Екатерина Алешина
Невеста полоза. Пленница златых очей

Пылью под пологом голос мне полоза слышится.

Полные голода очи-золото в пол-лица.

Он зовет меня вниз: «Родная, спустись,

Обниму в тридцать три кольца!»

Мельница «Невеста полоза»

Пусть горит твоя душа —

Бросишь пепел в воду.

YARuGA «Птица»

Пролог

Закрывайте глазоньки

Расскажу вам сказоньки…

Theodor Bastard,

«Волчок» (Русская колыбельная)

Дым ее солнечных волос туманил его сны и бередил душу уже которую ночь. И каждый раз, стоило князю заметить девичью фигурку, что ярким пятном мелькала меж деревьев в мрачном лесу, где таилась чернильная тьма, и не проникало солнце, как к сердцу подступала тоска, да такая горькая, что хоть волком вой. Сны эти покоя лишали, и будто о чем-то предупреждали, но князь никак не мог разгадать их суть, как ни силился. Что ж за наваждение такое? Опять в его сны непрошенная гостья! Почему она снится ему? Почему?

И в эту ночь она вновь пришла в его сны. Драгомиру показалось, что лишь коснулся он щекой подушки, как сразу утащил его сон. Странный и пугающий. Стоит он на берегу широкой реки, а над ее тихими водами стелется сизый туман. И ветер молчит, и птичьих трелей не слышно. Будто замерла природа в ожидании… чего же?

Тихий всплеск и вздох. Драгомир повернулся на звук. Это она! Незнакомая девица, лишившая его покоя. Вышла из реки, словно русалка, и льняная беленая рубаха прильнула к женственному телу с плавными изгибами. Как дивно она хороша! Князь окинул взором и бедра пленительно-округлые, и тонкий стан, и полную налитую грудь, чьи темные навершия призывно просвечивали сквозь мокрую ткань облепившей девицу рубахи. Ее волосы – золото и медь, всполохи купальского огня, струились вдоль точеного тела до самых бедер. Колдовские глаза блеснули малахитовым огнем, затянули в свою глубинную зелень. Так бы и глядел в них, не отрываясь…

Драгомир мотнул головой, прогнал наваждение. Она подошла еще ближе. А князь словно к месту прирос – не в силах был взор отвести от неземной красы этой незнакомки. И так его девичье тело завлекло, ладное, да пригожее, что не сразу узрел он увядший венок, что венчал ее голову. Мертвые цветы… Дурной знак, дурной. Во всех землях Златославии эта примета известна.

И не успел великий князь сообразить, что к чему, как девица сняла с головы своей венок, бросив его наземь. Взглянула на князя с неизбывной тоской в глазах малахитовых, да развернулась, вознамерившись уйти.

– Постой! – окликнул он ее, и тогда проснулся.

Весь день Драгомир не мог отринуть мысли о девице, все думал и гадал он, к чему она снилась. О чем хотела молвить? На следующую ночь девица вновь явилась к нему во сне. Князь хотел подойти поближе, да не смог, будто меж ними пролегла незримая преграда. На этот раз ее тонкие, дрожащие ладони горлицу держали, и стоило точеным пальцам разжаться, как птица безжизненно свалилась девице под ноги. Горлица оказалось мертвой. Девица воззрилась на Драгомира с немой мольбой.

– Что ты молвить желаешь этим? Что это за знаки? Почему ты приходишь ко мне? – горячо воскликнул князь, и взор его зацепился за девичьи руки.

Что за диво? Левый безымянный палец таинственной гостьи венчало кольцо, да не абы какое, а родовое кольцо его матери, Хозяйки Медной горы! Золотое, с малахитами, хризопразами и змеевиком. Кольцо это давно пропавшим считалось, но Драгомир был готов поклясться, что это точно оно!

– Откуда у тебя это кольцо? Где ты его взяла? Молви сейчас же! – приказал он девице, но она лишь тяжело вздохнула. Покачнулась, словно ей дурно сталось, и Драгомир проснулся в своей почивальне.

Тяжко вздохнул он. Точно, как та девица из его снов. Сон казался таким ярким, похожим на явь, что князь невольно помыслил – а это, в самом деле, сны? К чему это кольцо привиделось? Внезапная догадка уколола сердце. «Неужели это предвестие скорой смерти? Неужто матушка покойная зовет меня к себе?» – сам себе промолвил князь, и от мысли этой содрогнулся. – Не время мне переходить Калинов мост, совсем не время! Молод я еще, столько дел не успел воплотить! Наследника не оставил. Нельзя государству моему без наследника, никак нельзя… И без сильного властителя никак этим землям нельзя. Растащат недруги земли Златославские, и опять воцарятся междоусобицы и смута».

Златославия до прихода его отца на княжение имела нужду в сильном князе, в мире, единстве и порядке. Теперь же, когда многое, к чему шел его отец, и что продолжил после его кончины Драгомир, претворилось в жизнь, и великий князь страшился одной лишь мысли, что земли его остаться могут без крепкой руки правителя.

Неясная тревога неприятным холодком пробралась в душу князя. Ночи он ожидал с содроганием и волнением, не позвал никого из наложниц в свою почивальню и долго ворочался на ложе. Грудь его теснило ожидание. Придет ли она вновь? Явится ли к нему?

Явилась. Только на сей раз спиной к нему стоит. И медленно ступает прочь, не оборачиваясь. Луч солнца путается в ее ярких прядях, они летят за ней по ветру, что ласково треплет белую рубаху на девице. Присмотрелся князь и поразился – на девице посмертный саван! Помилуйте, Первозданные! И как он сразу не понял? Вон и знаки вышиты на рукавах, горловине и подолу – белая нить на белом льне. Знаки-обереги, что призваны не пустить покойника обратно в мир живых.

Остановилась девица и покачнулась, словно тонкая березка на ветру. Белая узкая ладонь оперлась о ствол высохшего дерева, а сама она ссутулилась, согнулась, словно боль ее терзает. Услышал Драгомир, с каким тяжким хрипом дышит девица.

– Да что творится здесь? – воскликнул в замешательстве князь. – Я не разумею знаков твоих мудреных, девица! Не разумею! Неясны они мне, слышишь?

Медленно она повернулась к нему, и князь отпрянул, узрев ее лицо, обагренное кровью. Алыми, безобразными тропинками она струилась по девичьим губам, из глаз, бежала вниз по бледным щекам, по шее и капала на грудь, прикрытую саваном. Кровавые капли расчертили белизну ткани, разрослись на ней яркими алыми мазками. Девица всхлипнула, и вновь кровавая слеза скатилась по щеке.

Князь застыл, не в силах вымолвить ни слова. В немом ужасе смотрел он на девицу с прекрасным лицом, обезображенным кровью.

– Прощай, Драгомир, – прошептала она с отчаяньем. – Навсегда прощай! Навек!

Не успел он и вдоха сделать, как девица около него оказалась и потянувшись к нему, прижалась губами к его губам. Охнул князь от нежданного поцелуя, но не отстранился. Отчего-то даже мысли не возникло такой. Когда в последний раз его губы женские касались? Он уж и сам запамятовал. Будто и не было в его жизни никогда поцелуев, а тут…

И ему отпрянуть бы, прекратить это действо, да только больно сладким оказался плен девичьих губ. Так странно! Губы покойницы вовсе не холодные! Очень дажи горячи оказались! Мягки, да податливы. И вкус у них пьянящий – словно диких ягод лесных вкусил. От девицы одуряюще пахло этими ягодами, вереском и медом. И никакой крови. Ее близость кружила голову и туманила разум. Да разве ж это покойница? Разве может тело покойницы быть таким жарким, а губы будто медовыми? Она так близко… И дыхание теплое. Ладони Драгомира властно легли на девичьи бедра, огладили их, и князь прижал к себе незнакомку. И тут же ощутил все ее женские изгибы. Такое нежное, мягкое и податливое тело, что так и манит воплотить прямо здесь и сей же час самые порочные помыслы.

Драгомир уже сам целовал незнакомку в ответ, горячо и страстно. Его ладони блуждали по ее телу, гладили, сжимали, задирая подол рубахи. Он что же, разум потерял? С ума сходит? Кого он самозабвенно целует и прижимает к себе? Хотя… как же сладко! И девица такая ладная, такая покладистая в его руках! Уложить бы ее в траву высокую, сорвать эту рубаху окровавленную… И тут она оторвалась от его рта, и маленькие девичьи ладони с силой уперлись ему в грудь. С безбрежной тоской она посмотрела ему в глаза. Вновь по бледной щеке скатилась кровавая слеза. А во рту у Драгомира медовая сладость вмиг обратилась соленым привкусом крови.

Сердце князя обуяло мертвенным холодом.

– Прощай! – шепнула она вновь, и князь проснулся.

Глава 1. Сны и явь

И снова рассветный час

Под тенью крон

Пробудит в нас раздумья

Мещера,

«Сквозь снег и мглу»

Вздрогнул Драгомир спросонья. Вздохнул. За окном занимался рассвет. Со скотного двора доносились крики петухов. Ранее утро. Нелюбимое время Драгомира – время, когда возвращалась к нему его проклятая змеиная личина. Вот уж краешек золотого солнца показался на горизонте, и князь обреченно взглянул на свою руку. Вновь тяжко вздохнул, в сотый раз узрев, как человеческая кожа становится змеиной с первыми рассветными лучами. Когда-то, он к этому привыкнет, смирится. Наверное. Когда-нибудь…

Воспоминания о девице из снов ворвались в его разум, заставили на миг забыть о своем проклятии. Как прижимал ее к себе, как жарко целовал ее губы медовые. Драгомир вскочил с ложа, да на исподнюю свою рубаху посмотрел – никаких кровавых пятен.

Ну конечно, никаких! Это ведь было во сне! И девица окровавленная, и поцелуй ее хмельной, да слова странные. Почему она прощалась с ним? И зачем приходила? Драгомир понимал – неспроста эти сны, какие-то знаки в нем таятся, да только не мог он разгадать их смысл. «Навещу-ка я Ведагора. Здесь точно нужен его совет», – помыслил Драгомир и отправился в помывальную.

Студеная вода из умывальника прогнала остатки сна, а воспоминания о сладких девичьих губах – нет. Драгомир самому себе дивился – это ж надо, вмиг потерять разум от простого ласканья губами! Да он же самого себя забыл, оказавшись в плену поцелуя! Невиданное дело для него! А что, если и в этом кроется предзнаменование? Ему точно нужен мудрый совет волхва.

Тревога и смутное предчувствие недоброго нависли над ним, словно коршун над добычей, и Драгомир не стал ждать завтрака. Зашел в стряпную, чем изрядно удивил стряпух, приказал отрезать ему ломоть пшеничного хлеба и сверху положить тонкий кусок солонины.

– Государь-батюшка, так может, хоть каши утренней дождешься? Гречневая сегодня, да с лисичками тушеными. Что ж так есть всухомятку, да впопыхах? – всплеснула руками пожилая кухарка Чернава, подливая Драгомиру ягодный морс.

– Некогда мне сейчас рассиживаться, дела ждут, – отмахнулся князь, и поблагодарив Чернаву за расторопность ее подопечных, отправился пешим ходом через город к реке.

Он не стал звать с собой ни дружинников-бояр, ни воеводу. Не желал, чтобы хоть одна живая душа ведала о том, зачем идет он к старому волхву. Драгомир не понимал, что творится с ним, грудь смятение теснило, и сейчас ему, как никогда хотелось тишины и одиночества. Хотя… Разве последнее – не есть отныне его извечный удел? Может быть, он уже настолько свыкся с одиночеством, что его начинают тяготить даже те, кому он доверяет?

Погруженный в мрачные думы, князь накинул на себя полог невидимости и вышел со двора. Его путь лежал через город, чьих улиц, мощеных камнем, ласково касалось солнце. В его золотом сиянии купалась молодая зеленая листва, прохожие и груженые всякой снедью телеги. Третий месяц весны – цветень, уже вовсю обуял землю теплом, и дурманящий аромат проснувшихся растений кружил голову.

Ранним утром, пока солнце поднимается над землями Златославии, будничная суета и гомон наполняют улицы и главную площадь. Вот торговец домашней утварью везет свой товар в телеге, мимо него прошел продавец с лотком, полным медовых пряников, вот дородная, румяная дева в цветастом повойнике¹ и алой поневе² в клетку идет с коромыслом, а рядом с ней, не отстает мальчишка лет трех. Он держит в пухленькой ручонке большое красно-зеленое яблоко, и откусывает его с хрустом, щурится довольно.

Посмотрел на них князь, и будто дрогнуло болезненно что-то в груди.

– Сладкое яблочко, соколик? – спрашивает у него мать.

– Сладкое, – отвечает сын.

Драгомир понял, что засмотрелся на них, и одернул себя, ускорил шаг. Иногда случайно услышанные слова иль миг увиденный будили в нем воспоминания о прошлом. Непрошенные воспоминания. От них болезненно щемило сердце, и горько вздыхала душа. Нельзя вернуть те времена, лета не воротятся вспять. Драгомир и не хотел назад. Он желал лишь перестать чувствовать, будто где-то в груди время от времени снова кровоточит, и жизнь год за годом безжалостно отгрызает от него по кусочку. Порой он отчаянно желал больше ничего не чувствовать. Ни скорбной горечи, ни мертвенного холода. Пока что выходило неважно. Он все еще чувствовал – боль, вину, сожаление, скорбь. Но он будет стараться отринуть чувства, непременно будет. Потому, что чувства – это медленный яд. Но он все еще лелеял надежду найти противоядие, избавиться от них. И он обязательно найдет.

От горьких мыслей его отвлек топот лошадиных копыт – то везут к княжескому столу птицу живым весом. Молодой извозчик что-то напевал себе под нос, и подмигнул проходящей мимо девице. Та зарделась и со смущенной улыбкой потупила глаза.

Жизнь вокруг текла, бежала, словно резвый ручей, несла свои быстрые воды, да только казалось Драгомиру, что все это – мимо него. Он же словно застыл в стороне, неподвластный ни радостям, ни простым мирским тревогам.

Оживленные улицы города остались позади. Драгомир направлялся к его северной части, что выходила к узкой заводи с деревянным помостом, где была привязана лодка. Зимой, когда реку сковывал лед, во двор волхва можно было прийти и пешим ходом. Ведагор жил в стороне от города, в самом начале леса на берегу реки. Заводь узкая, и от берега до берега – рукой подать, десять саженей, не боле. Река широкой лентой вилась через весь город, и крепко сложенные мосты соединяли берега, но Ведагор желал оставаться в стороне от мирской суеты, и Драгомир уважил желание мудрого старца – не стал в этом месте сооружать мост.

Князь змеем обернулся, да в воду вошел. Не стал в лодку садиться. Хотелось остудить прохладой утренней воды мысли тревожные. Над рекой таяла дымка утреннего тумана, вода отражала солнечные блики, да птицы заливались на все лады, и в иной раз князь залюбовался бы на красу природы, но сейчас его мысли занимала таинственная незнакомка из снов. Оказавшись на другом берегу, принял снова человеческое обличие, выжал воду из одежи и снова ее надел. Скрипнули петли калитки, и к нему вышел Ведагор.

– Здрав будь, великий князь. Заприметил тебя из окошка, как ты плыл, – молвил волхв и окинул Драгомира внимательным взором.

– И тебе не хворать, Ведагор, – ответил Драгомир.

– С чем пожаловал? – спросил волхв, чуя нетерпение князя.

– Совет твой больно нужен. И подмога колдовская.

Ведагор удивился.

– Вот оно как? Идем, Драгомир. Сейчас со всем с тобой разберемся, – и волхв кивнул в сторону двора.

Драгомир поравнялся со стариком. Беспокойные думы бередили ему душу, и слова сами просились на язык.

– Сны мне снятся. Диковинные, невесть что творится в них, – Ведагор внимательно его слушал. – Девица в них является мне. Вроде живая, а в саване посмертном. Кровью истекают ее глаза и губы, а сама меня целовать тянется. И кольцо на ней, что матери моей принадлежало когда-то.

И поведал Драгомир волхву до мелочей о каждом своем причудливом сне, до мелочей припомнил все, что сохранила память. И с каждым его словом, волхв хмурился все боле и боле, и что-то такое мелькало в его старческих глазах необъяснимое, что князь невольно ощутил беспокойство.

Зайдя во двор, волхв затворил калитку и направился в избу. Драгомир шел рядом. Они прошли в горницу, где волхв усадил его на лавку у стола.

– Значит, кольцо, говоришь, материнское на девице этой? – переспросил он.

Драгомир молча кивнул, наблюдая, как Ведагор раскладывает на столе перед ним травы особые, лучину зажигает и бормочет что-то.

– И волосы огненные, да глаза зелены?

Князь снова кивнул в ответ. Волхв тяжело вздохнул, качая головой.

– Неужто она, – произнес он тихо.

– Кто? – не понял князь. – Ты знаешь, кто это мне снится?

– Думаю, что знаю. Сейчас и уверимся в этом, – ответил Ведагор. – Понять бы только, что к чему…

– Кто приходит ко мне во снах, Ведагор? – не вытерпел Драгомир.

– Невеста твоя, князь. Думается мне, она это. Матерь твоя сосватала ее тебе, когда ты еще пешком под стол ходил. Невеста. Которую мы считали мертвой все эти лета.

– Что-о-о? – воскликнул Драгомир. Он не поверил своим ушам! Невеста? – Какая еще невеста? Почему я ничего не ведаю о сватовстве? Кто она такая? Как такое могло свершиться без моего ведома?

– Не серчай, князь, не кипятись, – успокоил его волхв. – Эту историю мне мать твоя поведала, а я сейчас расскажу ее тебе. Как-то раз, в один из праздных дней, когда грань между мирами, как ты знаешь, исчезает, Василине пожелалось попасть в мир Земли. И вышло так, что когда она туда попала, где-то на юге земель уральских, то почуяла, что кто-то к ней взывает… К Хозяйке Медной горы.

***

Двадцать три лета тому назад. Земля, Южный Урал

– Мам, а ты уверена, что мы идем верной дорогой? И что правильно поступаем? – спросила молодая дева у пожилой, с осторожностью переступая кочку.

– А у нас, Милада, нет другого выхода. Хуже все равно уже некуда, – хмуро ответила та, помогая дочери идти по бездорожью.

Лицо девы помрачнело, и в глазах вновь собрались слезы.

– Да. Ты права, – кротко ответила она, и ее голос дрогнул.

Ладонь Милады легла на круглый, упругий живот, и дева тяжело вздохнула. Внутри нее клокотало отчаяние, и бился дикий страх, и во всем мире не нашлось бы таких слов, что смогли бы выразить все то, что творилось в ее душе. Задыхалась она от этих чувств. Невыносимы они были. С того самого дня, как узнала она страшную для себя весть, Милада потеряла сон и покой, и каждый раз, чувствуя как толкается в животе ее дитя, она замирала, забывала как дышать. Ее дочь, ее кроха, часть ее души, плоть от плоти… Каждый день мог стать последним для этого чуда. Как невыносима эта мысль!

Она так ждала ее, представляла, какой она родится, на кого станет похожей – ее или супруга? Она ждала ее, как дива. Вся семья ждала. Это прекрасное чувство ожидания, радостного томления окрыляли Миладу, и она с упоением вязала детскую одежду и мечтала, как будет плести своей дочери косы, да платья нарядные шить.

А потом все мечты ее рухнули, когда стало ведомо, что чудо ее может умереть еще в утробе. И никто не мог сказать причину, отчего же здоровый ребенок теперь погибал от хвори, и все, что оставалось безутешной Миладе – принять смерть самого дорогого ей человека. Что может быть страшней для матери?

Милада не желала мириться с этим. Не желала покоряться жестокой судьбе. Не желала и Руслана покорно хоронить свою внучку. Сама она когда-то, много лет назад, еще до рождения Милады схоронила двоих детей, и теперь, недуг, что поразил ее неродившуюся внучку, казался ей сущим проклятием. «Не уберегла. Не смогла. Знаний нужных не было. Так и потеряла своих кровинок. Теперь же хоть за внучкину жизнь поборюсь. Авось и выйдет из моей затеи что-то путное», – рассуждала про себя пожилая ведунья Руслана.

– И куда нам идти? – задалась вопросом Милада.

– К озеру. Оттуда чую силу большую. Аж дыхание спирает. Туда нам надо, – ответила Руслана и взяла свою дочь под руку.

Казалось, что лес обступает их со всех сторон, прислушивается сотней ушей, наблюдает сотнями глаз, укрывает сизой хмарью, что клубится сейчас под ногами. Верхушки вековых сосен цепляли серое угрюмое небо, переплетались ветками над головами двух женщин, не пуская в лес дневной свет.

– Страшно, – тихо молвила Милада.

– Было бы чего страшиться. Дитя хоронить страшнее, – веско ответила ей мать, и ускорила шаг, взяв дочь под локоть.

На берегу озера они остановились. Милада села на мшистый валун и стала беспокойно озираться по сторонам, гладя живот.

– Может, стоило все-таки съездить к Гумешкам? – задумалась дева вслух, на что ее матерь покачала головой.

– Нет ее там нынче, Хозяйки, – сообщила Руслана.

– А как ты поняла, что здесь ее искать надобно?

– Чутье ведовское подсказывает. Тебе, не-ведающей, сложно это растолковать.

Милада вздохнула. Ее дочь в животе слабо толкнула ножкой куда-то вбок, и дева снова вздрогнула, приложила руку к тому месту. В сердце снова заныла тяжкая тоска, и она судорожно вздохнула, желая сдержать слезы.

– А если она не явится? – засомневалась Милада.

– Вот когда не явится, тогда и будем думать, что делать дальше. А пока не мешай мне, – ответила Руслана.

Закрыла глаза, прислушалась. Шепот ветра. Плеск воды. И первозданная сила природы, неукрощенной человеком. Огромные потоки силы, что опутывают с головы до ног. Старая ведунья чуяла эту силу всем своим нутром, касалась ее, перебирала в пальцах тонкие незримые нити. А потом начертила круг и внутри него резы напротив друг друга.

– Что это? – спросила Милада. Она неотрывно следила за матерью. Когда круг был заполнен резами³, ведунья встала в центр.

– Круг призыва высших сил, – пояснила ей Руслана и раскинула руки в стороны.

