Крис Ван Туллекен
Пустые калории. Почему мы едим то, что не является едой, и при этом не можем остановиться

Посвящается Дине, Лире и Саше

ULTRA-PROCESSED PEOPLE

by CHRIS VAN TULLEKEN

Copyright © Chris van Tulleken 2023

© Захаров А., перевод на русский язык, 2024

© ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Крис Ван Туллекен

Врач-инфекционист из Лондонского госпиталя тропических заболеваний.

Он учился в Оксфорде и получил степень кандидата наук по молекулярной вирусологии в Университетском колледже Лондона, где работает доцентом.

Его исследования посвящены воздействию корпораций на здоровье человека, особенно в контексте питания детей, он сотрудничает с ЮНИСЕФ и Всемирной организацией здравоохранения.

Один из популярнейших ведущих детских и взрослых программ BBC, за свою работу получил две премии BAFTA.

Живет в Лондоне с женой и двумя детьми.

Предисловие

Каждую среду в лаборатории, где я когда-то работал, мы проводили мероприятие под названием «Журнальный клуб». Впрочем, пусть название не вводит вас в заблуждение – это было не так весело, как могло бы показаться. Ритуал, который проводится в лабораториях по всему миру, работает примерно так: один из сотрудников приносит недавнюю публикацию из научной литературы, которую считает важной для нашей работы, а все остальные нещадно ее критикуют. Если статья оказывается недостаточно качественной, то бедолагу, который ее выбрал, ругают еще нещаднее.

Лаборатория, которой управляет Грег Тауэрс, никуда не делась – она по-прежнему располагается в Университетском колледже Лондона, в переделанном викторианском госпитале, который был построен тем же архитектором, что спроектировал Музей естественной истории. Это прекрасное старое здание с мышами и протекающими трубами. Кажется невероятным, что в таком месте могут проходить исследования мирового класса по молекулярной вирусологии, но это именно так, и именно туда я пришел в 2011 году для работы над кандидатской диссертацией.

Во время этих журнальных клубов Грег и другие старшие сотрудники лаборатории помогли мне понять, что наука – это не список правил или фактов, а живой, постоянно идущий спор. Грег был готов спорить буквально о любой цифре в любой статье – такого человека я не встречал ни до, ни после. Ничего не оставалось непроверенным. Это была лучшая научная подготовка, о какой я мог мечтать.

Лаборатория специализировалась на изучении конкуренции между вирусами вроде ВИЧ и клетками, которые им нужно заражать, чтобы размножиться. Конкуренция очень напоминает гонку вооружений в армиях. У всех клеток есть защитные механизмы против нападения вирусов, а все вирусы носят в себе оружие, которое помогает преодолевать защиту. Клетки развивают в себе все более сложную защиту, а вирусы – все лучшее оружие, что, в свою очередь, приводит к появлению еще более сильной защиты, и так далее.

Большинство из нас изучали ВИЧ и его вирусных «кузенов» ради очень интересных тем, например разработки новых лекарств и вакцин, но была в лаборатории и отдельная группировка, изучавшая другой тип вирусов, которые и вирусами-то на первый взгляд не являлись. Почти половина всей ДНК в клетках вашего организма состоит из древних мертвых вирусных генов. В течение долгого времени так называемая мусорная ДНК казалась бесперспективной областью для работы, но затем в октябре 2014 года один из членов отдельной группировки принес на заседание журнального клуба статью из журнала Nature с названием, почти полностью состоявшим из научного жаргона: «Эволюционная гонка вооружений между генами KRAB (Крюппель-ассоциированный бокс-домен. – Прим. ред.) – цинковых пальцев ZNF91/93 и ретротранспозонами SVA/L1»¹.

Я быстро пролистал статью перед заседанием, и она оказалась для меня совершенно непонятной. Из каждых десяти статей, которые приносили в «Журнальный клуб», примерно семь громили в пух и прах, две выдерживали критику и становились источниками ценной информации, а еще одна оказывалась откровенной фальшивкой. И я так и не сумел разобраться, к какой же категории может принадлежать эта статья.

Пока мы обсуждали данные, я заметил, как изменилась атмосфера в комнате. Все сели прямее и навострили уши: данные показывали, что эти древние мертвые вирусы, содержащиеся в человеческом геноме, совсем не мертвые. У них есть функционирующие гены, готовые создавать новые вирусы. Каждая клетка человеческого организма может потенциально стать фабрикой вирусов, но что-то сдерживает работу этих вирусных генов. Оказалось, что их подавляют другие гены в клетке.

В статье говорилось, что одна часть нашего генома постоянно воюет с другой частью.

Следствия из этого были очевидны для любого сотрудника лаборатории, понимающего, что такое гонка вооружений. Вне зависимости от того, кто с кем конкурирует – вирусы, соседи по лестничной клетке, спортивные команды, политики, сверхдержавы, – любая гонка вооружений порождает сложность. Любой революции препятствует контрреволюция. Разведка порождает контрразведку, двойных и тройных агентов. Развитие сложного оружия провоцирует развитие еще более сложной защиты.

Поскольку в человеческом геноме идет внутренняя гонка вооружений – одна часть ДНК воюет с другой, – это значит, что геном неотвратимо развивается в сторону усложнения. В течение тысяч поколений древние «мертвые» вирусы эволюционируют – и остальному геному тоже приходится эволюционировать, чтобы их сдерживать.

Гонка вооружений внутри наших генов идет с начала времен – и, вполне возможно, именно она является движущей силой усложнения и эволюции как таковой. Главная разница между геномом человека и шимпанзе – это не те части, которые кодируют белки (они похожи примерно на 96 %), а те части, которые мы унаследовали от древних мертвых вирусов².

Статья совершенно изменила мои взгляды на самого себя, хотя мне и понадобилось некоторое время, чтобы уложить в голове идею, что (по крайней мере, отчасти) я являюсь сборищем древних вирусов, которые воюют с другими моими генами. Возможно, она изменит и ваше отношение к себе. Вы не просто живете, наблюдая за гонкой вооружений между разными генами: вы являетесь ее порождением, неспокойной коалицией конкурирующих генетических элементов.

Коалиции и конкуренция выходят и за пределы наших генов. Ответить на вопрос, где заканчиваетесь «вы» и начинаетесь «не вы», очень сложно. Вы покрыты микробами, которые поддерживают в вас жизнь – они такая же часть вашего тела, как и, скажем, печень, – но эти же самые микробы могут вас убить, если попадут не туда, куда надо. Наше тело больше похоже на общество, чем на механизм: оно состоит из миллиардов бактерий, вирусов и других микробных форм жизни – и всего одного примата. В нем полно странных «костылей», компромиссов и изъянов. Гонка вооружений размывает границы.

Я работал в лаборатории Грега шесть лет, прежде чем вернуться к работе врача, но идея гонки вооружений, сложных систем, которые она порождает, и границ, которые она размывает, стала ключевой частью моего мировоззрения. Я продолжил заниматься исследованиями, но посвятил свое внимание не вирусам, а изучению научных статей, которые оказались тенденциозными или мошенническими. Сейчас я в основном изучаю пищевую промышленность и ее влияние на здоровье человека. Моя лабораторная подготовка оказалась для этого важнейшим фундаментом: гонка вооружений и ее последствия проходят через книгу красной нитью.

Начнем с того, что прием пищи – это само по себе уже участие в гонке вооружений, которая длится миллиарды лет. Количество доступной энергии в окружающем мире более или менее фиксировано, и все живые существа конкурируют друг с другом за доступ к этой энергии. В конце концов, у жизни есть только две цели: размножение и добыча энергии для этого размножения.

Хищники конкурируют не только друг с другом в поисках добычи, но и с самой добычей, которой, знаете ли, хочется подольше сохранить энергию, содержащуюся в ее мясе. «Добыча», в свою очередь, конкурирует друг с другом за растения – и с самими растениями, которые создают токсины, колючки и другие механизмы, защищающие их от поедания. Растения конкурируют друг с другом за солнце, воду и почву. Микробы, бактерии, вирусы и грибы постоянно атакуют все организмы в экосистеме, чтобы забрать у них столько энергии, сколько смогут. И в этой гонке вооружений никто не может надолго вырваться далеко вперед: волки, может быть, и хорошо адаптированы для поедания оленей, но олени тоже великолепно адаптированы для того, чтобы не быть съеденными волками, и иногда даже убивают их[1].

Соответственно, прием пищи – это часть ряда взаимосвязанных, накрепко спутанных между собой гонок вооружений, цель которых – конкуренция за потоки энергии. Как и все другие гонки вооружений, они приводят к усложнению – так что все, что связано с едой, очень сложно.

Чувства обоняния и вкуса, иммунная система, мелкая моторика, анатомия зубов и челюсти, зрение – очень трудно найти хотя бы какой-нибудь аспект человеческой биологии, физиологии или культуры, который не был бы изначально сформирован нашей потребностью в энергии. В течение миллиардов лет наши тела великолепно адаптировались к приему самой разнообразной пищи.

Но в последние 150 лет еда стала… не едой.

Мы начали употреблять в пищу вещества, составленные из искусственных молекул с использованием процессов, которые никогда ранее не встречались в нашей эволюционной истории, вещества, которые даже нельзя называть едой. Мы получаем все больше калорий из модифицированного крахмала, инвертированных сахаров, гидролизованных изолятов белка и рафинированных, отбеленных, дезодорированных, гидрогенизированных и переэтерифицированных растительных масел. А потом эти калории берут и смешивают в варево с другими молекулами, с которыми наши органы чувств тоже никогда не контактировали: синтетическими эмульгаторами, низкокалорийными подсластителями, стабилизирующей камедью, увлажнителями, ароматизаторами, красителями, стабилизаторами цвета, газирующими веществами, затвердителями, наполнителями…

Поначалу, начиная с конца XIX века, эти вещества попадали в наш рацион постепенно, но с 1950-х годов вторжение стало все более интенсивным, и сейчас из них состоит большинство продуктов, употребляемых в пищу в Великобритании и США, а также немалая часть рациона питания почти всех остальных стран.

И одновременно с переходом в эту незнакомую пищевую систему мы еще и попали в новую параллельную экосистему, где идут свои гонки вооружений, основанные на перетоках не энергии, а денег. Это новая система промышленного производства пищи. В этой системе мы – добыча, источник денег, являющихся топливом для системы. Конкуренция за эти деньги, которая порождает все бо́льшую сложность и инновации, происходит между целой экосистемой постоянно эволюционирующих корпораций – от гигантских транснациональных групп до тысяч более мелких национальных компаний. А в качестве приманки для добычи денег они используют ультрапереработанную пищу (УПП). Эти продукты питания в течение десятилетий подвергались эволюционному процессу селекции: те из них, которые больше всего покупают и съедают, лучше всего выживают на рынке. Для достижения этой цели они эволюционировали, подрывая системы организма, которые регулируют вес и многие другие функции[2].

УПП сейчас составляет практически 60 % среднестатистической диеты британцев и американцев5–7. Многие дети, в том числе и мои собственные, получают большинство пищевых калорий из этих веществ. УПП – это наша питательная культура, то, из чего строятся наши тела. Если вы читаете эти строки в Австралии, Канаде, Великобритании и США, то это ваша национальная диета.

Научное определение УПП длинное и формализированное, но очень упрощенно можно сказать так: если еда завернута в пластик, и в состав входит хотя бы один ингредиент, который нельзя найти в обычном кухонном буфете, это УПП. Бо́льшую часть такой еды вы наверняка знаете как «мусорную», но существует немало органической, «этичной» УПП «со свободного выгула», которую продают под видом здоровой, питательной, экологически чистой или полезной для потери веса (вот еще одно практическое правило: практически любой продукт, на упаковке которого написано, что он полезен для здоровья, является УПП).

При словах «переработанная пища» нам обычно представляются физические процессы: обжаривание, экструзия, вымачивание, механическая обвалка и так далее. Но ультрапереработка включает в себя и другие, косвенные процессы: обманчивый маркетинг, фиктивные судебные иски, тайное лоббирование, фальсифицированные исследования – и все они жизненно важны для корпораций, добывающих из нас деньги.

Формальное определение УПП впервые дала бразильская команда ученых в 2010 году, но с тех пор появилось множество данных, поддерживающих гипотезу о том, что УПП наносит вред человеческому организму, повышает заболеваемость раком, метаболическими и психическими заболеваниями, вредит человеческому обществу, вытесняя пищевую культуру, усугубляя неравенство и нищету и повышая раннюю смертность, а также пагубно влияет на всю планету. Пищевая система, необходимая для производства УПП – и необходимым продуктом которого она является, – это главная причина снижения биоразнообразия и второй по важности фактор глобальных выбросов. Таким образом, УПП вызывает синергетическую пандемию изменения климата, недоедания и ожирения. Последний эффект изучен особенно хорошо – и о нем труднее всего говорить, потому что обсуждение пищи и веса, даже самое благонамеренное, вызывает отрицательные эмоции у множества людей[3].

Бо́льшая часть книги будет посвящена весу, потому что бо́льшая часть данных об УПП связана именно с тем, как она воздействует на вес, но УПП вызывает и немало других страданий, не связанных напрямую с весом. УПП вызывает болезни сердца, инсульты и раннюю смерть не просто потому, что из-за нее развивается ожирение. Риски повышаются вместе с количеством употребляемой УПП – вне зависимости от набранного веса. Кроме того, у людей, которые едят УПП и не толстеют, повышается риск деменции и воспалительных болезней кишечника, но мы обычно не виним пациентов в этих проблемах. Так что ожирению отведено в книге особое место потому, что оно уникально среди всех диетологических болезней, да и вообще среди почти всех болезней: врачи практически всегда винят в нем самих пациентов.

