Не знаю, что там тебе привиделось, но Крисси просто помогала мне поднять степлер, упавший под стол. С твоей рассудительностью и оптимизмом ты должна понять, что лучше забыть о разводе, иначе… Ладно, не бери в голову. Просто возвращайся домой».

Конечно, Меррик, я идиотка. Слава богу, что твой несоизмеримо более развитый мозг готов помочь мне понять то, что я наблюдала собственными глазами.

В его сообщениях присутствует скрытая угроза. «Иначе…» Я закатываю глаза. Что «иначе»? Он отправит за мной команду убийц-ниндзя? Меррик всего лишь редактор газеты, а не президент Соединенных Штатов. Он всегда страдал завышенной самооценкой.

Вновь звонит телефон. Я сую его под пассажирское сиденье: есть дела поважнее.

Как только я выхожу из машины, на меня обрушивается зима. Боже милостивый, как холодно! Я застегиваю пальто (на мне все мое самое теплое белье и флисовый костюм) и застегиваю кнопки на капюшоне, пока на виду не остаются только глаза. Неужели всего пару дней назад я называла Аляску волшебным местом с кружевным инеем, сотканным Снегурочкой? Как быстро тускнеет блеск новизны! Все сейчас отдала бы за нашу калифорнийскую «зиму». Раньше я думала, что двадцать три по Цельсию – подходящие условия для свитера.

Тем не менее я здесь и шагаю вперед, к светящимся в темноте огням порта, чтобы найти Себастьена и «Алакрити». В порту уже кипит жизнь, покачиваются на волнах лодки, перекрикиваются моряки. Первая лодка – «Краб-монстр», внешность ее вполне соответствует названию. Это огромное серое чудовище с нарисованными на носу острыми, как у акулы, зубами.

Мои попытки заговорить с командой, однако, тщетны. Моряки слишком заняты, чтобы обращать внимание на случайную туристку, бродящую по причалу.

Со следующих лодок тоже никто не отвечает. Наконец мне уделяет пять секунд внимания женщина, которая бежит со своего корабля на причал за снабжением.

– Извините, – кричу я, – не подскажете, где найти «Алакрити»?

Она не утруждает себя словами, просто указывает в сторону парковки и поднимается по трапу к себе.

Я хмурю брови, поворачиваясь назад. По дороге я рассматривала все рыбацкие лодки. Там были «Краб-монстр», «Соленая пушка», «Суши весла», «Люцифер», «Ведро кеты» и «Адреналин». Несколько причалов пустовали, и я решила, что они ничейные. Если только…

У меня сводит живот. Вдруг «Алакрити» уже ушла на промысел? С другой стороны, если лодки нет, зачем женщина указывала в эту сторону?

Я иду дальше, и ответ ждет меня под одним из портовых фонарей. На ржавой вывеске с выцветшей красной стрелкой написано: «Офисы». Стрелка указывает на парковку, где стоят несколько небольших трейлеров, наводящих на мысль о могучих океанских кораблях. На втором по счету написано «Алакрити», и там горит свет.

Я вздыхаю – что-то сомнительно. Себастьен не похож на любителя офисного труда. Тем не менее я подхожу и стучу в дверь.

Офис, если его можно так назвать, тесен и до отказа забит мебелью и стопками бумаги. Рядом с картотечным шкафом стоит дешевый торшер. Правда, из пары динамиков раздается бодрый мотивчик в стиле регги. А парень за столом улыбается с таким видом, словно всю жизнь ждал встречи с будущей известной писательницей. Это немного сглаживает мое разочарование от того очевидного факта, что Себастьена здесь нет.

– Доброе утро, – говорит хозяин кабинета, поднимаясь и протягивая руку. – Адам Меркульеф. Чем могу помочь?

Представляю, на кого я похожа во всех своих теплых вещах, надетых одна поверх другой, раздутая, как мишленовский человечек из шин.

– Элен Янсен, – представляюсь я и жму протянутую руку, не снимая перчаток.

Наверное, это невежливо, но мои пальцы заледенели, а новый знакомый не похож на человека, который может обидеться на что-то подобное.

– Я… э-э… ищу Себастьена.