Она чуяла, как потоки силы, неведомой простым смертным, устремляются к ней, впитывают ее колдовскую силу призыва и устремляются обратно к озеру. Голос ведуньи, тихий и шелестящий звучал напевно и казался Миладе молитвой.

– Приди! Приди, хозяйка Медной горы! Призываю тебя! Приди! Яви нам лик свой, да честь окажи явленьем своим!

Вдали замолчала птица. Казалось им, что даже ветер умолк, и сделалось так безмолвно, до звона в ушах. Будто бы сама природа вокруг готова была преклониться перед той, которую сейчас так ждали старая ведунья и ее дочь.

– Взываю к силе Хозяйки Медной горы. Приди! Приди! Явись! Взываю к тебе!

Тихий вздох ветра прокатился над гладью озера, и снова воцарилась гнетущая тишина.

– Ой! – тихо воскликнула Милада, и неуклюже вскочила с камня, на котором сидела.

Оттуда на нее воззрилась крупная ящерка с ладонь величиной, цвета малахитовой зелени, с темным рисунком на спинке и маленьким золотым венцом на голове.

– Получилось! – шепнула Руслана. – Получилось!

Тело ящерки подернулось дымкой, и спустя краткий миг, равный вздоху, перед Миладой и Русланой стоял не кто иной, как сама Хозяйка Медной горы. Ее изумрудно-зеленый парчовый саян⁴ и белую шелковую рубаху под ним с пышными рукавами покрывала богатая вышивка серебром, золотом, и самоцветами.

Бледную чистую кожу без единого изъяна оттеняет легкий румянец и яркие губы, глаза цвета малахита с узким черным зрачком смотрят с насмешкой и любопытством. Голову ее покрывает тонкий, легкий белый платок, из-под которого едва виднеются темно-русые две толстые косы, что спускаются до самых пят, а на концах – искусно украшенные жемчугом да малахитом накосники⁵.

– А я уж думала, что никогда призыва не услышу. Позабыл люд здешний предания старины. А коль не забыли, так сказкой считают, – молвила она и выгнула бровь. Наклонила голову задумчиво, и качнулись височные кольца-колты, сверкнули самоцветами.

Руслана поклонилась в пояс Хозяйке Медной горы.

– Ты прости нас, Хозяйка, за дерзость нашу, да только помощь нам твоя нужна. И не богатства ради позвала тебя. А ради спасения жизни дитя, – и ведунья кивнула в сторону беременной дочери.

Глаза Хозяйки вперились в Миладу, не моргая, так, что той стало не по себе.

– Так, так… – протянула задумчиво малахитовая дева. Подошла к Миладе, обошла ее по кругу.

– Я по молодости схоронила двух детишек своих. Горе это страшное! А теперь на старости лет могу и внучки лишиться. Будто проклятие над нашим родом какое…– голос Русланы дрогнул и ведунья осеклась.

Острый взгляд Хозяйки переметнулся к пожилой женщине. Окинула она ее взором. Затем вновь повернулась к Миладе, положила ладонь на ее живот, да глаза прикрыла.

– Сильная ты ведунья, Руслана. Да только посильней тебя дитя это будет. Во стократ сильней. Оттого-то и умирает…

– Да как же так! – всплеснула руками ведунья.

– А люди сами виновны! – гневно припечатала Хозяйка. – В погоне за мнимым величием, за превосходством вы забываете о своих истоках. Ты мыслишь, что виной всему проклятье, ведунья?

Руслана растерянно пожала плечами, а малахитовая дева усмехнулась.

– Когда-то давным-давно, проходы промеж нашими мирами – Землей и Аркаимом не закрывались. Никогда. Наши миры были связаны. Колдовская сила Аркаима питала Землю, текла через проходы полноводной рекой. И мы друг для друга были дорогими гостями. Но лета сменяли друг друга, менялись и люди. Смотрели куда-то, искали что-то, все за чем-то гнались, сами не зная, для чего. Так и оторвались от корней. Забыли заветы предков. А потом и колдовскую силу отринули. Зачем она вам? Ведь у вас есть железные диковинные монстры, новые знания. Другим путем люди этого мира пошли. И тогда боги запечатали проходы промеж наших миров. С тех пор открываются они только по великим праздникам. Только никто их не узреет. Потому что узреть может лишь тот, в чьей крови колдовство. Нет боле на Земле той силы, что когда-то бежала в жилах вместе с кровью. Ее искры постепенно угасли в потомках.

Однако же… Какое диво! Иногда искры колдовской силы все же вспыхивают в некоторых из вас. Ведь все-таки по капле сила Аркаима просачивается сюда. Но… ее теперь так мало для этого мира! Мир Земли изменился. У него больше нет той силы от связи с Аркаимом. А потому участь тех, в чьей крови случайно еще живут последние искры колдовства, печальна. Теперь они чужды этому миру. Он отвергает их с мальства. В этих землях теперь опасно рождаться с колдовством в крови, ведь теперь это может убить. И чем ярче вспыхнет искра колдовская в человеке, тем ему хуже. Оттого-то, Руслана, умирали твои дети. Оттого же умирает в утробе и это дитя… В ней слишком много силы. И мир, чьи жители когда-то отреклись от колдовских заветов и знаний, теперь отвергает тех, в ком ее с лихвой. Это дитя умрет еще до рождения.

Милада всхлипнула, закрыв лицо руками, но тут же одернула себя, выдохнула, и с мольбой воззрилась на Малахитницу.

– Неужели нет никакой надежды?

Хозяйка Медной горы на миг задумалась. А потом ее яркие губы сложились в довольную улыбку.

– Я могу помочь тебе, Милада. Но с уговором. Я подарю твоей дочери жизнь. А взамен… Она станет женой моему старшему сыну.

Милада испуганно переглянулась с матерью.

– Чт-то? – запнулась она. – Отдать тебе дитя? Да как так? Это же ребенок, а не вещь какая! Нет! Ни за что!

Хозяйка Медной горы сокрушенно покачала головой.

– У тебя под сердцем растет сильная ведунья, Милада. И ее сила столь велика, что она умрет еще до своего рождения. Я же молвила – этому миру сила Аркаима теперь чужда. Ты подумала, каково будет жить на Земле твоей дочери, ежели она родится?

– Но мама как-то же дожила до своих лет, – возразила Милада.

– Потому, что силы у нее меньше. И всю свою жизнь она дальше родной деревни не уезжала. А коль уехала, так зачахла бы вскоре. Потому что там под горой у леса – место силы, одни из врат в мой мир. Этих крох ей достаточно для жизни. Но будет ли достаточно их для твоего дитя?

Милада в ответ всхлипнула, закусила губу.

– Но я не могу отдать своего ребенка. Я же с ума сойду! – воскликнула дева.

– А никто ее ребенком и не заберет. Как подрастет, разменяет восемнадцать лет, созреет для жизни замужней, тогда я и приду за ней. Не печалься, Милада! Твоей дочери по нраву придется жизнь в Златославии. В хоромах княжеских жить будет, злато-серебро носить, да каменья драгоценные, в шелка одеваться заморские, да каждый день платья с саянами менять. Нужды ни в чем иметь не будет. Худо ли жизнь такую иметь? Видеться будете с ней. В те дни, когда проход между мирами исчезает. Но оставаться ей нельзя в этом мире. Чахнуть станет, хворями страдать. Неужто такой доли ты дочери желаешь?

– Нет, не желаю, – мотнула головой Милада, а Руслана тяжко вздохнула.

– Тогда соглашайся, Милада. Не прогадаешь, – увещевала малахитовая дева.

– А все же боязно, – тихо произнесла будущая матерь.

– Не того ты боишься, Милада. Не того бояться надо, – заметила малахитница.

– Соглашайся, Милада, – сказала Руслана. – Нет у нас выхода иного.

Милада обняла живот и глаза закрыла. Позволила слезам пролиться на бледные щеки.

– Сын мой – наследник престола. Будущий великий князь. Обладает силой Великого Полоза. Такого знатного да пригожего жениха на всей Земле не сыщете. А в Златославии за великого князя замуж выйти – большая честь, – заявила Малахитница, и блеснула белозубой улыбкой. – Соглашайся, дева. Жизнь дочери своей спасешь, да безбедную долю обеспечишь. Ты ведь этого желала?

– Но как я против ее воли… Вот так ее судьбой распоряжусь, – лепетала Милада.

– Придет время – объяснишь, расскажешь. Подготовишь ее к замужней доле. А как исполнится ей семнадцатое лето, так в осеннюю пору, в день Осеннего Змейника мой сын явится за ней, – вещала Хозяйка. Подошла к Миладе, и положила ладони на ее живот. Подержала их так, а затем сняла со своего пальца кольцо золотое, а на нем – дивные самоцветы. – Вот это колечко пусть обручальным будет. Наденет его, когда пройдет семнадцатое лето. А до той поры прибереги. А это, – протянула брошь – маленькую малахитовую ящерку, – оберег от ненастий и бед, от хворей поганых. Пусть будет при тебе, пока дитя ты носишь в утробе. А потом как дочь родится, оберег этот ей перейти должен и всегда быть при ней, запомни это. Без него надолго ей оставаться нельзя.

На раскрытую ладонь Милады легли брошь-ящерка и кольцо с самоцветами.

– Оберег не бесконечен, – предупредила малахитовая дева. – Но до того дня, как мой сын явится за своей нареченной, его силы хватит. Ну же, не кручинься, не тоскуй, Милада! Ты не просто спасение для дочери нашла, а лучшую долю. Жить будет в довольстве, да сытости.

– Благодарим тебя за помощь, Хозяйка, – промолвила Руслана и снова поклонилась.

Милада задумчиво смотрела на дары малахитницы, что лежали на ее ладони.

– Не забывайте – Змейник Осенний через восемнадцать лет! Прощайте!– Хозяйка медной горы хлопнула в ладоши, и на земле уже сидела ящерка с венцом на голове.

Тут же тело ящерки подернулось дымкой и исчезло, словно и не было.

Милада всхлипнула и разрыдалась в голос. Мать обняла ее за трясущиеся плечи, и горестно вздохнула.

– Чтобы, моя…дочь жила, я должна… отдать ее какому-то полозу, – говорила она между всхлипами. – Я как…я как чувствовала, что не к добру нам помощь от… Хозяйки Медной горы. С чего ей…просто так нам помогать? Что теперь будет с моей девочкой?

И молодая дева вновь залилась горькими слезами. Ей казалось, что свершилось нечто страшное. Что она своими материнскими руками запросто отдала свое дитя, свою дражайшую кровинку неведомо кому, незнамо куда, а что обещания богатой жизни в княжеских хоромах – так те вилами по воде писаны. Не верила Милада сладким речам и обещаниям, и точно знала – чем слаще речи, тем горше истина за ними. Только выбора у нее не осталось, и теперь материнское сердце обливалось кровью, в тоске и отчаянии утопало. Колючий холод поселился у нее в груди, и Милада дрожала от озноба.

– Не плачь, дочка, не плачь, – успокаивала ее мать, да по голове гладила. – Главное, что мы с тобой узнали от Хозяйки. И правду об Аркаиме, а не выдумки, и причины наших бед и несчастий. Уж теперь мы будем знать, что нам делать. Мы пришли сюда за исцелением для нашей крохи, и мы его получили.

– А как же уговор? – задалась вопросом Милада. – Ты, в самом деле, думаешь, что Хозяйка за него забудет?

Руслана покачала головой.

– Не забудет, даже не мечтай. И придет в оговоренный срок. Да только не найдет ее.

– Как это не найдет? – удивилась будущая мать.

– А вот так! Недаром меня сильной ведуньей считают. Вон, даже малахитовая дева признала это. Мы колечко надевать не станем. А с оберегом я поворожу. Будем ездить к местам силы заряжать его, да так и будет жить наша девочка. Я же как-то живу все эти годы!

– Но Хозяйка говорила, что у тебя силы меньше… – возразила Милада.

– Хозяйка, говорила, хозяйка говорила! Да ей лишь бы нас запугать, чтоб мы ей наше чадо добровольно отдали! Ничего! Оберег исцелит, а дальше – будет жить у места силы. Доживет до старости, ничего не станется дурного. А малахитница пускай женит своего сыночка княжеского на местных девицах-красавицах. Неча на земных наших зариться, нам тут своих женихов хватит!

– Но как же нам отвадить Малахитницу? – не понимала Милада.

– Уж я смогу, поверь, – усмехнулась Руслана. – Ради внучки все силы брошу. Брошка эта, как связующая цепь от нас к Хозяйке. А я сделаю свой оберег. Он будет как щит от зоркого взгляда малахитницы. Идем. Нам нет нужды здесь боле оставаться.

Глава 2. Горькая весть

Ай, то не пыль по лесной дороге стелется.

Ай, не ходи да беды не трогай, девица.

Мельница,

«Невеста полоза»

Чем больше слушал Драгомир рассказ волхва, тем больше хмурился, и сильнее расползалась в его душе темная хмарь тревоги и тоски. Князь не понимал – почему он ничего не ведал все эти годы? И как не ко времени он узнал об этом сейчас. Для чего? Зачем?

Тонкая завеса дыма вилась между князем и волхвом. Колдовские травы источали дурманящий запах, сизой пеленой заволакивали взор и разум. Бормотание Ведагора уносило сознание Драгомира куда-то ввысь, вдаль от этого места, туда, за грань двух миров – Аркаима и Земли, где жила все эти лета его нечаянная невеста. Чтобы телом пройти сквозь грань, нужно было выждать определенный день, но чтобы проникнуть на землю бестелесным духом, не нужно выжидать. И Драгомир отправился на Землю. Здесь же, в укромной избе волхва, окутанной таинственным полумраком, за столом осталось его тело, и ладонь князя касалась ладони Ведагора. А дух князя, невидимый, неосязаемый летел туда, стремился, тянулся, где бродила та самая девица, спасенная когда-то его матерью еще в утробе.

Исчезла полутемная горница, пропал и горько-сладкий запах травяного дыма. Над бестелесным и невидимым Драгомиром возвышался многолетний лес уральский. Шумел он вековыми кронами, и цеплялся ими за края облаков. Лучи солнца пронизывали воздух, и птичьи трели звенели на все лады. Со стороны озера тянуло влажной прохладой. Но Великого Полоза не трогали красоты чужого мира. Все его внимание приковала к себе та самая девица, его невеста, что шла сейчас прямо ему навстречу.

Драгомир жадно вперил взгляд в невесту, которую узрел впервые. Болезненно трепыхнулось сердце, и будто бы жар разлился кипящей водой внутри груди. Девица, о чем-то крепко задумалась, остановилась на берегу озера, да на камень присела. Ее взор устремился вдаль, словно не видела она ничего вокруг себя, и мысли ее далеко витали. Драгомиру девица показалась на редкость прелестной – ладной, красивой, но какой-то грустной. Невидимый, он подошел поближе к ней. С любопытством всмотрелся в ее лицо.

Отметил он кожу чистую, да белую, бледный румянец на щеках, темно-медные брови вразлет. Она сидела на солнце, и его свет горел в ее гладких, как речное зерцало волосах, путался в прядях и стекал золотистым светом, перекликаясь с золотом ее прядей. Медь и золото – вот на что походили ее волосы, что рекой ниспадали за спину. И в самом деле, солнечные. Будто сам Ярило, что дарит земле молодые лучи солнца и пробуждает все сущее к жизни по весне, своей божественной дланью погладил ее по голове.

Где-то совсем рядом вскрикнула птица, хрустнула веточка под лапкой рыжей и проворной белки. Девица вздрогнула, да на звук обернулась. Длинные ресницы бросили тень под глаза. Она воззрилась прямо сквозь Драгомира, даже не ведая, что он сейчас стоит пред ней. А князь уже не помнил, как дышать. Смотрел он в глаза колдовские цвета малахита, и кажется, что сейчас, вживую они выглядели еще ярче, еще пленительней.

А еще у девицы были красиво очерченные яркие губы. Точно летние дикие ягоды. Тонкие запястья, да руки холеные до кончиков пальцев. А вот и перстень его матери. Теперь стало ясно, каким образом он очутился у этой девицы – кольцо это теперь, что нить путеводная. Неужто раньше она его не надевала? Взор князя медленно заскользил от лица и вниз, к лебяжьей шее и еще ниже к пышной девичьей груди, бесстыдно открытой в какой-то странной рубахе, не то исподней, не то бог знает какой, облепившей ее тело, как вторая кожа. Ворота на ней не было, только глубокий выкат, открывший полную грудь до самой ложбинки. Взор Драгомира так и прилип к этой ложбинке – уж больно завлекательное пред ним открылось зрелище. Юбка на девице тоже странная – не то понева⁶, не то низ от саяна – поди да разбери, что в этом мире женщины носят.

Она склонила голову набок, будто слушала кого-то и горестно вздохнула. В малахитовых глазах собрались озера непролитых слез.

– Так я и не бегу никуда, – тихо молвила она.

Взгляд девичьих глаз растерянный, да беспомощный. Расстроена чем-то, наверняка. Знать, и в самом деле, что-то дурное случилось у нее.

А потом девица с солнечными волосами насторожилась и вновь посмотрела в сторону Драгомира. Так, словно смогла его узреть.

***

Земля, Южный Урал. Наше время.

Мрак, за которым сокрыта пустота – вот что чувствовала Радосвета. Не ведала она ни страха, ни отчаяния, ни проблеска надежды. Ничего не осталось в ее израненной душе, лишь пустота – оглушительно-звенящая. И смотрела смиренно и молча молодая девица на черные строки, что бежали по кипенно-белому листу и складывались в слова. Их смысл был страшен и гласил он: «Саркома легкого высокой степени злокачественности. Неоперабельно». «Вот оно – имя смерти моей», – подумала про себя Радосвета. Она уже чуяла ее близость где-то совсем рядом, видела временами темную, ускользающую от взора тень позади себя – верный предвестник смерти. Уж это она точно знала.

Вздохнула Радосвета тяжко и устало воззрилась на хмурого мужчину в белом халате, что сидел напротив нее, и сокрушенно качал головой.

– Так нельзя, Рада, нельзя, – сетовал он в попытках убедить ее в своей правоте.

Пока что не выходило. Радосвета росла с ранних лет на редкость упрямой. Святослав старался хранить спокойный вид, хотя внутри него леденело все от ужаса и жалости к давней подруге своего детства. Почему так? За что? Ему часто приходилось сообщать беду. Уж такова его работа – врач-онколог. Да только сообщить о недуге смертельном той, что с детства была дорога, оказалось тяжелей во стократ. Он до сих пор не мог поверить до конца. Смотрел на лист со страшным приговором, и не верил. Он вновь воззрился на нее, и его сердце сжалось от горькой печали.

– Не стоит отказываться от лечения. Это глупо, Рада, – заговорил он вновь.

– Достаточно, споров. Я уже все решила! И документы необходимые подпишу, что отказываюсь! Я неоперабельна! Все эти метания в попытках спасти меня напрасны, Слава, и ты, мой дорогой коллега, это прекрасно знаешь, как и я, – молвила она и отвела свой взор. – Мне хочется пожить нормальной жизнью, ровно столько, сколько еще осталось. А осталось мне немного, и мы оба это понимаем.

В груди у Святослава кольнуло мертвенным холодом. Как страшны ее слова! И жутко ее смирение перед лицом смерти! Будто это вовсе и не та Радосвета, которую он знал все эти лета.

– Тебе все равно нужна паллиативная помощь, чтобы… Облегчить состояние, – сдавленно промолвил он.

– Препараты я буду принимать. А на химию и радио подпишу отказ. И не надо меня уговаривать! А потом… Пока еще есть время, съезжу-ка я куда-нибудь, развеюсь. В Аркаим, например или Ильменский заповедник. Давно я там не была. Люблю я места силы, ты же знаешь. С детства тянет к ним. А может, к озеру Иткуль съездить?

Святослав изумленно воззрился на подругу, тяжело вздохнул, и сокрушенно покачал головой.

– Угу. И поплавать там еще, да? – угрюмо уточнил он. – Будто бы не знаешь о его дурной славе. Да и холодное оно! Куда тебе? Простыть еще хочешь? Не вздумай ехать на Иткуль, поняла меня? Хотя, зная тебя – если уж стукнуло в голову, так и отговаривать бесполезно. Но окунаться не вздумай! Давненько про это озеро слава дурная ходит. Я б на твоем месте не проверял ее правдивость. Не шути с судьбой.

В ответ Радосвета безрадостно усмехнулась. И промолчала, что в том самом озере купалась не раз, поправ все жуткие легенды и рассказы. Когда-то она тоже боялась войти в его холодные воды, но бабушка ее ободрила, подтолкнула к воде и заверила – с ней ничего не случится.

–Таких, как мы, Иткуль не тронет. Еще и плохое заберет, а сил наоборот прибавит, – промолвила она тогда.

– Таких как мы… Это каких? – спросила маленькая Радосвета.

– Тех, кого называют ведуньями, – ответила бабушка. – Но это – твоя самая главная тайна.

Не шути с судьбой. Уж ей-то шутить с судьбой? Скорее, это судьба отчего-то шутит над ней, и с каждым годом ее шутки становятся все боле жестоки.

Радосвета – светлая радость. Так нарекла ее мать при рождении по совету бабушки. Конечно, Миладе хотелось лучшей судьбы для ее дорогого чада, счастья и той самой радости и света в жизни. Только теперь этого света в Радосвете уж боле не осталось.

– Ох, Рада, Рада, – вновь покачал главой Святослав. – Своим решением отказаться от лечения ты режешь меня без ножа. Я боюсь за тебя.

Радосвета воззрилась на него с улыбкой, невольно поддавшись череде давних воспоминаний, что оставили в ней светлую память и легкую грусть, нежную да щемящую. Она знала Святослава всю свою жизнь, сколько помнит себя. Они росли и жили по соседству, матери их были давними подругами, так что дети с рождения бок о бок друг с другом росли.

Возможна ли дружба искренняя промеж мужчиной и женщиной? Настал момент и повзрослевшая Радосвета с поразительной ясностью осмыслила, что смотрит на давнего друга с затаенным девичьим трепетом, и сердце ее отзывается и поет при виде Святослава. Робела она раскрыть ему свои нежданные чувства, а он и не ведал о них и не чаял, что верная подруга безответной любовью рядом томится. Потом была его свадьба, и за светлой улыбкой Радосветы никто и никогда не узрел бы печаль. Умела эта девица тоску свою скрыть ото всех.