Хотя подождите: пожалуй, по поводу ожирения стоит пойти на попятный. Мы до сих пор еще не разобрались, в каких формулировках нужно вести эту дискуссию. Многие вполне заслуженно считают это слово оскорбительным, а называть ожирение болезнью – это стигматизация. Для многих ожирение – это не болезнь, а важная часть самоидентификации. Другие просто с ним живут, и это становится все более нормальным. Лишний вес не всегда ассоциируется с повышенным риском проблем со здоровьем; больше того, у многих людей с лишним весом риск смерти на самом деле ниже, чем у тех, кто живет со «здоровым» весом. Тем не менее я иногда буду использовать слово «ожирение» и называть его болезнью, потому что на болезни можно получить гранты для исследований и лечения, а иногда ярлык «болезнь» на самом деле даже уменьшает степень стигматизации: болезнь – это не образ жизни и не сознательный выбор, так что это слово может снять бремя ответственности с человека, который от нее страдает.

Это важно, потому что любая дискуссия о лишнем весе – что в прессе, что у нас в головах – неизбежно перерастает в обвинения, а эти обвинения всегда направлены на людей, которые с ним живут. Идея, что толстяки сами во всем виноваты, сумела пробраться и через научный, и через моральный фильтры, потому что проста до прозрачности. Она основана на якобы недостатке силы воли – человек «просто» недостаточно двигается или слишком много ест. Но на самом деле эта идея никак не связана с реальностью, и я неоднократно вам это докажу. Например, опросы Министерства здравоохранения США с 1960-х годов показывают точную картину веса в стране. И оказалось, что драматический рост ожирения наблюдается еще с 1970-х – причем и у белых, и у чернокожих, и у латиноамериканцев, и у мужчин, и у женщин вне зависимости от возраста⁸. Сразу все мужчины и женщины любого этнического происхождения не могли все одновременно стать безвольными и безответственными, правильно? Если вы живете с ожирением, дело не в отсутствии силы воли; это не ваша вина.

На самом деле мы даже меньше «виноваты» в проблемах с весом, чем, скажем, лыжник, сломавший ногу на трассе, футболист, травмировавший колено, или ученый-хироптеролог, подхвативший грибковую легочную инфекцию в пещере с летучими мышами. Болезни, связанные с рационом питания, – это результат столкновения древних генов с новой пищевой экосистемой, которая разработана специально для стимуляции избыточного потребления и которую мы сейчас не можем – или, возможно, не хотим – улучшить.

За последние тридцать лет, несмотря на пристальное внимание политиков, ученых, врачей и родителей, ожирение распространилось с потрясающей скоростью. За этот период в одной Англии опубликовали четырнадцать государственных стратегий, содержавших 689 правил и рекомендаций⁹, но количество случаев ожирения среди выпускников начальных школ повысилось на более чем 700 %, а тяжелого ожирения – на 1600 %¹⁰.

Дети в Великобритании и США, странах, где употребляют больше всего УПП, не просто тяжелее, чем ровесники из практически всех других богатых стран Запада: они еще и ниже ростом11, 12. Эта задержка роста сопровождает ожирение по всему миру, что говорит о том, что мы имеем дело с одной из форм недоедания, а не расстройством из-за избыточного потребления.

К тому времени, когда эти дети дорастут до взрослого возраста, к ним присоединится уже столько ровесников, что ожирение будет наблюдаться у каждого третьего. Вероятность того, что взрослый человек, живущий с тяжелым ожирением, сможет достигнуть и поддерживать здоровый вес без помощи специалиста, составляет меньше одной тысячной. Таким образом, тяжелое ожирение для большинства людей, им страдающих, является болезнью, неизлечимой без операции или лекарств. Избыточный вес сейчас есть более чем у четверти всех детей и половины взрослого населения¹³.

Политические меры в Великобритании и практически всех других странах не смогли побороть ожирение, потому что не называют его коммерциогенным заболеванием, причинами которого являются маркетинг и употребление веществ, вызывающих зависимость. Сравнение с наркотиками и сигаретами опять-таки угрожает стигматизацией, но я буду проводить такие параллели на будущих страницах – со всеми необходимыми методами предосторожности. Как и любые заболевания, связанные с питанием, ожирение имеет более глубокие причины, чем одна только УПП: генетическая предрасположенность, бедность, несправедливость, неравенство, травмы, усталость, стресс. Скажем, курение – это главная причина рака легких, а вот главная причина курения – бедность. В Великобритании курение в четыре раза более распространено среди беднейших слоев населения, чем среди богатейших, и почти половина разницы в смертности между богатыми и бедными британцами объясняется курением¹⁴.

Как и сигареты, УПП – это набор веществ, посредством которых глубокие проблемы общества наносят вред организму. Это осязаемое проявление несправедливости, которое способствует травмам и бедности и позволяет экспрессироваться генам, которые иначе остались бы в тени. Решите проблему бедности, и вы предотвратите немало случаев и рака легких, и ожирения. Но это тема для совсем другой книги.

А эта книга – о системах, которые поставляют нам еду и говорят, что мы должны есть. Я хочу, чтобы вы представили себе мир, который структурирован иначе, мир, в котором всем предлагают больше возможностей и выбора. Я не собираюсь предлагать дополнительные налоги или запреты – я всего лишь требую улучшить доступ к информации об УПП и к настоящей еде.

Это не книга о том, как сбросить вес, потому что, во-первых, никто еще не разработал универсального метода, который помогает людям безопасно сбросить вес и потом не набрать его снова, и, во-вторых, я не приемлю саму идею, что вы должны сбрасывать вес. У меня нет «правильного» тела и нет мнения по поводу того, как должно выглядеть это «правильное» тело. У меня нет мнения по поводу того, что вы должны есть: это вам решать. Я постоянно принимаю «вредные для здоровья» решения – например, занимаюсь опасным спортом или ем всякий фастфуд. Но я совершенно уверен, что для того, чтобы сделать выбор, нам всем необходима точная информация о возможных рисках употребления той или иной пищи, – и что нам требуется защита от агрессивного и часто недобросовестного маркетинга.

В общем, на этих страницах вы почти не найдете советов о том, как надо жить или чем кормить детей. Отчасти потому, что это просто не мое дело, но в основном потому, что я считаю подобные советы немного бесполезными. Наш рацион питания определяется едой, которая нас окружает, ее ценой и тем, как ее рекламируют, – и именно это нужно менять.

Впрочем, у меня все-таки есть одна рекомендация по поводу того, как читать эту книгу. Если вы решите, что надо бросить есть УПП, не надо этого делать.

Позвольте мне все объяснить. Вы – участник эксперимента, на который не подписывались. На всех нас постоянно испытывают новые вещества, чтобы узнать, какие из них приносят больше всего денег. Можно ли вместо яйца использовать синтетический эмульгатор? Можно ли растительным маслом заменить молочный жир? Можно ли вместо клубники добавить капельку этилметилфенилглицидата? Покупая УПП, мы постоянно способствуем ее эволюции. Мы несем на себе последствия всех рисков этого эксперимента, всю выгоду получают владельцы компаний, производящих УПП, а почти все результаты – не считая непосредственного воздействия на наше здоровье – от нас скрывают.

Я предлагаю вам следующее: пока вы читаете эту книгу, продолжайте участвовать в эксперименте и есть УПП, но делайте это для себя, а не ради корпораций, которые ее производят. Я могу рассказать вам об УПП, но лучше всего эта пища расскажет о себе сама. Только употребляя ее, вы поймете ее истинную природу. Я знаю это, потому что провел такой эксперимент на себе.

Исследования последствий употребления УПП я проводил совместно с коллегами из госпиталя Университетского колледжа Лондона. Я стал первым пациентом в этом исследовании. От меня должны были получить данные, которые затем помогли бы нам получить финансирование для куда более масштабного исследования (которое мы проводим прямо сейчас). Идея была проста: я на месяц откажусь от УПП, затем меня взвесят и измерят все, что можно. А потом я на месяц сяду на диету, где 80 % калорий буду получать из УПП, – примерно на такой же «диете» сидит каждый пятый американец и британец.

На второй месяц я не переедал специально – просто ел как обычно: когда мне хотелось и то, что было доступно. И, сидя на этой диете, я общался с ведущими мировыми экспертами по еде, диетологии, приему пищи и ультрапереработке – из научных институтов, сельскохозяйственных организаций и, что важнее всего, самой пищевой индустрии.

Диета из УПП должна была стать приятной – потому что я ел в основном то, что обычно себе запрещаю. Но произошло нечто странное. Чем больше я общался с экспертами, тем большее отвращение чувствовал к пище. Я вспомнил знаменитый бестселлер Аллена Карра, «Легкий способ бросить курить». Эта книга довольно необычна для жанра самопомощи: интервенцию, которая в ней предлагается, реально исследовали и обнаружили, что она весьма хороша. Идея в ней следующая – продолжайте курить, в то же время читая, как вредно курение. В конце концов сигареты начнут казаться вам отвратительными.

Так что поддайтесь искушению, позвольте себе пережить весь ужас УПП. Я ни в коем случае не предлагаю вам переедать или что-то еще такое: просто перестаньте сопротивляться. Я так делал четыре недели – если вы тоже хотите попробовать такой способ, то делайте так все то время, пока читаете книгу. Поощрение подобного поведения может показаться с моей стороны неэтичным, но я не испытываю угрызений совести по этому поводу. Во-первых, вам и так со всех сторон рекомендуют весь день есть УПП. Во-вторых, если вы среднестатистический человек, то и без того получаете 60 % всех своих калорий из УПП, так что, если на месяц повысите эту долю до 80 %, особенно ничего это не изменит.

Еще я надеюсь, что, читая книгу, вы станете внимательнее читать и список ингредиентов на упаковках вашей еды. Вы найдете там намного больше веществ, чем я смогу перечислить на этих страницах, но к концу книги, надеюсь, вы начнете понимать, как буквально все – от маркетинговых кампаний до странного отсутствия удовольствия после приема пищи – способствует порче вашего здоровья. А еще вы, возможно, увидите, что многие проблемы в жизни, которые вы списывали на возраст, или на то, что у вас дети, или на стресс из-за работы, на самом деле вызваны едой.

Я не могу обещать, что УПП действительно начнет казаться вам странной и отвратительной прямо во время чтения, но, возможно, именно так и случится, и если вам удастся от нее отказаться, то научные данные говорят, что это будет полезно и для вашего организма, и для мозга, и для планеты. Такое случилось со многими людьми, которые участвовали в создании этой книги и подкаста, который предшествовал этой книге, и я очень порадуюсь, если узнаю, что так случилось и с вами.

Часть первая. Стоп, ЧТО я ем?

1. Почему в моем мороженом бактериальная слизь? Изобретение УПП

Первые выходные моей диеты, на 80 % состоящей из УПП, пришлись на те безумные осенние дни, когда ненадолго возвращается солнце. Мы пошли в парк, и я купил себе и всей остальной семье по мороженому. Моя жена Дина купила Freeze Pop, трубочку из замороженной ярко-синей жидкости от бренда Swizzels, а я – Wall’s Twister. Наша трехлетняя дочь Лира взяла гигантский шарик фисташкового мороженого от бренда Hackney Gelato. Ее годовалая сестра Саша сумела облизать все наше мороженое.

Лира встретила пару друзей и села с мороженым под палящим солнцем. Они болтали о том, о чем обычно болтают трехлетки, а потом ушли играть на качели. Она отдала мне свое мороженое и убежала. Оно осталось почти нетронутым – идеальный блестящий зеленый шарик с фисташками. Я не сразу понял, как это необычно. Почему мороженое до сих пор осталось шариком? Упаковка-ванночка даже была теплой на ощупь. Почему мороженое не растаяло?

Я попробовал ложечку. Чуть теплая желеобразная пена. Что-то помешало мороженому растаять.

Я нашел в интернете список ингредиентов: «молоко цельное, сахар, фисташковая паста (фисташки «Бронте» 4 %, миндаль 2 %, сахар, соевый белок, соевый лецитин, кокосовое масло, подсолнечное масло, хлорофилл, натуральные ароматизаторы, в том числе «Лимон»), декстроза, цельные жирные сливки, глюкоза, сухое обезжиренное молоко, стабилизаторы (камедь рожкового дерева, гуаровая камедь, каррагинан), эмульгаторы (моно- и диглицериды жирных кислот), молдонская морская соль».

Стабилизаторы, эмульгаторы, камеди, лецитин, глюкоза, несколько разных масел… все это отличительные признаки УПП. Определение (оно длинное, подробнее мы разберем его в следующей главе) весьма обширно и связано не только с пищевыми добавками, но помните: присутствие ингредиентов, которых нет у вас на кухне – это хороший индикатор того, что у вас в руках УПП. И, как мы увидим далее, другие аспекты переработки не менее, а то и более важны, чем пищевые добавки, если речь идет о воздействии на человеческий организм.

Hackney Gelato – далеко не единственные, кто используют такие ингредиенты: они содержатся практически в любом мороженом, которое вы покупаете в магазине, но вот на типичной кухне вы их не найдете. Я не совсем понимал, почему они все так необходимы с точки зрения производителя. Разве не будет легче и дешевле использовать меньше ингредиентов?

