Николай Голобоков
Ода дельфину

Кент. Укачался?

Он лежал, нет, он скорее валялся, как выброшенная на берег моря большая рыбина. Море буянило, шумело, а он, эта почти рыбина, метр семьдесят два сантиметра, рядом почти под головой этой рыбки-человека лежал этюдник. По его лакированным бокам плескалась вода, морская солёная. А лодку швыряло, трясло, ему теперь уже ясно было, не до картинки, которую он думал, напишет и повезёт в тургеневский город, где учился и жил. Дёрнул же его кто-то, поехали, поехали в Крым. И вот те нате мой приятель, вынь да положь его на зелёную травку, да по берёзовым рощицам, да грибы белые, да уха. Нет, прибыл. Вот тебе море, и рыбка, а он, мужик, который согласился взять с собой художника, да пусть, может и правда напишет этюд. Этот рыбак ему и сказал, что зыбок сегодня. Море для живописи что надо. Когда штиль, скука. Вон смотри у Айвазовского, штиль, штиль-пустота, а вот шторм, да. Корабль тонет – это работа, это интересно…

А сейчас, и от берега близко, а он со своим этюдником валяется на горбатых шпангоутах да, и ещё летят в его сторону золотистая тараночка и барабулька, какие-то непонятные жители моря шлёпаются куда зря, а иногда ему на небритую бороду прилуняется блестящая чешуёй эта морская мелочь. Век бы её не видать и, когда рыбак увидел, что он непотребно валяется на дне его рыболовецкого корыта, как он, сам величал, свой почти черноморский сейнер почти. Удивился, но ничего не мог поменять – шёл клёв и какой!

Рыбки стали как бешенные лететь ему чуть ли не в раскрытый рот, которым он жадно хватал воздух, но морская болезнь не хотела покидать его почти атлетическое тело.

Солнышко уже припекало и, обливаясь потом, он пытался заговорить с рыбаком «а не пора ли вас приятели послать к ядрёной матери»… Так ему уже досталось от этой рыбалки. Но рыбак телепааат, видимо услышал его художника, позыв-мольбу, начал собирать удочки и всё своё рыболовецкое снаряжение. Он громко воскликнул, торжественно как на параде на Красной площади. Всё товарищи, клёва нет.

Достал со дна морского свой якорь и, не обращая внимание на валявшегося на дне лодки почти ещё человека, на котором лежали рыбки, не уснули и он, художник не обращал на них никакого внимания, если бы они, эти ещё не заснувшие навсегда твари попали к нему в рот или на лицо, он бы не мог уже и дунуть на них не то, что бы ругнуться и послать её эту рыбёшку к своей матери или папе – морскому царю-Батюшке.

Лодка их, маленький «тузик»,уже не на шутку стала демонстрировать свои способности на крен и деферент.

Когда сняли с якоря, её дёргало, она стала помахивать своими бортами, и, казалось рыбак испытывает своё плавсредство на непотопляемость – хлебнула сначала левым бортом, потом правым, гребень волны, да так, что рыбка размером один метр и семьдесят два сантиметра, с этюдником, имея высшее образование и почти красный диплом, начала плевать, грудной кашель и нечленораздельная, тирада непедагогического качества, с бульбами, вырывалась из его святых незнающих совсем уж бранных слов, вырывалась из его казалось, угасающей груди.

Потом только рыбак понял, что это уже не «зыбок», а пошла низовка – ветерок, которого нет, а волна поошлааа и гребешки с белыми барашками оживляли колорит этому забрызганному пеной морскою вперемежку с таранкой, барабулькой и морской тиной, которая была на днище, но почему-то не снаружи, а уже на ногах и лице рыбки-человека.

Но вот рыбак быстро развернул своё любимое корыто. Море будто пожалело их, гребни слегка залетали с левого борта, а за кормой был бурун, это значит, они всё-таки набрали ход и берег потихоньку шёл им навстречу. Но уж очень медленно. Очень…

На берегу заметили, стояли и бегали, кричали: сюда, сюда и когда были уже совсем близко, жена художника закричала, нет, она уже выла, и непонятно было, что она говорит-кричит. Мы только поняли, что его, художника и мужа и друга не видят – решили, видимо… уже кормит рыбок на дне морском.

Рыбак стал кричать, чтобы лодку схватили за нос и тащили вверх. Иначе зашибёт. Он резко рванул сразу двумя вёслами и лодчёнка, ткнулась в песок, а волна резко накатила на борт, и лодку перевернуло под самые ноги этих непонятливых помощников. Благо, они не попали под привальнный брус. Лодку опять поставили скопом, все вместе и вдруг увидели кучу рыбок, морской травы, а среди этого натюрморта человек.

Он лежал, нет, валялся тот, которого уже они видели в объятьях морского царя и грудастых красивых русалочек, которые так любезно поглаживали по его бороде, а она, эта бородка, с прожилками водорослей, там уже, дёргали хвостиками морские чилимчики и коньки со смешными мордочками.

Жена с ямочками на щеках, подскочила к мужу. Он лежал и не подавал признаков жизни.

И, она, запела песню египетских плакальщиц провожающих своего фараона, в его драгоценную красавицу пирамиду, на бессрочное пребывание в небесных условиях, да ещё и все его любимые девушки, жёны, слуги, с ним за компанию…

Тогда жена, почти утопленника, запела в два голоса сразу, первым и вторым. Как она только умудрилась?! Это было похоже на тирольские песнопения…радуга счастья и любви.

Потом, много времени спустя, её долго уговаривали повторить дуэт в одном лице на два голоса, бы было чудо и ученики платили бы больше, чем в художественной школе…

И вот в её песне-реквиеме пошёл речитатив. Она просила своего мужа не покидать их дочку Светочку, и будущего сына. Муж не подавал признаков жизни. Может его ещё не приняли в небесное царство, подумала она и с удвоенной силой добавила звук своей слёзной арии-реквиема на полное фортиссимо и пошли слова.«А кто же теперь будет в школе вести живопись, твою любимую акварель… такую совершенную, неповторимую. Потом пошли припев – слёзки и снова речитатив: «Эдик, ну вернись к нам. Что мы все без тебя, букет ты наш ненаглядный…»

Букет ненаглядный лежал, правда, с очень бледным лицом. Борода его, которую он отпускал уже целый месяц, предательски зашевелилась, все наклонились к ней, этой бороде, но с горечью вздохнули, нет, это не те признаки, которые шпаргалили в его бороде, прикидываясь живой бородкой, это там уже устраивали себе дачный посёлок морские обитатели, смешные морские коньки и чилимчики – рачки. Последняя надежда на реанимацию по собственному желанию провалилась. Лицо было каменное и бледное. А борода уже приняла новых обитателей.

Правда, это не было новостью для художников. Писали искусствоведы, что у одного художника-передвижника прошлого века, в бороде всегда бывала рыбка, правда не таранка и не живая, а солёная обычная хамса или, в крайнем случае, кусочки копчёной рыбки с ароматом пива и родного для русского человека – запах перегарчика, крепкого, застарелого. Но это было давно, и всё–таки, правда. А тут, на, тебе, аквариум на берегу. Вот это симбиоз!!!

Долго ещё бы он валялся так неприкаянно и неудобно, если бы не подбежал пёс-барбос, и, не нюхая, лизнул его в нос, который, сразу, громко чихнул! И вот. Она! Эта живая мумия морская, открыла глаза и громко зевнула, да так, что собачка, его жена и приближённые к ним лица, шарахнулись в сторону моря и чуть не дали дёру. А она, мумия морская, села и густым сочным, шаляпинским, басом продекламировала как в театре…

– Ну, вы, это,чаво?