А потом в жизнь Радосветы ворвался Игорь, и… нет, он не стал ее судьбой. Прошелся споро лишь по краю, и в том был его удел. Но непрошенные чувства к Святославу выгнал он из сердца Радосветы. Быть может, он для этого и был послан свыше?

Голос друга вырвал Радосвету из дум о своей жизни, которая, как теперь ей стало ведомо, спешно бежала к преждевременному концу. Ей казалось, что все еще впереди, и у нее так много времени для задуманных свершений. Теперь же девица ощущала себя так, будто земля уходит из-под ног, и она зависла в пустоте. Потерянной себя чувствовала, застигнутой врасплох страшным недугом, и с ужасом осознавала, что одной ногой уже в могиле.

– Слушай, а хочешь, мы с Василисой составим тебе компанию? Мы давненько с супругой не были нигде. Можно всем вместе съездить в Бажовский парк.

– Не нужно, Слава, – покачала головой Радосвета. – Прости, но… Я хочу одна побыть. Наедине с собой подумать, осознать. Понять, что нужно сделать сейчас, пока еще есть время…

Пока еще… Повисла тягостная тишина. Радосвета отвела взгляд. Святослав вздохнул тяжело и продолжил заполнять бумаги. Думы горестные в голове его теснились, грудь сжимали, словно обручи стальные. «Как же так? Ну как же? Как?» – кричал он мысленно самому себе, не подавая вида Радосвете. Он не желал делать ей еще больнее и повергать подругу в еще большую кручину.

Когда-то он любил ее, как девицу. Да сказать никак не решался. Все страшился Святослав, что Радосвета отвергнет его, и дружба их окажется разрушенной, а то и вовсе сгинет. А позволить свершиться этому Святослав не мог, уж больно их дружбой дорожил, а потому, таил от Радосветы свои чувства. От безответной любви исцелила его Василиса. Вошла в его жизнь, словно дуновение весны, и понял Святослав, что отныне – она его судьба. Или ему лишь так хотелось? Святослав был уверен в своих чувствах, но сегодня…

Скорбная весть о здравии подруги посеяла в нем зерно сомнений. Он украдкой кинул взор на задумчивую Радосвету. Отметил хрупкие, поникшие плечи, взгляд, подернутый печалью, и сердце его сжалось от горечи. Сколько ей осталось? Мало. Совсем мало, он знал об этом. Осознавал, что дни ее сочтены, и совсем скоро в мучительной агонии сгинет та, что ему дорога. В этот миг он с изумлением и безысходностью почуял, как затеплилось в груди то чувство, которого он так страшился и желал похоронить.

Да не вышло, видимо…

– Слава, я пойду, – молвила она тихо, едва слышно. – Ты все мне рассказал, и мне пора.

– Рецепты не забудь, – ответил он. – Этот препарат строго рецептурный, без него ничего не продадут.

– Мне это известно, – слабо улыбнулась в ответ Радосвета. – Заболев, я не перестала быть врачом.

– Рада, может быть, все-таки подумаешь о переезде в город, а? Тебе здесь будет лучше.

«С твоим диагнозом» – про себя додумал Святослав.

– Ну, уж нет, – не согласилась Радосвета. – Лучше мне здесь точно не станет, если не хуже. Ты меня знаешь. Душит меня город, не могу я здесь. Воздуха не хватает. Я будто в тесной клетке…

– А в деревне твоей цивилизации не хватает, – перебил он ее.

– Не деревня, а поселок, – поправила его подруга.

– Мы бы с Василисой помогли тебе с переездом, – предложил Святослав.

Радосвета вновь несогласно качнула головой.

– Благодарю, но не стоит. Я ни за что не смогу жить там, где звуки шумного города заглушают голос природы. И мне дорог мой дом на земле. Как и та земля.

– Чудная, ты, Радка. С самого детства. Знаешь, будто бы и не из этого мира. Или из времени другого.

Радосвета слабо улыбнулась.

– Ну, уж какая есть. Прошу любить и жаловать. Пока есть время.

Пока есть время…

Повисла тягостная пауза. Они смотрели друг на друга, и невымолвленные слова висели в воздухе меж ними, словно марево.

– Ладно. Пойду я, – и Радосвета встала и направилась к двери.

Он проводил ее на улицу, и долго смотрел ей в след, чуя, как тоскливо воет зверем и стонет где-то глубоко в груди, в предчувствии неизбежной скорби. «Она умрет. Радосвета скоро умрет. Она уже умирает!» – кричало его внутренний голос, и Святослав ясно почувствовал, как осмысление беды непосильным грузом давит на его плечи. Бессилие перед горем, что нависло над Радосветой, горьким ядом расползалось по венам и застило весь белый свет.

На один короткий миг захотелось ему догнать подругу, да признаться в давних чувствах, окутать в крепких объятьях и исполниться надеждой, что смерть ее обойдет. «Лучше признаюсь во всем. Когда-то же я должен был решиться на это», – промолвил он негромко сам себе. Он уже помыслил, как молвит сейчас главные слова, увидит, как распахнутся удивленно глаза Радосветы.

Сделал шаг и… Остановился. Наваждение схлынуло, оставило лишь глухое отчаянье с привкусом горечи, да твердую мысль, что ныне поздно для признаний. Давно уже поздно.

Радосвета обернулась и махнула рукой на прощание, а затем скрылась из виду, свернув на соседнюю улицу. Тяжко вздохнул Святослав, да понуро побрел обратно. От бессилия хотелось выть отчаянно, кричать до жгучих слез.

Почему все так, ну почему? Как же горько, боже, как безумно горько!

Она умирает… Она уже умирает! Светлая радость меркнет во тьме. Радосвета скоро умрет…

Глава 3. Великий Полоз

Над поляною хмарь – там змеиный ждет царь,

За него ты просватана.

Мельница,

«Невеста полоза»

Вдали от шумного города ей свободнее дышалось. Здесь не давили на нее своей громадой исполинские хоромы из стекла и бетона, и воздух был слаще. Звуки большого города оглушали ее, назойливо гудели в голове, подобно пчелиному улею, и чуждыми казались до невыносимой боли в висках. Здесь же на опушке векового леса ничто не заглушало звуков матери-земли, что ласкали, будто песнь чуткий слух Радосветы.

Такой она была всегда. С самого рождения своего ей дано было слышать, видеть и ведать больше, чем другим. Таков удел той, что уродилась ведуньей. Не каждый способен голос природы слышать, но слуху молодой ведуньи, он стал привычен за все ее лета. И так она сроднилась с ним, срослась душой и привязалась телом, что так и не смогла привыкнуть к жизни в большом городе. Все ее в нем угнетало. Колдовские и телесные силы покидали девицу, стоило лишь подольше в городе задержаться. Так и решила Радосвета работать в городской лечебнице, но после работы мчалась поскорей домой в родной поселок. В пору своего учения часто она рвалась в деревню к бабушке, стоило лишь выдаться свободному дню.

Лес на этих землях стоял веками, и пока еще не был тронут рукой человеческой, что жалости не ведала порой. Отрадно было Радосвете приходить сюда по тропинке – то зеленой, то устланной золотыми листьями, то по хрусткому снежному покрову.

И сегодня она вновь сюда пожаловала, обуянная грустью и задумчивая. Боль нещадно сжимала ей голову, сдавливала грудь, и знала она, что нужно лишь скорей ступать к месту силы, там, где нет плодов человеческих творений, где только первозданная сила матери сырой земли. Там ей станет легче, боль пройдет, словно и не бывало – так учила ее бабушка. Радосвета понимала, что никакое место силы не вернет ей прежнего здравия, не заберет смертельный недуг. Но все же, ступая по лесным тропинкам, она ощущала, будто боль, усмирить которую она уже не могла без сильных снадобий, понемногу отступает. Конечно, ненадолго. Конечно, она вернется. Теперь она с ней до самого конца…

Босая, простоволосая, в длинной цветастой юбке до пят, ступала она по весенней тропе. Дикие травы клонились к ней, льнули к ее ногам, шептали ей ласково, успокаивали. Ветер напевал ей древние песни о вечном, и озерная вода покрывалась рябью, молвила ей о своих тайнах.

Радосвета присела на согретый солнцем камень. Вздохнула, и подставила лицо солнечному свету, смежив веки. Ветер лениво играл ее гладкими прядями, что медно-золотой рекой струились вдоль ладного тела. Девица вновь прислушалась.

– Не беги от неизбежного, Радосвета! – услышала она средь трав, и ей стало горько.

– Так я и не бегу никуда, – с грустью молвила она в ответ, вспомнив о страшном недуге.

Ее дни сочтены. Но не пожалела она об отказе от лечения. Знала ведь, что напрасно все, когда смерть по пятам шагает. А потом… Что потом с ней станется, думать совсем не хотелось… Радосвета терялась в словах, пытаясь придумать, как же сообщить эту весть родному брату. Ее печалила мысль о том, как тяжко придется ему – вновь хоронить близкого человека. Протяжный вздох вырвался из груди. Одинокая слеза блеснула на ресницах и сорвалась вниз. Налетел ветер и принес с собой шепот трав.

– Не беги от неизбежного! Не беги! Не надобно это! Неизбежно… неизбежно… неизбежно…неизбежно…

Тоска и уныние сдавили ей грудь. Мысль о скорой неизбежной смерти сковала льдом ее нутро, и Радосвета даже не могла понять – это смирение или она так потрясена, что еще не до конца осмыслила? Всего горше было ей за тех, кому она дорога.

Травы вновь зашептали:

– Неизбежно… неизбежно… неизбежно, Рада…

– Знаю, что неизбежно, знаю, – понуро ответила она.

– Не ведаешь ты ничего, не ведаешь…

Радосвета подавила тяжкий вдох. Воззрилась на цепочку с потемневшим оберегом – еще одно худое знамение. Маленькую малахитовую ящерку с золотым венцом на крошечной голове она носила с детства, да только за последние несколько месяцев темнеть начала ее ящерка. Будто малахит в обсидиан медленно превращается, черный, как безлунная ночь. Теперь лишь хвост ящерки оставался малахитовым.

Дуновение ветра принесло ей вновь шепот трав. Зелень листвы напевала песнь свою об уходящих вешних днях. Под сенью дерева кедра задумалась Радосвета, да так крепко, что не услышала голоса тихого, да незнакомого, что позвал ее. Потом все же встрепенулась, сбросила оковы печальных дум, да по сторонам огляделась. Никого! «Померещилось» – решила девица.

А потом обернулась, и не поверила собственным глазам. От изумления Радосвета вскочила с камня.

Девичий вскрик спугнул стаю птиц с того самого кедра. Надо же, какое диво перед ней – самый настоящий полоз! Огромный, с золотою шкурой, да глазами такими же золотыми. Хвост его свернулся кольцом на траве, пока сам полоз над землей приподнялся, и будто бы разглядывал Радосвету.

– Великий Полоз, – прошептала она, не в силах пошевелиться.

Испугалась девица такого невиданного чуда, но стоило ее глазам встретиться с глазами полоза, как позабыла девица о страхе, и воззрилась уже без робости на иномирного гостя. Околдовал ее змеиный взор, заворожил девичий разум, утянул в свою бездну золотого взгляда.

Так и смотрели они друг на друга, не в силах отвернуться. Драгомир в змеином облике и Радосвета. Невеста и жених.

– Так вот, какая ты, невес-с-с-ста! – тихо молвил князь.

Не успела девица понять, что к чему, как силы покинули ее тело, да веки сомкнулись. Она покачнулась, будто тоненькое дерево на ветру, и лишилась чувств.

Драгомир не мог ничего сделать, пока находился здесь в виде духа. Он тут же оказался рядом с девицей, лежащей на траве. Ему вдруг стало любопытно – она так же сладко пахнет наяву, как и во сне? Наклонился князь к невесте, втянул воздух у ее виска и учуял дивное благоуханье. Еще слаще, чем во сне. Так похоже на малину и вереск, и что-то медвяно-манящее. Запах неодолимого соблазна и хрупкой девичьей нежности. Вблизи девица оказалась еще краше.

А вот и оберег, подаренный его матерью. Оберег из малахита, самого лучшего в Златославии, что таил в себе силу жизни и многие лета даровал Радосвете здравие. Нынче же он почернел. Худой знак, ох, какой худой! На исходе силы его, а раз чернеет камень, значит, то, кто его носит, тяжко болен. Без оберега Радосвете худо станется.

А вот и знакомое кольцо на безымянном пальце. То самое – золотое, с малахитом и змейником, что когда-то давно принадлежало его матери.

Радосвета вздохнула, закашлялась во сне. В уголке рта показалась капелька крови. Точно девица хворая. Кто знает, сколько ей осталось жить?

Где-то в самой глубине души у Драгомира что-то встрепенулось. Жалость? Сожаление? Но князь не стал разгадывать собственные чувства, тут же их отринув. Это он умел уже давно.

– Драгомир! – голос волхва доносился будто сквозь толщу воды.

Значит, время на исходе, и пора возвращаться обратно в свой мир. Девица что-то неясно забормотала и пошевелилась. Значит, жить пока еще будет. А там… У каждого свой черед, с которым мы не в силах спорить. Судьбу не обманешь, и князь однажды это уяснил. Уроки судьбы, как правило, суровы, а подчас и вовсе жестоки, зато с первого раза ясны.

Последнее, что видел Драгомир – как распахнула девица малахитовые глаза, и посмотрела в небо. А потом он снова вернулся в собственное тело.

– Ну что, узрел свою нареченную? – спросил Ведагор с хитрым прищуром.

Слово «свою» резануло князя, и Драгомир скривился.

– Не моя она, не выдумывай, – отмахнулся князь от слов волхва.

– Так как же, не твоя, раз мать тебе ее сосватала еще до рождения? – и Ведагор всплеснул руками.

– Перестань, – снова отмахнулся князь. – Мало ли, что там матушка моя себе надумала. Сколько уж лет с той поры утекло.

– А что же кольцо Василины? При ней али нет? – не унимался волхв.

– Да все при ней! И кольцо матери, и оберег ее малахитовый. Почернел, правда, весь почти. Хворая эта девица, и крепко хворь ее взяла. Может быть, и жить ей недолго осталось. Кровь у нее ртом идет, сознание теряет.

– Да-а-а, дело худое, коли так, – Ведагор задумчиво почесал затылок. – Что же делать будешь, князь?

Драгомир на это удивленно приподнял брови.

– Что делать? То же, что и намечал – собирать в поход дружину и идти разбираться с Изворской волостью. А там, если не врет молва, так и князя придется другого сажать взамен Горислава.

– А что же девица?

– А что с девицей? Мне до нее никакого дела нет. Мне нужно было знать, кто она такая и зачем приходит в мои сны, и к чему это все. Я страшился, что для меня какой знак дурной, а оказалось – что не во мне дело.

– То-то же и оно, князь! – с жаром воскликнул волхв. – Недаром она приходит к тебе! Никак связь между вами имеется. Зовет ее душа тебя, и даже миры ей не преграда. Спасать ее надо…

– Спасать надо целостность моих земель. И людей, коим не посчастливилось оказаться под пятой у волостного князя-предателя. И мыслить о том, как не растерять то, что от отца мне досталось, а то и приумножить. Благоденствие и процветание Златославии – вот о чем я должен радеть, Ведагор, чем жить и о чем беспокоиться. А не о девице, которую даже знать не знаю. На одной чаше весов – ее жизнь, на другой – людей моего государства. Неужели ты думаешь, что я задумаюсь над выбором?

– Все-таки ж невеста, Драгомир.

– Златославия – моя невеста, – отрезал князь.

– Ну не стала бы Василина просто так тебе девицу какую-то сватать, – не унимался волхв.

– А она не обмолвилась тебе, к чему задумала сватовство это?

Ведагор развел руками.

– Матушка твоя была девой своенравной, да себе на уме. Сказала – так должно быть, а уж почему – промолчала. Одно слово – Малахитница! Никак ведала она о чем-то важном! Может, задумала что. А вдруг невеста твоя непростая?

Драгомир начинал терять терпение.

– Она землянка, Ведагор! Жительница Земли! Ты сам знаешь многое об этом мире, мне не нужно пояснять. Что в ней может быть особого? Да ничего! Дитя железного мира, отринувшее свои корни и знания предков.

– Благолепная⁷ хоть? Казистая?

– Хороша, не без этого. Природа-мать на нее не поскупилась, – признал Драгомир. – Да только сам знаешь – красотой сыт не будешь. Снаружи красота, внутри пустота. Одно слово – девица из железного мира. Обойдемся и без таких невест.

Волхв на это тяжело вздохнул, и сокрушенно покачал головой.

– Жаль, Драгомир. Не руби с плеча, обдумай это дело.

– Мне нужно готовить поход. Вот после него и разберусь с навязанной невестой.

– А если не доживет до срока?

– Значит, такова ее судьба. Ее еще никто не обманул. И спорить с ней – себе дороже. Я великий князь. Я принадлежу этой земле. О ней пекусь и радею. И в этом – смысл моей жизни. А все остальное – мирская суета. Не для меня это. Это мне стоило понять давно, а я не понимал. Но жизнь это исправила.

Волхв смотрел на князя с сожалением и тоской. Он помнил его другим, совсем другим, и сейчас Ведагору было невыносимо скорбно видеть, как Драгомир, которого он помнил еще озорным юнцом с горящими глазами, самовольно оградил себя от всего, что наполняет жизнь светом.

– Негоже Драгомир. Негоже это – сердце то свое запирать от радостей земных. Ты сам себя казнишь, – умоляюще промолвил Ведагор.

– Я принял это добровольно. И ни о чем не жалею, – отрезал великий князь.

Воцарилось тяжкое молчание. Его нарушали только птичьи голоса, что доносились с улицы, треск горящего свечного фитиля, да тиканье маятника временеметра.

– Кажется, будто бы только вчера ты взошел на престол великокняжеский. А уж седьмое лето минуло. Быстро пронеслись лета. И ты так изменился, Драгомир. Ведь все по-иному было. И ты был иным, князь. Мне горько… Горько за тебя, – признался старец.

– Все мы когда-то были иными, – заметил Драгомир. – Но все меняется. И все проходит. Абсолютно все. Моя радость – процветание моей земли. Тем и живу. Не жалей меня. Это мое бремя, и я буду нести его всю жизнь. Благодарю тебя за помощь, Ведагор. Мне идти пора.

Волхв помрачнел, но боле не спорил и проводил Драгомира до калитки.

Об оставленной невесте князь думать не желал и мысли эти от себя гнал. Ее стоит скорее забыть, изгнать из памяти пламенные волосы и малахитовый огонь ее глаз. Драгомир не обмолвился об этом волхву, и ни за что не признался бы ни одной живой душе, что безумно страшился еще хоть раз в жизни познать привязанность к кому-то, прикипеть душой. Тому, кто не привязан, боль потери неведома. А значит, он никогда не увидит боле свою невесту. Чтобы не приведи боги, протянулась между ними незримая нить, не возникло это ядовитое, губительное для него чувство душевной привязанности, от которого он бежал, словно зверь от огня. Ни к чему это – думать о той, что уже одной ногой в могиле. Нельзя привязываться к той, что умирает.

Его невеста скоро умрет. А он будет жить дальше – столько, сколько отвели ему боги на этой земле и сделает все, чтобы не посрамить память предков, славные подвиги отца и родные земли Златославии.

***

Радосвета сидела на траве. Она поджала ноги, смотрела, как в гладком зерцале озера отражаются облака, и силилась понять – что же это было с ней? Морок? Наваждение? Или знамение какое? Может, приключился с ней солнечный удар? От того и померещилось ей диво небывалое. «Неужто настоящий змей здесь был? Тот самый Великий Полоз из сказов? Зачем же он явился? И был ли он на самом деле?» – размышляла про себя Радосвета, и пыталась с мыслями собраться.

В памяти отпечаталось золотое змеиное тело полоза, да горящие золотым пожаром огромные глаза. Они смотрели на Раду, смотрели неотрывно, будто проникали в самую душу, доставали до дна. Полоз исчез, словно его и не бывало. Но встреча с ним поразила Радосвету до глубины души, и она в этот миг ясно осознала, что никогда не сможет это позабыть.

Она отерла рукавом кровь с губ, поморщилась, ощущая вкус металла и соли во рту. Рядом с ней осталась лежать принесенная фляга с водой. Радосвета прополоскала рот, сделала пару глотков, поднялась на нетвердых ногах и побрела домой. Как во сне дошла она до своего двора, зашла в дом и без сил упала на узкое ложе в гостиной. Ее веки сомкнулись, и Радосвета помыслила, что вот сейчас, пять минут, и она найдет в себе силы встать.

Она тут же уснула.

И снилась ей бездонная лазоревая высь небес, и удивительные крылатые существа, огромные, величественные, похожие на драконов. Виделись ей яркие всполохи костров, хороводы и песни, мелодии которых трогали что-то в самой глубине души Радосветы, какие-то неведомые струны, и они вторили той музыке, несли ее душу куда-то сквозь миры и расстояния, навстречу безудержному веселью, радости и счастью.

Ей снился блеск золотых глаз, и блики огня отражались в них. Черная полоска звериного зрачка притягивала взгляд, и ей так сложно отвести свой взор, и не смотреть в эту золотую глубину. Так легко потерять себя в плену нечеловеческих глаз. Так просто идти по узкой неведомой другим тропинке на тихий, будто шелест ветра, зов чьего-то голоса, что манит так неистово. Голос низкий, грудной, бархатный. Он что-то шепчет… Зовет ли куда? Обещает ли что-то? Смеется ли над ней, растерянной и наивной?

Стук в окно вырвал ее из объятий дивного сна. А затем, вновь и вновь повторился. Радосвета резко вскочила с ложа, и схватилась за голову, что пошла кругом. Зыбкий туман сна, опутавший ее разум, окончательно развеялся, и девица, пошатываясь, поспешила к входным дверям. Вечерняя заря заглянула в окно, да наполнила комнату розовым свечением.

– Рада! Рада, ты дома? – позвал ее из-за двери тревожный женский голос. – Это Света. Мне помощь твоя нужна.

Девица открыла дверь. На пороге дома стояла женщина и дитя пяти лет.

– Рада, помоги нам, я прошу тебя! Дочь моя на днях собаки испугалась, так теперь и во сне кричит, и спит плохо. От вида собак трястись начинает, в истерике бьется. Нам бы испуг вылить…

– Хорошо. Сейчас все сделаю, – кивнула Радосвета. – Сажай девочку на порог лицом к выходу. А я сейчас принесу все, что нужно.