Чтобы попробовать понять, почему УПП делается именно так, а не иначе, и почему она так широко распространена, я договорился о встрече с человеком по имени Пол Харт. Пол – инсайдер из пищевой индустрии. Сразу после учебы он попал на стажировку в Unilever и проработал там более двадцати лет – сначала получил подготовку биохимика, а затем стал дизайнером систем производства пищи. Он знает об УПП и индустрии практически все. И он тот еще оригинал: «Я работал в Большом Пищепроме, ребята. И я уже слишком стар, чтобы умирать молодым!»

Речь Пола пересыпана подобными маленькими фразочками – цитатами, афоризмами, – которые выглядят как короткие пути к более глубоким мыслям. Его мозг словно работает быстрее, чем рот успевает говорить, так что ему приходится сводить количество слов к минимуму (хотя и этот минимум довольно многословен). Задавать Полу вопрос – все равно что открывать штопором бутылку шампанского. Когда я спросил, можем ли мы поговорить, он прислал мне в ответ пятистраничный брифинг.

Я встретился с Полом и его женой Шэрон в «Макдональдсе» на Пентонвилл-роуд в Лондоне. Он только что вернулся с крупной промышленной выставки Food Ingredients Europe в Франкфурте и привез с собой целую кучу буклетов от производителей ингредиентов, о которых я даже не слышал никогда. Он разложил их по липкому пластиковому столу:

– Экспонат А. О господи. Это ужасно. Черт возьми! Только посмотрите на этот стаканчик с йогуртом.

Пол показал мне этикетку с нелепыми утверждениями о пробиотиках, пребиотиках и кислотах омега-3 и объяснил, что йогурт – это в данном случае просто повод разрекламировать другие ингредиенты:

– Вы заманиваете потребителя, заявив, что какой-то дефект в его диете можно исправить, если он будет пить йогурт с кучей добавок.

Разговоры с Полом бывают приятными, но иной раз уходят в совершенно непонятные дебри. Йогурт, впрочем, стал для меня хорошим поводом спросить, почему мороженое Лиры не растаяло.

– Крис, на примере мороженого можно объяснить буквально все об УПП, – сказал он мне.

Я решил, что это просто идеально. Мы вышли из «Макдональдса» и пошли вдоль Риджентс-канала, направляясь к станции метро, откуда Пол и Шэрон собирались уехать домой. Они уже сорок лет вместе, и с ними очень весело проводить время – они до сих пор интересуются идеями друг друга. Шэрон до ухода на пенсию работала медсестрой, и она любезно объясняла мне некоторые вещи, которые сбивали меня с толку. В общем, идеальная обстановка для перехода к теме мороженого… и Пол вдруг начал рассказывать о конференции по тортильям, которую недавно посетил.

– Одна компания в шутку хвасталась, что их продукция, по сути, набальзамирована, и срок годности у нее исчисляется годами, – сказал он. Должно быть, я пришел в ужас, потому что он быстро добавил: – Все были в восторге!

Мы не спеша шли вдоль канала, по маленьким мостикам и под ними, уворачиваясь от велосипедистов. Палящее солнце дало мне повод все-таки вернуться к мороженому. Пока я водил Шэрон и Пола по Лондону, показывая местные достопримечательности, Пол водил меня по теме мороженого. Я посмотрел список ингредиентов мороженого в моем местном Tesco, и почти все мороженое содержало ксантановую камедь, гуаровую камедь, эмульгаторы и глицерин. Почему так?

– Все из-за цен и себестоимости. Эти ингредиенты помогают экономить деньги.

Это важно для британских потребителей, которые в 2017 году, даже до нынешнего кризиса со стоимостью жизни, тратили всего 8 % семейного бюджета на еду – меньше, чем почти в любой другой стране мира, кроме США (там люди тратят в среднем 6 %). Наши европейские соседи – немцы, норвежцы, французы, итальянцы – тратят на еду 11–14 % своего бюджета, а в бедных странах этот показатель может доходить до 60 % или даже больше1, 2.

В Великобритании (и многих других странах) жилье, топливо и транспорт фантастически до́роги, из-за чего и приходится ужимать пищевой бюджет. Для богачей это не проблема. Но анализ, проведенный Food Foundation³, показывает, что 50 % британских семей придется тратить почти 30 % своих свободных доходов на еду, чтобы придерживаться наших национальных рекомендаций по здоровому питанию. 10 % беднейших семей и вовсе придется тратить 75 % своих доходов. УПП почти всегда дешевле, быстрее и якобы так же питательна, а то и более питательна, чем продукты и блюда, которые требуют готовки дома. Это сочетание – низкие зарплаты, недостаток времени и обещание великолепного вкуса – скорее всего, является основной причиной, по которой УПП составляет такую большую долю нашего рациона; возможно, даже не стоит удивляться, что УПП больше едят в таких странах, как Великобритания и США, в которых экономическое неравенство выше, чем в других богатых государствах.

Так или иначе, Пол объяснил мне, как ингредиенты вроде эмульгаторов и камедей помогают готовить УПП – и экономить на этом. Во-первых, они делают мороженое стойким к нагреванию, так что его становится легче перевозить. На пути от фабрики к грузовику, от грузовика к супермаркету, от супермаркета к домашней морозилке мороженое много раз размораживается с –18 °C до –5 °C и замораживается обратно. Камеди, глицерин и эмульгаторы не дают формироваться кристаллам льда, удерживая воду. Благодаря этому мороженое можно делать в больших количествах на одной фабрике, а потом развозить по всей стране. Цепочки поставок становятся несколько менее спешными, а поддерживать очень низкие температуры уже не так обязательно.

– Покупатели любят кремовость, – сказал Пол, – а не кристаллы льда!

Централизованное производство еще и позволяет компаниям обговаривать цены с ритейлерами сразу по всей стране, что еще больше снижает затраты.

Когда карьера Пола в Unilever только начиналась, он работал в лаборатории по разработке мороженого. Он рассказал, насколько амбициозными были планы. Перед ними поставили цель – разработать пеноматериал, который будет оставаться стабильным при комнатной температуре, чтобы его можно было развозить по фабрикам всего мира и замораживать уже там. Если бы это получилось, им бы удалось сэкономить громадные суммы. Собственно говоря, как я обнаружил в парке, некоторые производители мороженого уже довольно близки к этой цели.

– Единственная оставшаяся проблема – это насекомые, – рассказал мне Пол. – Насекомые просто обожают мороженое. Так что его все-таки приходится замораживать.

Пол привел в пример фирму, выпускающую мороженое ручной работы, – Cream o’ Galloway. Их ванильное мороженое сделано примерно из тех же ингредиентов, из которых вы приготовили бы его дома: молоко, сливки, сахар, обезжиренное сухое молоко, яичные желтки, ванильная эссенция. Все, конечно, замечательно, но из-за этого их продукция не продается по всей стране – их мороженое хуже выдерживает транспортировку. Выбор ингредиентов сказывается и на цене: ванильное мороженое Cream o’ Galloway стоит 3,60 фунта за 500 миллилитров. Это почти в четырнадцать раз дороже, чем, например, Ms Molly’s Vanilla, эксклюзивный бренд Tesco: оно стоит 1 фунт за целых два литра. Что неудивительно, вымышленная «миссис Молли» использует в своем рецепте совсем другие ингредиенты: восстановленный концентрат обезжиренного молока, частично восстановленная сыворотка, глюкозный сироп, сахар, декстроза, пальмовый стеарин, пальмовое масло, пальмоядровое масло, эмульгатор (моно- и диглицериды жирных кислот), стабилизаторы (гуаровая камедь, альгинат натрия), ароматизаторы, красители (каротины).

По словам Пола, эти ингредиенты также помогают экономить деньги потому, что многие из них – пальмовый стеарин, пальмоядровое масло, восстановленное молоко, эмульгаторы – просто имитируют настоящие, дорогие ингредиенты – молоко, сливки и яйца[4]. Подобная молекулярная подмена – это ключ ко всей УПП. Традиционная еда (или, как правильнее будет говорить, просто «еда») состоит из трех широких категорий молекул, которые придают ей вкус, текстуру и калорийность: жиров, белков и углеводов.

Традиционное мороженое получает свою текстуру благодаря сложному взаимодействию кристаллов льда, жидкой воды (которая остается жидкой, потому что содержит растворенный сахар), молочных белков и молочных жировых шариков, окружающих пузырьки воздуха. Мороженое – это пена (обычно состоящая примерно на 50 % из воздуха), и именно поэтому оно не слишком твердое, даже когда холодное – и именно поэтому его трудно приготовить дома, потому что при замораживании его нужно постоянно взбивать[5].

Тайна ультрапереработанного мороженого, как и любой другой УПП, состоит в том, что его делают из самых дешевых доступных версий трех этих незаменимых молекул – жиров, белков и углеводов.

Иногда создаются совершенно новые и неизвестные продукты и текстуры – например, жевательный мармелад или чипсы из чечевичной пенки, – но обычно цель у производителей УПП другая: заменить ингредиенты традиционного любимого продукта дешевыми альтернативами и добавками, которые продлевают срок годности, способствуют централизованной дистрибуции и – как оказалось – стимулируют избыточное потребление.

Пироги, жареная курица, пицца, сливочное масло, блинная мука, выпечка, мясные соусы, майонез – все эти продукты когда-то были настоящей едой. Но без ультрапереработки они слишком дороги, так что их традиционные ингредиенты часто заменяют дешевыми, иногда полностью синтетическими альтернативами. Эти альтернативы обычно являются молекулами, полученными из культур, выращиваемых на корм животным, – во многих странах их производство субсидируется. Молекулы рафинируют и модифицируют до тех пор, пока из них, как выразился Пол, не получаются универсальные ингредиенты для приготовления практически чего угодно.

– Мы можем заменить почти любой ингредиент дешевой модифицированной альтернативой, – сказал он. – Возьмем для примера крахмал и сливочное масло. Все довольно просто.

Все оказалось совсем непросто. Мы остановились возле длинного туннеля Ислингтон-канала, на камышах увлеченно размножалась пара стрекоз, а Пол начал увлекательный, но крайне сложный рассказ о химии синтетических углеводов.

Начал он с крахмала. С помощью крахмала растения запасают энергию – она расходуется для питания либо ростка в семени, либо корнеплода. Когда вы закапываете в землю семечко или картофелину, они, по сути, съедают себя, чтобы отрастить корни и листья.

Крахмал состоит из микроскопических гранул, которые, в свою очередь, состоят из цепочек глюкозы. От того, как эти цепочки расположены и спутаны между собой, зависят свойства крахмала при нагревании, охлаждении или попадании к нам в рот. Это сложная химия. Но даже не зная ничего о молекулах, за последние 10 000 лет люди благодаря готовке и разведению сельскохозяйственных культур довели обработку крахмала до совершенства.

Возьмем для примера картофель. У воскообразных сортов вроде «Джерси-Роял» крепкие крахмальные гранулы – они остаются твердыми, когда вы их варите, и сохраняют свою структуру в картофельном салате. Рыхлые красновато-коричневые картофелины, с другой стороны, содержат цепочки молекул сахара, которые не так крепко связаны между собой. Вот почему они великолепно жарятся, но при этом в картофельном салате просто разваливаются, превращаясь в майонезное пюре. А еще есть сорта вроде «Марис Пайперс», крахмал в которых представляет собой настоящую золотую середину, так что из них можно готовить практически все что угодно – не зря это самый популярный сорт картофеля в Великобритании.

Если вы добудете крахмал из разных растений, то увидите, что у него могут быть совершенно разные свойства. Вы можете смешивать его с водой для приготовления разнообразных гелей и паст с разными текстурами при разных температурах. Еще в XIX веке химики поняли, что с помощью химической модификации крахмала могут получить в точности такие свойства, какие им необходимы. Модифицированный крахмал, который присутствует в списках ингредиентов множества УПП, может заменять собой жиры и молочные продукты, удерживать воду при замораживании и добавлять густоты любому соусу. Укротив крахмал, пищевики получили возможность превратить дешевые кормовые растения в невероятное количество денег.

В 1930-х годах компания Kraft начала использовать в производстве майонеза пасту из кукурузного и марантового крахмала – ингредиенты, которые намного дешевле яиц или оливкового масла, но при этом имеют такую же приятную кремовую текстуру. К 1950-м годам благодаря усилиям ученых с именами, звучащими реально «по-промышленному» – Карлайла «Корки» Колдуэлла, Мозеса Кёнигсберга и Отто Вюрцбурга, – крахмал получил по-настоящему широкое распространение⁴.

Если вы можете точно модифицировать крахмал, то после этого, по сути, можете сделать буквально все[6]. Если разжижить крахмал кислотой, он будет полезен в текстильной промышленности и при стирке. Если обработать пропиленоксидом, получите ту самую липкую текстуру для салатных заправок. Смешайте его с фосфорной кислотой, и сможете повысить стабильность при нескольких циклах замораживания и оттаивания – это идеально для начинок пирогов. А мальтодекстрины (короткие глюкозные полимеры – это тоже форма модифицированного крахмала) могут даже придавать блеск и кремовую текстуру тому, что люди считают «молочным коктейлем». Дорогие молочные жиры больше не нужны: крахмал можно получить из сельскохозяйственных культур, которые выращиваются в огромных количествах и с намного меньшими затратами.

Затем Пол плавно перешел к камедям, которые я увидел в списке ингредиентов мороженого, купленного Лирой.