– Чаво вы тут собрались. Что у вас дел больше нет…?

Потом. Все сидели вокруг него, с признаками и присутствием морских обитателей в его бороде. А, они, эти квартиранты, и не собирались оттуда убегать. Жена вытирала слёзы, икала, а то вдруг улыбалась и пыталась вылавливать этих неназойливых милых поселенцев. Они ещё не потеряли надежду устроить своё новое жилище. А, он ожил, но потом чуть позже, когда на радостях откупорили баночку, трёхлитровую,с годовалой выдержкой «изабеллы» домашней выработки и промочили свои уста – разговор и поселенцы пошли разными дорожками.

Эдик – художник и неудавшийся утопленник рассказал, как их сильно качало в море, а он никогда его, моря, не видел живьём. Ну, Байкал, ну север, байдарки, пороги. Крайняя степень опасности, там не до морской болезни, а тут, сразу замутило и что бы совсем не сдуреть, лёг на днище этой посудины. Закрыл глаза …Кент …Кент, а рыбак видимо подумал, что я не художник, а тюремщик, долго проживал в тех местах. Он махнул рукой и сказал сам себе, что одним больше, это плохо, а если меньше, не потеря для человечества, страна не устроит траур всенародный…

– Я разговаривал с Кентом, но его-то звали Рокуэл Кент, это вам известно, великий художник, писатель и путешественник. Так вот, когда он ходил на север на своём судёнышке у него было достаточно опасных минут, тоже лежал на дощечках – днище своего кораблика и думал, а всего то ничего – одна доска обшивки, второй настил, а тааам. Километры воды и никого вокруг…

Вот я и он выжили. А меня, а меня так уработала эта качка…

Я и представить тогда не мог,что «изабелла», сегодня будет гладить мои прекрасные рецепторы желудка, души и тела. А рядышком, совсем близко, ласкали глазками русалочки, рыбки, перламутровые, но сам морской царь грозил своим трезубцем. Не смей. Там дома женааа и маленькая дочь,– Светочкаа…

Вечером к нашему шалашу прибыл тот рыбак. Мы осудили его, за столь небрежное отношение к нашему товарищу другу и просто хорошему художнику. Он как-то сел незаметно и так же незаметно вошёл в наш разговор-беседу, и моргнуть не успели, как он оказался главным рассказчиком, в нашей многолетней и дружной компании. Дело дошло до того,что стали скромно, стесняясь, крутить дули, ну просто кукиш и измерять у кого он самый-самый, и, когда он, наш пришелец, показал свой, мы были в восторге, никто не счёл эти игры постыдными или не нашего ума, да и в нашем возрасте и положении. А он рассказал, что пока ему соперников нет, и сколько выигрывал споров по этому, международному соревнованию – жаль это не олимпийские игры. Но в Японии, где он работал и «сгорел» из-за этого кукиша. Потом его поменяли, остался там же, в более мягкой конторе, чем разведка. Можно было верить ему, в чём мы и убедились чуть позже. Он оказался своим парнем.

Длинный как гусь и похож чуть-чуть на Филиппова, артиста нашего любимого, а я ещё рассказал, как видел этого знаменитого артиста в Москве на улице Горького. Он шёл широкими шагами, будто измерял поле для крестьян при разделе земли, размахивал руками и улыбался, почти хохотал, а мы столбенели и таращили свои глазки.

Потом, наш рыбак, не оправдывался, пояснил, что сразу вернуться к берегу нельзя было, волна шла низкая, опасная, один, ещё смог бы развернуться и причалить, а с грузом, таким, как ваш парень…

Просто у берега, долбануло бы. А ему уже было всё равно. Ещё хорошо, не успел набить свой желудок. Было бы ещё хуже. Сейчас отойдёт и не будет больше никогда рыбачить в такую погоду. Писать этюды, конечно, сидя на берегу под зонтиком, один только Айвазовский мог – на берегу и такое бурное море, такое бурное,хотя был полный штиль, и солнышко грело в самый спокойный день…

Ну ладно ребята, чувствуется, вы свои, дружные и очень мне симпатичны. Я вам расскажу про дельфина. Хотите?

Мы, конечно, много слышали и читали про этих красавчиков, когда на пароме с Тамани шли на Керчь, а они, эти ребята, дельфины танцевали вокруг нашего парома.

Посидели ещё немного молча, думали, улыбались и все вспоминали, потом рассказывали – видели, в детстве, как выпускали из загонов, сараев, лошадей, коровок, козочек, телят, и, конечно стригунков. И, те сначала шли потихоньку, разминаясь, делали каждый по своему потягушки, как и дети, когда их мама будила утром, и смеялись,– рядом мама, а вот эти, малыши зверюшки бегали по свободной травке муравке, взбрыкивали и резвились, радовались свободе и солнышку.

Восторг, всегда телячий, как говорят старики про малых ребятишек…

– Но дельфины – особый мир. Это нужно видеть и чувствовать, побыть с ними, рядом, ну совсем рядом. Вот так случилось и у меня.

Плакала Маша

Старик сидел и шептал. Что он, о чём. Думал и говорил, говорил сам себе. А он перебирал в своей памяти строки, которые учил в тех классах, которые и классом нельзя было величать.

Послевоенные две комнатки начальной школы.

… Плакала Маша …как лес вырубали…

Да, кажется так, и дальше… ей, и теперь его жалко до слёз. Всё. Память сработала, но уже не хотел плакать и говорить о кудрявых берёзках.

… Пришёл дед на свидание к своему древу жизни и силы, а оно, дерево стоит и плачет. По его шершавому стволу…текут ручейки сока.

Слёзы ампутации.

Вокруг его ствола валялись огромные толстые ветви. А, ствол могучий стоял и вот она культя…одна, вторая третья…

Так наши воины отсекали захватчикам всех времён и эпох руки, ноги, головы. Не лезь в чужие ворота. Так и Георгий Победоносец отрубил отсёк три головы злого змея, дышавшего до поры огнём зла.

Рот не раззевай, на чужой каравай.

А Рерих, великий мудрец и художник, писал.

Не замай.

Не тронь.

А тут. Что это? За что?! Зачем!

По другую сторону узкой дороги видна была крыша домика, забор и калитка. Заскрипела, еле сколоченая из гнилых, почерневших от времени досок…

Оно вышло неуверенным шагом, подошло к стволу, и стало пинать ногами ветки, срезы. Потопталось, двинулось к своей калитке…

Слушай. Ты, хер – рург!! Кто это сделал?

Только и смог выдавить из своих уст дед.

Беседа прошла быстро и, и всё было понятно.

Жива сказка, жива и баба яга и её приёмыш по духу.

Оно ходило и топтало зелёные листья, топтало и било своими копытами, срезы, мокрые от слёз уходящей жизни ещё живого дерева…

Дед пытался рассмотреть то место, где анатомически Боженька устраивает лицо.

Там, на том месте, была только злоба, ненависть, и страх. Бабуля – Ягуля рядом с ним сияла бы красотой, которая постыдилась бы, если он пришёл к ней свататься со свидетелями – кумовьями, один из них был краса гор – Змей Гаврилыч…

Они, дед и это существо среднего рода, стояли по стойке смирно, стояли близко, нос к носу, как обезьяна и лев перед смертельным прыжком, -последним, – жить или не жить.

Кому и как.

… Когда змей Горыныч готовился к смертельной схватке, он запускал – свою огненную машину – пламя из пасти…всё живое уносилось ветром гонимое, – куда глаза глядят.