Молодая ведунья ушла в трапезную. Там достала глубокую чашу, плеснула туда непитой воды. Поставила на огонь мелкий корец с кусочком воска. Как только все было готово, вышла к посетителям. Тепло улыбнулась маленькой девочке, что робко озиралась по сторонам.

– Не бойся, это не страшно, – успокоила она дитя, и девочка улыбнулась в ответ.

От детской улыбки кольнуло сердце Радосветы тоненькой иголочкой неизбывной печали, но ведунья отогнала посторонние мысли. Лучше не думать сейчас, и не вспоминать…

Встала с плошкой над головой у девочки, принялась водить по кругу корцом против часовой стрелки, да заговор читать.

– Выливаю испуги, переполохи за пороги. С костей, с мощей, с жилочек, с прожилочек, с ретивого сердца, с алой крови, с буйной головы Владиславы. Воистину.

Повторила трижды слова заговора и вылила воск струйкой в плошку с водой. Когда воск застыл, ведунья достала его и положила на ладонь.

– Вот видишь, голова собачья. И пасть оскаленная. И завитки вокруг. Крепко Владушка собаки испугалась. Ну ничего, ничего. Это поправимо. Сегодня вылили, и завтра приходите. Третий раз может и не понадобится.

Светлана поблагодарила Радосвету – оставила на столе десяток яиц, крынку молока, крупы гречневой и несколько свежих испеченных пирожков, завернутых в салфетку. За ведовскую помощь Радосвета не просила денег. Всегда говорила – благодарите по силам. И люди приносили ей продукты, хотя бывало и так, что давали деньги. Но их она в руки не брала – просила класть на стол или оставить у порога, как учила ее бабка.

– Все удивляюсь, как это вот в тебе уживается – знания народные и врачебные, – промолвила Светлана перед уходом.

– Одно другому не мешает, – пошутила ведунья и проводила мать с ребенком за калитку.

Воду из-под воска Радосвета вылила за двором, и там же закопала тот самый кусочек, приговаривая под нос: «Мать сыра земля, всё дурное забери, всё очисти и сними, плохое схорони, мне, Радосвете, здоровье возврати.

Горькая усмешка посетила ее губы, и в девичью душу снова постучалась скорбь. Тяжкие мысли обуяли Радосвету с такой силой, что стало тяжело дышать. «Здоровье возврати…Здоровье… Нет у меня теперь этого здоровья. И за что мне это все?», – молвила она самой себе и вздохнув, направилась обратно во двор. Ветер покачивал садовую подвесную скамейку. Присев на нее, Радосвета вздохнула, поправила шерстяной платок на заострившихся плечах, да на небо воззрилась ночное.

На улице смеркалось, и ночной сумрак иссиня-черным пологом опускался на тихие улочки селения. Уральская ночь дышала прохладой, ее густые, смоляные сумерки кутали дома и лес, что простирался позади дворов. Его вековые деревья устремлялись ввысь, пронзали небо кронами, и казалось, что звезды вот-вот упадут прямо на ветки. Стрекотали цикады, пели сверчки, а Радосвета качалась на скамье, и мысли ее были по-черному тоскливыми. Она любила родные места, и дом любила этот, что остался от бабушки, любила брата Владимира и друга детства Святослава. Близилось лето – шумное, теплое, бархатное, наполненное звездным светом и пением птиц. Ей отчаянно, до яростных слез хотелось жить, но упрямое предчувствие неминуемой смерти сжимало ей горло. И того невыносимей была для молодой ведуньи мысль, что следующее лето она может уже и не встретить. Эти думы черной хмарью заполнили ее нутро, и тоска нестерпимо прожигала ей грудь.

Слезы тихими дорожками побежали по бледным щекам. Радосвета не желала их сдерживать. Сейчас, в одиночестве, там, где когда-то они с бабушкой вдвоем сидели, ведунья острее ощущала полынный вкус своей беды. И не было ей от страха и смерти спасения, черная тень мелькнула и истаяла за ее спиной.

Вдоволь поплакав, Радосвета вернулась в дом. Глаза ее скользнули по календарю на стене. Ведунья остановилась, и снова воззрилась на число. Запоздалое осознание озарило ее память яркой вспышкой.

«Не ходи в лес в день Змейника, Рада! Колдовства не буди древнего! Не испытывай судьбу!»

Неужели сегодня тот самый день? Сердце забилось в беспокойном беге.

Как она могла забыть?

Глава 4.Зверь

Лиха не ведала, глаз от беды не прятала.

Быть тебе, девица, нашей – сама виноватая!

Мельница,

«Невеста полоза»

В тот день у юной Радосветы разболелась голова, и она, по обыкновению, разулась, желая ощутить связь с матерью-землей. Так постепенно проходили головные боли, снадобья которые не брали. Под присмотром бабушки Русланы бродила она по траве позади двора, да в сторону леса поглядывала. Тянуло ее туда. Руслана разрешала внучке отлучаться в лес, где таилось место силы – древние дольмены. Она и сама туда хаживать любила, кроме дней Змейника. В эти дни избегала она походов в лес, а Радосвету лишний раз и за двор не пускала. Все боялась, что заманит внучку и заберет с собой сам Великий Полоз.

Руслана нарушила договор с Хозяйкой Медной горы, и теперь страшилась ее гнева. Что ждало бы ее дорогую кровинушку в мире неизведанном? Этого старая ведунья не желала знать, а потому решила – ей по силам оставить Радосвету в родных краях.

Руслана избегала лесов в день Змейников – Осеннего и Вешнего. А когда подросла Радосвета, бабка надела ей шнурок с подвеской-оберегом, что должен был скрыть ее внучку от зорких глаз Великого Полоза и Малахитницы.

И каждый год в канун Змейника старая ведунья вспоминала, да приговаривала своей внучке: «Не ходи в лес в день Змейника! Не буди колдовства древнего! Не испытывай судьбу, чтоб не забрал тебя с собою змеиный царь-полоз! Золотые глаза его тебя околдуют, голос заворожит…»

– Бабушка, зачем я ему нужна? Что с меня взять? – удивилась тогда Радосвета.

– То же, что и с девицы любой незамужней – ее девичество и красу.

– И зачем ему мои девичество и краса? – не понимала Рада.

– А вот любы ему, как говорит молва, девицы человеческие. Каждую весну, в день Змейника Вешнего, когда земля согреется солнцем, змеи приходят в наш мир из своего подземного царства. Греются они после долгой зимы, да свадьбы свои змеиные играют. И коль увидишь эту свадьбу ты своими глазами, так и заворожит тебя змеиный царь, что на той свадьбе гость почетный, и станешь ты его невестой!

Все лето будет во снах тебя томить, бередить твою душу, покоя не давать, а как наступит осень, да день Змейника Осеннего настанет, тогда и позовет он тебя за собой, в мир подземный. Уходят в этот день все змеи в свое царство змеиное, выслушивают указания покровителя своего – бога Велеса, а потом прощаются с нашим миром до самой весны. А коли засватал змей по весне девицу, так она за ним и уйдет колдовскими тропами. Ищи потом, свищи. Днем с огнем не сыщешь! А потому, Радочка, помни всегда о Змейнике и в этот день не ходи со двора. А коли свадьбу змеиную где увидишь – отводи глаза! Не буди колдовства древнего!

И Радосвета помнила бабушкин наказ. Даже после ее смерти. И никогда его не нарушала. До вчерашнего дня. В расстроенных чувствах, убитая горем, поддалась она неизбывной тяге к месту силы, и позабыв о запрете ушла в лес.

Золотые глаза горят голодным огнем. Золотая шкура отражает солнце. Тихий голос с хрипотцой о чем-то молвит тихо-тихо.

Неужели ей привиделся сам змеиный царь – Великий Полоз? Или не привиделся вовсе?

Радосвета задумалась, но тут же зашлась надсадным тяжким кашлем, согнулась пополам. Отняла ладонь от губ, да с ужасом посмотрела на пятно крови. В груди разрасталась ноющая боль.

«Какая разница теперь, привиделся мне змей или не привиделся, когда мои дни сочтены? Вряд ли царь всех змей заполучить желает умирающую невесту», – рассудила вслух Радосвета.

Она не должна была родиться. И все же, родилась, чудом избежав смерти в материнской утробе. Врач, что ее матерь наблюдал, удивлялся, говорил, что это небывалое чудо, провидение свыше. Будущую мать проверяли десятки врачей, и никто так и не смог объяснить, как же так вышло, что дитя, умиравшее в утробе, исцелилось и родилось в добром здравии. Правду знали лишь Милада и Руслана. Радосвета народилась в срок – крепкая, ладная девочка с золотисто-огненным пушком на маленькой головке. Цвет волос ей достался от бабушки. Только цвет глаз – яркий, колдовской, малахитовый, какого во всем их роду не сыщешь, будто бы напоминал, по чьей воле она появилась на свет.

С детства Радосвету тянуло в места силы. Она чуяла их своим ведовским нутром, и шла туда и в печали и в радости. С ней всегда был тот самый оберег, отданный когда-то малахитницей. А вот колечко золотое, что должно было стать обручальным, бабка Руслана спрятала в свой сундук и никогда его внучке не показывала.

Радосвете была неведома тайна ее рождения. Не ведала она и о кольце, Малахитницей для нее уготованном. Знала лишь, что оберег – малахитовую ящерку всегда должна носить с собой, да подвеску, сотворенную бабкиными руками, с наговорами, защитными резами, особыми камнями и ведовскими знаками.

Мазнули пальцы по шее привычным жестом. Но шнурка не нашли. Отогнула Радосвета ворот рубахи, но шнурка с оберегом на груди и след простыл. «Да как же так? Неужели потеряла?» – подумалось ей. В поисках пропажи озиралась девица по сторонам – вдруг где-то на полу оберег затерялся и лежит?

Поиски не принесли ей удачи. Оберег оказался безнадежно утерян. Радосвета тяжко вздохнула. Жаль ей было утерянной подвески. Все же бабушкиными руками сделана. Сколько девица себя помнила, он всегда был при ней. А сейчас она даже вспомнить не могла, когда же его потеряла. Поиски прервал звонок от брата.

Сердце Радосветы пропустило удар. Владимир ничего не знает. Как ему сказать? Как сообщить такую горькую весть? Как же ей жаль брата!

– Ну что, какие новости, сестрица? Не томи. Что сказал врач? – посыпались вопросы от Владимира.

Дыхание замерло в груди. Слезы собрались в глазах. Радосвета выдохнула. И с ее губ сорвалась ложь.

– Все хорошо! Это все-таки не онкология!

Она услышала, как Владимир выдохнул.

– Ну слава богу, слава богу! Фух, словно камень с души сняли, Рада! Я так волновался за тебя…

По щекам Радосветы бежали тихие слезы. Не смогла она признаться Владимиру, что смертельно больна. Не нашла в себе силы произнести имя своей смерти вслух. Ей не хотелось делать ему больно.

После разговоров с братом Радосвета собралась почивать. И устала вроде бы, да только не сразу уснуть удалось. Все ей вспоминался змей огромный, его горящие золотом глаза и слова неясные. И луна в окно светила ярко-ярко, и от света ее Раде не спалось. Но потом, все же взяла свое усталость, что за день накопилась, и девица сомкнула веки, уплывая в стану снов. И снился снова ей Великий Полоз…

***

Сытая нега после плотских утех обуяла тело Драгомира. Томление расслабило натруженные за день мышцы. Он покинул почивальню Красимиры под покровом ночи, не желая оставаться до утра. Он привык засыпать в одиночестве, и привычек своих не менял.

Войдя в свою почивальню, разделся до исподнего, лег на расстеленное прислужницей ложе. Стоило лишь смежить веки, как перед внутренним взором снова возникала рыжекосая землянка. А ведь он даже имени ее не ведает…

«Тьфу ты, вздор какой! К чему мне ее имя?» – проворчал в сердцах князь самому себе, и повернувшись на бок, засмотрелся на луну.

Ее яркий свет проливал серебро на голую бесплодную землю без единой зеленой травинки. Когда-то здесь радовал глаз дивный и прекрасный сад. И что только ни росло здесь – и родные цветы златославские и деревца с кустарниками, привезенные из-за морей. Каждую весну его любимый сад просыпался от зимнего сна, распускался, расцветал, благоухал, кружил голову медвяными запахами. Драгомир любил бывать здесь в редкие минуты уединения – самому или с дорогой зазнобой. Этот сад помнил самые сладостные часы его жизни. А потом он так же медленно умирал, как и сам Драгомир внутри…

Не заметил князь, как воспоминания восстали из минувших лет, подобно призрачному мороку, да царапнули по шрамам на сердце. Он прятал эти шрамы ото всех, и даже самого себя. Он гнал прочь те события прошлого, что вызывали горестные мысли и смертную тоску. Он не позволял себе грустить о том, чего нельзя теперь вернуть. Драгомир больше не желал погружаться в скорбь, но порой это губительное чувство с горьким полынным привкусом само стучалось в его душу, приходило без спроса, заполняло нутро беспроглядной тьмой и вызывало череду воспоминаний, от которых хотелось бежать без оглядки. Бежать и бежать, да хоть на край мира, заталкивать как можно глубже отчаянный звериный вой, лишь бы не сдаваться в их невыносимый плен! Он никогда не станет прежним, никогда. Но Драгомир все еще ждал того дня, когда же его сердце с этим окончательно примирится.

Сознание князя ускользало в объятия сна, и чудилось ему, как в ярком свете полноликой луны распустились чудные цветы, потянулись к темному небу, к россыпи звезд, а теплый ветер шепчется с листвой на гибких ветках. Драгомир уснул.

Он вновь стоял на берегу того озера, где впервые узрел свою невесту. Отражение луны дрожало в его зерцальной глади. Но какая-то неведомая сила манила его прочь – туда, где виднелся высокий забор деревянный, и краснокаменный дом. Вмиг Драгомир оказался у приотворенной калитки, и, недолго думая, вошел. Чужой двор встретил его безмолвием ночи и безлюдными дорожками. Драгомир осмотрелся. Двор небольшой, небогатый, но ухоженный, аккуратный и чистый. Зелень бушует повсюду, и это бросается в глаза – цветы, кустарники, деревья.

Но его тянет отсюда в дом. И Драгомир поддался этой тяге. Легко отворилась незапертая дверь. Князь вдохнул, и знакомый запах заставил вздрогнуть сердце. Малина, вересковый мед… Так сладко и упоительно пахнет! И он словно дикий зверь идет на этот запах, он жаждет вдыхать его глубже, ощущать на языке, наслаждаться им. Увлеченный запахом, Драгомир почти не видит обстановки дома. Все о чем он мыслит в этот миг – в полной мере ощутить этот соблазнительный запах нежного девичьего тела. Такой сладкий и неповторимый. Такой желанный сейчас.

Вдох и выдох. Снова протяжный вдох. Малина и вересковый мед на языке. Разум туманится порочным желанием. Оно вспыхнуло искоркой лучины где-то в глубине его нутра и быстро разошлось огнем по жилам. Драгомир открыл дверь, и запах стал настойчивей. Это оказалась девичья почивальня. А на койке – та самая девица, его земная невеста. Драгомир застыл, жадно вперив взгляд на распростертое тело. Лунный свет омывал его, прогоняя мрак и тени, подсвечивал кожу. На девице надета странная исподняя сорочица, совсем короткая – едва бедра прикрывает, куцая, на тонких веревочках, завязанных на плечах. Бесстыдный выкат на груди, до неприличия глубокий. Она вздохнула во сне. Пышная грудь приподнялась и опустилась. Одеяло съехало на пол, открыло длинные ноги с красивыми, крепкими икрами.

Желание бьется в крови. Желание к ней прикоснуться уже невыносимо. В лунном свете ее кожа белой кажется, словно молоко. Если прикоснуться… Какова она на ощупь? Так хочется попробовать…

Леденящий душу вой ворвался в его сознание, подернул дымку сна, и нещадно ее развеял.

Драгомир открыл глаза. Звериный вой – пронзительный, протяжный, жуткий, разносился по округе. За окном еще властвует густой ночной сумрак, а значит, до утра еще неблизко.

Хлопнула дверь горницы. В дверь почивальни громко постучали. Драгомир был уже на ногах, споро опоясывая кушаком рубаху.

– Драгомир! – послышался за дверью голос его брата и воеводы – Белояра.

– Входи, – велел князь, и Белояр вошел в почивальню.

– Князь, зверь воет. Только вот слышишь ли – не пес и не волк это.

– Слышу, – кивнул Драгомир.

Вой не прекращался. Стылым ветром он проникал в сознание, остужал кровь, будил потаенные страхи.

– Волколак. Точно волколак, – промолвил Драгомир. – Собирай дружину, Белояр. Мы должны убить его.

На башнях города тревожно заголосили колокола.

– Да, – коротко ответил воевода и покинул почивальню князя.

Прошло совсем немного времени, и Драгомир с дружиной держал путь туда, где до сих пор выл волколак. Дорога вела их к окраине города, в один из посадов, за которым простирался лес.

Тревога неотвратимо расползалась по улицам. По пути к дружине присоединялись вооруженные мужчины – женатые мужи и холостые молодцы. Оставшиеся в домах, спешно запирали двери, закрывали окна и молились богам о милости.

Защита от нападений нежити и опасной нечисти издавна существовала в каждом городе Златославии, и все же, слишком часто в последнее время стали случаться несчастья от встреч с порождениями тьмы. Будто защита столицы слабеет. Мысль об этом беспокоила Драгомира, и всю дорогу к месту волколака он думал о причинах. Кажется, ему снова нужен совет старшего волхва. Ведагор словно почуял мысли князя. Его конь тихо заржал, и волхв оказался подле Драгомира.

– Тебе надобно быть в конце строя. Ты не воин, – напомнил князь Ведагору.

– Еще успею скрыться, – возразил волхв. – Слабеет защита города князь, вот в чем беда. Бреши в ней появились, неужто сам не видишь?

– Вижу, – ответил Драгомир.

– Оттого-то и нечисть заходит к нам. Чует она бреши эти.

– Почему это происходит? Отчего защита слабнет? – спросил князь у волхва.

В глубине души он страшился услышать ответ, что дело в проклятии, что уже много лет отравляет его существование.

– В волховицах дело, в Ведающих, – произнес Ведагор. – Точнее, в том, что их больше нет. Прогневались боги на нас, Драгомир. Что не уберегли ни одной.

– Мы продолжим искать их, – заверил его князь. – Не может статься так, чтобы ни одной не осталось во всей Златославии. А коль не сыщем – пошлем гонцов в другие государства.

– Своя должна быть ведунья, князь. Чтобы с детства топтала землицу эту. Не примет чужачку матушка-земля.

Князь ничего не успел ответить. Душераздирающий крик взметнулся к небу там, откуда слышался вой, и оборвался, заглушенный свирепым рычанием. Послышались новые крики. Навстречу княжеской дружине выбежали перепуганные люди.

– Волколак! Задрал! Задрал Огнемира! Волколак! – кричали они.

Мужчины пришпорили коней, и вскоре дружина князя влетела на постоялый двор. Соскочив с коня, Драгомир тут же обнажил меч. Послал свою силу в оружие, и золотистое сияние прокатилось по лезвию. Лошади, почуяв близость зверя, испуганно заржали и назад попятились.

Дикий вой снова огласил округу. В крови Драгомира закипал праведный гнев. Он крепче сжал рукоять меча. Не ведая страха, он вместе с другими мужчинами бросился туда, откуда доносился вой. Между двух изб, и мимо амбара. Между ним и кузницей с развороченным входом и поломанным крыльцом сидел волколак. Не человек, не волк. Тело отдаленно напоминало крупное человеческое. Его покрывала густая, серая шерсть, шею венчала волчья голова с оскаленной пастью. Длинные могучие руки с огромными хищными когтями величиной не меньше пяди⁸. Облака рассеялись, и лунный свет стал ярче. Он осветил двор. В его холодном свете приглушенно багровели лужи крови. Откушенные части тел оказались разбросанными перед порогом кузницы. Неподалеку кто-то снова исступленно закричал. От зверя послышалось рычание и мерзкое чавканье. Волколак поднял морду от растерзанного тела с торчащими наружу ребрами и повернулся к мужчинам. Неистовый голод горел на дне кровавых глаз. Кровавая вязкая слюна стекала с морды на мохнатую грудь. Когтистая пятерня погрузилась в мертвое искалеченное тело. Мужчины осторожно обступали оскаленное чудовище, тесня его в угол амбара.

– Арканы! – скомандовал Драгомир, и веревки бесшумно рассекли воздух.

Волколак взвыл, дернулся, мотнул башкой. Лишь один аркан из всех достиг своей цели, тот, что был выброшен воеводой Белояром. Другой его конец молодец тут же кинул к деревянному столбу, там веревку споро подхватили другие и обвили вокруг, закрепляя аркан. Зверь ощутил себя в засаде и начал огрызаться по сторонам, пытаясь сбросить удавку. Его черные острые когти вспарывали землю и кромсали останки человека. Спущенные стрелы со свистом рассекли воздух, вонзившись в плоть волколака. Зверь еще больше заметался.

– Цельтесь в глаза и сердце! – громогласно крикнул Белояр.

Драгомир убрал меч в ножны и достал стрелу из колчана. Натянул тетиву и выстрелил. Казалось – вот-вот и стрела угодит в свою цель, но волколак смог увернуться. Новая стрела в руке Драгомира, натянутая тетива… Одному из дружинников удалось набросить на зверя еще один аркан. Чудовище ревело, скалилось, рычало, кидалось в разные стороны, будто не знало, на кого же наброситься в первую очередь. На сей раз пущенная Драгомиром стрела угодила зверю прямо в глаз. Волколак дернулся и взревел. Дружинники подступились ближе к чудовищу. Завязалась борьба. Зверь, ослепленный болью, беспорядочно размахивал лапами. Воины уворачивались и попутно старались задеть волколака мечом.

Как жаль, что не берет этих тварей огонь полозов!

Взмах оружия. Крепкая брань. Замах звериной лапы. Снова взмах меча, бросок вперед. Укол. Отскочить назад. И снова зверь кидается и воет. Замахнуться и полоснуть острым лезвием, вспороть толстую кожу волколака.