Возможно, вам знакомы некоторые из этих названий: гуаровая камедь, камедь рожкового дерева, альгинат, каррагинан и почти вездесущая ксантановая камедь. Последняя – это (даже звучит отвратительно) выпот бактерий: слизь, которую бактерии производят, чтобы прилепляться к поверхностям. Когда в следующий раз будете вычищать липкую гадость, скопившуюся в фильтре посудомоечной машины, вспомните о ксантановой камеди.

Как и модифицированный крахмал, камедь можно использовать для замены более дорогих молекул и продления срока годности. У Пола был большой опыт работы с камедями. В 1980-х он присоединился к команде мирового класса в Unilever, чья работа с камедями помогла добиться огромного прорыва в текстуре маложирных – и даже полностью обезжиренных – продуктов, включая салатные заправки и спреды. Скорее всего, вы не раз употребляли в пищу молекулы, в разработке которых участвовал Пол.

Эти обезжиренные продукты полностью соответствовали рекомендациям 1970-х годов, когда людям говорили есть меньше жиров. Сегодня, несмотря даже на то, что «проблемными молекулами» большинство считает не жиры, а углеводы, обезжиренные салатные заправки по-прежнему приносят большие деньги.

Центр промышленной реологии – это наука о деформационных свойствах вещества (именно эти свойства придают им ту или иную текстуру во рту) – сравнил подход к замещению жиров в обезжиренном майонезе двух крупных производителей: Hellmann’s и Heinz⁵. Убрать жир из майонеза, который почти полностью состоит из жира, задача нетривиальная. Жир – это главная составляющая вкуса и своеобразной текстуры традиционного майонеза, который ведет себя как твердое вещество, если его не трогать, и как «структурированная» жидкость, когда вы его все-таки трогаете.

Два производителя использовали разные решения: Hellmann’s использовали в качестве загустителей камеди и крахмал, Heinz – только модифицированный крахмал. Разница была особенно хорошо заметна в текстуре. Маложирный майонез Heinz по текучести почти не отличался от обычного, а вот маложирный майонез Hellmann’s оказался намного гуще. Из-за камеди майонез может стать волокнистым, а еда, похожая на сопли, мало кого привлекает. Но, с другой стороны, при правильном использовании камедь придает хорошие смазывающие свойства, что желательно, потому что тогда во рту майонез ощущается маслянистым. В обоих случаях крахмал и камедь дали производителям возможность удешевить производство и при этом заявить, что заботятся о здоровье потребителей.

Я не хочу сказать, что мы все должны сами готовить домашний майонез, но хочу сказать, что обезжиренный майонез, скорее всего, не приносит никакой пользы для здоровья. Собственно говоря, приговор этим маложирным эквивалентам нормальных продуктов уже вынесен. Искусственные подсластители не уменьшают общее потребление калорий и не защищают от болезней (к этому я еще вернусь) – и точно так же не работают и свежеразработанные синтетические молекулы, которые используются в производстве маложирных майонезов и многих других продуктов. Лучшие независимые исследования показывают, что подобные ультрапереработанные продукты ассоциируются с набором веса и другими заболеваниями, связанными с питанием (это мы увидим в следующей главе). Кроме того, после появления и широкого распространения маложирных продуктов ожирение продолжило распространяться. Возможно, причина в том, что этих продуктов мы едим больше (потому что не получаем из них жиров, которые нам, собственно, и необходимы), а возможно, и в том, что некоторые из молекул, которыми заменяют жиры, непосредственно вредят здоровью (к этому я тоже еще вернусь… и буду возвращаться довольно часто).

Разговором о майонезе закончились объяснения Пола по поводу крахмалов и камедей. Но он хотел продолжить обсуждение жиров. Мы стояли под лучами вечернего солнца, свет отражался от воды канала и красиво освещал поросший цветами берег, а Пол начал рассказывать мне о температурах плавления и насыщении углеродных цепочек.

Почти все ароматические молекулы, которые придают еде вкус во рту, – те самые, которые испаряются с языка и поднимаются в носоглотку, – жирорастворимы. Так что жир – это довольно-таки важная штука. Потому что сливочное масло делает хлеб очень вкусным, а масляная заправка делает салат съедобным. Собственно говоря, очень трудно придумать блюдо, которое нельзя улучшить каким-нибудь густым соусом или жирной намазкой. Существуют точные смеси жиров и сахаров, которые особенно вкусны для человека.

Но жиры не просто вкусны и не просто источник калорий – они еще и структурируют пищу. Особенно хороши для этого твердые жиры – это вам подтвердит любой пекарь. Сливочное масло, в частности, имеет идеальную температуру плавления для огромного количества блюд. Его делают путем взбивания молока; жиры в процессе разделяются на комки, в которых сохраняются все жирорастворимые витамины, а вот сахар и белки уходят.

Пол объяснил, чем сливочное масло ценно в сравнении с молоком, которое является жидкой эмульсией (то есть все жиры, сахара и белки растворены в воде):

– Какая-нибудь гадость может легко плавать в [молоке], есть и размножаться. Это почти идеальная культурная среда для бактерий. А вот масло… – Он сделал многозначительную паузу, чтобы привлечь мое внимание. – Масло – это эмульсия наоборот.

Он имел в виду, что сливочное масло – это жир, в котором растворено небольшое количество воды. Поскольку сливочное масло – это не жидкость, бактерии не могут двигаться внутри него, так что оно может долго храниться даже без охлаждения и богато жирорастворимыми витаминами и незаменимыми жирными кислоты.

– Это фантастическая еда, – сказал Пол. – Оно преобразило бы древние человеческие общества.

И он прав – так оно и было.

* * *

Чуть ли не самые ранние следы производства сливочного масла нашли в весьма необычном месте – на огромном песчаниковом откосе на стыке границ Ливии, Алжира и Нигера посреди пустыни Сахара. Поищите в сети название «Мессак-Сеттафет». Вы увидите темно-желтые породы горного массива Тадрарт-Акакус, окруженные со всех сторон морем желтого песка. Посмотрев на спутниковые снимки, вы вряд ли сможете предположить, что именно здесь можно найти пещеры с рисунками и резными изображениями крокодилов, слонов и жирафов⁶. Но тем не менее они здесь есть. Есть и еще более неожиданные изображения – в частности, коров, которых доят[7]. Картинки трудно датировать, но найденные неподалеку кости показывают, что коровы, овцы и козы появились здесь еще 8000 лет назад и стали широко распространены 7000 лет назад. Неопровержимое доказательство производства молочных продуктов появилось в 2012 году, когда команда из Бристольского университета нашла остатки молока на обломках глиняной посуды в пещере Такаркори, датированные 5000 г. до н. э.⁸ Анализ показал, что молоко перерабатывалось либо в сыр, либо во что-то похожее на сливочное масло.

В те времена взрослые люди, как и все другие млекопитающие, никогда не пили молоко после отлучения от груди, так что у них не вырабатывалась лактаза, фермент, который помогает многим из нас переваривать лактозу (основной молочный углевод). Но недавние исследования показали, что неспособность вырабатывать лактазу на удивление мало повлияло на нашу любовь к молоку⁹. Главной мотивацией для переработки в те времена, скорее всего, служило сохранение: срок годности йогурта (который получается, когда лактозу съедают бактерии Lactobacillus, вырабатывая естественный консервант – молочную кислоту) и сливочного масла намного больше, чем у молока. В следующие несколько тысячелетий сливочное масло стало ключевым продуктом многих пищевых культур по всему миру.

Проблема со сливочным маслом в том, что оно всегда было дорого. Чтобы получить сливочное масло, нужно сначала вырастить животное, а потом его подоить. Растительные жиры намного дешевле, но бо́льшая их часть – это жидкое масло, которое труднее хранить и которое практически не придает пище текстуру. Растительное масло… ну, просто не сливочное. Так что не стоит удивляться, что поиски дешевого искусственного твердого суррогата сливочного масла начались еще в 1869 году.

В тот год Наполеон III, племянник самого знаменитого Наполеона[8], предложил премию любому, кто сумеет провернуть эту жировую алхимию. Победителем стал французский химик и фармацевт по имени Ипполит Меж-Мурье, который и без того уже был кавалером ордена Почетного Легиона за улучшение пекарских технологий. Его описание метода производства замены сливочного масла, возможно, стало первым примером ультрапереработки10–13.

Меж-Мурье взял дешевый говяжий нутряной жир, обработал его (разогрел с водой), переварил с помощью ферментов из овечьего желудка, чтобы разрушить клеточные ткани, удерживавшие молекулы жира, затем просеял, дал затвердеть, экструдировал с помощью двух пластин, отбелил кислотой, промыл водой, разогрел и наконец перемешал с содой, молочным белком, тканями коровьего вымени и аннато (желтым пищевым красителем, который получают из семян одноименного дерева)¹⁴. Результатом стал вполне реалистичный на вид заменитель сливочного масла, который можно было намазать на хлеб.

Меж-Мурье назвал свое изобретение «олеомаргарин», но был у него небольшой недостаток: как вы заметили, для оригинального рецепта маргарина все равно требовались животные жиры[9]. Прорывы в промышленной химии XIX и начала XX века сделали возможным производство маргарина из растительных жиров.

Главной целью было найти способ сделать растительные жиры твердыми – и этого удалось добиться в начале XX века благодаря процессу под названием «гидрогенизация». Оказалось, что если разогревать масло в присутствии газообразного водорода под большим давлением, то можно модифицировать его химическую структуру и изменить температуру плавления. Если вы полностью гидрогенизируете масло, то получите жир, твердый как лед. Но вот если гидрогенизировать его частично, то можно получить любую температуру плавления, какую вам захочется, – даже жир, который остается твердым при комнатной температуре и который при этом все равно можно легко намазать на хлеб, достав из холодильника[10].

Следующим шагом стал поиск самого дешевого масла. Семена хлопчатника были бесполезным побочным продуктом хлопковой промышленности и до 1860 года считались просто мусором. Хлопкоочистительные машины ставили на берегах рек, чтобы семена просто уносило течением. Но в 1907 году компания Procter & Gamble (та самая, которая позже стала производить чипсы Pringles) придумала, как перерабатывать хлопковое масло в твердый съедобный жир[11]. Проблема заключалась в том числе в том, что масло содержало госсипол – токсин, который защищает растение от насекомых, но ведет к бесплодию у мужчин, – а также ряд других примесей, из-за которого масло имело отвратительный вкус¹⁶.

Решением этих проблем стал процесс, ныне известный как «РОД» – рафинирование, отбеливание и дезодорирование.

Возьмем для примера пальмовое масло. Пальмовое масло первого отжима имеет блестящий алый цвет, оно очень ароматное, пряное и богато антиоксидантами, в частности, пальмовым токотриенолом. Но для производителей УПП вкус и цвет – это проблема, а не преимущество. «Нутеллу» из пряного красного масла не сделаешь. Масло для УПП должно быть безвкусным, бесцветным и не иметь запаха, чтобы из него можно было приготовить любой съедобный продукт – и именно поэтому применяется РОД. Производители рафинируют масло, разогревая его, удаляют камедь и воск с помощью фосфорной кислоты, нейтрализуют каустической содой, отбеливают бентонитовой глиной и наконец дезодорируют мощной струей пара под давлением[12]. Именно с помощью такого процесса готовят соевое, пальмовое, рапсовое (канолу) и подсолнечное масла – четыре масла, которые занимают 90 % мирового рынка, – а также любые другие масла не «первого» и не «холодного» отжима.

Решив проблему хлопкового масла, P&G запустила мощную рекламную кампанию, в рамках которой детоксифицированное масло получило название Crisco, сокращенно от «кристаллизованное хлопковое масло». (Они рассматривали название Cryst, но в результате от него отказались из-за возможных религиозных коннотаций.) К 1920 году продукт получил большое распространение. Кондитерский жир Crisco по сути своей – поддельное сало, стал, возможно, первым ультрапереработанным продуктом, пошедшим в массовое производство[13].

Длинный список жиров (многие из которых никогда раньше не входили в рацион питания человека), который вы наверняка заметили в списке ингредиентов множества продуктов, от печенья до мороженого, – это наследие той самой технологии переработки жиров: масло дерева ши, пальмовый жир, масло сердцевины манго, пальмовый стеарин, кокосовый жир. После РОД-обработки они, по сути, все становятся взаимозаменяемыми. Уже наступали сумерки, Шэрон посматривала на часы, а Пол рассказывал, насколько это все выгодно производителям любой УПП – не только мороженого: «Они могут использовать любой ингредиент, который сейчас на рынке дешевле всего. А чтобы не тратиться на переделывание упаковки, они вносят в список ингредиентов «дядюшки Тома Кобли”[14] сразу все эти жиры разом».

Если вы видите в списке ингредиентов любой из жиров, который не стали бы использовать на кухне (например, модифицированное пальмовое масло), это значит, что продукт относится к УПП. Из-за скачков рыночных цен в нашей еде могут появляться даже еще более экзотические ингредиенты. Из-за событий на Украине поднялись цены на подсолнечное масло, а Индонезия одновременно с этим наложила временный запрет на экспорт пальмового масла в попытке сдержать рост цен на еду на домашних рынках. Из-за этого растительные жиры становятся уже не настолько и дешевле, чем сливочное масло.

– Они уже стоят практически столько же, сколько сало и шмальц – куриный жир, – сказал Пол. – Так что вскоре мы вполне можем увидеть мороженое с куриным жиром. Представляете?