По лицу Адама расплывается довольная ухмылка, и у меня мелькает мысль, не вернуться ли к первоначальному прикрытию журналистки, которая хочет взять интервью у известного краболова.

Не успеваю я наврать об изучении вопроса ловли крабов, как Адам говорит:

– Не узнал тебя с шарфом и в капюшоне! Не ты ли сидела в «Ледяной выдре» пару вечеров назад?

– Что? Нет. – Я снимаю перчатки и тереблю в руках. – Наверное, похожа на кого-то.

Адам ухмыляется.

– У нас маленький городок, Элен, и сейчас не туристический сезон. Ты на данный момент единственная приезжая в Рыбной Гавани.

Он толкает ко мне через стол розовую коробку с пончиками, как будто хочет смягчить удар.

Я не решаюсь взять пончик: вдруг это ловушка? Ведь я на территории Себастьена, и, учитывая, как обернулись две предыдущие встречи, трудно винить меня в излишней бдительности.

– Не бойся, они не ядовитые, – смеется Адам и отправляет в рот пончик. – Я запомнил тебя в «Ледяной выдре». Ты прошла мимо меня, прямиком к Сибасу, я имею в виду Себастьена, и заставила его спасаться бегством. Что ты сделала с обычно невозмутимым капитаном, Элен?

Мои щеки вспыхивают, хотя зубы все еще стучат от холода. Я растерялась: не ожидала, что кто-то из экипажа «Алакрити» меня узнает. Не станешь же объяснять, что приняла Себастьена за ожившего героя своих рассказов?

Я выбираю трусливый выход и запихиваю в рот глазированный пончик. Адам вновь беззлобно фыркает, признавая свое поражение.

– Ладно, что бы между вами ни произошло, пусть будет секрет. Если ты можешь его встряхнуть, я только «за». Себастьену нужна женщина, которая бросит ему вызов.

– Э-э…

Я проглатываю пончик, не прожевав, чтобы скорее объясниться.

– У меня ничего с ним нет. Ты неправильно понял.

Адам бросает на меня изучающий взгляд.

– Правда?

– Разумеется. Тысяча процентов.

– Гм.

– Что?

Адам улыбается и качает головой.

– Просто, когда Себастьен заговорил о тебе сегодня утром…

– Обо мне?

Я невольно подаюсь вперед и мысленно упрекаю себя за несдержанность. Предполагается, что я должна ненавидеть Себастьена. Какая разница, думает он обо мне, говорит или делает из меня куклу вуду и втыкает в нее булавки?

Адам замечает мой повышенный интерес и приподнимает бровь: ага, попалась!

Кто бы сомневался, что друзья Себастьена так же невыносимо самодовольны, как он сам.

Я громко выдыхаю и поворачиваюсь к двери.

– Ладно, я пошла. Спасибо за пончик.

– Подожди, Элен, он кое-что оставил для тебя. Предупредил, что ты можешь зайти.

Адам сует руку в верхний ящик стола и достает «Искусство написания романов» и еще две книги, которые я намеревалась купить.

Я удивленно хмурюсь.

– От-к-куда он узнал, что я сюда приду?

Адам пожимает плечами.

– Как я уже сказал, меня ваши секреты не интересуют. Знаю только, что Сибас выглядел сегодня утром сильно расстроенным. Все считают, что он крутой, но ему несладко пришлось в жизни, и он недоверчив. Будь с ним помягче, ладно, Элен?

– Я…

– А если хочешь его увидеть, «Алакрити» уже должна стоять у причала. Они вышли в море за наживкой, а мой племянник кое-что забыл в машине, и они на несколько минут вернулись.

Адам отдает мне книги и ободряюще кивает, уже без насмешки.

– Себастьен хороший парень. Не заставляй его страдать.

Меня заинтриговали слова Адама, и, вместо того чтобы уйти, я вновь направляюсь в порт, обещая себе только взглянуть на Себастьена. Хочу убедиться, что никакой он не хороший. Наверняка орет на свою команду, тиран! Одним глазком гляну и домой.

«Алакрити» стоит у одного из пустовавших до этого причалов. Она похожа на танк – видимо, такой и должна быть краболовная шхуна, чтобы выдержать зимние штормы в океане, – а корпус выкрашен в спокойный лазурно-голубой цвет, как тропические воды Гавайев. Неожиданно.