Еще одна стрела, запущенная в зверя, угодила в самое сердце. Замер на миг волколак, да на землю рухнул.

Краткий миг тишины, а затем ее разрушил победный возглас десятков голосов. Волколак повержен! Мужчины окружили мертвую тушу чудовища. Все стояли, дыхание затая, в ожидании обратного превращения.

Очертания звериного тела подернулись дымкой, смазались. И вот уже перед глазами великого князя, дружины и остальных лежал обнаженный юнец. Молодой, безбородый даже, русоволосый.

– То ли наш, то ли нет, – произнес с сомнением кто-то из мужчин.

– Нам нужно точно знать, наш это или чужак. А потому, сей же час, дайте клич по городу – явиться сюда старостам каждого посада, дабы осмотреть мертвеца, – приказал князь, и тут же началась суета.

Растерзанные тела кузнеца и его жены по завету Ведагора надобно было предать огню до заката. Двор заполнился горестными причитаниями родных убитой пары.

– Светозар, отпиши приказ о гривенной помощи родным погибших, – сказал Драгомир своему дружиннику, и тот молча кивнул, а потом тронул князя за плечо, остановил.

– Мыслится мне князь, что неспроста волколак Огнемира с супружницей задрал, неспроста. Супруга-то, может, и просто так попалась под звериную лапу, до кучи. А Огнемира он выбрал не зря. Обереги, что семьей этой сделаны, на всю округу нашу славились. А какие мечи он ковал…

Драгомир задумался. В мыслях его советника было разумное зерно. Только вот проще от этого не сделалось. И ясней, что поделать теперь, тоже не стало. Еще и князь волостной этот мятежный…

«Что ж все так навалилось», – проворчал Драгомир в сердцах.

– Беда одна не приходит, – тут же подметил боярин-дружинник Изяслав, хмуро провожая глазами рыдающую мать Огнемира.

– Боюсь, что наш поход на пару дней придется задержать. Пока хоть что-то не прояснится с этим нападением, – помыслил вслух князь, и стоящие с ним рядом дружинники согласно закивали.

На душе у Драгомира царила смута. И как не старался гнать он дурные мысли от себя, выходило из рук вон плохо. Ему казалось, что все это – только начало, что маячит впереди нечто еще более ужасное, и он никак не сможет это заранее отвратить.

– Отчего же волколак защиту колдовскую города смог одолеть, Ведагор? – спросил у волхва подошедший к нему Изяслав.

Волхв тяжело вздохнул. Все кто рядом был, замолчали, внимая каждому слову старца.

– Защита наша неполная. И полной быть не может, покуда сила ее однобока. Испокон веку мир и все сущее стоит на единении начал – мужского и женского, и это единение дает продолжение жизни. Так же и в колдовстве – для самых стойких заклинаний нужно единение двух колдовских сил – мужской и женской. А у нас только мужская и осталась. Без женской она быстрее слабнет.

– Беда у нас с этим, Ведагор, сам знаешь, – Светозар развел руками. – Неужели нет иного выхода?

– Нет, – припечатал волхв, и повисло напряженное молчание.

Мужчины хмуро переглянулись. Сказать на это было нечего.

Глава 5. Отражение

А нам еще зарю встречать

Холодным утром напевать

Как плачут травы росами

Кричит земля погостами

Мещера,

«Вечность белых январей»

Остаток ночи прошел в суете. Со всех посадов города ко двору покойного приезжали старосты, осматривали тело бывшего волколака, но никто так и не узнал этого молодца. А посему выходило, что покойный не из здешних мест. И как его сюда занесло – случайно или по чьему-то злому умыслу – оставалось неизвестным.

С восходом солнца, когда все старосты города осмотрели покойника, его тело предали огню, а прах затем развеяли над полем. Огнемира с женой родные готовили к погребальному обряду.

Все утро и до самого обеда Драгомир с Ведагором и его учениками ворожили над защитой города. И пусть у них не было женской колдовской силы, они должны были сотворить хотя бы то, что могли по мере своих сил. Заговоренную соль, смешанную с засушенной и измельченной крапивой и окопником рассыпали у каждых городских ворот и у стен по окраинам. В каждом дворе, избе и хоромах приказано было жечь все те же крапиву, окопник и чертоплох – в Златославии верили, что дым от этих трав отгоняет злые силы и защищает от дурной ворожбы. Запах тлеющих трав окутал княжеский двор. К обеду великому князю казалось уже, что никакой морс или сбитень не перебьет привкус дыма во рту. Он пропустил обед, желая управиться с защитой города за этот день.

Свечерелось. Драгомир вернулся в родные хоромы.

Ужин подали в гриднице – просторном зале, где князь заседал с младшей и старшей дружиной, а потому, здесь столовались только мужчины. Женская половина дома ужинала в общей хоромной трапезной. Княжеский стол изобиловал яствами. Были здесь и закуски из овощей и птицы, и пироги – курники, грибные, расстегай с капустой, с телятиной и зеленью, и холодец говяжий и птичий, и жареная дичь, и блины с икрой и красной рыбой, и солонина, и буженина, и каши с грибами и овощи с огня. Да только князь, уставший за бессонную ночь и хлопотный день бездумно поглощал еду, не чувствуя особо вкуса. Его мысли витали далеко. И как назло, нет-нет, да и появится в них та самая девица с огненными косами. «Ну почему она так врезалась мне в память?» – сетовал про себя Драгомир. И злился. На себя за слабоволие, на мать за ее молчание, да на девицу…

– Уж больно ты задумчив в последнее время, князь, – тихо произнес сидящий рядом с ним воевода. – Не случилось ли чего?

– На мой город напал волколак – этого по-твоему мало для задумчивости?

– Немало, – согласился Белояр. – Только ты не первый день отрешенный ходишь.

– О походе предстоящем думаю на Изворск, – ответил Драгомир.

И не соврал ведь, а все же утаил от давнего друга и брата свои знания нежданные об уральской невесте. Он не желал, чтоб о ней проведала хоть одна живая душа. Весть об этом должна была остаться между ним и волхвом и уйти в небытие.

– Мы проучим мятежника Горислава и его прихвостней, даже не сомневайся. Изворску пора напомнить, кто в Златославии есть власть, – Белояр поднял серебряный кубок с медовухой. – Ты же знаешь, Драгомир, твои люди тебе верны и никогда не подведут. Я всегда буду верен тебе.

– Мы утихомирим мятежный Изворск и вернемся с победой, – заверил его Светозар.

Звон кубков наполнил гридницу. Мужчины смеялись, разговаривали, наслаждались трапезой, и только князь не мог прогнать из сердца навязчивую тревогу. Почему он узнал о существовании невесты именно сейчас?

После ужина Драгомир, минуя хоромы своих наложниц, сразу ушел в свою почивальню. Князь расстегнул фибулу на своем плаще-корзне, снял его. После него освободился от кафтана, рубахи верхней с кушаком и исподней, стянул штаны с онучами, и остался в одних тонких шелковых портах. Сложил одежу в сундук.

После омовений вышел из помывальной, обернувшись мягким полотнищем. Яркая масляная лампа была погашена, и вместо нее горела свеча. Драгомир остановился напротив зерцала. До полуночи он старался лишний раз в него не заглядывать. Все равно в отражении ничего не изменится – все то же лицо и тело, покрытые змеиной кожей. Не змей, не человек, а застывшая между ними ипостась – вот оно, его проклятие. Вот, чем наградил его, умирая, темный волхв, полоумный служитель Чернобога. Так и носит Драгомир с тех пор эту личину с рассвета и до полуночи. Так и забудут скоро люди, каков из себя был их князь, пока его не прокляли. Если бы дело было только в лице…

Драгомир отвернулся от зерцала. Отмахнулся внутренне от горестных дум. Что-то часто они в последнее время к нему приходят. Что с ним происходит?

Драгомир подошел к столу, желая испить воды, и налил себе из кувшина в канопку⁹. Он стоял как раз напротив зерцала, когда в его гладкой поверхности что-то изменилось. Князь тут же повернулся к зерцалу и замер от изумления. Да этого не может быть! Что за чертовщина творится?

Не было сейчас в отражении самого Драгомира. Там виднелась уже знакомая ему обстановка чужой почивальни. Той самой, куда он пришел во сне в прошлую ночь. Почивальня его нежеланной невесты, будь она неладна! А вот и она. Подошла простоволосая к стулу и стянула через голову легкое цветастое платье, оставшись в странном, жалком подобии исподнего, что с трудом прикрывало лишь самые потаенные места женского тела. Или совсем не прикрывало. Да что это на ней надето? Вроде и ткань богатая, кружевная, да только, что ж она такая куцая-то? Верхняя часть исподнего еле закрывала выдающуюся грудь, а нижняя…Стыд какой! Крошечный кусочек ткани, едва прикрывающий женский холм. Драгомир и сам не заметил, как подошел ближе к зерцалу, не в силах отвести взгляд от почти обнаженного девичьего тела.

А девица тем временем, заведя руки за спину, расстегнула верхнюю часть своего бесстыжего исподнего и сняла его, бросив к платью на стул. Драгомир забыл, как дышать. Он жадно разглядывал узкий стан, аппетитные ягодицы, округлые бедра и высокую, пышную грудь с темно-розовыми навершиями. Сердце князя выбивало дробь, разгоняя кровь по жилам. Усталости, как не бывало. Он не ведал, что сейчас творится, что за колдовство такое приключилось с его зерцалом, да и как об этом думать, когда перед тобой стоит хорошая, ладная девица с пригожим телом?

А тем временем, она обернулась на кровать позади себя, взяла лежавшее на ней нечто похожее на ночную сорочицу, и вздрогнула, замерла. А потом медленно повернулась к Драгомиру и уставилась на него во все глаза. На ее лице отразился ужас, запамятовала испуганная девица, что стоит обнаженная. Ее рот открылся в немом крике, и схватив с прикроватного стола какую-то фигурку, она швырнула ее в сторону князя.

Драгомир снова видел в зерцале отражение себя в своей почивальне. Сердце стучало так, словно он бежал через весь город. Тело от вида нагой девицы откликнулось возбуждением, и теперь Драгомир ощущал, как все горит огнем ниже пояса.

– Не понимаю. Ничего не понимаю! – проворчал в сердцах Драгомир, запустив пятерню в длинные русые волосы.

Душу князя обуревало смятение, что в один миг смело усталость. Почивать уже не хотелось. Беспокойство от непонимания, что творится в эти дни, смешалось с возбуждением от вида прелестей нагой девицы. Да, там было на что посмотреть, это стоило признать. Хворь, если и крепко взяла эту рыжую, то красоты ее ничуть не съела.

Перед внутренним взором князя вновь возникла огненная река волос, белая молочная кожа, аппетитная грудь… Кровь Драгомира вскипела, побуждая желать. Касаться. Вдыхать тонкий манящий запах женского тела. А тело князя пылало вожделением и не желало сна. Тело теперь настойчиво желало плотских утех.

Драгомир выругался сквозь зубы, снова надел штаны с рубахой, и отправился к одной из наложниц. Даже не думая, к какой. Куда глаза глядят, пошел.

Неважно, какая из них утолит его похоть. Все они одинаково хороши собой, и так же одинаково Драгомир к ним относился – с благодарностью за жаркие ночи и приятные, ничего не значащие беседы о пустом. Он не выделял особо ни одну из наложниц, всем давал поровну внимания, дарил подарки и поселил их в разных хоромах, как и полагалось в Златославии, дабы не порождать среди них склоки и вражду. Но ни к одной не имел он душевной привязанности, ни с одной не оставался никогда до утра. Ночи Драгомир неизменно проводил в одиночестве и свои привычки менять не собирался. Встретить рассвет с девицей на одном ложе – это виделось ему, как нечто сокровенное, нечто близкое, чего князь никак не желал допускать.

Драгомир очнулся от дум, когда оказался во дворе хором Чаруши. Нутром ощутил полночь – с тех пор, как его проклял темный волхв, он остро чуял это время. И рассвет. К избе он подошел уже в человеческом облике.

У главного входа в хоромы нес свою ночную службу дверник. Время было позднее, но в окне светлицы слабо горел свет то ли от свечи, то ли от лучины. Значит, Чаруша еще не отправилась почивать, и это хорошо. Не придется будить. В сенях его встретила ключница, и тут же побежала наверх, предупредить хозяйку хором о приходе великого князя.

Девица ласково встретила Драгомира, в одной лишь ночной сорочице, простоволосая, вкусно пахнущая мыльным раствором и помывальными травами.

– Умница, Чаруша. Знаешь, как меня встречать надо, – произнес Драгомир, заглядывая в ее серые хитрые глаза.

Очертил пальцем подбородок, спустился к шее, и ниже к груди. Крупная мужская ладонь легла на грудь, обхватила ее. Пальцы через ткань сорочицы очертили твердое навершие, сжали легонько. Чаруша тяжело задышала, порочно облизала губы. Драгомир резко прижал девицу к себе. Руки его блуждали по ее телу, трогали, сжимали, судорожно задирали подол. Свободной рукой князь провел по женскому бедру вверх, коснулся влажного лона, и Чаруша со стоном откинула голову. Его пальцы умело ласкали ее, и девица извивалась в руках Драгомира.

Он стащил с нее сорочицу, развернул ее спиной к себе и подтолкнул к высокому сундуку, нажал на поясницу, побуждая прогнуться в спине. На пол упали распоясанные штаны, и Драгомир, ухватившись за девичьи бедра, резко вошел в ее тело. Их стоны слились воедино. Толчок, толчок, толчок! Еще сильней, еще резче, еще глубже! Жар девичьего тела, ее сиплые стоны и влажные звуки соития. Драгомир сгреб в кулак длинные волосы Чаруши, потянул, и она со стоном выгнулась. Он споро вбивался в ее тело, остервенело брал ее, хрипло дыша и желая выбросить из головы образ нежеланной невесты с Земли, что упрямо царил в его сознании, и даже сейчас, владея телом Чаруши, вместо нее, русоволосой, он видел землянку с огненными волосами.

Эта иномирная девица уже становилась его наваждением. Она без стука приходила в его сны, а теперь постучалась и в явь. Что ей нужно? Почему все эти лета Драгомир и не ведал о ее существовании, а ныне она не оставляет его в покое, бередит разум и душу?

Забыть, забыть, забыть! Не думать, не терзаться! Двигаться, двигаться, двигаться! Врываться в нежное тело, упиваться его податливой мягкостью и манящим жаром. Из пересохшей глотки вырывается хриплое дыхание, от нарастающего удовольствия темнеет в глазах. Еще толчок, еще сильней, резче! Горячие волны наслаждения растекаются по телу. Чаруша мелко задрожала и еще сильнее выгнулась с громким гортанным стоном. Ее вспышка наслаждения подзадорила Драгомира, и он пришел к пику удовольствия сразу после нее. Тело окатило жаром, мучительным и сладостным, и князь отпустил себя, отдался на милость обуявшему его наслаждению.

Драгомир покинул тело наложницы и принялся снова одеваться. Девица смотрела на него, прижимала к себе сорочицу.

– Может, останешься? – спросила робко.

– Я почиваю сам, и всем это ведомо. Мне по нраву ночевать одному, – ответил князь и слабо улыбнулся Чаруше.

Она вздохнула.

– Воля твоя, князь.

Драгомир отстегнул от кушака бархатный мешочек, положил его на крышку сундука.

– Это подарок тебе. За ласку и нежность. За кротость.

– Благодарю, Драгомир! – Чаруша просияла в ответ, и ее взгляд зажегся любопытством.

Из мешочка на крышку сундука выпали золотые серьги – крупные, вытянутые, изукрашенные дорогими самоцветами, самыми редкими во всей Златославии. Девица довольно хихикнула, воззрилась на Драгомира с счастливой улыбкой.

– Они прекрасны, мой князь!

– Мне отрадно, что подарок мой тебя порадовал. Я пойду, – ответил он и направился прочь из почивальни.

– Приходи еще, – томно промолвила она, провожая его до дверей.

– Непременно. Доброй ночи, Чаруша, – молвил князь на прощание и отправился восвояси.

Сытая нега приятно согревала его тело. Образ иномирянки уже не казался таким навязчивым и неизбывным. «Целительная сила женской ласки», – помыслил князь про себя с усмешкой. И все же, подумал о том, что в той беседе с Ведагором он задал не все вопросы. Они не давали ему покоя, настойчиво толпились в его голове, ответа требовали. «Первым делом завтра отправлюсь снова к волхву», – сам себе сказал Драгомир, собираясь почивать.

И все же, засыпая, он невольно вспомнил видение в зерцале. С досадой осознал, что даже прелестница Чаруша не помогла окончательно прогнать из памяти его невесту. Эти изумленные глаза – пронзительно-зеленые, распахнутые. Точеное тело с женственными округлостями. И это бесстыжее, откровенное исподнее, что только дразнит мужской взор, а не прикрывает тело.

Он уснул, и, слава всем богам, девица на этот раз ему не снилась.

***

– А куда делось зеркало? – удивленно спросил у Радосветы брат и вновь воззрился на то место, где оно висело.

– Треснуло, – легко соврала Радосвета, и бровью не повела.

– Треснуло? С чего бы? – переспросил с сомнением Владимир.

В ответ Радосвета пожала плечами.

– Примета дурная, – молвил хмуро мужчина. – Водой святой побрызгала на него?

– Конечно, – ответила Рада, и на сей раз не солгала.

– Ты отражалась в нем, когда оно треснуло?

– Нет, – ответила девица, и невольно вздрогнула от воспоминаний – горящие золотом змеиные глаза на человеческом лице, крепкое, могучее тело, словно отлитое из стали – тело воина.

Неужели таков он – Великий Полоз?

Уж она и водой свяченой все-все в доме окропила, и знаки обережные у окон и дверей начертила. И даже двор свой по линии тына обошла, и солью заговоренной посыпала. Все в надежде защитить себя от наваждения, что стало ее спутником с того самого дня, как заглянула она в глаза полозовы. Что же они сотворили с ней? Отчего же ей покоя нет теперь, и видит она полоза во снах то змеем, то человеком?

Радосвету страшило то, что с ней происходит. Уж не предвестие ли скорой смерти? Когда человек у последней черты своего бытия, грань между миром живым и потусторонним может стираться. Толстокожие, глухие к веданию люди и не почуют может быть, а такие ведающие, как Радосвета, будут чуять каждую весточку из потустороннего мира.

Может, полоз – и есть ее вестник? Что, если смерть оказалась еще ближе, чем кажется Радосвете?

Девица украдкой посмотрела на свою почерневшую ящерку. Зеленым, как и положено быть малахиту, остался лишь кончик хвоста. Радосвета вздохнула.

– Что-то ты притихшая совсем, хмурая, – заметил ее брат. – Что случилось, Радосвета?

– Утомилась я. От болезни, от мыслей тяжких и страха за свою жизнь, от осмотров врачебных. Устала.

И не солгала ведь. Всю правду брату выложила, что таилась у нее на душе, да только самую главную, самую горькую и страшную правду – что сочтены ее дни, что недуг ее смертелен и сжигает ее день ото дня, Радосвета опять умолчала. Так и не нашла в себе силы сказать об этом брату.

Владимир подошел и обнял сестру. Его дыхание коснулось ее макушки. Как в далеком детстве.

– Ты, в самом деле, устала. Тебе отдохнуть надобно. Сил набраться. Работа у тебя такая – часть силы своей всегда отдавать, а ты сама сейчас, как фонарь потухший. Может, съездим куда-нибудь? В Аркаим, например. Помнится мне, тебе это место всегда нравилось. Да и тетушка наша заждалась нас в гости, все зовет.

– А давай, – согласилась Радосвета.

Ну как ей сказать правду брату? Как можно разбить ему сердце?

– А что это за колечко такое красивое у тебя появилось? Чей-то подарок? – полюбопытствовал Владимир, указав на палец сестры с украшением. Тем самым, от малахитницы.

– А это я у бабушки в сундуке нашла совсем недавно, представляешь? И оно мне так понравилось, что теперь всегда ношу его, – призналась девица.

– Никогда его не видел у бабушки. И почему она его прятала?

В ответ Радосвета пожала плечами.

***

Он опять у двора Ведагора. Снова вопросы, снова мыслей ворох, не дающих покоя. Он застал волхва у дверей ученической – отдельной избы, где ведагор обучал и передавал свои знания. Здесь были юноши и молодцы, девиц раз-два и обчелся, да и у тех поток колдовской силы слабый.

– Я не помешал учению? – спросил князь.

– Никак нет, – улыбнулся Ведагор. – Знаю, что по мелочам ты не приходишь. – Омойте травы ключевой водой, да на солнце разложите. Я скоро подойду к вам, – приказал волхв ученикам и поманил князя на берег реки. – Пройдемся у водицы, Драгомир, потолкуем? Что привело тебя снова? Вижу, что покоя нет тебе, уж больно вид у тебя озабоченный.

– Я все о том же, Ведагор. О невесте той уральской.

– Никак задумался о своем решении? – Ведагор подмигнул.

– Нет, – отрезал князь, и волхв вздохнул. – Я не изменю своего решения. Мало ли, что там матушка думала, лета рекой утекли, все изменилось. Мне хватает наложниц, обойдусь без невест, тем более с Земли. Да и к чему тянуть сюда умирающую? С этим решено. Только вот приходит она ко мне во снах по-прежнему. А вчера вообще диво приключилось – смотрю я в зерцало в своей почивальне, а там в отражении – девица эта стоит…

И князь рассказал волхву о том, что вчера случилось. Утаил лишь то, в каком виде девица ему привиделась. И мысли свои бесстыдные. Ведагор, слушал его, да оживился заметно.

– Любопытно, князь, очень любопытно. Но этому есть объяснение – между вами связь, раз уж вы помолвлены. Оттого и во снах ты ее видишь. И сам к ней во сне приходишь. Уверен я, что ты ей тоже снишься. А тем боле, плохо ей, хворает она, и через сны душа ее к тебе взывает. А колечко матери для вас, что одна ниточка о двух концах – держит вас, связывает.

– Почему же раньше не было этого? Отчего это недавно началось? – вопрошал Драгомир.

– А вот здесь я, князь, затрудняюсь верно ответить. Связь эта недавняя, и что-то подстегнуло к тому, что она появилась. Понять бы только, что.

– Может, обряд какой? – предположил Драгомир.

Волхв задумался.