И после этой финальной отвратительной фразы Пол и Шэрон все-таки ушли в метро.

2. Можно мне лучше пять тарелок Coco Pops? Открытие УПП

Ровно за неделю до того, как у Лиры не растаяло мороженое, я сел на УПП-диету и начал день, позавтракав Coco Pops.

– Это мне? – спросила Лира. Нет, ответил я. Ей на завтрак будет каша.

– Я хочу хлопья с Микки Маусом! – сказала Лира, показывая на Мартышку Коко[15].

Я предполагал, что раз уж она никогда не пробовала Coco Pops, то вообще ими не заинтересуется. Но компания Kellogg’s подсадила ее на крючок еще до того, как она попробовала хоть горсточку. Она знала, что перед ней упаковка продукта, разработанного для трехлетних детей. Я снова сказал ей «нет», она упала на пол и начала плакать и кричать, так что в комнате быстро появилась Саша (которую несла на руках Дина).

Я приготовил Лире кашу, потому что инстинкты подсказали мне, что Coco Pops – это явно не здоровый завтрак для трехлетнего ребенка, хотя буквально все на упаковке уверяло в обратном. На коробке была целая куча обнадеживающей диетологической информации: «50 % не обходимой дневной дозы витамина D», «на 30 % меньше сахара»[16]. В Великобритании мы используем систему «светофорных сигналов», чтобы показывать, насколько пища здоровая. На упаковке Coco Pops значились два зеленых сигнала (для жиров и отдельно для насыщенных жиров) и два желтых (для соли и сахара). А еще там нарисована мультяшная мартышка, которая говорит о том, что эти хлопья не просто безопасны для детей, но и специально предназначены для их питания. Может быть, все действительно нормально?

Впрочем, мои сомнения вообще ничего не значили. Пока я надо всем этим раздумывал, Лира уже выползла из-под стола, наполнила тарелку и начала горстями есть сухие Coco Pops, широко раскрыв глаза от восторга. Признавая поражение, я залил свои хлопья молоком, а потом прочитал список ингредиентов: рис, глюкозный сироп, сахар, обезжиренный какао-порошок, какао-масса, соль, экстракт ячменного солода, ароматизаторы.

Coco Pops соответствует определению УПП из-за глюкозного сиропа, какао-массы и ароматизаторов. Все это потрясающий триумф пищевой инженерии.

Если вы каждый день едите на завтрак рисовые хлопья, возможно, вы уже не слышите щелчков, треска и хруста, но этим утром я вспомнил завтраки своего детства. Лира приложила ухо к тарелке и закрыла глаза, словно в трансе. А потом снова начала есть.

И есть. И есть. Когда я посмотрел на нее, мне даже подумалось, что она не до конца себя контролирует. На упаковке было написано, что рекомендуемый размер порции для взрослого человека – 30 граммов (примерно горсть). Но 30 граммов для Лиры были на один зуб. Мне обычно приходится уговаривать ее есть, но вот первая тарелка Coco Pops исчезла почти мгновенно. Когда я попытался намекнуть, что одной тарелки достаточно, идею тут же отвергли. С таким же успехом можно было посоветовать курильщику удовольствоваться всего одной сигаретой. Она ела не просто бездумно, а практически как загипнотизированная.

* * *

Coco Pops вряд ли покажутся вам диетической едой – и я ел их только потому, что согласился на месячный диетологический эксперимент, который проводил с помощью коллег из госпиталя Университетского колледжа Лондона, где я работаю. Идея пришла нам в головы благодаря двум научным статьям, которые мне предложила прочитать моя коллега, телевизионный продюсер Лиззи Болтон. Они пролежали у меня на столе в куче бумаг несколько недель, прежде чем я наконец до них добрался. На первый взгляд они казались не слишком привлекательными, но в результате оказались двумя самыми важными статьями из всех, что я прочитал за свою жизнь.

Первая была опубликована на португальском языке более десяти лет назад в сравнительно малоизвестном бразильском медицинском журнале. Название было скромное и довольно специфическое: «Новая классификация пищевых продуктов на основании степени и цели их переработки». Основным автором значился Карлус Монтейру, профессор диетологии из Сан-Паулу.

Вторая статья казалась еще менее заманчивой. Она описывала диетологический эксперимент по набору веса, возможно, рекламировала какую-нибудь очередную модную диету: «Диета из ультрапереработанной пищи вызывает избыточное потребление калорий и набор веса: рандомизированное контролируемое исследование вольного приема пищи у пациентов стационаров» (основной автор – Кевин Холл).

В первой статье Монтейру описал теорию; во второй Холл описал эксперимент, который проверил эту теорию и, по крайней мере, на первый взгляд, подтвердил ее. Теория следующая: главная причина резкого роста распространения лишнего веса и ожирения во всем мире, особенно начиная с 1980-х годов, – это не менее резкий рост производства и потребления ультрапереработанной пищи и напитков.

Я никогда раньше не слышал об УПП и скептически относился к самой идее того, что у пандемии ожирения может быть одно-единственное объяснение: как известно, ожирение – это явление сложное и обусловленное многими факторами. Но вот классификационная система, предложенная Монтейру, показалась мне свежей и интересной.

Сейчас эта классификационная система известна как NOVA, и в ее рамках пищевые продукты разделяются на четыре группы¹. Первая – «непереработанная или минимально переработанная пища», продукты, которые можно найти в природе – мясо, фрукты и овощи, – а также, например, мука и макаронные изделия. Вторая группа – «переработанные кулинарные ингредиенты», в том числе растительные масла[17], сало, сливочное масло, сахар, соль, уксус, мед, крахмал – в общем, традиционные продукты, которые могут быть приготовлены промышленным способом. Выжить, питаясь только этими продуктами, невозможно, потому что в них мало питательных веществ, но много энергии. Но если объединить их с едой из первой группы, результатом станут замечательные блюда. Третья группа – «переработанная пища», готовые смеси из продуктов первой и второй групп, переработанных в основном для сохранности: консервированная фасоль, соленые орехи, копченое мясо, рыбные консервы, куски фруктов в сиропе, свежий хлеб и так далее.

Вот мы и подошли к четвертой группе, «ультрапереработанной пище». Определение у нее длинное, возможное, самое длинное из всех, что я когда-либо видел в применении к научным категориям: «Композиции из ингредиентов, в основном использующихся эксклюзивно в промышленности, произведенные путем ряда последовательных промышленных процессов, для многих из которых требуется сложное оборудование и технологии».

И это только первая фраза. Определение продолжается: «Процессы, используемые для приготовления ультрапереработанной пищи, включают в себя разделение цельной пищи на отдельные вещества, химическую модификацию этих веществ…»

Все именно так, как описал Пол: из культурных растений вроде кукурузы или сои получают масло, белок и крахмал, которые затем подвергаются дальнейшей модификации. Масла рафинируют, отбеливают, дезодорируют, гидрогенизируют и переэтерифицируют, белок могут гидролизировать, крахмал – модифицировать. Затем эти модифицированные пищевые фракции соединяют с пищевыми добавками и собирают с помощью промышленных технологий – формовки, экструзии, изменения давления. Именно эту закономерность я заметил, когда сел на УПП-диету. Списки ингредиентов буквально всего, от пиццы до жевательных батончиков, казались одинаковыми.

Определение УПП длится еще долго-долго, а потом заканчивается – и эта концовка неожиданно нашла отклик: «Процессы и ингредиенты, используемые для производства ультрапереработанной пищи, сконструированы таким образом, чтобы создать высокоприбыльные (дешевые ингредиенты, большой срок годности, яркое брендирование) удобные (готовые к употреблению) сверхаппетитные продукты, которые склонны вытеснять свежеприготовленные блюда, сделанные из всех остальных пищевых групп NOVA».

Когда я впервые ознакомился с работой Монтейру, идея того, что предназначение продукта может быть важным, осталась для меня практически незаметной, но тем не менее вокруг нее начало кристаллизоваться целое облако других идей, которые уже много лет крутились у меня в голове. Я понимал, что, по крайней мере, в теории физические и химические процессы могут повлиять на взаимодействие еды с организмом. Но вот то, что в определение включили цель переработки – «создание высокоприбыльных продуктов», – для меня было совершенно новым.

Соображения о том, может ли у традиционной еды быть другое назначение, нежели у веществ, разработанных транснациональными корпорациями с сотнями миллиардов выручки, практически отсутствуют и в научных, и в политических дискуссиях о еде и питании. Не нужно совершать какого-то большого логического прыжка, чтобы понять, что продукты, которые нарушают работу естественных механизмов тела, сигнализирующих, что пора перестать есть, в условиях рынка выживут лучше.

Прочитав статью Монтейру, я понял, что система NOVA и концепция УПП по-своему привлекательны, но это всего лишь гипотезы. Так что потом я прочитал статью Холла, которая подвергла эти идеи проверке.

Статья была опубликована в Cell Metabolism, уважаемом – хоть и специализированном – журнале. Эксперимент был достаточно простым. Добровольцев сажали либо на УПП-диету, либо на диету, в которой было столько же жиров, соли, сахара и клетчатки, но без каких-либо ультрапереработанных продуктов. Через две недели две группы обменялись диетами. В течение обоих этапов эксперимента участникам разрешали есть сколько угодно. На УПП-диете участники ели больше и набирали вес, а вот на «непереработанной» диете они теряли вес, несмотря на то, что у них был неограниченный доступ к еде. Тогда у меня не было большого опыта подобных экспериментов, так что детали было трудно критиковать. Но сообщение выглядело вполне весомым, а данные – достоверными.

Тем не менее я все равно был убежден не до конца. Даже самые престижные журналы – можно даже сказать, в особенности самые престижные журналы – полны привлекательных идей, которые хорошо представлены и подкреплены, как кажется, многообещающими данными, но которые в конце концов оказываются совершенно неверными. Собственно говоря, по некоторым довольно реалистичным оценкам, большинство научных статей так или иначе неверны². Двух статей недостаточно, чтобы перевернуть целую отрасль. И мне показалось странным, что никто из десятков британских экспертов по диетологии, у которых я брал интервью, собирая информацию для других статей и документальных фильмов, не упоминал ни Карлуса Монтейру, ни Кевина Холла, ни УПП. Переработка не упоминается ни в британских, ни в американских пищевых рекомендациях. На упаковках не указывается, что тот или иной продукт подвергся ультрапереработке.

Тем не менее я помню, с каким сдержанным волнением читал эти статьи тем вечером, уложив спать Лиру и Сашу. Наш прежний подход к еде никак не решал растущей проблемы с заболеваниями, связанными с рационом питания.

На следующий день я навестил подругу и коллегу по Университетскому колледжу, Рейчел Бэттерхэм. Она профессор по ожирению, диабету и эндокринологии, и сделала себе мировое имя благодаря исследованию ожирения. Она опубликовала некоторые из важнейших научных данных по регулированию аппетита и пищевому поведению, в том числе революционную статью в Nature. Она умная и веселая – а еще она полностью изменила мое отношение к ожирению и к людям, которые с ним живут[18].

Я показал Рейчел статьи. Она тоже практически ничего не слышала об УПП, но была знакома с работами Кевина Холла и сразу поняла, как физическая переработка ингредиентов может повлиять на то, какое количество еды мы можем съесть, прежде чем тело скажет «стоп». И, всегда готовая дать ответ на важный вопрос с величайшей научной строгостью, она тут же начала формулировать свой подход к проверке этих гипотез.

Мы решили провести эксперимент: я на месяц сяду на УПП-диету, а команда Рейчел будет тщательно следить за всеми аспектами моего мозга и тела. Если получатся какие-нибудь интересные результаты, то мы воспользуемся ими в качестве пилотных данных, чтобы получить грант на более масштабное исследование[19]. В то время единственная статья, в которой рассматривалась реакция организма на УПП-диету, принадлежала Холлу, а он проводил свой эксперимент в лабораторной обстановке. Мы собирались вывести его в реальный мир.

Условия моей диеты были очень просты: я буду есть как маленький ребенок. Каждый пятый житель Великобритании получает не менее 80 % всех калорий из УПП, эта же цифра типична для детей и подростков³. Среднестатистическое значение для британцев составляет 60 % калорий4–7.

Итак, я буду есть на 80 % УПП, но не буду кормить себя насильно – это, в конце концов, не документалка «Двойная порция». Я просто буду есть, когда мне захочется. Если честно, ни Рейчел, ни я не ждали каких-либо заметных результатов всего за месяц, но мы думали, что найдем что-нибудь, что оправдает дальнейшие исследования.

Первым шагом стало отказаться от УПП на четыре недели в качестве подготовительного этапа. Я тогда все еще считал, что ультрапереработанная пища – это то же самое, что «мусорная пища», так что очень удивился, когда после недели ведения пищевого дневника узнал, что получаю из УПП около 30 % всех своих калорий.

В те годы, что я писал и рассказывал о еде – и медленно, но верно набирал вес, – мой рацион выглядел примерно так: черный кофе на завтрак, сандвич и чипсы на обед и в целом довольно здоровый домашний ужин (чаще всего – курица, рис и брокколи) с десертом из супермаркета. Каждые несколько дней вместо того, чтобы готовить главное блюдо дня дома, мы покупали ультрапереработанную лазанью или ультрапереработанную пиццу, которую разогревали в микроволновке. Раз в неделю я заказывал что-нибудь из ресторана – обычно это была УПП со щедрыми дозами модифицированного крахмала и усилителей вкуса.