Я прячусь в тени ближайшего склада. На судне кипит жизнь – ходят ходуном снасти и сети, матросы снуют по палубе, закрепляют огромные ловушки для крабов.

И вдруг сквозь неистовые крики прорывается одинокий тенор, поющий вступительные ноты матросской песни. В моем поле зрения появляется человек, которому принадлежит голос, и я узнаю в нем Себастьена.

Он поет чисто и звонко, песня разносится в холодном утреннем воздухе, и, как тогда в «Ледяной выдре», голос низким рокотом отдается у меня в животе. Колени подкашиваются, и я прислоняюсь к стене, чтобы удержаться на ногах.

На окружающих песня производит противоположный эффект. В гавани воцаряется спокойствие, второй куплет подхватывает экипаж «Алакрити», затем к ним присоединяются люди с других лодок. Вскоре весь порт наполняется матросской песней и духом товарищества. Я вдруг вспоминаю написанный мной рассказ о Второй мировой войне, о другом капитане, в другом порту – в Перл-Харборе.

Джек напевает матросскую песенку, любуясь собой в зеркале. До чего красива новая форма лейтенанта! Он был лучшим в своем выпуске в Аннаполисе и поступил в военно-морской флот в звании мичмана, а теперь, два года спустя, получил второе повышение. Конечно, сейчас немного легче подняться по служебной лестнице из-за войны, хотя тоже не так-то просто. Пока остальные страны дерутся, Соединенные Штаты по-прежнему сохраняют нейтралитет. Повышение надо заслужить, и Джек с гордостью рассматривает новые планки на воротнике своей рубашки и нашивки на кителе.

В дверь просовывается голова его товарища, Даррена.

– Все никак не налюбуешься собой, павлин чертов?

Джек со смехом хватает с койки подушку и швыряет в друга.

– Не завидуй!

Даррен ловит подушку и швыряет обратно.

– Завидовать, что теперь на тебе больше ответственности? Нет, спасибо, сэр. Я рад, что у меня ранг пониже. Рано или поздно нас втянут в войну, и тогда я бы хотел, чтобы на моей совести было как можно меньше человеческих жизней.

– Странное отношение для потомственного военного моряка, – хмурится Джек.

– Это называется мудростью.

Даррен торжественно постукивает себя по лбу, улыбаясь с видом мальчишки, запустившего фейерверк на соседской лужайке.

– Я не допущу, чтобы кто-то из моих людей погиб, – серьезно отвечает Джек.

– Вот за это мы тебя и любим. За искренность и очаровательную наивность.

Джек, однако, далек от наивности. Он повидал немало смертей задолго до того, как его нога ступила в священные залы Военно-морской академии Соединенных Штатов, до прибытия на службу в Перл-Харбор. Просто никто об этом не знает.

– В общем, – говорит Даррен, – я заглянул сообщить, что сегодня в городе вечеринка. Живая музыка, крепкие напитки, красивые девчонки… Что скажешь? Смотаемся с базы?

– Неохота, – отвечает Джек.

За два года службы он разбил не одно девичье сердце и решил сделать перерыв: девушки, которых он целует, хотят большего, чем он может дать.

– Да ладно, чем ты намерен заниматься?

– Книжку почитаю.

– Ты упускаешь возможности, которые дает тебе форма, особенно новые лейтенантские нашивки, – качает головой Даррен. – Стоит тебе зайти сегодня вечером в бар, и половина Гонолулу упадет в обморок. Черт возьми, Супермен, ты можешь затащить их в постель всех скопом.

Джек остается невозмутим. Интрижка на одну ночь – как водка: когда выпьешь, вроде бы лучше, а потом наступает похмелье, и чувствуешь еще большую опустошенность, чем вначале.

– Спасибо за приглашение, – говорит он, – лучше я останусь дома.

– Ты как восьмидесятилетний старик в теле… сколько тебе лет-то?

– Какая разница? – пожимает плечами Джек. – Ты только что обозвал меня Суперменом. Ему около тридцати, и он бессмертен.

– Старый скряга, вот ты кто! Держу пари, что под щегольской униформой на тебе стариковский кардиган, а не плащ Супермена.