– Не ведаю даже, – покачал он головой. – Что это за обряды такие, на расстоянии. Но, предположу, что дело все же в кольце Василины. Если она его оставила для твоей невесты много лет назад, а девица его недавно надела, то кольцо это могло стать вашей связующей ниточкой. Ворожба-то на нем какая – брачная. Вот надела невеста твоя кольцо обручальное впервые, связь и образовалась. Хотя… припозднилась она что-то. Уговор был на восемнадцатое лето. Больше двадцати уж прошло, а то и больше. Двадцать четыре, получается. Твоя невеста, князь, вековуша¹⁰ уже.

Драгомир отмахнулся с усмешкой.

– То не моего ума забота. Я думаю теперь о том, как прекратить это все. Есть какой-то способ?

Волхв покачал головой.

– Это связь между просватанными, Драгомир. Как я могу ее оборвать? Ее не станет только со смертью одного из пары. А если твоя девица хворает сильно, так и ждать тогда недолго. Умрет, и все прекратится. Потерпи, уж как-нибудь. В конце концов, это всего лишь сны, чего от них худого?

– Надоели, – проворчал в ответ Драгомир.

Не признаваться же ему, что потом, после снов этих, он то и дело возвращается мысленно к уральской невесте, и как ни старался, так и не смог отринуть думы о ней. И это князя злило.

Однако ж, впереди его ждал поход в Изворскую волость, и Драгомир втайне надеялся, что долгий путь, славная битва да хлопоты с посажением нового волостного князя прогонят из его головы всю эту блажь. У блажи этой глаза, что малахиты, да губы, подобны ягодам лесным.

Снова, снова наважденье! Клятая рыжая невеста! Скорей бы избавиться от этих мыслей, скорей бы все вернулось на круги своя! Драгомир встрепенулся, прогоняя навязчивые образы.

Завтра он со своим войском выходит в поход. Вот, о чем надобно думать.

Только ночью, едва лишь Драгомира сморил сон, он снова увидел невесту. Он лежал рядом с ней в высоких травах, голова ее покоилась на его груди, руки князя гладили ее крутые бедра, и упоительный запах малины и вереска с медом сладко кружили ему голову. На душе было так легко и отрадно, как не бывало уже давно. Ее дыхание коснулось его шеи нежной лаской.

– Я умираю, Драгомир…

Глава 6. Наваждение

Забери мою печаль,

Ветер юный,

Опусти на дно пруда

Мои думы.

YARuGA,

«Птица»

Истекли две седьмицы…

Радосвета вздрогнула, услышав громовые раскаты. Погруженная в думы о происходящем с ней, девица и не заметила приближения грозы. В последние дни она то и дело уходила в себя. Вновь и вновь вспоминала тот день, когда запамятовала бабкин строгий наказ не хаживать в лес в день Змейника, встречу с Великим Полозом, и все не могла разуметь – то ли морок это был, то ли явь?

С того самого дня Радосвета потеряла последние крохи покоя. Мало ей было дум о неминуемой смерти, так теперь еще и мысли о полозе ее не покидали. Он являлся к ней во снах, мерещился ей в зеркале, и не покидал ее мыслей даже днем, и Радосвета теперь гадала – чем же обернется для нее эта встреча?

Ей было боязно думать об этом. Но вспоминать о том, что совсем скоро ее не станет, было еще страшней. Сны с полозом ее больше не пугали. Во снах он каждый раз появлялся в человеческом облике, и лишь змеиные глаза – горящие хищные блеском, золотые, с узким зрачком, выдавали в нем не-человека. Во сне она его не боялась. Он был всегда ласков с ней и осторожен. И сны эти были овеяны томительной негой и светлой безмятежностью. Радосвета просыпалась в свою тягостную явь, словно сама не своя. Эти сны навевали тоску о том, чего ей вовек уже не изведать. Они стали ее наваждением.

В минувшую ночь ей снова снился Великий Полоз. И лежали они на теплом песке на берегу спокойной реки, он держал ее ладонь в своей ладони – широкой, чуть шероховатой. Тихо плескалась речная вода, да ветер шептался с листвой плакучей ивы, что роняла ветви в воду. Радосвета и полоз молчали, как и бывало всегда. Но в этом молчании крылось нечто красноречивое и понятное обоим без слов. Во снах она не ведала тревоги и страха, окутанная умиротворением и чувством защищенности. И чем прекрасней был сон, тем боле тяжко ей стало просыпаться.

Радосвета уже не ходила на работу, но так же неизменно принимала дома тех, кто нуждался в ее помощи ведуньи. Она решила выполнять свое дело, пока хватает сил и остатков здоровья. Ей с детства по нраву было помогать людям. В деле врача она находила себя, свое призвание, этим жила и дышала. Суета ее будней прогоняла мысли о хвори, и все же, коварный недуг не давал Радосвете забыть о том, что теперь она в плену его до самой кончины. Ей тяжело дышалось, грудь словно сжимали тиски, появлялся хриплый, надсадный кашель, и слабость стала ее постоянным спутником. Но страшней всего ей было от невыносимых болей в груди и голове.

И сейчас она снова согнулась от приступа кашля, прижала платок ко рту. Отняла его и с какой-то отрешенной обреченностью смотрела, как расцветают на светлой ткани платка пятна алой крови. Радосвета разглядывала их, и будто до конца еще не верила, что смертельно больна.

Болезненную бледность лица скрывал нарисованный утром румянец. Любила она наводить красоту. Но глаза, как бы девица их не подводила, с лихвой выдавали печаль. Весть о страшном недуге Радосветы живо разошлась по ее родной лечебнице, и на лицах тех, с кем когда-то работала, она видела жалость. Но ей не нраву было сдаваться унынию и говорить о своих тревогах, а потому, ведунья сразу отметала разговоры, что могли ее печалить, улыбалась и шутила.

Ей отчаянно хотелось, чтоб ее запомнили такой – олицетворением ее имени – светлой и радостной, смешливой. Чтоб вспоминали с теплом и добрым словом.

Оглушительно ударил гром, и девица снова вздрогнула, очнувшись от дум. По щеке скатилась одинокая слеза. Взгляд Радосветы вновь устремился туда, где на месте разбитого зеркала висело теперь другое. Полоз там ей больше не мерещился, но каждый раз, проходя мимо, она будто подспудно ожидала узреть его, и даже на ночь стала занавешивать холстиной. От мысли, что полоз может наблюдать за ней, пока она спит, не по себе становилось Радосвете. Во дворе громко скрипнула калитка, и ведунья пошла встречать своего посетителя.

Так и текли ее дни, словно река. Днем хлопоты, дела, а ночью сны, где снова ждал ее загадочный полоз в ипостаси человека. С каждым разом ведунья смелела, у теперь ей не хватало лишь объятий. Ее снедало любопытство – какой он из себя, полоз этот? Хотелось рассмотреть его лицо повнимательней, да заглянуть в глаза диковинные, пропустить светло-русую прядь через пальцы. Но каждый раз, стоило Раде помыслить об этом, и сон обрывался.

Радосвета, как ни силилась, не могла осмыслить, о чем ей молвят эти сны, о чем предупреждают. Какие знаки они несут в себе? Возможно, не будь она слабее из-за хвори, то все же задумалась бы о смысле загадочных снов, но всех ее сил нынче едва хватало на то, чтобы каждый день принимать дома нуждавшихся.

За какие-то ничтожные пару седьмиц Радосвета еще больше ослабела и потеряла в весе. Но она обещала самой себе, что будет помогать страждущим, пока ее окончательно не покинут силы. И пока Радосвета крепилась.

Три дня назад к ней домой пожаловал мужчина снимать приворот. Сильной оказалась темная ворожба, и долго над ней корпела Радосвета. Три дня подряд пришлось ей потрудиться, чтоб и следа не осталось на нем от воли чужой, порабощавшей разум. И сегодняшний день был последним. Хворая ведунья во всем теле чуяла усталость, но держалась из последних сил.

Закончив обряд, проводила она мужчину до калитки. Собиралась гроза, ветер гнал по небу сизые тучи, и Радосвета с изумлением почуяла, что ее качает от ветра. Насилу она дошла до дверей дома, и едва дойдя до узкой койки в гостиной комнате, упала на нее без сил, смежив веки.

Снова громовой раскат, и комната исчезла. Радосвета осмотрелась по сторонам. Она стояла посреди макового поля, и над ним зарождалась гроза. Прохладный ветер с запахом дождя прошелся по цветам, тронул алые лепестки. Девица застыла в неведении – где она оказалась, что ей делать, и куда ступать? А потом она услышала голос. Тихий, словно дуновение ветра в поле. Или это ветер и есть?

Смело ступай ты змеиной тропой

Слышишь ли голос мой шепотом, девица?

Очи полоза зрят за тобой!

– Кто это? – воскликнула девица, заозиралась по сторонам – никого.

Новый треск грома не смог заглушить громкий рев неведомого зверя. Радосвета испугалась, и поле накрыла огромная тень. Воздела девица к небу глаза, и вскрикнула от изумления – высоко в небе над ней пролетел огромный крылатый зверь. Полыхнула молния, на миг ослепив ведунью.

Радосвета открыла глаза. Стены родного дома, и никакого макового поля. И крылатого нечто в небе. Кто это был? Неужели дракон? «Приснится же, – усмехнулась ведунья. – Как это странно – как только я заболела, мне стали видеться такие дивные сны!»

Ее снова обуяла тоска, и чтобы в голову не лезли глупые мысли, Радосвета заняла себя пошивом нового платья. Бабушка Руслана всегда ее поучала «не будет скуки, коли заняты руки», и теперь девица точно знала, что труд не только прогоняет скуку, но и тоску. Шила она умело и на совесть, как бабушка научила ее когда-то очень давно. Когда платье это задумалось ею, Радосвета еще не ведала о том, что недуг ее смертелен. Потом она не могла смотреть на эту ткань, думая о том, что никаких уж нарядов ей теперь не надобно. А потом все же решила – дошьет. Непременно дошьет! И вышивку народную добавит по рукавам, подолу и горловине. Пусть будет это платье. Пусть.

***

До Изворска около двух дней пути, и князь вместе со своим войском остановился на новый привал. Споро расположились на берегу узенькой речушки, и мужчины разделили дела: кто-то стряпал нехитрый походный ужин, а кто-то ставил навесы для ночлега. Драгомир не раз подмечал, как задумчиво на него поглядывают то воевода, то старшие дружинники.

– Скажи ка мне, брат мой, ничего ли не случалось у тебя за последнее время? – тихо спросил у князя Белояр, улучив момент, когда рядом с Драгомиром никто не стоял, кроме самых близких бояр.

Светозар переглянулся с Белояром, будто согласился со сказанным.

– Отчего же вопросы такие? – попытался искренне изумиться Драгомир.

– Оттого, братец, что во сне ты молвишь вещи любопытные, – ответил Белояр.

– Похожие на слова из старой, забытой ныне зовущей песни полозов, – добавил Светозар.

Руки князя стиснули поводья. Значит, ему не просто приснилось…

– Что с тобой творится, Драгомир? – вопросил Изяслав. – Уж нам-то можно довериться, мы с детства прошли плечом к плечу и огонь, и воду.

Драгомир тяжело вздохнул, раздумывая. Этим трем молодцам он доверял как самому себе. И в самом деле, отчего бы не сказать? И Драгомир все рассказал, как есть – о невесте своей нежданной, о снах, о видениях в зерцале. Утаил только то, что не может отринуть мысли о ней, и не вспоминать ее не может.

– Значит, ты решил, что невеста твоя на Земле останется? – переспросил Белояр. – Не придется ли жалеть?

– Забрать хворую невесту, которую и знать не знаю, и видел один раз, чтобы наблюдать, как она будет гаснуть день ото дня, в ожидании смерти? Ну уж нет! Я не жалею о своем решении. И не пожалею, – возразил князь.

«Хватит уже с меня смертей», – додумал уже про себя.

– Воля твоя, Драгомир, – Изяслав развел руками. – Только вот что ты поделаешь с зовущей песнью, слова которой во сне произносишь? Давно уже не звучало песен этих на землях златославских, да только помнят все рассказы пращуров, что когда-то песнь эта девицу приманивала, тянуло ее на голос полоза, что пел для нее, и шла она прямиком к нему.

– Не случится такого, – ответил Драгомир. – Как она придет ко мне из иного мира? Будто неведомо вам, что только полозы да малахитницы могут пройти переход межмировой между Землей и Аркаимом. Ну, ведуньи сильные, раз уж на то пошло. Но опять-таки, сами не пройдут, им проводник нужен – малахитница иль полоз. Да и то в особый день. А она – простой человек. Ей такое не под силу.

– Странно, что ты песнь зовущую стал произносить, – подумал вслух Светозар. – Ее слова мы не забыли, раз уж передавалась она из уст в уста, как память прошлого, да только я на своем веку еще ни разу не слышал, чтобы кто-то ее произносил по-настоящему. Может, невеста твоя какая-то особая?

– Я сначала тоже так подумал, когда узнал о ней. А потом, когда узрел ее, то понял, что она, хоть и хороша собой, но ничем особым не отличается. И к чему матушка сватовство это удумала, для меня неясно. Все равно, теперь уже неважно, что там в мыслях у матери было. Моя невеста скоро умрет, и все договоренности потеряют силу.

Насущные дела отвлекли их от беседы, и к ней они больше не возвращались.

На ужин состряпали похлебку из зайчатины, и после засобирались на ночлег. Ночной сумрак опустился на остывшую землю. Драгомир всегда, наравне с дружиной назначал и себе дозорные часы, но сегодня был не его черед, и потому, он уснул, едва оказался лежащим на своей рогоже.

И снова этот запах – малина, да вересковый мед. И чтобы наяву не молвил Драгомир, а вдыхать этот запах ему хотелось. Такой притягательный и ни на что не похожий. Он пробуждал в душе сладкое томление. Так пахла только она. Его умирающая невеста, имени которой он не ведал даже. Драгомир с досадой подумал о том, что начинает привыкать к этому запаху, вдыхать его с наслаждением. Желать ощутить его на языке. Как бы не пристраститься к нему…

Она где-то рядом. Здесь, на знакомом ему берегу реки. Стоит лишь вдохнуть полной грудью ее упоительный запах, и он приведет его к ней. Драгомир всем своим существом почуял ее близость, и мягкие девичьи ладони легли на его плечи, погладили спину. Ее дыхание защекотало его кожу между лопаток, и в теле Драгомира будто дрогнула струна. Тягучее и сладостное чувство вспыхнуло внизу живота и осталось тихо тлеть, медленно растекаясь по телу. Князь выдохнул и с сожалением помыслил о том, что привыкает к этим снам. И касания девицы этой, и ее дивный запах и голос пробуждают в нем нечто жаркое и такое всеобъемлющее, что вмиг захватывало тело и разум, разжигало кровь. Коли сам ее не видел бы тогда, так и подумал бы, что ведьма, околдовала! Но князь не видел в иномирной девице ничего такого, а потому лишь, проснувшись, нахмурился, понимая, что теперь эта девица постоянная гостья его снов. И самое худое то, что Драгомир начинал привыкать. И ему это даже становилось по нраву.

«Все же после похода стоит сходить в уральские земли, да еще раз на девицу взглянуть. Дабы убедиться, что точно не ведьма», – помыслил про себя князь и снова уснул.

И виделась ему лазурная высь неба, и он лежал средь макового поля. Тихое сопение совсем рядом, тепло чужого тела и девичья ладонь покоится на его груди. От солнечных волос исходит знакомый нежный запах.

Кажется, она поселилась в его снах до конца своей короткой жизни. И отчего-то Драгомиру такие встречи больше не были в тягость. Скорей наоборот. Пора уже признаться самому себе, что когда она умрет, этих снов ему будет не хватать. Но время все исправит, присыпет воспоминания пылью лет. Он – князь Златославии. Он навеки принадлежит этой земле, и все мирское ему должно быть чуждо.

***

Ой, не робей, моя ясноглазая

Слышишь мой голос? Ступай же за мной!

Сердце твое соберу из осколков льда

Сквозь туман уведу за собой!

Тропа, сокрытая рваным туманом. Запах земли после дождя. Полумрак приглушил краски леса, размыл очертания деревьев вдали. И голос, мягкий, будто бархата прикосновение, кажется, что под кожу проникает. Зовет за собой куда-то, манит неистово. В душе такая отрада просыпается, какой она давно уже не помнит, и что хочется за голосом этим идти. Вот мелькнула знакомая фигура мужчины. Радосвета точно знала, кто это. Он обернулся, и обжег ее горячим взглядом золотых своих глаз. Это он. Снова он.

Радосвета судорожно вздохнула и открыла глаза. Выдохнула и посмотрела в окно. Там, на улице едва забрезжил рассвет. И ничего не могла она с собой поделать. Каждую ночь уральская ведунья засыпала с мыслями о том, кого видела во снах. Отчего-то, ей было ведомо, что это тот самый полоз в обличье человека, с которым встретилась она в день Змейника. Так он и снился ей с того самого дня, и так привыкла Радосвета к этим странным встречам за гранью яви, что уже не боялась их, а ночи ждала, словно утешения. Все, что было наяву, давило на нее, в уныние вгоняло, и знание о том, что ее собственная жизнь совсем скоро оборвется, причиняло еще больше душевных мук. Она винила себя в том, что не призналась брату, и все же, не могла найти в себе силы открыть ему страшную правду.

Радосвета повернулась на другой бок, желая еще поспать, но тяжкие мысли прогнали сон, и она решила, что лежать дальше уже нет смысла. Заправляя постель, она силилась вспомнить, что за слова ей слышались во сне. Даже не слова, а скорее песнь. Тот самый манящий голос будто что-то напевал, да так красиво, так дивно и заманчиво, что невозможно было устоять. Вспомнить, о чем он пел, Радосвета так и не смогла. А потом она увидела сизое перышко на половике, удивилась. Нагнулась поднять его. «С горлицы что ль», – подумалось ей. Но стоило девице выпрямиться, как мир в ее глазах померк, и Радосвета лишилась чувств.

***

Пробуждение Драгомира вышло преждевременным и донельзя тревожным. Сердце заходилось бешеным галопом, страх забрался морозом под кожу. Князь оглянулся – все еще спят, только дозорные несут свою службу. Тишина и спокойствие раннего утра перед рассветом. Отчего же ему беспокойно так? Тревога не оставляла князя, и он понял, что стало ей причиной – что-то худое стряслось с уральской невестой. Он чуял это всем свои нутром, и казалось, что сердце готово вырваться из груди, и лететь, лететь, лететь резвым соколом к невесте, чтобы укрыть ее от беды, защитить от невзгод.

Драгомир со злостью и шипением втянул воздух. «Проклятое, проклятое наваждение! Проклятая невеста, чтоб тебе провалиться! Спасу от тебя нет никакого!»

Он вскочил со своей лежанки, и быстрым шагом дошел до реки. Обернулся змеем и вошел в прохладную воду, остывшую за ночь. Объятия воды отрезали его от остального мира, стихли звуки, и сердце постепенно успокоилось. Мысли очистились от наваждения, и Драгомир вздохнул. Вода защекотала жабры. Выдох и снова вдох. Князь прямо в воде обернулся назад в человека и выплыл на поверхность. Отголоски былой тревоги еще трогали его душу, но всеобъемлющий страх за невесту прошел. «Мне все равно, что с ней станется, мне все равно! Все равно! – убеждал себя князь. «А ежели она умирает прямо сейчас? – подумалось ему вдруг. Но он тут же себя одернул: «Ежели и умирает, мне какое дело до чужачки с Земли? Я и помочь ей ничем не смогу. Коли умрет, значит время пришло. Мы не в силах со смертью спорить. На это есть воля великой Мораны».

Драгомир убеждал сам себя, и все же, в груди под сердцем словно застыла мелкая льдинка. Она не давала забыть о себе короткими уколами тоски и сожаления, но князь тут же яро отметал эти чувства со злостью дикого зверя.

Навстречу ему подошел Светозар.

– Что опять с тобой случилось? Ты чего в реку бросился, как полоумный?

– Окунуться решил поутру, – соврал Драгомир.

Не желал он признаваться в том, что наваждение его не отпускает, держит в плену и потихоньку мучает. У наваждения этого солнечные волосы и тень смерти за спиной. Эти тени в Златославии звались жнецами Мораны, и были они вестниками скорой смерти.

Светозар приподнял изумленно светлую бровь.

– Вот так прям внезапно, ты спал, а потом захотел сразу, как пробудился, окунуться в реку?

– Так и было, – ответил князь, и Светозар боле не стал его допытываться, поняв, что на сей раз Драгомир не намерен делиться тем, что на душе.

– Через час выдвигаемся в путь. Сегодня мы дойдем до Изворска, – бросил князь на ходу, встретив проснувшегося воеводу, и тот кивнул.

Белояр подошел к Светозару.

– Что-то снова его тревожит, – молвил он боярину.

– Мыслишь, что снова дело в той невесте, о которой Драгомир нам сказывал? – подумал вслух Светозар.

– Мыслю, что так, – ответил воевода и нахмурив брови, бросил быстрый взгляд на князя. – Не по нраву мне это. Не к добру эти сны. Драгомир сам не свой теперь ходит.

Повисло красноречивое молчание.

– Как бы худого ничего не вышло, – тихо произнес Светозар, и воевода еще больше помрачнел.

Глава 7. Зовущая песнь

Полымя в моей груди

Пышет жадно.

Моё сердце обрати

В камень хладный!

YARuGA,

«Птица»

Предчувствие скорой битвы разгоняло кровь и заставляло сердце выбивать дробь. Изворск приближался с каждым шагом, и вооруженные мятежники уже стояли перед главными воротами, готовые биться насмерть за свое отступничество. Драгомир ощутил злость. Запал грядущего сражения прогнал все мысли из его головы, оставил там одну-единственную верную – сокрушить предателя и тех, кто с ним заодно. Рука крепче сжала рукоять меча. Он желал увидеть смерть мятежников, их кровь на лезвии своего оружия. Кажется, он даже слышит предвкушающий голос стали, ее желание напиться крови.