Один только Георгий Победоносец, смелый и теперь в глазах человечества святая душа. Он не испугался и Его глаза, ясного сокола, рассмотрели, что не пламя у него, врага людей, а просто раздвоенный язык как жало и он им этим огненным языком, крутит, так быстро как игла швейной машинки, и, страх помогает, и видят, все в этом чуде пламя огнемётной пушки.

Спустя много лет Ангелы Хранители донесли до сознания людей земных эту страшную тайну.

Но в нашей беседе, почти дипломатов, не было огня и дымом не пахло.

Этот дальний родственник, унаследовал ржавчину красоты у своей бабушки – Ягули. Характер – скунса в опасности. А речь, манеру беседы дипломата, скопировал…у Змея Гаврилыча, дядя, родственник по крови.

И так беседа.

Не открывая пасти, ой не так, рот у него таки имелся. Он был, был на замке.

И, и, зашипело оно, засвистело яко Соловей разбойник. Огонь, правда, не полыхал, но свист был и, и даже по тональности и колориту аккордов оччень напоминал соловья разбойника. Он не страшил деда. Потом дух из него вышел и свист перешел на шёпот и скрип телеги, оно пыталось, что – то говорить. Из всей тирады пяти минутной, было только несколько слов напоминавших речь людскую, человеческую, маашина, меешшаала, спилилиии. Потом он весь съёжился, закукожился, из его, надутого остался скелет, обтянутый кожей. Как мумия в Пушкинском музее в зале египетском. Оно еле держалось на ногах, покачивалось, пошло к калитке. Держался дрожащей рукой, рука таки была, а не лапа с когтями, подержался и, шатаясь, пополз к себе во двор.

… Шли дни. И дед подался к своему товарищу и другу.

Так трудно было только тем, кто понимал, что такое дорога на Голгофу.

Дерево стояло как богатырь с ампутированными руками. На зелёной поляночке – лужайке не было кур со своим петухом-павлином. И только грохот снова, как и раньше было.

У него, этого чудища, на заборе висел лист старого кровельного железа, и, когда кто-нибудь приближался и мимо проходил по дороге, мимо его калитки, он швырял камень и грохот отпугивал прохожих. И, аккомпонимент – свист, скрежет Соловья разбойника…

Оказалось, у него в горле было отверстие, он закрывал его пальцем, затыкал как пробоину от пули в бочке вина… и свистел, пугая прохожих. Без особой нужды туда, в ту сторону никто и не ходил. Он жил один. Нет семьи. Нет детей, и он никогда никому не говорил и не знал что такое Любовь.

Это уже страшно.

А дальше конец улицы, три дома и поле, дорога в горы и тропка к речке. Оно, это чудище наслаждалось этим испугом. Оно радовалось своей участи быть пугалом – огородным чучелом.

Ржавчина злости глодала ему то место, где бывает у людей сердце и его человеческую суть – затягивал водоворот вулкана с кипящей смолой, который уходил в Чрево Земное … поближе к Магме всё, – всю злобу и его самого.

Дед увидел, и смолу, кипящую у ног проклятого людьми, оставленного Богом, бывшего когда – то человеком. Увидел и то, что ждёт его, Там. На Суде. Дед проявлял склады своей памяти и находил, видел то, что хотел найти. И, только подумав, долго и мучительно вывел в сознании мысль, вопрос, кто же ты был в прошлых жизнях? Что же ты натворил тогда? А сейчас?

Сейчас, Квазиморда, – пугало каменное, на соборе Парижской Богоматери?!

Тебя лишили самого главного – речи, общаться и черпать в словах, добрые мысли людей и радоваться. Злоба жрала тебя и тогда, а сейчас ты в этом воплощении – слепой, глухой, немой.

Деду стало горько и страшно.

За него.

За тех, кто есть ничто.

Жаль.

Но ничто – ничего и не заслуживает. Его нет.

И теперь уже Ангелы говорят вслух, и для всех. Пишут книги.

… Кто не стал Человеком за много перевоплощений,

– сжигают и тело и душу.

Н А В С Е Г Д А

Скрипка

На большой зелёный пригорок медленно поднялись два всадника.

Их уставшие, сказочно красивые кони, мирно паслись около огромного древнего дуба. Он величаво стоял, как памятник, на склоне, почти вершине этого холма-горы.

За свою долгую, и, казалось вечную жизнь, здесь, на этих просторах, он многое видел и слышал. И сейчас он размышлял о своей судьбе. О тех, которые ещё стоят. Но корни висят, над огромным обрывом. Корни их уже сохнут…

А вон там, в реке лежат в воде старые и молодые дубки – долго лежат, столетиями, они набирают прочность дамасской стали…

Вода хлынула, захлестнула, затопила их огромные стволы – тела. Без воздуха, в темноте, приобретают качества, которых нет даже сейчас, у него – могучего, очень древнего дуба.

Если – бы он простоял – прожил ещё столетие…

Путники тоже не молодые, но тот, который совсем седой, и такой – же крепкий как дуб – рассказал – поведал.

– То дерево, которое он сам видел, не дуб. Оно и не такое, как сосна, скорее похож на лиственницу, но огромную как баобаб…

Росло. Жило – поживало в тёплых краях у моря, у самого синего моря,…Оно…

Оно выросло могучим и сильным на склоне этой горы. Соседи – виноградники,– оливковые рощи. Всё было особенным. Морской бриз, солнышко, но самое главное, – зайчики – отражённый свет от морской поверхности,– а склон горы так был удобно устроен, что лучи, отражённые, давали тот эффект, которые умные головы, столетиями не могли понять, почему и виноград и вино давали особый вкус и букет. …Дерево росло не обычным.

Оно видело на своём веку варваров, кочевников, и диких, чёрной тучи племён… из-за моря…

Пережило плохие – страшные времена и эпохи.

Было и хорошее.

Дерево думало о том, что с ним будет потом. Во что он превратится, когда его срубят. Сможет ли приносить радость как сейчас, на Земле под голубым небом.

Годы шли своей чередой. Весна. Лето. Осень. Зима.

Прошли ещё века.

Пришли лесорубы.

Огромного. Могучего. Пилили. Рубили. Долго. Трудно…

Но.

Не на дрова.

*

Медленно, раздумывая, отделяли ветки от ствола, раскладывая на разные кучи – штабеля. Потом снова пилили, рубили, стругали. Сортировали.

Спрятали потом в огромные древние штольни, давно вырубленные в скалах.

Прошли годы, снова пришли, но уже не дровосеки. Они работали в лесу, в тени.

Обработанные доски отнесли в другие штольни, совсем не такие холодные как были. Уложили их на стеллажи и снова прошли, потянулись дни, недели, месяцы, годы.

Приходили, подвешивали их и стучали колотушками. Что – то проверяя. Прослушивали звук от колотушек.

Вот они мастерские.

Снова строгают, шлифуют, мастерят уже что-то.

Огромные столы. Большие, длинные скамьи – лавки.

Грустно…Трудно смириться с такой участью…

Столько лет раздумий…

*

Такая нехитрая мебель была размещена в Божьем храме.

Годы. Годы. Годы…

… Жизнь, Смерть. Молитвы.

Песнопения

Польза. Радость.

Улыбки людей.

Изделия рук человеческих, – они смотрели и видели.

Слушали и слышали…

Люди заходили в храм растерянные, забытые, забитые. Убитые горем, заботами.

Светились…

Мерцали свечи, пели, звонили колокола.

Орган.

Звуки его, уходили в поднебесье.

Божественное звучание ангельских голосов – акапельное исполнение детского хора.

… Свет Радости.

Лица прихожан озарялись каким то Верховным светом…и, своим внутренним.

Растворялось горе, сгорало горе.