Отказаться от всей этой УПП оказалось на удивление трудно. У меня начались ломки по ужинам из микроволновки, зерновым батончикам и готовой еде из кафешек. А потом, когда я начал вчитываться в списки ингредиентов на этикетке, оказалось, что придется заодно отказаться от большей части продукции сандвичных магазинов и больничной столовой. Я не мог просто взять и купить себе на обед сандвич из-за эмульгаторов в хлебе и мальтодекстрина и консервантов в намазках. Так что мне пришлось самому делать себе бутерброды – в основном с сыром, сливочным маслом и настоящим хлебом на закваске из местной пекарни. Я даже не мог добавить туда свой любимый майонез Hellmann’s![20]

Да, в штаны стало влезать немного легче, но я начал с нетерпением ждать своей УПП-диеты. Запретная еда стала по-настоящему желанной. Я стал буквально одержим тем, о чем обычно не думаю, начал приглядываться ко всем подряд заманчивым вариантам, окружавшим меня – особенно «Макдональдсу» и KFC, стоящим через дорогу от госпиталя.

За день до начала диеты я пришел в лабораторию Университетского колледжа, и меня там полдня взвешивали и измеряли. Я встал на весы, определявшие состав тела. Вес: 82 кг. Рост: 185 см. ИМТ: 24,2. Процент жира: 17 %. В общем, я был в весьма посредственной форме для мужчины своего возраста, что меня немало печалило. Команда Рейчел взяла у меня кровь, чтобы измерить уровень воспаления и проверить, как организм реагирует на еду. Я приехал к ним натощак. Меня напоили вкуснейшим банановым молочным коктейлем с точно рассчитанным количеством жиров, белков и сахара, а потом проверили изменения уровня гормона насыщения и инсулиновую реакцию. Еще я прошел психометрические тексты и заполнил анкеты настроения и аппетита.

Наконец, мне сделали МРТ, чтобы составить карту соединений разных областей мозга между собой. Помню, ложась в сканер, я думал, что этот тест просто абсурден. Мы же точно не найдем никаких заметных изменений в МРТ всего за четыре недели сидения на диете, совершенно типичной для миллионов наших сограждан.

Увидев, как Лира съела первую тарелку Coco Pops и неуклюже насыпала себе вторую, я задумался, когда она вообще остановится. Когда мы ели, мне в голову настойчиво лезло сравнение с курением. Первая ложка вызвала настоящий восторг. У хлопьев был богатый, сложный, очень шоколадный вкус – намного более шоколадный, чем помнилось мне. Текстура первой ложки просто потрясающая: некоторые хлопья почти мгновенно размягчаются, некоторые остаются хрустящими и крошатся на языке.

Но после трех ложек радость исчезла – осталась лишь коричневая слизь, которую я съел чисто для того, чтобы облегчить нестерпимое желание. Нас с Лирой тянуло за следующей ложкой так же, как курильщика за следующей затяжкой. Ощущение от первой ложки повторить оказалось невозможно, но что-то в этих хлопьях заставляло нас пытаться снова и снова.

Лира была не в настроении общаться, так что я посмотрел на коробку, которая замечательным образом иллюстрировала подход к еде в Великобритании и США – ее «питательный профиль». Пища содержит «хорошие» и «плохие» питательные вещества, и в питательном профиле перечисляется их количество. Чтобы понять, насколько пища здоровая, мы обычно интересуемся, сколько она содержит насыщенных жиров, соли, сахара, клетчатки, витаминов и минералов. Сколько калорий в одной порции? Есть ли в еде витамин C? Этот подход так глубоко укоренился, что как-то иначе думать о пище мы просто не можем.

Такой подход к еде получил довольно пренебрежительное название «нутриционизм» от Дьёрдя Скриниса, доцента пищевой политики и стратегии из Мельбурнского университета (который одним из первых выдвинул идею, что еда, возможно, является чем-то большим, чем сумма ее компонентов). Но нутриционизм все-таки решает одну важную проблему. Когда вы хотите что-то изучить, это нужно сначала «операционализировать». Это основа практически любой современной науки: нам часто приходится давать определение вещам, которые мы не можем измерить, через вещи, которые мы измерить можем. Хорошие примеры – богатство и здоровье. С богатством все просто: его можно измерить непосредственно и обозначить точным числом. А вот здоровье в этом плане коварнее: оно существует, но единицы измерения у него нет, так что нам приходится давать ему определение через индекс хрупкости, ИМТ, артериальное давление, наличие или отсутствие хронических заболеваний, уровень железа и т. д.

Еда в этом плане похожа на здоровье – у нее нет конкретной единицы измерения. Для научного изучения ее приходится разделять на измеримые единицы, например питательные компоненты, которые уже можно подсчитать: калории, граммы витамина C и так далее. Мы подробнейшим образом описали влияние этих питательных веществ почти на все аспекты нашей физиологии, когда по всему миру начался взрывной рост болезней, связанных с питанием. Но до Карлуса Монтейру никто из медиков и диетологов не задумывался о том, с какой еще точки зрения можно описать диету.

Когда Лира взяла тарелку и выпила прямо из нее коричневые остатки смеси молока с хлопьями, я задумался о том, что нутриционизм мало помогает понять, сколько и чего ей вообще нужно есть. Например, не слишком ли много сахара она съела для ребенка своего возраста? Я был почти уверен, что слишком, но вмешаться никак не мог. На упаковке была маленькая табличка с количеством сахара и соли на один грамм, но я не знал, сколько граммов она съела. На упаковке ничего не говорилось о том, сколько граммов Coco Pops являются нормальной дозой для трехлетнего ребенка – что странно, учитывая, сколько места на этой упаковке занимает мультяшная обезьянка, которая рекламирует продукт прямо детям.

Потом я заинтересовался содержанием соли. Coco Pops на 0,65 % состоят из соли, но я вообще не представлял, что это значит. Так что для контекста я поискал содержание соли в других продуктах. И теперь мне кажется, что о содержании соли в Coco Pops лучше говорить так: эти зерновые хлопья содержат на 20 % соли на один грамм больше, чем типичная лазанья для разогрева в микроволновке. Невероятная соленость характерна для большинства хлопьев для завтрака – она помогает им стать такими потрясающе вкусными. Почему тогда на упаковке нет никаких предупреждений о соли?

Думаю, все потому, что рекомендуемый размер порции для взрослого человека – 30 граммов, или четыре столовые ложки. Если вы съедите четыре столовые ложки хлопьев, то порцию соли получите не слишком значительную, но я был совершенно уверен, что Лира съела куда больше 30 граммов, пока я искал содержание питательных веществ в лазанье.

Чем дольше я наблюдал за ней, тем более и более нелепым начинал казаться мне диетический «светофор» (два зеленых света и два желтых). В Великобритании эта система обозначения уровня жиров, насыщенных жиров, соли и сахара совершенно добровольна (в большинстве других стран есть подобные системы). Но представьте, что вы ведете машину, на заднем сиденье у вас трехлетний ребенок, а впереди четыре светофора, на двух из которых горит зеленый свет, а на двух – желтый. Вы поедете вперед или нет?

Кроме «светофорной» системы, в Великобритании все-таки существует еще один способ маркировки еды, который довольно часто упоминается в британской прессе: обозначение HFSS («высокое содержание [насыщенных] жиров, соли и сахара»). Для маркетинговых целей в Великобритании упакованная еда получает (или не получает) маркировку HFSS посредством непрозрачной «модели питательного профиля» (NPM 2004/5), которую разработали в качестве инструмента регулирования рекламы пищевых продуктов, предназначенной для детей[21].

Если вам трудно разобраться в данных о питательных веществах на упаковке, чтобы понять, стоит ли давать тот или иной продукт ребенку, то стандарт NPM 2004/5 вообще взорвет вам мозг. Найти NPM-индекс продукта – это нелегкая задача, которая выполняется в три этапа. Я описываю их только для того, чтобы вы поняли, насколько все сложно.

Сначала вы выставляете оценку всему плохому: калориям, насыщенным жирам, сахарам и натрию. Это очки «A». Затем вы прибавляете к этому оценку за все хорошее: фрукты, овощи, орехи, клетчатку и белки. Это очки «C». (Кстати, возможно, вам придется заплатить за доступ к базе данных вроде NielsenIQ Brandbank, чтобы получить всю эту информацию о питательных веществах). Расчетом очков «A» и «C» все не заканчивается, есть и другие правила, которые нужно учитывать, например: «Если еда или напиток набирают 11 или более очков «A», то они не могут получать очки «C» за белок, если только они не набрали 5 очков за фрукты, овощи и орехи».

Все понятно? А вот теперь вы отнимаете очки «C» от очков «A», чтобы получить оценку по 30-балльной шкале. Любой продукт, набравший больше четырех баллов, получает маркировку HFSS. Но даже проделав все это, вы все равно не узнаете, можно ли ребенку есть этот продукт, и если да, то в каких количествах. Эта маркировка всего лишь показывает, можно ли рекламировать ребенку данный продукт в определенное время и в определенных условиях.

В обзоре калькулятора NPM 2004/5, опубликованном в 2018 году, говорится: «Не существует единственной простой мерки, которая показала бы, что эти продукты «более» или «менее» полезны для здоровья»⁸. Но, пока Лира стирала пятно шоколадного молока со своей пижамы, я подумал, что определение УПП от Карлуса Монтейру довольно просто – если, конечно, данные подтвердят его определение и связь УПП со здоровьем.

Определенно, «светофорная» модель, таблицы питательных веществ и маркировка HFSS – это отражение заблуждения, с помощью которого люди выбирают себе еду. Дело даже не в том, что ни один нормальный человек не разберется в информации с упаковки, перемешанной с громкими заявлениями производителя. Заблуждение состоит в том, что мы можем есть, руководствуясь цифрами, а не аппетитом.

У людей, как и у всех других животных, в организме есть системы, контролирующие употребление питательных веществ. Читая другие статьи на тему, я начал задумываться – может быть, УПП на самом деле нарушает нормальное регулирование аппетита, и поэтому мы все едим и едим, вне зависимости от того, что на самом деле написано на упаковке?

Исходная статья, в которой описывалась гипотеза Монтейру, казалась мне такой же потенциально важной, как и некоторые статьи из нашего «Журнального клуба» в лаборатории – те, которые навсегда изменили мое понимание мира. Но как ему вообще пришла в голову эта идея – делить пищу на категории в зависимости от уровня переработки?

Я стал искать другие опубликованные статьи Монтейру. Это оказалось путешествием по истории питания и ожирения.

Он родился в 1948 году в семье, которая занимала очень своеобразное положение в бразильской общественной иерархии – на верхнем краю бедности и на нижнем краю богатства. Карлус мог смотреть в обоих направлениях. Возможно, его интерес к социальной справедливости вырос из мысли, что упасть в отчаянную нищету, которую он так хорошо видел вокруг себя, очень просто – и это в первую очередь вопрос удачи, а не чего-то еще.

Он стал первым из семьи, кто получил университетское образование, – его приняли в медицинское училище в 1966 году, вскоре после военного переворота, поддержанного США. Его медицинская карьера началась на фоне сменяющих друг друга военных режимов и все растущего государственного насилия, и из-за этого рос его интерес к здоровью самых маргинализированных слоев общества.

Научную карьеру он начал в одном из самых бедных регионов окрестностей Сан-Паулу, в долине Рибейра. Он изучал зависимость между социальным классом (а не образованием или доходами) и питательным статусом работников плантаций. У этого проекта было много нечетких границ: дать определение «социальному классу» и «питательному статусу» довольно нелегко. Монтейру объединил свои навыки математика, медика, антрополога и экономиста, чтобы организовать и проанализировать разнообразные наборы данных. Он начал развивать умения, которые позже помогли ему создать категорию УПП.

Первые его статьи, начиная с 1977 года, были посвящены недоеданию – тогда в Бразилии это было огромной проблемой. Он изучал грудное вскармливание, задержку роста и прием препаратов железа у детей. Кризис лишнего веса тогда представить было просто невозможно.

Именно так во всем мире зарождалась нутрициология: с изучения болезней, вызванных дефицитом тех или иных веществ. Цинга у моряков, искавших Северо-Западный проход. «Ланкаширская шея», возникающая из-за недостатка йода. Бери-бери, пеллагра, рахит – знакомые всем названия авитаминозных болезней. Нутрициология развивалась в мире, где самым большим вопросом был минимальный уровень потребления, необходимый для здоровья организма, а ужасные страдания можно было облегчить, добавив в рацион одно-единственное питательное вещество. Скорее всего, именно с этим связано появление идеи, что здоровую диету можно разделить на конкретные химические вещества и подобрать для каждого точную дозировку.

Намного хуже мы понимаем то, как организм реагирует на переизбыток тех или иных веществ. А именно переизбыток начал наблюдать Монтейру, начиная с середины девяностых. Когда-то казавшийся немыслимым кризис избыточного веса не просто стал реалистичным – он был заметен невооруженным взглядом. Он увидел то, что назвал «диетической трансформацией»: в бедных районах распространение ожирения необъяснимым образом стало расти, а в более богатых – снижаться.