Воины у стен города безмолвно говорили об одном – Изворск сдаваться не намерен. Что ж… Волостной князь Горислав сам избрал свой путь, когда возжелал идти против великого князя. Драгомир не допустит потери даже пяди земли, что досталась ему от отца. Собрать воедино горящие междоусобицами земли воедино было непросто. Еще сложнее оказалось держать удар от набегов чужаков. И теперь, когда в Златославии установился столь желанный мир и порядок, Горислав пожелал не только свободы от воли великого князя, да и еще и целую волость забрать себе в придачу. Неслыханная дерзость! Его, пожалуй, не стоит убивать сразу. За подлый мятеж и дерзкую попытку пошатнуть долгожданный мир на землях Златославии Горислав подписал себе приговор на прилюдную казнь.

Войско Драгомира и войско Горислава. Между ними оставалось все меньше и меньше расстояния. Предвкушение славного сражения заискрило, забурлило, запенилось в крови, и Драгомир достал меч из ножен. Сотня шагов между врагами. Пять десятков. Три десятка. Один.

Войска схлестнулись, будто бы два бушующих моря. Звон мечей и хрипы первых убиенных в диком, яростном столкновении. Замах острой стали полоснул по чужому телу, выпуская внутренности. Никакого страха. Только ярость и злость, что ведут его вперед. Драгомир успел закрыться щитом от смертельного выпада. Изловчился, ударил в ответ. Меч легко вошел в плоть.

И снова замах, уйти от встречного выпада, податься вперед, вгоняя сталь под сердце, и рывком вернуть оружие. В первый раз на поле брани Драгомир оказался в двенадцать. Его первое сражение, первая пролитая кровь врага. Сколько лет с тех пор уже минуло… Сколько этих битв случилось в его жизни? Драгомир уже и не считал. Здесь, в Аркаиме – мужчина – воин, и сражения – неотъемлемая часть его жизни.

Драгомир не знал пощады. Его меч словно стал продолжением его самого, повинуясь малейшей мысли великого князя. Драгомир резал, рубил, колол, злословил, когда чужая сталь задевала его самого, и снова резал, рубил и колол. Багровая кровь, стоны и ругань, смертельная песнь мечей – звонкая и пронзительная, летели ввысь. Над сражением кружило воронье. Не отвлекаться, не думать, не оступиться о чье-то разрубленное тело, не поскользнуться на выпущенных внутренностях.

Вскочил Драгомир обратно в седло своего коня, да стал пробираться к воротам Изворска. Звериный рев сотряс пространство, на короткий миг заглушил звуки битвы. Рев небесного полоза… Зверь, чья шкура отливала золотом, поднялся в небо за городскими воротами. Горислав. И тут же полозом обернулся воевода Драгомира, взлетел ввысь. Сожаление укололо князя, да больно так, в самое сердце. Он больше не может летать. Проклятие отняло у него крылья, его небесную ипостась. И все, что ему осталось – тоска и чувство собственной ущербности, которое он силился загнать как можно глубже внутрь души, дабы никому не показывать.

Два огромных небесных полоза остервенело вцепились друг в друга. Их ярость и громогласный рев ударили словно плетью тех, кто на миг застыл внизу, глядя на них. И битва снова закипела. Снова запела сталь мечей, испуганно ржали лошади, снова лезвие рубило и рассекало тела, выпускало кишки, выкалывало глазницы. Драгомир уворачивался и бил, крепче сжимал рукоять, ставшую липкой от крови. Мельком бросил взгляд вверх, где сцепились Белояр с Гориславом. На их шкурах багровели росчерки крови.

Миг – и две огромные туши приблизились к земле. Люди бросились врассыпную. Два огромных зверя покатились по траве, пытаясь уничтожить друг друга. Драгомир вернул в ножны окровавленный меч и обернулся змеем. Земной полоз – так звали эту ипостась в Аркаиме. Изловчиться и обвить тесным, удушающим кольцом предателя Горислава. Еще тесней, так, чтобы хрустнули кости, и беспомощно задрожало его трусливое сердце. Подступиться бы…

Улучив момент, Драгомир опутал тушу Горислава своим змеиным телом. Зверь бился в тесных змеиных кольцах, ставших его тисками, пытался достать зубами и когтями крепкую шкуру змея, но кольца обвивали его все сильней и тесней сжимали, лишая воздуха. Горислав отчаянно бился, а потом замер, захрипел и потерял сознание. Ипостась небесного полоза пропала, и в змеиных кольцах остался человек.

Драгомир ослабил хватку, обернулся снова человеком. Поверженный мятежник и предатель с распростертыми руками лежал на земле. Князь приложил ладонь к груди Горислава. Под ладонью все еще билось живое сердце. Изворские воины, те, что уцелели, узрели поверженного предводителя. Застыли…

– Казнить его прилюдно на главной площади, – приказал Драгомир. – А всех потворников и прихлебателей – в темницу.

– Великий князь, пощади! – раздался чей-то крик за спиной Драгомира, но он не обернулся.

Он шел к воротам Изворска. Битва окончена.

***

Недосказанность. Радосвета чуяла ее всем своим нутром, когда Святослав заехал к ней домой. Он привез ей фрукты, лекарства по рецепту и расспросил до мелочей о том, как она себя ощущает все эти дни. Он силился выглядеть спокойным и невозмутимым, однако, прозорливая Радосвета без труда узрела смятение в его глазах. Он смотрел на нее так, что девице порой хотелось отвернуться. Что-то было в его взгляде эдакое, что ее начинало смущать. Как никогда за все те лета, что они знали друг друга, Рада ощутила неловкость, и не могла самой себе ее истолковать.

– Ты сказала брату? – спросил Святослав.

Радосвета сразу поняла, о чем он спрашивает. Она стыдилась своего малодушия, и понимала, что поступает неверно. Ведь все равно, горькая правда совсем скоро выйдет наружу, она не сможет скрывать это вечно. Владимиру понадобится время, чтобы принять предстоящую страшную потерю, да только времени этого все меньше и меньше с каждым днем остается.

– Рада, ты понимаешь, что творишь? Нельзя скрывать от родного человека такое! Владимир должен знать!

– Я понимаю! – воскликнула Радосвета сквозь слезы. – Понимаю, а сказать не могу! Мне его так жаль! Родителей похоронил, бабушку, а теперь…

Всхлипнула Радосвета, и не смогла удержать слез. Отвернулась к окну, плечи ее мелко задрожали.

Святослав ощутил, как глухо ноет в груди скорбная тоска и отчаяние. Как скребется она изнутри, оставляя кровавые борозды прямо на сердце.

Он подошел к Радосвете и обнял ее сзади. Порывисто, горячо. Прижал ее к себе, уткнувшись носом в макушку.

– Я прошу тебя, не плачь, Рада. Хочешь, я с ним поговорю?

– Нет, – Радосвета покачала головой. – Не нужно. Я сама должна сказать. Сегодня же сообщу ему. Хватит уже скрывать неизбежное. Я обещаю, что наберусь смелости и все ему расскажу. Врач я или кто?

Руки Святослава огладили ей плечи. Он молчал, и ведунья ощущала его тяжелое дыхание на своем затылке. Ладони давнего друга вдруг показались ей каменными.

Радосвета повернулась к Святославу. Недоуменно воззрилась на него. Его поведение, прикосновения ее смутили.

– Святослав? Что с тобой? – испросила она, и обомлела, когда молодец, которого считала она другом, внезапно прижался губами к ее приоткрытому рту.

Это что же? Поцелуй? Святослав и в самом деле ее целует? Столько мыслей пронеслось за краткий миг в голове Радосветы! Сколько чувств разом вспыхнули в ней! Удивление, недоумение, испуг, стыд и вина. Вина перед Василисой – женой Святослава. Как может он целовать Радосвету? Как может она ему позволять это?

Опомнилась ведунья, изумленная порывом друга, ее руки уперлись в его плечи, и девица отвернулась от поцелуя, слегка оттолкнула мужчину.

– Святослав, ты с ума сошел? Ты что творишь! – на слабых ногах она отошла от него подальше. – Сейчас же объяснись, что это было!

Святослав смотрел на нее безумным взглядом. На дне его глаз плескалось отчаяние.

–Я тебя поцеловал, – еле слышно, медленно молвил он.

– Это и так ясно, что поцеловал! – прикрикнула Радосвета. – Ей все еще не верилось, что Святослав мог сотворить подобное. – Ты что же, играть со мной надумал?

– Я люблю тебя, Рада, – сдавленно промолвил Святослав.

Радосвете показалось, будто земля под ногами исчезла. Этого не может быть!

– Что? – вскрикнула она.

Святослав хранил безмолвие, да смотрел на Радосвету неотрывно взглядом тяжелым.

– Ты с ума сошел! У тебя жена! Вы любите друг друга! Василиса души в тебе не чает! А ты? Тебе должно быть стыдно, Слава!

Мужчина понуро опустил голову. Пожалел он, что поддался минутной слабости. Теперь она точно и на порог дома его не пустит.

В глазах Радосветы полыхали молнии. Она злилась и осуждала его поступок. А признание, брошенное сгоряча, лишь добавило горечи. Зачем он признался, зачем?

– Прости меня, Радосвета. Прости, – промолвил он, и пошел прочь из дома.

Радосвета его не остановила. Без сил она опустилась на стул, пытаясь осознать, что сейчас между ними свершилось. И поняла, что больше ничего не будет промеж ними, как прежде.

***

Три дня минуло с той поры, как был подавлен мятеж Изворска. Теперь, после взятия города, надлежало вернуть здесь старые порядки и самое важное – решить вопрос о посажении нового волостного князя. Драгомиру нужен был верный человек, что не пойдет супротив великого князя. Он знал такого человека. Младший брат его почившего отца. Еще перед отъездом в Изворск Драгомир сообщил письмом Мирославу о своем решении, и он его принял. Они еще потолковали об этом после того, как Мирослав перед походом прибыл в Златоград, а теперь быть или не быть Мирославу волостным князем, надлежало решить на вече в Изворске.

Горислава повесили на главной площади Изворска в тот же день вместе с его приближенными, кто мятежу потворствовал. Драгомир после совета с дружиной решил, что для пущей уверенности в верности Изворска, стоит взять с оставшихся мужчин города клятву верности, скрепленную колдовством. Нарушение этой клятвы грозило смертью. Такова была цена жизни тех, кого помиловал великий князь, и таких осталось немало. Решением вече Мирослав был принят волостным князем и посажен в Изворске. А дабы еще верней скрепить устоявшийся порядок, новоиспеченный князь предложил воеводе Белояру, как одному из самых приближенных Драгомиру людей, взять в жены младшую дочь Злату.

– Хоть бы взглянуть на дочь твою. Не могу я соглашаться вот так не глядя. Мужчины любят глазами, не так ли? – спросил с усмешкой молодой воевода.

– Коль желаешь смотрины, Белояр, будут тебе смотрины. Златушке моей полгода назад восемнадцатое лето минуло. Невеста завидная выросла, – ответил Мирослав. – Ежели великий князь пожелает на обратном пути заехать к моей семье в Заозерскую волость, моя семья сочтет это за честь.

– Заедем, – Драгомир подмигнул воеводе. – Будешь семью забирать в Изворск? – полюбопытствовал он у Мирослава.

– Конечно, заберу. Куда же я без них? Злата к мужу поедет уже с Изворска, – с довольной улыбкой ответил тот.

Отдать любимую дочь замуж за славного воеводу великого князя, что приходится ему двоюродным братом по линии матери – такая удача для Мирослава! Лучшей доли для своей Златушки он и не мыслил.

На том и порешили. Мирослав отправил весточку домой о своем посажении и приказ перед отъездом в Изворск принять великого князя с дружиной, да смотрины устроить.

– Ну что, братец, скоро покинешь ряды холостых? – усмехнулся Драгомир, хлопнув Белояра по плечу. – А то еще год-два, и будут тебе на колядках, как заядлому холостяку, вешать бусы из баранок.

– Коль понравится, так чего бы и не жениться, – ответил воевода. – А то все битвы, да битвы, а дом без хозяйки стоит. Мне матушка часто молвила раньше, да и сейчас в посланиях пишет – без хозяина двор плачет, а без хозяйки – изба.

– Все верно молвит твоя матушка, Белояр. Недаром еще предки наши молвили, что с доброй женой горе – полгоря, а радость – вдвойне. Я помню Злату еще девочкой, но у нее толковые мать и отец, так что я уверен в здравом воспитании в семье Мирослава. А то еще немного и беспутником тебя называть станут. Годы-то идут. Жена у тебя пригожая будет, не пожалеешь.

– А коль и пожалею, что женился, так жена не сапог – с ноги не скинешь, – и Белояр засмеялся.

Драгомир развеселился вместе с ним, но потом улыбка на лице Белояра погасла.

– Знаешь, коль не предложил бы Мирослав союз с его дочерью, я бы и дальше жил, как живу. Привычно мне одному как-то. Но раз так вышло… Я помыслил – может это знак судьбы?

– Может быть, – согласился Драгомир. – Негоже тебе одному быть, Белояр, негоже. Да и сам знаешь, как в народе относятся к засидевшимся холостякам и вековухам.

Воевода смерил князя задумчивым взором.

– Неужто и ты решил жениться?

Драгомир качнул головой.

– С меня уже хватит. На том поле я уже хаживал. В конце концов, наследника мне и наложница родить сможет.

На это Белояр ничего не ответил.

В честь свержения князя-предателя и воцарения нового накрыли богатый пир в огромной гриднице. Столы ломились от яств и напитков, были здесь и мясо всех видов, и холодцы, и пироги, и похлебки – солянки, щи, окрошки, рассольники, а уж закусок разных – и не счесть. Хмель, да брага лились рекой, и Драгомир, не знавший покоя в последнее время, поддался всеобщей радости и ликованию.

Его взор привлекла хорошенькая подавальщица – высокая, с женскими округлостями, да рыжими косами. Огонек на миг вспыхнул в груди. Глаза… нет, не малахитовая зелень. Скорее, цвет речной воды. Не то, совсем не то! Да и цвет волос не совсем желанный. Не хватает в прядях отблесков золота. Не та девица, совсем не та… Огонек в груди погас. И все же… Хотя бы так. Хотя бы…

Драгомиру выделили богатую убранством почивальню, куда он и зазвал ту девицу, обещая щедрые дары. Девица согласилась, да пришла к нему под покровом ночи. К спокойствию Драгомира, она оказалась не невинной и даже весьма сведущей в плотских забавах, как он и чуял – уж больно смелым и призывным был ее взор из-под ресниц. Это весьма порадовало князя, и довольная девица, чьего имени он даже не потрудился испросить, покинула его почивальню далеко за полночь, повесив на пояс поневы мешочек с самоцветами.

Драгомир вольготно разлегся на ложе, устремив в окно свой взор. Там, понемногу светлело ночное небо, угасало сияние звезд, и заливался песней соловей. Где-то в саду, совсем близко ухал филин, да ветром качало цветущую яблоневую ветвь, что росла вблизи окна. Невольно в память ворвались воспоминания из прошлого. Те самые, что он так яро пытался задавить в зачатке, и все ж, порой они врывались в его разум, вызывая лишь горечь о несбывшихся надеждах. Когда-то в его мертвом и ныне бесплодном саду цвела такая же раскидистая яблоня, и смех звучал девичий, звонкий, да заливистый. Когда-то яркую зелень листвы омывало вешними, да летними дождями, и голову кружил медвяный запах цветения.

Все прошло. Как будто и не с ним это было вовсе.

Когда же он перестанет терзаться этим, когда?

И все же, усталость взяла свое, и Драгомир, толком не спавший все эти три дня, чувствовал, как его разум затягивает пеленой сонного забытья. Он позволил телу расслабиться, и сознанию погрузиться в сон. Горькие думы покинули его голову, и на грани яви и сна, он снова видел свою уральскую невесту.

Они стояли по разным берегам тихой заводи. Залив реки узкий в этом месте, между ними чуть больше двадцати двух саженей¹¹. На ней белая, как нетронутый снег, льняная рубаха до пят, распущенные волосы струятся вдоль тела, да венок на голове из цветов алых-алых. Она не рядом, и все же близко – вплавь добраться за минуту можно. Но Драгомир стоял и смотрел на нее. Она так же неотрывно воззрилась на него. На расстоянии глаза в глаза. Его золото. Ее малахиты. Драгомир уже не спрашивал ни себя, ни ее, зачем эти сны, и почему она приходит. Каждый раз при виде уральской девицы, он забывался, жизнь словно застывала, подобно янтарю, никого и ничего не существовало между ними.

Драгомир опустил глаза к воде, а там… нет отражения у девицы. Вот стоит она на берегу, у самой кромки воды, а в ней не отражается. Будто и нет ее вовсе! Князь снова воззрился на девицу. Она же нахмурилась, а потом с мученическим стоном схватилась рукой пониже горла, закашлялась. Закрыла рот рукой. Боль исказила благолепное¹² лицо.

Драгомир ощутил прилив тревоги и жалости. Безысходности. «Может, ждет чего от меня? Может, мне отпустить ее должно, коль за меня она просватана была?» – подумал он про себя.

Приступ боли отпустил девицу. Выпрямилась она, руку отняла ото рта, и окровавленная ладонь испачкала белую рубаху. Невеста вновь воззрилась на князя. Мольба, безбрежная тоска и скорбь – вот что он увидел в ее взоре. Ярко-алые цветы в ее венке прямо на его глазах теряли яркость, бледнели и покрывались инеем. Тонкая дорожка алой крови побежала из-под заиндевевшего венка по белой гладкой коже лба.

– Да что ж это опять творится… – пробормотал себе князь. – Ты думаешь, что я держу тебя? Потому и приходишь? – спросил он громче у девицы.

Она молча все так и смотрела на него.

– Я отпускаю тебя. Я не держу тебя. Ступай с миром и с милостью богов, ты ничем не обязана мне. Ты свободна, девица!

Она склонила голову. Словно задумалась о чем-то. На ее лице отразилось огорчение. Она молчала и все так же не сводила с Драгомира взгляд. Словно просила о чем-то. Ее глаза наполнились слезами, и те побежали по щекам. Неизвестно откуда под ногами девицы появился туман. Он расползался в разные стороны, стелился по земле, и рваными клоками поднимался вверх, окутывал точеное девичье тело. Она склонила голову и медленно развернувшись, собралась уходить. В сизой пелене тумана ее очертания тут же размылись. Сердце Драгомира вдруг сжало безумное чувство тоски и потери. Но он ведь должен отпустить ее, ведь так? Дать умереть ей спокойной смертью, не держать ее, не мучать! Так почему же каждый ее шаг, девичий, мелкий такой, что отдалял ее все больше, отзывался в сердце Драгомира мучительной тоской?

Почему сейчас ему так горько? Почему что-то стонет внутри него? Она медленно шла прочь от берега, и с каждым шагом становилась все больше похожей на бледную русалку. Сердце Драгомира отчаянно, словно сумасшедшее, стучало в ребра. Разум твердил, что верно все сделано, и слова сказаны правильные, да только сердце и душа с разумом сейчас не в ладу были. Душа болела, выла, стенала, умоляла окликнуть девицу, не позволить уйти. Он не должен дать ей уйти! Не нужно уходить, нет!

– Не уходи! Нет! – закричал Драгомир, и уже ступил в воду, готовый следовать за ней хоть вплавь. Ее берег так близко, еще можно успеть! – Постой!

Ну зачем, зачем ее звать? Пусть уходит пусть!

Но сердце ноет и не отпускает.

Ну что ему, какое дело до простой смертной девицы родом с Земли? Она никто ему, никто!

А сердце стонет. И зовет душа. Их голос сильнее голоса разума.

Он собрался переплыть – тут всего ничего ведь, но стоило ему ступить дальше в реку, как неведомая сила оттолкнула его к берегу. Драгомир снова бросился к воде, но вновь его отбросили назад.

А девица ступает все дальше и дальше. Шаги ее мелкие, идет неторопливо, но ступает, не оглядываясь, и удаляется неумолимо.

Драгомир снова кинулся к реке, но вновь его вернуло на берег неведомой силой.

– Постой! Постой, девица! – закричал еще громче, чтобы она услышала. Чтобы оглянулась.

Но девица не обернулась на его голос. «Зовущая песнь!» – вспыхнуло в создании князя. «Точно! Песнь приманит ее!» Древняя мелодия сама собой возникла в памяти. Напев ее в крови у каждого, в ком течет кровь полозов, да слова, что пришли из глубины веков:

Ой ты, милая, девица красная

Смело ступай ты змеиной тропой

Слышишь ли голос мой шепотом, девица?

Очи полоза зрят за тобой!

Она остановилась. Или нет?

Остановилась. Обернулась. Туман почти скрывал ее, но все же, Драгомир мог поклясться, что девица оглянулась.

Ой, не робей, моя ясноглазая

Слышишь мой голос? Ступай же за мной!

Сердце твое соберу из осколков льда

Сквозь туман уведу за собой!

Сквозь туман… она на него смотрела! Девица смотрела на Драгомира! А потом неуверенный шаг навстречу. И еще… Еще шаг. «Возвращается!» – подумал Драгомир, и неосознанно улыбнулся этой мысли.

Она возвращается! Идет назад, к нему! Вот она – дивная сила зовущей песни!

Пробудилось древнее колдовство

Очи твои полонили навек

Так ступай же вслед ты за полозом

Здесь тебя не отыщут вовек.

Туман редеет, исчезает. Девица смотрит на Драгомира завороженно, глаз не сводит. С каждым шагом она все ближе к реке…

Драгомир проснулся так внезапно, что не сразу осмыслил, где находится. Осмотрелся, вспомнил. А потом накатили воспоминания из сна. Он перебирал их в памяти. Снова злился на себя за то, что поддался велению сердца, что произнес слова зовущей песни.

«Зачем?» – спросил он самого себя, глядя в потолок.

Но ответа на этот вопрос у обычно здравомыслящего Драгомира не нашлось.

Глава 8. Аркаим

Пылью под пологом голос мне полоза слышится.

Полные голода очи-золото в пол-лица.

Мельница,

«Невеста полоза»

Радосвета открыла глаза. Вздохнула, ощутив тупую боль в груди. И все же, боль теперь была слабей, нежели до того, как она лишилась сознания. Над ней раскинулось вечереющее небо, и на нем загорались первые мерцающие звезды.

Кроны деревьев устремлялись ввысь, будто желали дотянуться до ночи. Сверчки да цикады стрекотали отовсюду, прославляя летнее тепло.