– Меня устраивает, – смеется Джек. – Ни за что не напялил бы на себя колготки.

– Если передумаешь, мы будем в «Тики-Тики-лаунж». Давай, старина.

Даррен шутливо салютует и исчезает за дверью.

Еще раз взглянув в зеркало, Джек хватает фуражку и направляется к двери. Если оставаться дома и читать, то лучше заглянуть в библиотеку, пока не закрылась.

Он обшаривает все три полки с художественной литературой, надеясь найти что-нибудь новенькое. Библиотека военно-морской базы не самая обширная, поскольку большинство мужчин в свободное время предпочитают пиво, но иногда ему удавалось найти здесь настоящие жемчужины.

– Извините, – обращается Джек к библиотекарше, стоящей к нему спиной.

В библиотеке кроме них ни души. Девушка оборачивается. Когда их взгляды встречаются, по телу Джека пробегает сладкая дрожь, и он застывает.

– Закройте рот, лейтенант, муха залетит, – смеется библиотекарша, опуская на стол стопку книг.

На бейджике написано имя: Рейчел Уилкокс. Она определенно новенькая, Джек раньше ее не видел.

Рейчел одета в голубое платье в мелкий белый горошек, стянутое на талии поясом в тон. Ее бедра дерзко покачиваются, а в голосе слышна дразнящая снисходительность, как будто она уверена, что все мужчины на базе предпочтут красивую женскую грудь самой интересной книге.

Джек берет себя в руки.

– Я… э-э… пришел вернуть книгу, – говорит он, вытаскивая из кармана томик в мягкой обложке. – И надеялся, что поступили какие-нибудь новые романы… Похоже, с прошлой недели ничего не появилось.

Он указывает на полки с художественной литературой.

– Наверняка там найдется что-то на ваш вкус, – с дразнящим блеском в глазах отвечает Рейчел.

– К сожалению, я не люблю перечитывать по второму разу, а все эти книги уже читал. Я вообще-то грамотный.

Рейчел смеется: словно тропический ветерок шелестит в кокосовых пальмах.

– Тогда пойдемте со мной. Есть новая книга, которая вам понравится. Только что принесли коробку с пожертвованиями.

– Откуда вы знаете, что мне нравится?

– На мой взгляд, вы человек самодовольный, а роман, о котором я говорю, посвящен приключениям одного очень самовлюбленного парня.

– Ой, – краснеет Джек. – Честное слово, обычно я не так спесив. Просто сегодня утром меня повысили.

– Ничего страшного, – вновь смеется девушка. – В отличие от большинства мужчин вам это идет, лейтенант.

– Меня зовут Джек.

– Называть вас по имени, мальчики, – это первый шаг к тому, чтобы попасть на крючок и стать новым трофеем у вас на стене.

– Я не хочу превращать вас в трофей.

– Вот и я не хочу. Итак, мы пришли к согласию. Пойдем поищем книгу? – улыбается Рейчел, показывая милую ямочку на правой щеке. И оказывается, что все наоборот: не Джек поймал ее на крючок, а Рейчел со своей озорной ямочкой поймала Джека.

Мимо пробегает долговязый подросток, и я отвлекаюсь от рассказа. Мальчишка сжимает в руке маленький блокнот в спиральном переплете, и я сразу же проникаюсь к нему симпатией – сама держу при себе блокнот. Он взбегает по трапу на «Алакрити».

Тем временем морская песня Себастьена подходит к концу, и, клянусь, буквально весь порт улыбается. Несмотря на возмутительный поступок Себастьена, меня охватывает нежность к нему. Может быть, из-за песни. Или, может быть, я проецирую на Себастьена лейтенанта Джека из моего рассказа. Во всяком случае, сейчас я на него не злюсь.

Себастьен появляется на корме с бутылкой вина в руке. Восходящее солнце обрисовывает его силуэт мягким оранжевым светом, и, несмотря на многослойную теплую одежду, его движения полны уверенности и элегантности. Видно, что команда обожает капитана. Все собираются вокруг него.

– За благоприятную погоду, удачный улов и лучших краболовов, с которыми я имею честь работать! – говорит Себастьен.

– Ура! – кричат матросы.