В его статьях много сложных уравнений, но само содержание кажется рутинным. Оно не выглядит как излечение рака или секвенирование генома – мы словно смотрим на магазинные чеки, только с применением линейных регрессионных моделей. Даже несмотря на мою научную подготовку, когда я поверхностно просматривал статьи Монтейру, то не мог отделаться от ощущения, что они страдают от той же самой проблемы, что и многие другие важнейшие идеи: они слишком сложны и скучны. Но потом, когда я отступил на шаг от статистических методов, применявшихся в той или иной конкретной статье, и рассмотрел все его собрание целиком, я увидел, что он тщательно задокументировал нечто экстраординарное: диетическую трансформацию Бразилии из страны, где ожирение представляло разве что академический интерес, в страну, где оно превратилось в едва ли не самую серьезную проблему, с которой сталкивается здравоохранение.

Это оказалось настолько волнующе потому, что такие страны, как Великобритания или США, не заметили того момента, когда рацион питания изменился, и большинство в нем стали составлять не необработанные по большей части продукты, а УПП. У нас практически нет конкретных индивидуальных данных о том, что люди ели в пятидесятых, шестидесятых или семидесятых – разве что данные о среднем потреблении пищи по всей стране. Но Монтейру знал, что произошло в США и Великобритании, и своими глазами видел, как то же самое стремительно происходит и в Бразилии.

Примерно с 2003 года он начал публиковать статьи о том, сколько жиров и сахара едят бразильцы, но смотрел на эти данные с необычной точки зрения. Его статьи о лишнем весе, ожирении, сахаре и жирах выявили весьма необычный парадокс.

Традиционно нам рекомендовали диету, основанную на углеводах – зерновых хлопьях, хлебе, рисе, картофеле, макаронах, а также фруктах и овощах. Масла, жиры, соль и рафинированный сахар, соответственно, употреблять советовали в умеренных количествах. Тем не менее Карлус обнаружил, что между серединой 1980-х и 2010-ми годами – в период, когда распространенность ожирения в Бразилии резко выросла, – продажи якобы здоровых продуктов (зерновых хлопьев, макарон, хлеба) выросли, а продажи якобы нездоровых продуктов (масел, сахара) в качестве ингредиентов резко снизились⁹. Если смотреть с общепринятой точки зрения, то рацион вроде как улучшился, а не ухудшился.

Чтобы разрешить этот кажущийся парадокс, Карлус решил, что нужно смотреть не на отдельные питательные вещества или продукты, а на общие паттерны питания. Он и его команда решили очертить границы «вредной еды» иначе. Вместо того, чтобы начинать с самого начала, на микроскопическом уровне, они начнут с конца. Найдут, какие продукты вызывают проблемы, а потом уже выяснят, что общего у них у всех.

Для этого понадобились статистические методы, которые ранее в нутрициологии не использовались. Математика показала, что в Бразилии есть два основных паттерна употребления пищи. Первый – в основном традиционная еда (рис и фасоль), второй – продукты вроде безалкогольных напитков, печенья, готовых десертов, лапши быстрого приготовления и зерновых хлопьев. И второй паттерн постепенно вытеснял традиционную еду. Употребление печенья в Бразилии между 1974 и 2003 годами выросло на 400 %, безалкогольных газированных напитков – тоже на 400 %. Связь между популярными проблемными продуктами оказалась очевидной: все они были сделаны из деконструированных, модифицированных ингредиентов, смешанных с пищевыми добавками, и большинство из них агрессивно рекламировалось.

Анализируя списки покупок, ассоциирующиеся с хорошим здоровьем, Монтейру и его команда обнаружили, что они включают сахар и растительные масла. Дело не в том, что сахар и масла полезны для здоровья сами по себе: они показывали, что эта семья по-прежнему сама готовит рис и фасоль.

И вот таким путем Монтейру и его команда пришли к давней проблеме. Причина ожирения очевидна – это еда. Но главный вопрос, на который никто не мог ответить с 1980 – хотя нет, даже с 1890 – года, следующий: какая еда?

Да, вредная еда действительно есть, но каково ее определение?

Возможно, вам кажется, что все это вы уже раньше где-то слышали. Множество умных людей уже давно высказывали свои опасения по поводу «переработанной пищи», но обнаружили, что четкое определение этой категории дать не так-то просто; среди них была, например, моя мама.

Примерно в то же время, когда Монтейру изучал работников плантаций в долине Рибейра, моя мама была редактором в Time Life. Она работала над множеством разных книг, но ее самым любимым проектом была серия «Хороший повар», написанная пищевым пуристом Ричардом Олни. Он был из тех поваров, который сам выращивал пшеницу для своей муки. Люди вроде него и моей мамы очень любили рассуждать о «мусорной еде».

Когда я и мои братья набрались научной грамотности, мы начали спорить с мамой и доказывать ей, что она просто сноб. Мы напоминали ей, что в ее (вкуснейших) блюдах жира и соли не меньше, чем в бургерах из «Макдональдса», которые нам есть разрешали очень редко. Подход к еде, которому нас учат в медицинском институте, не помогал нам найти различия между соленой и жирной едой, которую готовила мама, и ее промышленными эквивалентами. А вот данные Карлуса Монтейру такое различие нашли – и оно с тех пор становится все очевиднее.

Возьмем для примера пиццу. С точки зрения питательности пицца есть пицца. Мука, помидоры, сыр. Я могу купить пиццу в пиццерии Sweet Thursday, расположенной на моей улице, примерно за 10 фунтов. Она состоит из примерно шести ингредиентов, это не ультрапереработанный продукт. Но ее «питательный профиль» практически такой же, как и в ультрапереработанной пицце за 1 фунт из соседнего супермаркета, которая содержит консерванты, стабилизаторы и антиоксиданты. В обеих пиццах примерно поровну калорий, жиров, соли и сахара. Но первая пицца – это традиционное блюдо, не ассоциирующееся с ожирением или другими заболеваниями, связанными с рационом питания, а вот вторая – нет.

Любое обсуждение еды быстро увязает в трясине снобизма, потому что люди, которые могут позволить себе потратить на еду больше денег, обычно питаются разнообразнее, чем люди, у которых располагаемые доходы меньше. А это, как мы увидим, напрямую связано с тем фактом, что ожирение больше распространено среди менее богатых людей. Собственно, на этом основан в том числе и аргумент, что ожирение и другие заболевания, связанные с питанием, – это не сознательный выбор.

Мамино поколение было далеко не первым, которое беспокоилось из-за «мусорной» или «переработанной» еды. Опасения начались еще до того, как переработанная пища стала ассоциироваться с бедностью. Хью Макдональд Синклер, отец науки о жирах и их метаболизме, беспокоился из-за переработанной пищи еще задолго до того, как Монтейру начал свои исследования, а моя мама стала редактором кулинарных книг. Синклер, харизматичный и эксцентричный оксфордский биохимик, в 1956 году написал письмо в журнал The Lancet, которое сам же Синклер назвал «самым длинным и грубым письмом из всех, что когда-либо публиковались в The Lancet».

В этом письме он связывал хронический дефицит незаменимых жирных кислот с раком легких, коронарным тромбозом и лейкемией. А этот дефицит, заявил он, был вызван высоким уровнем переработки пшеницы и производством маргарина: «Я не симпатизирую длинноволосым натуралистам, но смиренно умоляю больше думать и проводить больше исследований, прежде чем заниматься экстрагированием и «улучшением» пшеницы и производством маргарина, прежде чем навязывать широкой публике замысловатый комбикорм, который она покорно соглашается есть, ни о чем не подозревая».

Еще раньше, чем Синклер – в 1920-х годах – беспокойство о белой муке, выпечке и сахаре высказывала врач-педиатр из Чикаго по имени Клара Дэвис, выдающаяся – и таинственная – фигура мировой нутрициологии, с которой мы подробнее познакомимся позже. За сто лет до Дэвис, в 1820-х годах, появилась первая заметная научная публикация о вреде пищевых добавок и переработки еды: Death in the Pot: A Treatise on Adulterations of Food, and Culinary Poisons, and Methods Of Detecting Them («Смерть в горшке: трактат о порче еды, кулинарных ядах и методах их обнаружения») Фредерика Аккума.

И, думаю, можно смело заявить, что, когда примерно 6000 лет назад безвестный североафриканский пастух решил хранить молоко в коровьем желудке и случайно изобрел сыр, далеко не все обрадовались этой новой форме переработке еды, несмотря на явное повышение срока годности.

Разделить еду на переработанную и непереработанную просто невозможно. Попробуйте вспомнить хотя бы один продукт, который на самом деле не переработанный. Который можно есть целиком в сыром виде и который никогда не подвергался селекции. Пожалуй, несколько видов диких ягод, устрицы, парное молоко, некоторые грибы – и на этом все. Переработка еды началась уже через миллион лет после того, как люди отделились от шимпанзе. Отрубить топором кусок мамонтятины от туши? Это переработка еды. Готовка на костре? Переработка. Генетическая модификация культурных растений и животных путем селекции (люди освоили это раньше, чем письменность)? Переработка.

Скорее всего, именно из-за того, что практически вся наша еда так или иначе переработана, составители рекомендаций по питанию и не задумывались о влиянии переработки на здоровье. «Мусорную еду» считали вредной просто потому, что она содержала слишком много «вредных» ингредиентов – соли, насыщенных жиров, сахара – и слишком мало полезных.

В 2007 году, когда Монтейру пытался разрешить эту проблему, вышли две статьи, которые оказали значительное влияние на его и его команду. Первая, за авторством Майкла Поллана, вышла в New York Times и начиналась с широко растиражированных слов: «Ешьте еду. Не слишком много. В основном растительную»¹⁰. Поллан отмечал, что практически любая традиционная диета ассоциируется со здоровьем вне зависимости от того, что именно входит в его состав – французы, например, употребляют немало алкоголя и насыщенных жиров, а итальянцы – много пиццы и макарон.

Вторая статья, соавторами которой стали Дэвид Джейкобс, эпидемиолог из Университета Миннесоты, и Линда Тэпселл из Воллонгонгского университета (Австралия), вышла в куда менее известном журнале Nutrition Reviews. Называлась она «Еда, а не питательные вещества, является фундаментальной единицей питания», а речь в ней шла о необъяснимом на первый взгляд феномене: ряд хороших исследований показал, что некоторые продукты питания – например, цельные злаки, орехи, оливки и жирная рыба – снижают риск хронических заболеваний, но вот польза от их главной питательной составляющей – бета-каротина, рыбьего жира, витамина B и т. д. – исчезала, едва их извлекали из еды и начинали принимать в качестве препаратов.

Иными словами, пищевых добавок, которые помогают здоровым людям, просто не существует. Полезные питательные вещества помогают нам только тогда, когда мы употребляем их «в контексте». Рыбий жир нам не помогает, а вот жирная рыба – помогает. Да, это звучит невероятно, я знаю. Не существует никакой пищевой добавки, витамина или антиоксиданта, которые снижали бы риск смерти или даже любой болезни у здоровых людей. Практически все крупные независимые исследования мультивитаминов и антиоксидантов показали, что если они как-то и влияют на риск смерти, то только в сторону его повышения. Особенно это верно для витамина E, бета-каротина и больших доз витамина C11–13. Если вы понимаете, что вне контекста возможного авитаминоза пищевые добавки не работают, это значит, что вы начинаете понимать, что пищевые экстракты и еда – это не одно и то же. Вспомните, что мы говорили о гонках вооружений: еда – это сложно.

Две этих статьи заложили интеллектуальный фундамент для следующего хода Монтейру: дать формальное описание вредной пищи, чтобы ее можно было изучить. К этой задаче его хорошо подготовила работа на плантациях. Он с командой изучили продукты, ассоциирующиеся с плохими результатами для здоровья, и попытались их описать. К 2010 году им удалось разработать классификацию NOVA. Сам Монтейру отрицает, что это была его идея, и настаивает, что работа шла коллективно. А еще он говорит, что никакого момента «Эврики» тоже не было. По его словам, определение стало результатом многолетнего тщательного анализа данных. Никто из команды Монтейру так и не смог мне объяснить, как или даже когда они пришли к этому определению; они лишь вспомнили, что название NOVA придумал Жан-Клод Мубарак, когда они однажды сидели в университетской столовой.

* * *

Я обнаружил, что за завтраком напеваю джингл из старого рекламного ролика: «I’d rather have a bowl of Coco Pops!» («Я предпочту тарелку Coco Pops!») Оказалось, что Лира предпочитала тарелку Coco Pops буквально чему угодно. Она ела до тех пор, пока ее живот не натягивался как барабан. К тому времени, когда она наконец прекращала есть, она успевала умять две «взрослые» порции, залитые цельным молоком, – практически всю свою дневную дозу калорий. Когда мы доели, я достал цифровые кухонные весы, снова наполнил ее тарелку и взвесил наши порции. У меня есть цифровые весы, потому что некоторые из лучших рецептов блюд, которые мы готовим дома, я узнал от коллег по лаборатории, а они их пишут прямо как лабораторные протоколы – с точностью до граммов. Одна из коллег даже начала взвешивать специи на аптекарских весах, и в ее рецептах можно найти что-нибудь вроде «100 мг молотой гвоздики». Аптекарских весов у меня, к счастью, нет.

Я за это время съел пять порций – вполне нормальный первый прием пищи для УПП-диеты. Coco Pops, изобретенные в конце 1950-х, стали «общепринятым» завтраком еще во времена моих родителей и с большим отрывом оставались самыми популярными хлопьями для завтрака и в моем детстве. Они никого не беспокоили – многие даже начали считать их чем-то вроде «традиционной» еды.

После того, как Монтейру впервые опубликовал классификацию NOVA, последовала жесткая негативная реакция. Как, спрашивали критики, может группа процессов, которая не добавляет калорий и не меняет химического состава еды[22], вызывать ожирение или болезни? Возражение вполне понятное. Возможно, у вас возникло и другое тревожное чувство: не кажется ли определение УПП слишком уж… произвольным?