Радосвета лежала на траве, раскинув руки в стороны. Когда она явилась сюда, почти без сил, гонимая мучительными болями, было еще светло. Теперь же ночь опускалась на землю. От озера тянуло прохладой. Как шла сюда, она почти не помнила, словно в тумане все. Но тянуло ее сюда с такой силой, что удержаться она не могла, и брела сюда, несмотря на слабость.

Все же права была когда-то бабушка Руслана, когда учила Радосвету в болезни идти к месту силы. Боль в груди притихла, и даже стало легче дышать. Хотя, к дольменам Рада так и не дошла – свалилась от бессилия раньше. Провалилась в забытье. И снова видела полоза во сне. Или не сон это был? Радосвета и сама уже не ведала.

Поднялась, отряхнула юбку от травинок, и не спеша побрела домой.

На подходе ко двору она услышала голоса. Не успела Радосвета дойти до дома, как хлопнула калитка заднего двора, и навстречу ей выбежал взволнованный Владимир.

– Рада! – воскликнул он. – Подбежал к ней, обнял порывисто, да так прижал к себе крепко-крепко, что Радосвета охнула.

Она чувствовала неистовое биение сердца, слышала, как тяжело он дышит. И его объятия были такими, словно…

Ее разум полоснуло догадкой.

Он все знает! Он знает!

– Почему ты мне не рассказала? Почему не сказала, что у тебя рак? – глухо промолвил брат. – Почему ты соврала, Рада?

Он отстранился, глядя на нее с отчаяньем. Сжал ее плечи.

– Я же близкий человек, зачем было скрывать от меня правду? Почему ты молчала?

– Тебе Святослав все рассказал? – сдавленным голосом воспросила Радосвета.

– Да. Мы с Ольгой как только узнали, сразу собрались к тебе. Приехали, а тебя нигде нет. Я сразу подумал, что моя сестрица в лес могла уйти.

Скрипнула калитка, и за двор выбежала невестка Радосветы. Их взгляды встретились, и Ольга всхлипнула, бросилась к золовке. Обняла ее порывисто, и снова всхлипнула.

– Радочка, ну почему ты не сказала нам? Как ты болезнь такую скрыть от нас собиралась?

Радосвета судорожно вздохнула. В глазах ее дрожали слезы. Как объяснить им?

– Я не знала, как сказать вам. Об этом страшно сообщать! Вы же знаете, как я люблю вас, как вы мне дороги! Я не могла подобрать слова!

Ольга снова всхлипнула, ее лицо исказилось страданием, но дева быстро взяла себя в руки.

– Радосвета, ты же всегда говорила нам всем, что надежда умирает последней! Нельзя сдаваться, нельзя, миленькая! Мы всегда тебе поможем, ты же знаешь! Неужели, нет хоть капельки надежды?

– Оля, я неоперабельна. Ничего уже не сделать. И у меня… метастазы в голове. Уже. Это приговор, понимаешь? Приговор! – Голос Радосветы дрогнул, и она вздохнула. – Мне жить от силы – несколько месяцев. А может быть, и того меньше!

Ольга в ужасе прижала ладонь ко рту, и все-таки заплакала, снова обняв Радосвету.

Владимир окинул женщин хмурым взглядом. Медленно выдохнул. Он все еще не мог осмыслить до конца эту горькую правду – Радосвета скоро умрет. Его любимая солнечная сестрица скоро умрет!

Как же ему хотелось кричать на весь мир, кричать до хрипоты, пока не кончится воздух в легких! Кричать о несправедливой доле, о горькой судьбе, о том, как не хочется верить страшной истине.

– В город ты ехать, небось, откажешься, да? Я тебя знаю, – сдавленно молвил Владимир.

Радосвета на это молча кивнула.

– Мы нашли тебе сиделку. Так будет и нам спокойней, и тебе легче, – сообщила Ольга, вытирая слезы на щеках. – И вздумай отказываться!

Владимир коснулся пластыря на руке сестры.

– Это что?

– Это препарат в форме пластыря. Слава рецепт мне выписал. Обезболивающее. Когда совсем невмоготу, – пояснила Радосвета, на что Владимир тяжело вздохнул и смерил сестру взглядом, полным жалости и дикой, звериной тоски.

Ему столько хотелось сказать ей сейчас, но слова будто застревали в горле, прахом рассыпались, и теряли смысл. Нет, не найти ему слов самых верных, что могли бы облечь то, что творилось в его душе.

Владимир смотрел на сестру, и одна лишь мысль о том, что скоро он потеряет ее, была для него невыносима. Родители, бабушка, теперь сестра. Сколько еще потерь ему придется пережить? Когда наступит им край?

– Я попросить вас кое о чем хотела, – заговорила Радосвета. – Пока еще силы есть у меня… Пока есть время. Давайте съездим к Аркаиму! Мы так давно там не были…

– Давайте! Давайте съездим, – согласилась Ольга и снова обняла золовку.

– Я так вас люблю, – промолвила Радосвета, притянула к себе брата, и обняла их с Ольгой двоих.

Они еще немного постояли так, а затем собрались заходить во двор.

Вдруг Радосвета ощутила на себе чей-то пристальный взгляд. Словно кто-то смотрел ей в спину. Она вздрогнула, остановилась. Обернулась – никого.

– Что такое? – спросил Владимир.

– Ничего, – ответила Радосвета. Но чувство, что кто-то за ней наблюдает, никуда не пропало.

***

На сей раз проходы между мирами открыты, и причиной тому было начало Русальной седьмицы, что отмечалась перед Купалой. В Златославии знали, что в эту пору открывается не только проход между Землей и Аркаимом, но и грань, что разделяющая мир живых и мир потусторонних сил, временно истончается. В эти дни в Златославии поминали усопших родных, откладывали тяжелый труд, да гостей принимали у себя дома за щедро накрытым столом. Знахари, волхвы, целители, колдуны и все, кто обладал тайными веданиями, собирали травы для сборов разных, что обретали особую силу. Вода в озерах и реках на Русальной седьмице становилась целебной, исцеляла хвори телесные и душевные, но после заката власть над водами отходила русалкам, да водяным, и ни люди, ни даже полозы с малахитницами в воду не входили. А дабы задобрить обитательниц рек и озер, жители приносили им дары – искусно сделанные гребни для волос, яркие ленты, да венки из цветов.

Драгомир снова думал о ней. О той, чьи огненные волосы подобны ярилиным лучам. О той, что с каждым днем приближалась к черте, за которой ее ожидает смерть, но была все такой же красивой. Теперь, когда на невесте кольцо красовалось, что многие лета пролежало в сундуке старой Русланы, оно служило ему маяком и ниточкой. Драгомиру теперь не нужна была помощь волхва, чтобы вновь ее узреть.

Он и сам не мог понять, зачем это нужно ему, почему она все время в его мыслях, но боле не мог противиться этому желанию – узреть ее хоть на краткий миг. Князь убеждал себя, что просто желает увериться в том, что девица не ведьма. Только и всего. А то, что его не покидала жажда и желание взять эту девицу, ощутить под собой ее гибкое тело, и никакие рыжекосые наложницы или блудницы не могли этого унять, так это просто наваждение. И всего то! Драгомир истово полагал, что если повторять это себе постоянно, то вскоре он в это поверит.

И князь не удержался. Внутренним взором увидел эту ниточку, взялся, потянул за нее, и пошел, как за указательным клубочком из старых сказок. Свозь грань, делящую Землю и Аркаим. Сквозь открытый проход. Интересно, а земляне чуют хоть немного ту каплю колдовства, что проникает к ним с Аркаима в особые дни?

На сей раз он пришел не духом бесплотным, а в ипостаси Великого Полоза, но древним колдовством полозов скрыл себя от людских глаз. Змеиное чутье сразу уловило тонкий запах его уральской невесты недалече от озера, на примятой траве. А чутье внутреннее вело его дальше, вместе с запахом верескового меда и малины. Он полз прочь из леса, туда, где стоял ее дом. А вот и она. Не одна, правда. С ней мужчина и женщина. Стоят, обнимают ее. Слышатся всхлипы. И в глазах мужчины застыла безбрежная тоска.

Заговорила женщина, что обнимала его невесту.

– Радосвета, ты же всегда говорила нам всем, что надежда умирает последней! Нельзя сдаваться, нельзя, миленькая! Мы всегда тебе поможем, ты же знаешь! Неужели, нет хоть капельки надежды?

«Радосвета… Ее зовут Радосвета…»

– Оля, я неоперабельна, – воскликнула его невеста, едва ли не плача. – Ничего уже не сделать. И у меня… метастазы в голове. Уже. Это приговор, понимаешь? Приговор! Мне жить от силы – несколько месяцев. А может быть, и того меньше.

Женщина заплакала, снова обняв его невесту. Драгомир плохо понял из ее слов, о чем она молвила – метастазы, неоперабельна. Таких слов в Златославии не водилось, но ясно было одно – совсем худо этой девице, хуже, чем было.

Совсем некстати в его душу постучалось тягучее и ноющее чувство жалости. Драгомиру было жаль эту девицу, такую молодую, да пригожую.

– Я попросить вас кое о чем хотела, – заговорила его невеста. – Пока еще силы есть у меня… Пока есть время. Давайте съездим к Аркаиму! Мы так давно там не были…

– Давайте! Давайте съездим, – сквозь слезы закивала та женщина, что все еще обнимала Радосвету.

– Я так вас люблю, – промолвила девица и обняла в ответ мужчину и женщину.

– Идемте в дом, – сказал спустя несколько минут мужчина, и все трое отправились во двор.

Драгомир хотел ползти следом, но все же удержался, одернул себя. Незачем это. Не было на его уральской невесте признаков ведьмовства. Никакая она не ведьма, что могла приворожить его. Просто, обычная земная девица. Странно как, очень странно. Уж лучше бы она оказалась ведьмой. Тогда Драгомиру было бы проще – думать, что виной его наваждения ведьмовские наговоры. Но девица не ведьма, а потому, князю с неохотой пришлось признаться самому себе, что дело не в колдовстве и запретных заговорах, а в том, что девица ему пришлась по нраву. Хоть и хворая. Но что-то в ней влекло его неумолимо. И это Драгомира злило.

Значит, скоро она поедет в то место, что носит одно название с его миром. Все потому, что сотни лет назад именно там, где сейчас на Земле древний городище, когда-то самым первым был обнаружен переход между Землей и Аркаимом. Так тот древний город и получил свое название, как и сопка близ него. Именно оттуда люди без труда попадали на обратную сторону Аркаима – в другой мир, где жили бок о бок с людьми полозы и малахитницы. Теперь же на Земле остался лишь городище. Проход никуда не делся, да только никому из смертных он теперь неведом. За многие-многие лета земляне с какой-то истовой упертостью придали забвению все, что связано с колдовством. И зачем, неясно. Стало ли им от этого благостней?

Странно, зачем туда собралась его невеста? Что ей эти останки былого величия?

Имя у нее такое благозвучное, светлое. Радосвета. Светлая радость. Глаза только у нее совсем безрадостные, что не удивительно. Какая уж тут радость, когда считай, что на пороге у смерти стоишь? И снова непрошенная жалость заполнила его нутро, дергая за такие неведомые струны души, о которых Драгомир уже и запамятовал, и помнить о них не желал. Но чувства князя разрешения не просили, и стучались в его сердце, стучались, стучались. Он не мог выбросить из памяти ее глаза, подернутые кристальными слезами, полные грусти и беспомощности, красивые руки и пальцы, что сжимали на груди уголки большого платка с бахромой, накинутого на хрупкие плечи.

Весь день Драгомира прошел в пути, и только на ночь отряд остановился в маленьком городе. Князь смог добраться до ложа ближе к полуночи, и едва коснувшись лицом подушки, он снова увидел ее.

Радосвета. Теперь он знает, как ее зовут. Ему нравится произносить ее имя, перекатывая на языке, будто изысканное угощение. Она уходила куда-то по маковому полю, прочь от него, и живая пелена тумана стелилась ей вслед, словно кутая ее фигуру в саван. Драгомир шел за ней, но догнать ее никак не выходило.

– Радосвета, – позвал он ее.

Она вздрогнула и обернулась… Глаза изумленные, растерянные. Их взгляды встретились…

***

Слышишь ли голос мой шепотом, девица?

Очи полоза зрят за тобой!

Радосвета открыла глаза, и резко села на кровати. Тут же закружилась голова, и она сжала пальцами виски. Тронула пластырь на руке. Они остановились у родственников в селе, что близ заповедника Аркаим. Радосвета запретила брату и невесте сообщать тетушке о болезни. Рада с детства любила бывать в гостях у родни, и не желала этот долгожданный приезд омрачать грустной вестью. Потом, все это потом. Ей не хотелось видеть слезы и жалость к себе. Ей хотелось еще хоть немного пожить прежней жизнью.

«Вот уже и песни какие-то снятся – шепнула сама себе Радосвета. – Что со мной творится?»

Она задумалась о событиях последних дней, и вновь поймала себя на мысли, что не может до конца поверить и осмыслить, что это происходит с ней, с ее жизнью. Мысль о скорой смерти казалась ей совершенно непостижимой по сей день, невзирая на боли сильные, слабость, да кашель чудовищный. Ей чудилось порой, что она будто смотрит на себя со стороны, и не может до конца принять горькую истину – через несколько месяцев ее не станет.

Она не придет на свою любимую работу помогать больным. Ее не будет в этом доме и саду. Она не пройдет тысячный раз лесными тропами к древним дольменам мимо озера. Не испечет пирог к приезду брата и невестки. Будет стоять бесхозной старинная швейная машинка, что осталась еще от прабабушки. И люди уже не придут к ее дому в поисках ведовской помощи. Останутся лежать ее колдовские травы и книги бабушки Русланы, перешедшие ей. А рядом с могилами тех, кого она так любит, и о ком тоскует по сей день, появится и ее могила.

Соленые реки побежали по щекам Радосветы, и рыдания в горле застряли мучительным спазмом. Она уткнулась лицом в подушку, дала слезам волю, и сама не заметила, как вновь провалилась в сон.

Утром Радосвету разбудил луч солнца, что заглянул в окно, целуя ее бледное лицо. Из трапезной доносился тихий говор, да сладкий запах блинов. Бабушкина двоюродная сестра всегда пекла их, когда приезжали гости. Только в этот раз запах еды не вызывал у Рады аппетита. В просторных платьях никто не заметил, что Радосвета похудела. Рукава скрыли пластырь с лекарством на руке. Бледность тетушка списала на усталость от работы.

От дома тетушки, часть которого была еще и гостевой для посетителей заповедника, приехавших издалека, до Аркаима – рукой подать, и вскоре Рада скользила взглядом по знакомым с детства просторам, вдыхала с наслаждением здешний воздух. Он казался ей особенным. Знакомые маршруты и места, и все же, Радосвета не могла отринуть мысль, что возможно, видит Аркаим в последний раз, а потому, каждая травинка, каждый камень, каждая пять земли казались ей даром. Они решили остаться здесь на ночь. Взяли с собой палатку и все, что нужно для ночевки. Именно сегодня здесь обещали зрелище – большой костер, хороводы, пляски. Радосвету обрадовала эта новость, и ради этого они решили остаться.

К вечеру стал собираться народ, отовсюду слышался гомон голосов и смех. Радосвета вновь помыслила о том, что вот она – жизнь, несет свои стремительные воды, и пока она еще жива, негоже оставаться в стороне. На ней красовалось то самое платье из беленого льна с вышивкой красными и изумрудными нитями. Молодая ведунья распустила свои дивные волосы, надела обруч¹³, расшитый жемчугом и с височными кольцами – драгоценность из сундука бабушки, подпоялась старинным кушаком.

– Ой, Радочка, ты словно из прошлого явилась! – воскликнула Ольга и всплеснула руками. – Да какая вышивка прелестная! Это ты все, сама, своими ручками! Ну какая же ты рукодельница!

– Меня бабушка многому научила, – скромно в ответ заметила Рада.

Зарево от пламени костра, наверное, виднелось издалека – таким он был огромным, жарким, пылающим. Нашлись даже музыканты с инструментами, и вскоре под музыку все закружились в хороводе вокруг огня. Радосвета не смогла не поддаться заразительному веселью, и вскоре уже держала в хороводе за руку невестку, хохотала и подпевала словам песен. От залихватской музыки закипала кровь, отступала боль, что стала неизбывной, и ей отчаянно хотелось смеяться и плясать. Веселиться, невзирая на скорую смерть. Ведь она еще жива. Еще улыбается, поет. Еще даже во что-то верит…

Разошлись далеко за полночь. Радосвета не могла перестать улыбаться от воспоминаний, даже лежа в спальном мешке. Она так и уснула – счастливая.

– А сегодня по старому календарю Купала, – сообщила Ольга сонным голосом.

– Угу, – поддакнула ей Радосвета.

– Ты все лекарства приняла, ничего не забыла? – вопросил Владимир.

– Я все выпила, – ответила сквозь зевок Радосвета, и вскоре все уснули.

***

И снова мужской голос напевает песнь. Слова, что стали ей знакомы, что слышала уже не раз во снах. И этот голос – какой же он изумительный, манящий! Так и хочется взглянуть на его обладателя хоть одним глазком! Она не слышала мелодии – ее выводил только голос. Но так чисто, так дивно, так проникновенно!

Ой ты, милая, девица красная

Смело ступай ты змеиной тропой

Слышишь ли голос мой шепотом, девица?

Очи полоза зрят за тобой!

Ой, не робей, моя ясноглазая

Слышишь мой голос? Ступай же за мной!

Сердце твое соберу из осколков льда

Сквозь туман уведу за собой!

Разве возможно устоять перед ним? Разве можно воспротивиться?

Глава 9. Змеиная тропа

Он зовет меня вниз: «Родная, спустись,

Обниму в тридцать три кольца!»

Мельница,

«Невеста полоза»

Минула седьмица с того дня, как Драгомир с дружиной покинул Изворск и с победой отправился домой в Златоград через Заозерскую волость, где в Озерске ожидали их на смотрины невесты Белояра.

До заветного города оставались сутки пути, но наступала купальская ночь, и Драгомир, посоветовавшись с дружиной, решили дать себе и лошадям отдых. Встали они на постой в крупном городе Годимир. Все желали провести ночь на Купалу, как полагается – в заслуженном празднестве, а не в седле.

Драгомир наряду с женатыми мужами, не стал снимать кушак со своей рубахи в знак того, что не настроен сегодня к близкому знакомству с девицами. От князя не укрылось, как переглянулись Белояр со Светозаром, увидев его идущего на праздник опоясанным, но ни друзья, ни соратники ничего не сказали великому князю.

– Никак по Чаруше тоскуешь? Или Беляне? А может быть, Красимире? – все же подначил его Изяслав.

Князь изобразил задумчивость.

– Возможно, – ответил кратко Драгомир, да отвернулся тут же, посмотрел вдаль, давая понять, что боле об этом он ничего не смолвит.

Князь не желал даже близким рассказывать правду. Ту самую правду, что сейчас плясала у огня на землях уральского Аркаима. Драгомир и сегодня успел подсмотреть за Радосветой в аккурат перед тем, как идти на праздник. Видимо, и на Земле какое-то празднество проходило.

Увидел ее – и поразился, застыл удивленно. На ней так дивно хорошо сидела простая длинная рубаха, вышитая красной и зеленой нитью, голову венчал скромный обруч с жемчугом. Распущенные волосы развевались по ветру, обнимали тонкий стан, когда она кружилась в танце. Пламенные отблески дрожали в ее глазах, и радостная улыбка не покидала девичьих губ. Овеянная светом от огня, окутанная колдовским обаянием, она с разрумяненным лицом смеялась и пела, притягивала неумолимо взор. В этом наряде она так напоминала златославских красавиц!

Стоило сразу уйти оттуда, и даже не смотреть в ее сторону, но Драгомир не смог. И самого себя корил за это, но не в силах был побороть жгучее желание наблюдать за ней. Если б только можно было оказаться ближе! Драгомир многое за это отдал бы. Вдохнуть ее сладкий запах. Провести рукой по ярким волосам, да узнать – они и на ощупь подобны заморскому шелку? Заглянуть в малахитовые глаза, горящие в ночи задором. Увидеть в них желание. Коснуться губ…

И все же, князь себя одернул. В который раз…

В который раз, он при виде нее забывается, смотрит, и уже не чует под собой твердую землю, словно растворяется в ее глазах, и ее голосе. Мягком, словно пух лебяжий. Таком нежном, как и она сама. Радосвета. Светлая радость. Да, она так живо олицетворяет свое имя. Подобно солнечным лучам, она щедро расплескивает радость вокруг себя, дарит ее другим. Она словно средоточие всего самого светлого и отрадного. Она…

– …скоро умрет, – напомнил себе в сотый раз Драгомир, снова ощутил прилив горечи и сожаления.

Еще не так давно он ничего не чувствовал, думая об уральской невесте. Теперь же, глядя на нее, он нещадно давил в себе чувство жалости к ней и небывалый интерес. Ему по нраву было на нее смотреть, наблюдать за ней, но этого становилось мало. Он боролся с неистовым желанием видеть ее чаще. И все же, с каждым днем терпел поражение.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Пово́йник – старинный восточнославянский головной убор замужних женщин, представлявший собой мягкую полотняную шапочку с круглым или овальным верхом.

Вернуться

2

Понёва (панёва, понява, поня, понька – вероятно от «понять» в значении «обнять») – элемент русского народного костюма, женская шерстяная юбка из нескольких кусков ткани (как правило, темно-синей клетчатой или чёрной, реже красной) с богато украшенным подолом. Разрешалось носить поневу после наступления половой зрелости.

Вернуться

3

Резы – знаки, используемые для письма у древних славян.

Вернуться

4

Саян- старое древнеславянское название сарафана

Вернуться

5

Накосник – часть женского головного убора, украшение косы.

Вернуться

6

домотканая шерстяная юбка, нередко с набивным рисунком, состоящая из трёх или четырёх полотнищ, собранных на шнуре

Вернуться

7

Благолепный (старослав.) – красивый.

Вернуться

8

Пядь – 17,78см. Древнерусская мера длины

Вернуться

9

Канопка – глиняный сосуд, выполняющий функции кружки.

Вернуться

10

Вековуша – одинокая женщина, не бывшая замужем.

Вернуться

11

Чуть больше 49 метров.

Вернуться

12

Благолепный (старорус.) – красивый

Вернуться

13

Обруч – старинный девичий головной убор с открытой макушкой.

Вернуться