Себастьен вытаскивает пробку и выплескивает вино на палубу, затем передает бутылку остальным членам команды, и те по очереди благословляют лодку.

Он совсем не похож на невоспитанного грубияна, с которым я сталкивалась раньше. Несмотря на мою прежнюю решимость не давать ему ни единого шанса, я замечаю в реальном Себастьене черты воображаемого.

Словно почувствовав, что я за ним наблюдаю, Себастьен окидывает взглядом причал. Наши взгляды на мгновение встречаются.

На моем языке мгновенно расцветает сладость, словно тоска по прошлому и любовь, перебродившие в теплое медовое вино. Я задыхаюсь от вкуса, одновременно знакомого и нового. И вдруг вспоминаю: я почувствовала ту же сладость в «Ледяной выдре», но думала, что это уникальная особенность местного пива, которым меня угостила Бетси. Тот же вкус коснулся моих губ в книжном магазине, просто я слишком отвлеклась на стычку с Себастьеном и не обратила внимания. По-моему, такое случалось и раньше, до Аляски. Странно.

Себастьен прижимает пальцы к губам и на мгновение закрывает глаза, будто смакуя.

Тоже почувствовал вкус медового вина?

Я чуточку влюбляюсь в эту вероятность и попадаю под очарование человека, который наполнил своей песней весь порт, который раньше меня знал, что я приду за своими книгами, с которым я чувствую незримую связь, хотя мы едва знакомы.

Жаль, что я не могу подняться на борт «Алакрити» и спросить прямо, что все это значит. Подозреваю, он знает гораздо больше, чем хочет показать, и, возможно, отталкивает меня именно по этой причине.

Когда Себастьен открывает глаза, я поднимаю над головой «Искусство написания романов» и шепчу одними губами:

– Спасибо.

Он бросает на меня самый грустный взгляд на свете и кивает, затем поворачивается и отдает приказ сниматься с якоря.

Себастьен

Прошла неделя, а я все еще думаю о ней.

Темное, словно плащ вурдалака, небо, двадцать градусов ниже нуля, холодный ветер… «Алакрити» яростно качается на волнах. Мне следовало бы уделять больше внимания экипажу и сложностям с ловушками. Мы уже семь дней в море, добыча обратно пропорциональна силам, потраченным на выживание в штормовых условиях, а мои мысли постоянно возвращаются к Элен.

– Капитан?

В дверях рулевой рубки стоит Колин. По-видимому, он обращается ко мне не в первый раз.

– Что случилось, Меркульеф? – Я делаю вид, что ничего не произошло.

– Пиньерос послал сказать, что есть свободная койка. Он может встать на вахту, если вы хотите немного вздремнуть.

Я отмахиваюсь, зная, что все равно не усну, пусть лучше поспит кто-то другой.

– Все нормально.

– Точно? – переспрашивает Колин. – У вас какой-то усталый…

Я впиваюсь в паренька таким взглядом, что он замирает, как олень в свете фар. Прием запрещенный, но ничего не поделаешь: я как натянутая струна, и нужно выгнать его из рубки.

– Я могу вам чем-нибудь помочь, раз уж все равно пришел?

– Нужно найти способ разорвать круг, – бормочу я.

– Что вы сказали, сэр?

– Ничего, – отвечаю я. – Вообще-то мне бы не помешало немного кофеина.

– Вас понял, капитан.

Колин скрывается за дверью, а несколько минут спустя приносит свежий кофе и оставляет меня в покое. Наедине с бушующим морем и такими же неспокойными мыслями.

Джульетта… Джульетта… Джульетта…

Военно-морская база Перл-Харбор, Гавайи, октябрь 1941 года

– Извините, – обращаюсь я к библиотекарше в голубом платье в белый горошек.

Она стоит ко мне спиной, хотя в комнате больше никого нет.

– Я хотел вернуть книгу…

Она оборачивается и смотрит мне в глаза. На губах возникает знакомый вкус медового вина, и я застываю. Это она.

– Закройте рот, лейтенант, муха залетит, – смеется девушка, отложив стопку книг, и направляется ко мне, покачивая бедрами.

Я загипнотизирован этим движением. Мне удается закрыть рот, только когда она оказывается прямо передо мной.

На бейджике написано: Рейчел Уилкокс.