Частица земли превращалась в рай.

Уносили люди радость в свой дом. В свою семью.

Прошло ещё много дней.

Лет.

Десятилетий.

Лавки перемётные. Столы – всё пришло в негодность.

Закончилась, пошатнулась их прочность.

Пожили.

Отжили.

Отслужили.

Посмотрели.

Послужили.

Послушали.

Огонь? Камин? На дрова? Последнее, тепло, Отдать тепло людям?

Нет.

Нехитрую мебель аккуратно разобрали, сложили на стеллажи. Но уже не в тёмных штольнях. Они покоились на светлых полках, сюда заглядывало солнышко.

В огромных песочных часах – течёт время…Кому сколько отмеряно…?

Ведомо только Ему.

Мастер брал небольшие струганные дощечки, подвешивал их на тонких нитях, тихонечко ударял, как по камертону. Слушал.

Неужели он слышал то, что удалось услышать, наполниться этими звуками им, записанное в их памяти?

Они, как и люди дышали запахом ладана, благовоний, свечей, и фимиама…

Ещё была смола-живица, которая пропитала ствол дерева. Годовые кольца – свидетели и летопись столетий. Теперь они дали свет и цвет…Текстура древесины дала глубину. Стала почти прозрачной, она преобразовалась – регенерировалась в стекловидную, скорее янтарную плоть, но не холодную стеклянную – янтарную, живую… Это же дерево,– оно живое.

Оно теперь источало запах цветов, Земли, Солнышка. Это даже больше, чем запах. Скорее воспоминания о пчелином домике – улье, аромат цветов, мёда и музыка жужжания крылышек пчёл.

А вот и дупло, где дикие, лесные пчёлы – мудрейшая галактика, собирают мёд и выводят своё потомство.

Мастер пилил, строгал маленькие тонкие дощечки. Снова изучал их звучание. Гладил ладонью, прикладывал к щеке, Смотрел как – будто сквозь них на солнце.

Закрывал глаза. Душа его улетала далеко – высоко…

Наконец сделал.

Изваял корпус инструмента. Изогнул талию, тонкую, светящуюся как берёзка весенняя.

Стройную, как стан, как стать юной, хрупкой красавицы.

Долго выверял длину, толщину, пропорцию грифа, дэки…

Натянул струны.

Прослушал, как отзываются струны – на пиццикато.

Выдержал в тёплом тёмном месте.

Грел на солнышке.

Долго настраивал. Очень долго. Тихонечко осторожно пощёлкивал по корпусу. Опускал. Поднимал над головой.

Отдаляя всё выше и выше.

Текло время в песочных часах.

Пришёл долгожданный час.

Мастер взял в руки смычёк. Натёр канифолью.

Постоял. Подумал. Осмотрелся вокруг. Перекрестил инструмент. Осенил себя крестным знамением. Положил на плечо. Наклонил голову.

Закрыл глаза.

Провёл по струнам.

Скрипка вздрогнула мелко и протяжно, как – будто её пробил, пронзил озноб. Застонала и тихо-тихо – на пианиссимо…запела, запела так, что и сам мастер оторопел.

Испуг.

Затем долгое спокойствие. Умиротворение, Слёзы…

И снова удар, мягкий, но на всю длину смычка. Протяжный, призрачный, и прозрачный, поющий.

Теперь скрипка пела и плакала. Хохотала и рыдала…

Загремел гром. Послышался топот, еле уловимый, шёпот людей, шёпот любви, губами листьев, после умывшего их грозового дождя. Тёплое, нежное дыхание ветерка, морского бриза, после рокового шторма.

Скрипка пела о любви мастера, его пальцах, которые сотворили ЭТО.

Скрипка, её душа, отдавала то, что копила столетия, в сердце Мастера, глубины Души Дерева. Воспоминания трели лесных птиц, особых, редких, диковинных, в своём пении…Они поют один раз. Один раз в конце жизни, когда улетают птенцы из гнезда. Поют и падают замертво. Они спели свою лучшую песню, это их дети.

Это и есть птица счастья. Зовут её Уира – Пуру…

А может это и есть счастье, что бы спеть вот так.

Скрипка пела голосом ангелов – детей акапельного исполнения, дыхания хора в храме.

Всё, что звучало столетиями, всё то, что было прописано судьбой.

Слушать. Слышать. И отдать.

Это был гром.

Это была песня.

Это была мелодия.

Это звучало эхо Любви.

Укачало

Он лежал, нет, он скорее валялся, как выброшенная на берег моря большая рыбина. Море буянило, шумело, а он, эта почти рыбина, метр семьдесят два сантиметра, рядом почти под головой этой рыбки-человека лежал этюдник. На его лакированных боках плескалась вода, морская солёная. А лодку швыряло, трясло, и ему теперь уже ясно было, не до картинки, которую он думал, напишет и повезёт в тургеневский город, где учился и жил.

Дёрнул же его кто-то, поехали, поехали в Крым. И вот нате вам, вынь да положи его на зелёную травку, да по берёзовым рощицам, да грибы белые, да уха. Нет, прибыл. Вот тебе море, вот и рыбка, а он, мужик, который согласился взять с собой художника, да пусть, может и правда напишет этюд. Этот рыбак ему и сказал, что зыбок сегодня. Море для живописи что надо. Когда штиль…скука. Вон смотри у Айвазовского, штиль, а что штиль-пустота, вот шторм, это даа. Корабль тонет – это работа, это интересно. А сейчас, и от берега близко, а он со своим этюдником валяется на горбатых шпангоутах да, и ещё летят в его сторону золотистая тараночка и барабулька, какие-то непонятные жители моря шлёпаются куда зря, а иногда ему на небритую бороду прилуняется, блестит чешуёй эта морская мелочь…

Век бы её не видать и, когда рыбак увидел, что он непотребно валяется на дне его рыболовецкого корыта, как он, рыбак, сам величал, свой почти черноморский сейнер…Он удивился, но ничего не мог изменить- шёл клёв и какой!

Рыбки стали как бешенные лететь ему чуть ли не в раскрытый рот, которым он жадно хватал воздух, но морская болезнь не хотела покидать его почти атлетическое тело.

Солнышко уже припекало и, обливаясь потом, он пытался заговорить с рыбаком «а не пора ли вас приятели послать к ядрёной матери с вашей таранкой и вместе с вами»… Так ему уже досталось от этой рыбалки. Но рыбак, почти телепат, видимо услышал его – художника, позыв-мольбу, начал собирать удочки и всё своё рыболовецкое снаряжение. Он громко воскликнул как-то торжественно как на параде на Красной площади.

– Всё товарищи, клёва нет. Клёв ушёл.

Стал доставать якорь и, не обращая внимание на валявшегося на дне лодки почти ещё человека, на котором лежали рыбки, не уснули и он, художник не обращал на них никакого внимания если бы они, эти ещё не заснувшие навсегда жители моря, попали к нему в рот или на лицо, он бы не мог уже и дунуть на них не то, чтобы ругнуться и послать её, эту рыбёшку куда подальше, или папе – морскому царю-Батюшке.

Лодка их, маленький «тузик», уже не на шутку стал демонстрировать свои способности на крен и деферент.

Снял с якоря, её дёргало, она стала помахивать своими бортами, и, казалось рыбак испытывает своё плав средство, на непотопляемость – хлебнула сначала левым бортом, потом правый, хватанул гребень волны, да так, что рыбка размером один метр и семьдесят два сантиметра, с этюдником, имея высшее образование и почти красный диплом, начала плевать, – грудной кашель и нечленораздельная, тирада непедагогического качества, с бульбами из его святых незнающих совсем уж бранных слов, вырывалась, из его казалось, угасающей груди.