– Вы новенькая, – шепчу я.

– Ага, сегодня первый день.

Она улыбается, и маленькое помещение библиотеки внезапно заливает теплый золотистый свет. Улыбка Джульетты всегда так действует.

Я тереблю накрахмаленный воротничок и указываю на полку с художественной литературой.

– Я… э-э… надеялся, что появились какие-нибудь новые романы.

– Наверняка там найдется что-то для вас интересное, – говорит Рейчел.

– К сожалению, я уже прочел все эти книги. Возможно, вы удивитесь, но я умею читать.

Рейчел вновь смеется, словно тропический ветерок шелестит в кокосовых пальмах.

– Тогда пойдемте со мной. У меня в подсобке есть книга, которая вам понравится. Кто-то только что принес коробку с пожертвованиями.

Прекрасно зная, что лучше уйти, я тяну время. Конечно, проклятие приносит несчастье, но этому всегда предшествует неугасимая любовь: Парис и Елена, Марк Антоний и Клеопатра, Данте и Беатриче.

Поэтому я следую за Рейчел, и она действительно находит для меня замечательную книгу.

На следующей неделе я осмеливаюсь пригласить Рейчел на ужин. Мы идем в скромный ресторанчик с настоящей гавайской кухней: свинина лау-лау, приготовленная на пару в листьях ти, кислый пои, от которого у Рейчел сводит зубы, а на десерт хаупия – густой кокосовый пудинг.

Позже мы прогуливаемся по бульвару Капахулу, и она позволяет мне взять ее за руку.

Неделю спустя мы едем на северное побережье острова и наблюдаем за местными серферами. Гигантские волны завораживают Рейчел, а я не могу оторвать глаз от нее. Когда она волнуется, то смешно поджимает губы, а если серфер ловит особенно мощную волну, улыбается и восторженно вздыхает.

Когда это происходит в пятый раз, я больше не могу сопротивляться. Я наклоняюсь и касаюсь губами ее губ. Брызги воды окутывают нас прохладным туманом, а над нашими головами шелестят пальмы.

– Прости, я не сдержался, – шепчу я.

– Я не хочу, чтобы ты сдерживался, – улыбается она и целует меня в ответ.

Две недели спустя мы становимся неразлучны, не считая моих дежурств. Если она работает, я кручусь в библиотеке, а свободные вечера она проводит со мной и другими моряками. Я не умею играть в бильярд, а Рейчел – просто ас, о чем мои приятели, к своему ужасу, узнают только после того, как ставят на кон выпивку для всех. Зато в покере она ничего не понимает, поэтому позволяет играть мне, а сама изо всех сил хлопает ресницами, чтобы отвлечь других игроков. Потом мы умираем от смеха, выясняя, кто сильнее других попал под ее чары.

По субботам мы встаем рано и отправляемся на рыбалку с ее семьей: мамой, папой, четырьмя братьями и дедушкой Фредом. Мы выходим в океан на их лодке и все утро ловим махи-махи; порой попадаются ваху или жирная опакапака.

Получив за столько жизней богатый опыт мореплавания, я знаю толк в рыбалке и завоевываю уважение отца и братьев Рейчел, а дедушка Фред оказывает мне честь, приглашая помочь ему приготовить улов на гриле и на пару. Рейчел, как и все Джульетты, не умеет готовить, и ей запрещено приближаться к кухне.

После ужина семья собирается вокруг догорающего костра. Я не силен в аккордах, а Рейчел и ее братья играют на укулеле, словно инструмент – продолжение их пальцев. Правда, она не умеет петь – однажды она мне спела, и это звучало как плач дельфинов, – и мне приходится отдуваться за двоих. Мать Рейчел учит меня своим любимым песням, а я ее – матросскому фольклору.

За свою долгую жизнь я так часто оставался один, что уже не помню, каково это – быть частью семьи. Недели проходят в радостном возбуждении, и я едва не забываю, что райское блаженство не может длиться вечно.

Пока не возвращается страшная реальность, бьющая в уши, в глаза, в каждую проклятую клеточку тела.

Утром седьмого декабря японцы атакуют Перл-Харбор. С неба падают бомбы. Вокруг вздымаются стены дыма и пламени, словно бесятся раскаленные демоны, посланные, чтобы заклеймить нас болью. Вот я в казарме, а вот уже плыву среди обломков, вытаскивая людей из тонущего судна. Оттаскиваю моряков по горящей воде в сторону, чтобы их подобрали спасательные команды, и вновь плыву к горящему кораблю. В этот день погибают все мои люди, кроме двоих. Наконец я падаю на берегу.

После минутной передышки собираю остатки силы воли и, пошатываясь, бреду в библиотеку. Резко останавливаюсь – библиотеки нет, только почерневшее пожарище.

– Рейчел? – хриплю я.

Нет, ее здесь не могло быть таким ранним утром. Она приходит на работу позже… Только вот… она собиралась прийти пораньше, чтобы разобрать несколько коробок с пожертвованиями.

В сером воздухе порхают обгоревшие клочки бумаги. Один обрывок падает к моим ногам, рядом с оплавившимся от взрыва бейджиком. На нем видны буквы: Рейчел Уил…

Я вскрикиваю, падаю на землю, сжимая табличку с именем – все, что осталось от Рейчел, и вою, пока голос не срывается, а горло не начинает кровоточить. Легкие забиваются дымом и пеплом, и даже тогда я отказываюсь уходить с пожарища, с места последнего упокоения моей любви. Я пытаюсь поджечь себя, добавить свой труп к мрачному погребальному костру, однако спички задувает ветром, потом начинает моросить дождь, и Перл-Харбор меня не принимает.

Я лежу на пепелище, пока не появляется сам контр-адмирал Киммел, который вытаскивает мое тело из тлеющих останков библиотеки. Когда президент Рузвельт наградил пятьдесят одного человека, в том числе и меня, Военно-морским крестом за исключительный героизм в бою, я выбросил медаль в Тихий океан. Я ее не достоин. Я не смог защитить своих людей. Не смог защитить Рейчел.

Единственное, что я имею право хранить из Перл-Харбора, – это мрачное напоминание о моей несостоятельности: расплавленный бейджик с ее именем.

Себастьен

Ночью я просыпаюсь от криков. Я заснул на вахте, а такого никогда не бывало. Кто-то стучит в дверь рубки.

– Человек за бортом! Человек за бортом!

Сердце выпрыгивает из груди. Я выбегаю в шторм, поскальзываюсь на мокрой палубе. На судно обрушиваются порывы ветра с мокрым снегом, высокие волны бьются о корпус. Матросы уже включили ночные огни. У рейлингов стоит Пиньерос.

– Кто? – кричу в шторм.

– Меркульеф! Ловушка для крабов оторвалась и ударила его по голове.

На один кошмарный миг вспоминаю несчастный случай с Адамом. Ловушка весит восемьсот фунтов. И вновь ее жертвой может стать Меркульеф. Черт, если Колина ударило по голове, он, скорее всего, бултыхается без сознания в бушующем океане. Это гораздо хуже, чем нога Адама.

– Где? – кричу я.

Пиньерос указывает взглядом на черную пенящуюся мглу, похожую на взбесившееся морское чудовище. Колина не видно.

Я сбрасываю куртку. Пиньерос испуганно выпучивает глаза.

– Что вы делаете, капитан?

– Я за Колином.

– Нельзя, сэр! Вы утонете!

– Черт меня побери, если я оставлю его здесь! – кричу я, задыхаясь от мокрого снега, бьющего в лицо. Воспоминания о Перл-Харборе свежи в моей памяти, и мысль о потере еще одного члена экипажа в море для меня невыносима. Единственное лекарство – действие. Я стаскиваю ботинки и вглядываюсь в воду.

– Дайте мне как можно больше света!

Пиньерос колеблется.

– Скорее! – требую я.

Может, я и сумасшедший, но команда пока выполняет приказы. Пиньерос уходит, чтобы добавить света. Я ныряю.

Видимость почти нулевая. Ледяная вода бурлит. Я не чувствую себя бессмертным и в то же время знаю, что, если потеряю сознание от холода, мое тело все равно каким-то образом всплывет на поверхность, и команда сможет меня выловить. Проклятие всегда находит способ вмешаться, даже когда я хочу умереть. Сегодня такая неуязвимость очень кстати.