Потом только рыбак понял, что это уже не «зыбок», а пошла низовка, ветерок, которого нет, а волны и гребешки с белыми барашками оживляли колорит этому забрызганному пеной морскою в вперемешку с таранкой, барабулькой и морской тиной, которая была на днище, но почему-то не снаружи, а уже на ногах и лице рыбки – человека.

Но вот рыбак быстро развернул своё любимое корыто, как он его величал. Море будто пожалело их экипаж, гребни слегка залетали с левого борта, а за кормой был бурун, это значит, они всё-таки набрали ход и берег потихоньку им шёл навстречу. Но уж очень медленно. Очень…

На берегу уже заметили, стояли и бегали, кричали: сюда, сюда и когда берег был совсем близко,…жена художника закричала,… нет, она уже не кричала, а выла, и непонятно было, что она говорит-кричит. Мы только поняли, что его,художника, мужа и друга не видят – решили, видимо… уже, кормит рыбок… на дне морском.

Рыбак стал кричать, чтобы лодку схватили за нос и тащили вверх. Иначе зашибёт. Он резко рванул сразу двумя вёслами, ткнулась в песок, а волна резко накатила на борт, и лодку перевернуло под самые ноги этих непонятливых помощников. Благо, они не попали под привальный брус.

Лодку поставили скопом, все вместе и вдруг увидели кучу рыбок, морской травы, а среди этого натюрморта с человеком, лежал, валялся тот, которого уже они видели в объятьях морского царя и грудастых красивых русалочек, которые так любезно поглаживали по его бороде, и, она, эта бородка, с прожилками водорослей, а там уже, дёргали хвостиками морские чилимчики и коньки со смешными мордочками.

Жена с красивыми ямочками на щеках, подскочила к мужу. Он лежал и, даже не подавал признаков жизни…

Она, запела песню египетских плакальщиц, провожавших своего фараона, в его драгоценную красавицу пирамиду, на бессрочное пребывание в небесных условиях, да ещё и все его любимые девушки и жёны с ним за компанию…

Тогда жена, почти утопленника, запела в два голоса сразу и первым и вторым. И как она только умудрилась?!

Чудо бывало и раньше, писали в газетах даже, когда спасая мужа или дитя, поднимали, умудрялись сотни килограммов бетонные плиты. Да ещё и женщины, не мужики с мускулатурой. Но это стресс. И запасные силы организма.

А такое, голос и не Шаляпина, а скорее тирольское, редкостное, уникальное…

Вот это любовь.

Потом, много времени спустя, её долго уговаривали повторить дуэт в одном лице на два голоса, это было бы чудо и ученики платили бы больше, ей в художественной школе.

И вот в её песню-реквием, пошёл речитатив. Она просила своего мужа не покидать их дочку Светочку, и будущего сына, о котором они так мечтали.

Но.

Муж не подавал признаков жизни…

Может его ещё не приняли, в небесное царство, подумала она и с удвоенной силой добавила звук своей слёзной арии-реквиема на полное фортиссимо и пошли слова…

– А кто же теперь, дорогой мой муж, будет в школе вести живопись, твою любимую акварель…и ребятишки, ученики так любили тебя и виртуозную твою работу, такую совершенную, неповторимую. Потом пошли, припев, слёзки и снова речитатив:

– Эдик, ну вернись к нам,… Что мы все без тебя, букет ты наш ненаглядный…

Букет ненаглядный лежал, правда, с очень бледным лицом.

Борода его, которую он отпускал уже целый месяц, предательски зашевелилась, все наклонились к ней, этой бороде, но с горечью вздохнули, нет, это не те признаки, которые шпаргалили в его бороде, прикидываясь живой бородой, это там уже устраивали себе дачный посёлок морские обитатели, ну точно такое, как у них своя дача в Ботанике, за городом у самой Оки,– великой реки, устраивались эти смешные морские коньки и чилимчики – рачки.

Последняя надежда на реанимацию по собственному желанию провалилась.

Лицо было каменное и бледное.

А борода уже приняла новых обитателей. Правда, это не было новостью для художников. Писали искусствоведы, что у одного художника-передвижника прошлого века, в бороде всегда бывала-водилась рыбка, правда не таранка и не живая, а солёная обычная хамса или, в крайнем случае, кусочки копчёной рыбки с ароматом пива и родного для русского человека запах перегарчика, крепкого, застарелого. Но это было давно, и всё – таки, правда. А тут, на, тебе, аквариум на берегу. Вот это симбиоз!!!

Долго ещё бы он валялся так неприкаянно и неудобно, если бы не подбежал пёс – барбос, и не нюхая, лизнул его в нос. Который, сразу, громко чихнул! И вот. Она! Эта живая мумия морская, открыла глаза и громко зевнула, да так, что и собачка, и его собственная жена, и приближённые к ним лица, шарахнулись в сторону моря и чуть не дали дёру. А она, мумия морская, села и густым сочным, басом Шаляпина, продекламировала как в театре.

– Ну, вы, это, чаво?

– Чаво вы тут собрались.

Что у вас дел больше нет…?

Потом.

Все сидели вокруг него и любовались присутствием морских обитателей в его бороде. А, они, эти квартиранты, и не собирались оттуда убегать. Жена вытирала слёзы, икала, от радости видимо, что – то говорила, улыбалась и пыталась вылавливать этих неназойливых милых переселенцев. Они ещё не потеряли надежду устроить своё новое жилище.

Потом, чуть позже, когда на радостях открыли баночку, трёхлитровую, с годовалой выдержкой «изабеллы» домашней выработки и промочили свои уста -разговор пошёл другой дорожкой, а поселенцы, которые устроили самозахват, в его бороде, не вынесли, такое угощениё, спешно побежали к морю. Домой. Своим ходом…

Вприпрыжку.

Эдик-художник, учитель и неудавшийся утопленник рассказал:

– Сильно качало в море, а я никогда его, моря, не видел живьём. Ну, Байкал, ну север, байдарки, пороги. Крайняя степень опасности, там не до морской болезни, а тут, сразу замутило и что бы совсем не сдуреть, лёг на днище этой посудины… закрыл глаза.

– Кент. Кент… А рыбак видимо подумал, что я не художник, – тюремщик, долго проживал в тех местах. Он махнул рукой и сказал:

– Одним больше, это плохо, а если меньше, не велика потеря для человечества. На одного меньше, страна не устроит траур всенародный…

– Я разговаривал с Кентом, но его-то звали Рокуэл Кент, это вам известно, великий художник, писатель и путешественник. Так вот, когда он ходил на север на своём судёнышке у него было достаточно опасных минут, тоже лежал на дощечках -днище своего кораблика и думал,…а, всего то ничего – одна доска обшивки, второй настил, а таам… Километры воды и никого вокруг. И никакой художественной школы…там не будет, вот и я думал…он выжил …а меня, а меня так уработала эта качка…

– Я и представить не мог, что «изабелла», сегодня будет так ласково гладить мои прекрасные рецепторы души и тела…

Вечером к нашему шалашу прибыл тот рыбак. Мы осудили его, за столь небрежное отношение к нашему товарищу другу и просто талантливому художнику.

Он как-то сел незаметно и так же незаметно вошёл в наш разговор-беседу, моргнуть не успели, как оказался главным рассказчиком, в нашей многолетней и дружной компании. Дело дошло до того, что стали скромно, стесняясь, крутить дули, ну просто кукиш и измерять у кого он самый-самый, и, когда он, наш пришелец, показал свой, мы были в восторге, никто не счёл эти игры постыдными или не нашего преподавательского ума, занятие, да в таком возрасте, в нашем положении. Потом рассказал, пока ему соперников нет, и сколько выигрывал споров по такому международному соревнованию – не помнит, да и не считал. Но в Японии, где работал и «сгорел» из-за этого кукиша. Потом его поменяли, остался там же, в более мягкой конторе, чем разведка. Можно было верить ему, что мы и показали. Он оказался своим парнем.

Длинный как гусь и похож чуть-чуть на Филиппова, артиста нашего любимого, а я ещё рассказал, как видел этого знаменитого артиста в Москве на улице Горького… Он шёл широкими шагами, будто измерял поле для крестьян при разделе земли,…размахивал руками и улыбался, почти хохотал, а мы столбенели и таращили свои глазки…

Но потом, рыбак не оправдывался, рассказал, что сразу вернуться к берегу нельзя было, волна шла низкая, опасная, один, ещё мог развернуться и причалить, а с грузом, да ещё таким.

– А ему уже было всё равно. Ещё хорошо, не успел набить свой желудок. Было бы тогда ещё хуже. Сейчас отойдёт и не будет больше никогда рыбачить в такую погоду. Писать этюды, конечно, сидя на берегу под зонтиком один только Айвазовский мог – в полный штиль, но тоже на берегу и такое бурное море, такое бурное, хотя было теперь совершенно спокойным, и солнышко грело в самый тихий день…

– Ну ладно ребята, чувствуется, вы свои, дружные и очень мне симпатичны. Вам, я, теперь могу рассказать про дельфина.

Хотите?

Мы много слышали и читали про этих красавчиков, когда на пароме, на Б.Д.Б., с Тамани шли на Керчь, а они, эти ребята, дельфины, танцевали вокруг нашего, довоенного, плавсредства, которое во время войны числилось в документах – быстроходная десантная баржа, и, как говорят юные мореманчики, давали прикурить фашистам.

… И вот она.

Ода дельфину.

Песня дельфину

ОДА

– Я приезжаю в эти места не потому, что они мне нравятся. Нет, я такие берега и такое море, нет. Не моё это любимое место, но с той поры как распрощался со своим дельфином – приезжаю почти каждое лето. А что толку, его так больше и не встретил, да и он меня тоже. Теперь верю, что я виноват. Ну, да что там…

Он сразу как – то стал хмурым, протёр своё лицо ладонями и грустно начал.

– И давно же это было.

– Даа. Годы.

– Летят, как эти гребешки волн, вот они, глянешь, а их уже и нет. Растворились. Ушли в никуда. Так и наши волны жизни уходят, мы думаем, где теперь эти дни. И кому нужен был наш труд. Иногда и такое вползает в нашу коробочку, черепную, зачем всё это?

– Меня волнует эта мысль, о которой я поведаю, думаю и вам, пока ещё таким, не заржавевшим и светлым. Потому и решился. Ведь радует мои мозги то, что было сделано хорошего, поискать в своих прочитанных страницах жизни, а где я сотворил не так?

Он помолчал, опять зажал свою голову в тиски своих длинных пальцев, протёр лицо и выдал нам… Оду Дельфину.

***

– Было это не так уж и давно, но годы уже пролетели, годы, а всё как в кино, крутят кадры.

– Я, тогда, прогорел, как разведчик, меня быстро обменяли, благо случай был для обеих сторон выгодным и никто ничего не потерял. Остался при должности, но поменьше рангом. И вот что бы как-то забыться и не заснуть, прилетел, добрался до этих мест. Море тёплое. Тишина. Красот и не нужно, когда такое спокойствие, радость, понимаете, о чём я говорю. Берег здесь пустынный, туристов и бродячих мало.

–Устроился, почти бабуля, почти одинокая. Беседка виноградная, прохладно и днём и ночью. Но без работы и какого-то занятия было непривычно. Бродил по берегу без дела и цели. Потом, правда, соседи, мужички затравили мою душу таранкой. Вот тогда и ожил, как у вас художников, говорят, появилось вдохновение. Рыбалка, снова море, как и в Японии. Жизнь ещё дала мне шанс вернуть радость бытия, после такого бития. Потом прошёл почти цунами. В Темрюке, смыло домики саманные, которые веками стояли. А тут в одну ночь унесло, и ловили их, людей, потом в плавнях. Вы приезжие, вам это тогда не показывали по телевидению, это было табу. А людей вылавливали в плавнях в камышах, свозили на стадион для опознания. Рыбалка как-то не шла. Тоска и мразь в душе такая, что не знал, куда себя деть. И в таком состоянии, ранним утром я решил левый берег обследовать. Там не было, домиков, не было и рыбацких бригад, не думал, что нарвусь… на такое.

Шёл да брёл себе, перебирая в памяти прошлое, листал и страницы будущего. Душа отдыхала, хотя после такого и дышалось – ненадышалось,грусть какая-то царапала все фибры моей раненой души. И вот пришёл на огромную косу.– Непонятно, как это так могло образоваться море-море, потом песчаная отмель и снова вода, море. Но мелкое, а там, там дальше зелёная травка. Но когда подошёл поближе заметил что-то большое и тёмное. Ну, думаю, налетел на жмурика, как говорят пьяные мужички. Этого мне сейчас только и не хватало. Тьфу, ты, ну ты, судьбы гнуты. Мне ещё и этот подарок, для полного благополучия и благоденствия.

– Подхожу ближе. Ещё ближе. Ох! И зачем я припёрся в этот безлюдный край. Отдохнул. Отвлёкся. Увлёкся. На долгие годы хватило.

… На, на, песке, лежал, лежал, но не валялся, дельфин, а хвост его, был в воде, я, ближе, ближе. Как же это его так угораздило. Подошёл совсем вплотную. Он дышал.

– Значит недавно попал, иначе бы уже не дышал. Воды мало, вспомнил, если кожа высохнет, он погибнет.

Быстро сделал ладони лодочкой, благо пальцы у меня длинные не только что бы спорить и выигрывать приз на конкурсах среди не знавших меня. Ладони лодочкой, это почти совочек, которым выгребают воду из дырявых баркасов с водой. Быстро смочил, всего, от хвоста до носа и мне показалось, что он вздохнул, да так глубоко, горько и, и сердечно, как вздыхает девушка, когда тупой жених не знает, а что же делать дальше, когда он уже обнял и поцеловал свою красу длинную косу. Но мне этот вздох дал такого пинка по моей головушке, что я в один миг стал пацаном, радостным, хохочущим, как в школьные годы, когда получал и нёс домой, реедкую гостью,– пятёрку. Мне училка, так мы их тогда обзывали, пообещала на осень или на второй год, а потом сказала, сообщила, сообщила на праздник- троица была. Дали задание на лето и переведут в следующий класс. До сих пор радуюсь. Вспоминаю… маму, что не сделала этого, внушения, лозинкой и лето я бегал как пташка. – Сейчас я испытал такую же радость.

– Окрылённый, плескал и, смеялся, хохотал, стучал по своей голове и хвалил, ай да молодец, ай да Пушкин. Он жив!!!И, Пушкин и этот. Он живучий. И, снова, снова своей лодочкой ладошками, этими длинными пальцами спасаю такого красавчика. Спина покрылась потом, казалось, что я растаял, как сосулька. Глаза, щемило – солёный пот, жарища одолевала.

Сел. Вытер пот со лба, он ручейками струился по моей светлой, пока ещё, голове, и тут только сообразил, что это не собачка и не кошка, которую взял и повёл или отнёс, к морю синему. Дельфин, а точнее, теперь мы с ним, отрезаны от спасительного острова, который называется большая вода. Был песок, коса с травкой. Потом лужица и ещё песок, а потом только море. Вода. Большая вода. Спасительная вода и они, они эти живительные прохладные волны.