Что касается Колина, то он продержится в таких условиях не больше нескольких минут, и то если не пошел на дно мгновенно.

Я готов на все ради своих людей, а ради Колина особенно. Он совсем ребенок, и я пообещал Адаму оберегать мальчика.

Один из краболовов, Джонс, кричит что-то в мегафон; из-за шторма не разобрать. Пиньерос направляет прожектор.

Вот! Я вижу Колина, метрах в пятидесяти! Его тело напоминает тряпичную куклу. Море, словно взбесившийся кракен, свирепо швыряет свою добычу на волнах.

Океанская пасть пытается проглотить меня целиком. Захлебываясь ледяной соленой водой, которая попадает в рот и в нос, я продолжаю плыть.

Разбушевавшееся чудовище, не желая отдавать добычу, использует против меня все средства: холод, многоэтажные волны, мокрый снег, ветер и темноту, которую неспособны рассеять прожекторы «Алакрити».

Я стискиваю зубы. «Не отдам его!» – мысленно кричу океану. Я всего в нескольких ярдах от Колина. В лицо бьют ледяные соленые иглы. Щиплет глаза, я ничего не вижу. На несколько секунд я забываюсь и вновь попадаю в Перл-Харбор: барахтаюсь в воде, отчаянно пытаясь спасти моряков. Воют сирены, воздух загустел от дыма. Я плыву, осознавая, что мои усилия тщетны, люди утонут, я не смогу их спасти…

Волны хлещут по лицу, ледяной апперкот вырывает меня из прошлого и возвращает в настоящее. Я не смог спасти своих людей в Перл-Харборе. А этого смогу.

– Это мой мальчик, ясно? – рычу я океану, пробиваясь ближе к Колину.

Его голова уходит под воду.

– Нет!

Захлебываясь новой порцией обжигающей соленой воды, я ныряю на ощупь, ничего не видя в пенной тьме, в том направлении, где скрылся Колин. Плыву изо всех сил и сталкиваюсь с безвольным, тяжелым телом. Обхватываю его руками и пробиваюсь наверх. Когда я выныриваю на поверхность и хватаю ртом воздух, океан, разъяренный похищением, ревет еще громче.

Я в изнеможении сражаюсь с бурлящими волнами, из последних сил пытаясь плыть. В воду летит спасательный круг.

Джонс и еще двое – Сю и Грюнберг – поднимают нас с Колином, и как раз вовремя. Когда мы падаем на скользкую палубу, я понимаю, что мои конечности онемели.

Грюнберг немедленно начинает делать Колину искусственное дыхание. Все моряки знают необходимые приемы. Такая у нас работа.

Я смотрю на Колина, и меня окатывает ужас. Он достигает апогея, когда кончается адреналин. Колин бледнее кальмара и не подает признаков жизни. Грюнберг заставляет его дышать, чередуя вдохи с качанием грудной клетки. Я не могу отвести взгляд, даже когда меня рвет на палубу.

Пиньерос уже развернул лодку и взял курс на порт. Нам придется бороться со штормом всю обратную дорогу.

Джонс опускается на колени рядом со мной и накидывает мне на плечи тяжелое одеяло. Сю включает грелки для рук и тела из комплекта первой помощи и надевает на меня. Мы не спускаем глаз с Грюнберга и Колина.

Пожалуйста, не умирай, пожалуйста, не умирай, пожалуйста, не умирай!

Грюнберг ритмично надавливает на сломанные ребра. Я дергаюсь при каждом нажатии, как будто сам там лежу. Лучше бы я. Колину всего восемнадцать, у него вся жизнь впереди. А с меня уже хватит – даже слишком.

Внезапно мальчик кашляет, и из его легких выливается целое ведро морской воды.

– Слава гребаному богу! – кричит Сю.

Грюнберг садится на корточки рядом с Колином, проверяет пульс и подтверждает, что наш новичок жив.

По моему лицу текут слезы – черт возьми, мы все плачем, – но каждый отводит взгляд, притворяясь, что мокрый снег попал в глаза. Краболовы прячут сердца под непробиваемой броней. Такая у нас самозащита, когда работа связана с постоянной опасностью и риском для жизни. Я тоже умею скрывать чувства.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.