Он, красавец, лежал, дышал, но дышал как-то неровно, иногда казалось, что слишком большие паузы, тогда я снова поливал его водой… Что делать?

– Что?! За хвост тащить? Нет, не удержать и песок сработает как шкуродёрка… Кувыркать? Нет, он скользкий и нежный.

– Не знаю, морской царь хотел помочь мне спасти, или Всевышний вставил мне что-то, отчего я делал, в полном автомате не зная, а что же будет потом. Свою руку, с длинными пальцами, пропустил ему под спину, ровно посредине туловища, вторую руку, навстречу, благо рост и уродство моё Гулливерово позволило. Замок, руки, которые крутили дули конкурсные, сработали, и получился замок. Расставил ноги, как на лестнице садовой и попытался приподнять. Странно, почувствовал, он весь напрягся, как пружина, хвостом и головой, шагнул навстречу к спасительной воде, я даже сразу не сообразил, что он сделал один шаг, на целых полшага, ах жаль не моих, но это был смелый, – Шаг к Морю. Спасительному морю! Второй шаг мы с ним сотворили не раздумывая. И, тааак, потихонечку, шли почти семимильными, хотя ползли почти карликовыми шажочками, сантиметрами.

Первая лужица морской стоячей воды опять спасла его дышавшее, пока ещё, тело от кислородного истощения, такой близкой катастрофе. Господи! Дай сил. Глаза снова заливал солёный щемящий пот, но мы уже шагали последнюю стометровку. Благо, это была не стометровка, меньше, но она была как спортсмену последние шаги на марафоне.

И я вспомнил, как в школе нам читали о греческом герое, который нёс своему правителю зверюшку в пазухе, а он, этот зверёныш – гадёныш, грыз ему, этому гонцу живот. Принёс зверюгу этого, и упал мёртвый. Весь живот прогрыз и…скончался. Но приказ выполнил. А у нас. Что у нас? Тяга к жизни одного. А мне? Что. Кто давал сил совершить этот марафон по пересечённой местности в такую жару? А спина мояааа… Думал останусь навсегда горбуном, как тот знаменитый живописец, который купол храма расписывал долго, очень долго, а потом ходил по земле и все думали, что он гордится…нос задирает, а он был горбун… только наоборот. Горбун на изнанку. Вот тебе бабушка и Юрьев день, вот и у нас с Ним праздник. Вот она, радость, сковала моё тело, а потом расслабление и тишина, шелест волн, и...........

– И где же мой братик ненаглядный, неужели плавает кверху брюхом… Я, почти отошёл, сел и стал смотреть, искать его. Наверное, рванул, рванул без оглядки во все свои лопатки, ой нет. Плавники, кормовые… вот какие лопатки, от этого, мать его, хорошая, от этого места, которое чуть не стало для нас обоих последним пристанищем на этом хоть и не всегда радостном, Белом Свете.

… Я уже собрался уходить, всё-таки отошёл и уже мог идти нормальными, шажками, какими шагал раньше я и Филиппов, артист. Но шаги уже были почти мои, хотя спина ещё дарила щедро свои воспоминания и гнула мой стройный стан к ногам…к земле-матушке.

А море шумело. Уже низовка пошла, дует себе потихоньку и таранка видимо скоро покажется. Поошёл потихоньку.

… И вдруг, у самого берега, у берега, самого синего моря.

… И, зашумело синее море, заплескалось и, и, сам морской царь приветствует меня своим шумом. Но никакого Нептуна.

– И, расступилося синее, тихое, зеркально-тихое море и золотая рыбка показала свой сверкающий хвостик с перламутровыми звёздочками, которые сверкали и светились на солнышке. Но сказка была не сказка – сказание моего названного братца. Почти братец Иванушка, но без сестрицы Алёнушки.

И увидел его, который взлетал к небу, почти под облака развернулся и так булькнул в море, что брызги-салют жизни-победы, сверкали на солнышке и, почудилось. А может и не почудилось -Ангельское пение.

Потом, позже, спрашивал у знатоков, поют ли дельфины. Нет, они ультразвуками общаются, но почему я, слышал эти небесные мелодии. Старушки, соседские, местные, потом говорили, это Ангелы славили тебя. Он, красавчик, такой концерт устроил, видимо и его душа пела.

Я пришёл в себя, и спина моя тоже слушала и видела то, что довелось мне. Выровнялась. Прогнулась, как у молодого гимнаста.

– Солнышко, да что солнышко, оно уже шло к своей вечерней остановке, уйдёт скоро в ночное. И мы с ним, моим братиком, пошли вдоль берега в ту степь, в ту сторону, где ждёт меня моя хозяюшка. Добрая хозяюшка,которая всегда меня ласково встречает почти песнопением-речитативом: -И дэ цэ ёго чорты носють… Вже и спать хочицця, а його щэ ныма?! Блукае, чорти дэ!…

Нам, студентам художественно-графического факультета, вкладывали и старательно, знания по мировой культуре- цвет нашей культуры -искусствоеды, так они сами и мы их величали. Они утверждали, без капельки сомнений, что украинская речь и песни очень нежные, по своему, сочному, музыкальному колориту они созвучны и высоки как итальянские.

Оччень.

Оочень, даже может быть. Совсем то, что я слышал, как играла словами и мелодией произношения моя, почти одинокая, почти добрая, почти милая,и такая же, ласковая хозяюшка.

В беседке сиделось, но не дремалось. Я никак не смог как-то враз вычеркнуть из своей памяти то, что пришлось, а может и посчастливилось сегодня.

Увидеть. Сделать. Пережить.

– Берег,который почти измерял шагами с шальными мыслями,скорее бы, скорее, домик и развалиться и, и. Нет, только не забыться и не заснуть.

Такое вряд ли можно вычеркнуть, как мы с ним, моим названным братиком шли, нет, не там по пескам и лужам, хоть и с морской водицей, живительной, спасительной. Вот так, шли, он морем я же по песчаному гладенькому, ласковому песочку. И все те километры нашей дороги, а он, он красаава… Что он вытворял, испытывал и радовал моё состояние-уходил далеко в море, потом, когда я уже прощался с ним,– так далеко уходил. Я, правда, сдуру двадцать, махал ему руками и пел, прощай. Пел, но никак не хотелось…расставаться, совсем.

А он, а он, давал свечу, высоко-высоко и быстро, очень быстро подходил к берегу и кувыркался у моих ног, но совсем близко к берегу, пока не шёл. Так проделывал и фонтанчики после взлёта в поднебесье, с брызгами и радугой семицветной. Вот и подошли к самому домику, в котором я проживал. Ну как. Как я мог теперь спать? Заснуть или хотя бы задремать?! И странно, спина полностью забыла и заснула, вычеркнула из своей памяти то, что ей пришлось так потрудиться.

А как праздновали с ним встречу, это была почти встреча на Эльбе. Только у нас было наше море.

Утро, как и прежде. Утро как утро. Но только я приблизился к берегу, мой дружочек поприветствовал меня. И, и, и… снова показал несколько номеров из своего вчерашнего репертуара, как мне показалось, дрессированного циркового артиста высшего класса. Потом он немного успокоился и просто делал круги вокруг да около, когда я решил поплавать.

……. Шли дни за днями. Я, как и прежде, ходил в море, радовался таранке, радел от того, что теперь рядом всегда был он.

Он был мой ПУТЕВОЖДЬ.

Ох, как трудно и радостно было осознавать это состояние -сказка за семью печатями, потому, что не знал, как мне к этому относиться, кого благодарить за такое. И, только, вечером оставался один, стала меня донимать мыслишка. Мысль это или, правда, мыслишка? Ведь когда его не видел-скучал. Пусто как-то. Потом ещё труднее. Эта коварная дума. А что же я теперь буду делать тааам, так далеко?

… У меня никогда не было семьи. Потому, что жизнь на пороховой бочке, сам-то ладно, а зачем и кому ещё нужна такаая, жизнь. И рядом с ним я улетал от него. Может это тоска по любви, по жене, детям, которых я не имел. Никогда не было… Может это маразм… так будто бы рано. Ещё не старик, у них такое случается. Нам психологи и это вставляли. Я потом просто подумал. Пеереегрелсяаа. На солнышке. В воду, бегом и с песней, к водице, она смоет грязные мыслишки.

Шли дни за днями. Немного попривык, он рядом, всегда рядом, местные жители удивлялись, они здесь веками,ан такого ручного дельфина у них не было. Он и на рыбалке мне помогал, но не любил, когда рядом были ещё, лодки с рыбаками. Казалось, понимал, когда можно порезвиться и устраивать мне цирк. Каким-то своим чутьём знал, когда меня приводить в телячий восторг. Трудно было привыкать, а привыкнуть к такой интересной и сказочной дружбе, ещё труднее. И, казалось, что вот уже завтра ему надоест. Шли, уходили недели, всё оставалось, как в первый день. Праздник. Это я не смог принимать как прозу жизни.

Всему приходит конец, даже такому долгому, сказочному житию. Нужно было возвращаться в мои, теперь уже нерадостные края, далёкие и грустные.

Пришёл на берег, а он, а он что-то не стал куралесить, а тихо-мирно двигал плавно хвостом. От меня не уходил, как обычно, в море. Не было и в небе полётов, фонтанов. Его как будто подменили. Долго играли в молчанку, а потом я сказал:-ну, смотри, тут, не балуй, не бегай без меня по этому песочку, дорогой бой братец Иванушка, поеду я в свой край далёкий, смотри, не прыгай на берег. А летом опять приеду к тебе, мне здесь уже, и делать нечего, но я буду скучать. Мы снова, снова и снова будем рыбачить. Хорошо? И странно, он слушал, стоял на месте, не резвился.

Иногда мордашку свою высовывал из воды и был, ну совсем как человек, как малыш, у святой материнской груди.

Не хватало ещё слёз на прощание. Я ушёл резко, чтобы совсем не раскиснуть. Уж очень не хотелось, показывать свою слабость. Не такое пережил. А тут, вдруг… такое.

Ничего не хотелось.

Мои первые шаги были даже неуверенные, и ноги не хотели нести в другую сторону от моря, от него, такого теперь близкого, и уходящего.

***

Прошёл год, потом и два, три года пролетело как в сказке. Каждое лето я встречался с ним и мы, как всегда, совершали ритуал и торжественно двигались к тому месту, где судьба уготовила нам, такую чудесную встречу. Ничего не изменилось в наших отношениях. Он по-прежнему выдавал мне гастроли, а я счастливый, к ним, никак не мог привыкнуть. Разве можно привыкнуть к чуду? А чудо было, каждый день. Местные, да и туристы снимали о нём фильмы, а я жил и дышал этими днями и минутами…

Не хотел суррогат репродукций.

– Дышал этим счастливым сказочным воздухом, плеском волн и его мелодии, которые иногда мне чудились как скрипка, как эхо, как эхо и отголоски тех счастливых дней моего детства. И моя мама утром шептала, -Вставай сынок. Солнышко уже светит. Вставай сыночек, уже утро. Потягуушечкии, расти большой и умный.

И вот он. Вот этот год. Я не смог. Я жил там, безвыездно. Такая уж работа. И странно, старался прибыть в эти края на свидание со своей Любовью. Большой любовью. Старался в одно и то же время… И видеть, как он радуется.

Да.

Ждёт.

Видно было.

Ждёт.

И как встречает.

Даже туристы прибывали прежние и всё снимали, снимали. Кому-то из них повезло, хоть немного смогли увидеть и пережить, увидеть и почувствовать, хотя бы немного пожить той радостью, которой мы жили, жили с ним и дышали, казалось дуэтом…

Часы.

Дни.

Годы.

И теперь я знаю, даже самые талантливые люди и их аппаратура – мёртвые игрушки. Фибры Души, Души Человека никакой аппаратурой не передать. Слово. Тут ещё можно подумать, слово это великий дар, но не каждый скрипач, даже на скрипке самого Паганини, не сможет подарить Человечеству то, что делал этот великий мастер. Это дар и дар, Свыше.

***

Прошёл ещё год. Тревога донимала. Причин не было. И откуда. Это. Появилось. Непонятное. Грустное.

– Был я, далекооо. Далеко – далеко,где кочуют туманы, но света и тепла этого, южного и солнышка моего друга, товарища и брата – не было. А дальше пустота. Стою на берегу, моря, южного, ласкового, на том месте, где мы обычно встречались с Ним.

Тишина. Тишина. Пустота. Щемящая пустота.

Его нет.

Прошла неделя, а может и больше, я сидел, ждал.

Чего ждал, не знаю, и ожидание ли было это. И вот тот день. Тот тёмный день. Скорее это была ночь. Около меня сидели люди, те, которые пытались тогда остановить время, записать кадры нашей жизни с этим чудом. Они спрашивали, они тоже ждали и, даже приезжали эти три года, когда меня не было. Они потом мне рассказали. Потом. Да это было позже. И вот что. Лучше бы его и не было.

Надежда оставалась, а тут и её зачеркнули.

Перечеркнули.

Как жизнь того несчастного, приговорённого, – колода и топор палача.

Но, где-то там, в тайниках души теплится лучик, а может это не его, нашли, здесь, на берегу. Здесь я всегда встречал его после долгой разлуки.

Говорят, мужики, туристы с камерами собрались и ждали, но меня и Его здесь не было и тогда, чуть позже.

Утром.

Чёрным утром.

Увидели, как в полный штиль.

На берег, на этом месте…

Выбросился.

В полный штиль.

С синим небом и зеркальным морем. Ну, штиль, вода-зеркало. Зеркало, тоже это видело. Совпадение? Какое уж там совпадение. Я прикинул сроки, дни, год, когда это случилось. Всё совпадало.

И, чёрная, гремучая, тоска грызла меня.

Тоска в эти дни, таам, далеко далече.

Вот вы, радуетесь морю, отдыху. Я не скажу, что тогда, это меня убило, обесцветило. Нет, это не так.

Художник, когда его посетил и поборол дальтонизм это да! Это горе. Но у меня Оно, то, время, было.…Осталось в памяти. Сохранила моя память ту грустную и радостную жизнь, нас двоих – ощущение. Опустошения не было.

Торричеллева пустота. Потом вдруг вспомнил, больных ребятишек в Севастополе лечат дельфины. Но это нужен контакт – как у Иисуса Христа. К нему прикоснулась слепая, и зрение вернулось, а Он почувствовал это. Вы знаете наше коммунистическое воспитание.

Хотя в моей школе, немного, так, вскользь говорили о чудесах японских лам и мне, повезло увидеть, почувствовать какие они премудрые.

Вот сейчас я встретил своего утопленника наоборот, чуть бедолага не утонул, на солнышке. Я понял, – он перекроил, соскрёб с меня ту атеистическую плесень. Вы, ребята думающие, это вижу -никому этой истории раньше я никогда не рассказывал. Не поймут, хорошо хоть те времена ушли, а то ведь и на казённый харч перевели бы. Дурка, его называют.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.