Журналист-спорщик Кристофер Сноудон задал именно этот вопрос, написав в январе 2022 года пост в своем блоге под названием «Что вообще такое «ультрапереработанная пища»?»¹⁴ Пост был вдохновлен, по словам Сноудона, «невменяемой» редакторской колонкой об УПП в British Medical Journal. Он очень красиво указал на «произвольность» определения: ««Мусорная еда» – это слишком узкий термин, потому что для большинства людей он означает что-то вроде «фастфуд из нескольких конкретных сетевых ресторанов». Так что в отсутствие очевидного диетического «обвиняемого» лоббисты из системы здравоохранения решили устроить крестовый поход против «ультрапереработанной еды»».

Особенно взбесило Сноудона одно из неписаных правил определения УПП, указанных в статье: что УПП с большой вероятностью содержит более пяти ингредиентов. «Что это за безумная произвольная отсечка? – писал он. – У нее нет вообще никакого научного обоснования!»

Очень легко понять, что он имеет в виду. Почему не шесть ингредиентов? Почему не четыре? Но произвольность ничего не значит, если вы ученый.

Давайте представим, что команда Монтейру начала с какого-то по-настоящему произвольного фактора, например знаков зодиака. Скажем, они заявили бы, что причина ожирения заключается не в УПП, а в том, что вы Лев по гороскопу – но, если говорить в научных терминах, это совершенно неважно, если вы можете подкрепить свое заявление данными.

Представим, что некий ученый заметил, что Львы действительно чаще страдают от ожирения. Тогда ему с командой пришлось бы выстроить интеллектуальную модель, которая объясняет, почему это так: сезонность, погода при зачатии, рацион матери, циркулирующие вирусы в период рождения и т. д. Они могли бы провести эксперименты на животных – случить мышей с таким расчетом, чтобы пометы появились на свет с 23 июля по 22 августа, а потом сравнить их с мышами, родившимися в другие даты. А теперь давайте представим, что после того, как они затестировали свою модель буквально до дыр, обнаружилось, что единственный фактор, который реально оказывает влияние, – то, что вы родились, когда Солнце проходит от 120 к 150 градусам небесной долготы, то есть через созвездие Льва, а все остальное не имеет абсолютно никакого значения. Ну, тогда нам пришлось бы просто с этим жить. Да, это было бы странно, но это правда, несмотря на то, что отправная точка исследования была совершенно произвольной.

Научные философы не во всем согласны друг с другом по поводу происхождения знаний, но большинство из них согласны в том, что наука начинается с наблюдений, за которыми следует построение модели и проверка этого наблюдения. Иногда данные наблюдений выглядят прямо очень «научненько»: измерения движений небесных тел, показания какой-нибудь крутой машины вроде линейного коллайдера. Но бывает и так, что какой-нибудь выгульщик собак находит в парке мертвого гуся – и он становится первой точкой данных для изучения пандемии птичьего гриппа.

Конечно же, в реальности произвольное астрологическое предположение не будет подкреплено никакими данными, и модель просто развалится. Ученым придется искать другую причину – например, все дело в том, что пищевая система заставляет людей есть много продуктов, подвергшихся промышленной переработке, ну, или они все Стрельцы. Сила хорошей науки в том, что она может справиться с плохой, неправильной или произвольной гипотезой. Собственно говоря, это определяющая характеристика науки.

Настоящая наука часто начинается с чего-то произвольного. Мы суем всякие штуки в коробки. Объединяем их в группы. Даем им имена. Где-то приходится провести черту и описать предмет интереса. В физических науках границы зачастую довольно четкие. В физике частицы группируются и описываются в зависимости от того, как они ведут себя в гравитационных или электромагнитных полях. В химии элементы расставлены по периодической таблице в соответствии с их субатомным составом и химическим поведением. Системы объективны и дискретны.

В биологических науках иногда тоже встречаются четко очерченные категории. ВИЧ сейчас – бинарный диагноз: у вас он или есть, или его нет. Но многие другие важнейшие проблемы до сих пор остаются довольно расплывчатыми. Ожирение у взрослых, например, определяется произвольно – как ИМТ, больший или равный 30. С таким же успехом граница могла бы проходить на числе 29 или 31[23]. При пересечении граничного значения 30 не происходит никаких резких изменений здоровья – риск всего лишь постепенно повышается. Практически все биологические измерения – артериальное давление, гемоглобин, объем легких – являются непрерывным континуумом. В какой-то точке мы проводим черту (обычно – довольно произвольно) и говорим, что у людей по одну сторону этой черты гипертония, или анемия, или ожирение, а у людей по другую сторону черты их нет.

В этом-то и состоит гениальность команды Монтейру: они провели черту. Или, возможно, их гениальность даже в том, что они решили, что здесь вообще в принципе можно провести черту – что вредная пища на самом деле существует, и ей можно дать определение. И, хотя точное место проведения черты выбрано довольно произвольно, сама идея существования пищевых паттернов, которые вызывают болезни, и других паттернов, которые болезни не вызывают, вовсе не произвольна. Эта идея основана на огромном объеме тщательно собранных и проанализированных данных. Кроме того, вовсе не произвольным будет и утверждение, что пища, которую производят ради прибыли, специально конструируется – умышленно или непроизвольно – таким образом, чтобы заставить нас употреблять ее в избытке.

Классификация NOVA была гипотезой, моделью, которая разделила пищевые продукты на категории, чтобы их могли проверить Кевин Холл и многие другие ученые. И эта классификация обходит – хотя бы отчасти – социальное минное поле исследований еды. То, вызывает ли та или иная пицца избыточное употребление, никак не зависит от того, сколько она стоит и кто ее ест. Важно только одно: является ли она ультрапереработанной.

После появления формального определения в 2010 году УПП оказалась операционализирована для изучения. Но выдержит ли гипотеза проверку?

3. Да, «ультрапереработанная пища» звучит как-то нехорошо, но действительно ли это проблема?

Под конец второй недели своей диеты я отправился в поход со своим братом Ксандом и двумя шуринами, Чидом (Ричардом) и Райаном. Мы выехали из Лондона на запад в сторону Уэльса, остановившись по пути на сервисной станции «Ли-Деламер», которая оказалась настоящей сокровищницей УПП. Я купил там Cool Original Doritos, две банки Red Bull и пакетики Skittles и Haribo Supermix на оставшуюся часть пути.

Мы спали в прекрасном месте неподалеку от водопада в национальном парке Брекон-Биконс; обстановку портили только мои кошмарные сны о еде и моем теле. Мне приснилось, что моя кровь стала густой и липкой из-за переизбытка соли и сахара. Я проснулся очень рано, мне было грустно и нехорошо.

Я немного «разбавил» кровь водой, а за завтраком развеселился, разглядывая горную гряду. Мы поели Kellogg’s Crunchy Nut Clusters (с цельными злаками и без искусственных красителей и ароматизаторов, а еще – с рекламной кампанией для взрослых, которая давала шанс бесплатно съездить в «Леголенд») и «натуральные цельные мюсли» от Alpen Original Recipe.

Райан, австралийский профессор психологии с мировым именем, удивился, увидев, что я ем мюсли Alpen на своей УПП-диете.

– А что не так с Alpen? Они натуральные и из цельных продуктов.

Я ответил, что формально их тоже можно назвать УПП, потому что они содержат сухую молочную сыворотку – ингредиент, который обычно не используется при домашней готовке.

Он был искренне озадачен.

– Но горы на упаковке – это же совершенно нетронутая природа!

Я ответил, что это все равно УПП. Чид и Ксанд согласились.

– Ну, они же вкусные, – настаивал он. Если уж упаковке удалось убедить Райана, значит, она убедит кого угодно.

Пока мы ехали домой, мне позвонил продюсер с радио BBC и предложил записать небольшую документальную радиопередачу, которая познакомит слушателей с идеей УПП. Я решил, что эта документальная передача может помочь нам получить грант на исследование, если мы найдем что-нибудь интересное по результатам моей диеты с 80 % УПП (спонсоры очень любят, когда о спонсируемых ими исследованиях сообщают широким кругам). А еще это будет возможностью завязать общение с коллегами, которых можно потенциально привлечь к сотрудничеству. Так что я связался с Кевином Холлом, автором статьи, в которой проверялась выдвинутая Монтейру гипотеза, что УПП вызывает лишний вес.

Я позвонил Холлу из звукоизолированной радиокабинки в штаб-квартире BBC и расспросил его об эксперименте.

– Когда я впервые узнал об этой идее – что главное в еде не содержание питательных веществ, а степень и цель переработки – она показалась мне совершеннейшей бессмыслицей, – сказал он мне. Начало выдалось неожиданное.

Холл говорил со мной из своего офиса в Бетесде, штат Мэриленд, где трудится старшим исследователем Национального института диабета, пищеварительных и почечных болезней США. Бюрократическое название его должности – «начальник отдела интегративной физиологии в Лаборатории биологического моделирования» – вообще ничего не говорит о том, что на самом деле он – одна из важнейших фигур науки о питании XXI века, хотя даже не имеет образования нутрициолога. Он физик, а кандидатскую диссертацию писал по математическому моделированию – о чем-то под названием «нелинейная динамика».

Холл родился в Канаде, его родителями были британские «синие воротнички»: отец – квалифицированный механик, строивший турбины для первых атомных электростанций, мать – ассистент администратора в физиотерапевтической клинике. Холл, как и Карлус Монтейру, стал первым в семье, кто получил высшее образование. Холл хорошо учился на физическом факультете Макмастерского университета – он был одним из лучших по оценкам в своей группе, изучавшей физику высокоэнергетических частиц. Свои достижения он обсуждал с характерной для себя скромностью:

– Парню, который был у нас лучшим учеником, все давалось настолько легко, что я понял, что нужно будет найти что-нибудь, в чем я буду лучше.

Он нашел летнюю подработку в лаборатории электрофизиологии, изучая, как организуются сокращения кишечника у собак. Именно там он начал строить математические модели биологических процессов, что и привело его в отрасль нутрициологических исследований, которую он преобразил.

– В зависимости от того, кого именно вы спросите, я известен одной из трех вещей, – сказал мне Холл. И перечислил их.

Во-первых, это математическая модель метаболизма взрослых людей¹. С помощью подобных моделей Холл несколько лет назад спрогнозировал, что низкоуглеводная диета не будет оказывать значительного влияния на вес.

Следующим его достижением стала проверка этой модели на гипотезе, которая набирает популярность в новом тысячелетии: главной проблемой при ожирении является сахар. Он провел несколько исследований, закрывших вопрос о том, как сахар влияет на обмен веществ; мы рассмотрим их позже.

Кроме того, ему принадлежит «исследование Biggest Loser». Холл в течение шести лет следил за участниками хитового американского реалити-шоу The Biggest Loser[24]. Они приходили на шоу, имея ИМТ более 40 – ожирение третьего класса (до последнего времени известное под ужасным названием «морбидное ожирение»). Их на несколько месяцев изолировали на ранчо, где они проходили программу жесткого ограничения калорий и физических нагрузок. Под конец шоу они в среднем сбрасывали по 60 кг. Через шесть лет они в среднем набирали обратно 41 кг, несмотря на то, что продолжали активный курс тренировок. Исследование Холла подчеркнуло, насколько же невероятно трудно удержать сброшенный вес.

– И, наконец, моя работа по ультрапереработанной пище… так, получается, я все-таки известен одной из четырех вещей, – сказал Холл. Собственно говоря, именно по поводу этого исследования я к нему и обратился. Я определенно не ожидал, что он начнет разговор с того, что считал УПП-теорию Монтейру чушью. Он рассказал мне, что впервые услышал об УПП на конференции, когда сидел рядом с одним из директоров Pepsi. Это было в 2017 году, когда начали выходить статьи об УПП:

– [Руководитель Pepsi] сказал, что появился новый подход к классификации пищи, он беспокоит компанию, и они хотели бы узнать мое мнение об этом. Первой моей реакцией было: как вообще к такому можно относиться серьезно?

С точки зрения Холла дело обстояло так: в течение десятилетий нам удавалось добиться важнейшего прогресса. Мы обнаружили, какие питательные вещества в еде для нас полезны, какие вредны и как вылечить болезни, связанные с дефицитом тех или иных веществ.

– Нутрициология, – продолжил он, – называется нутрициологией, потому что она – о питательных веществах, нутриентах, правильно? А потом приходит эта группа Монтейру и говорит: «Нет-нет-нет, вы все делаете не так».

Особенно ему не понравилось, что Монтейру описал УПП как «композиции, состоящие по большей части из дешевых промышленных источников пищевой энергии и питательных веществ плюс добавки, подвергшиеся ряду переработок и содержащие минимум цельной пищи». Холл решил, что это расплывчатое, неудовлетворительное определение, которое вообще ничего не говорит о том, что же в этой еде такого плохого.

Холл решил, что необходимо задать следующие вопросы:

1. Эта «ультрапереработанная пища» вредна, потому что состоит из соли, жира и сахара и в ней слишком мало клетчатки? Если это так, то «УПП» – это просто другое название для «высокого содержания жиров, соли и сахара», правильно?

2. Или эти люди хотят сказать, что такая еда вредна, потому что вытесняет из рациона полезные продукты?

3. Или же это «заменитель» совсем других факторов вроде курения или бедности?

4. Или какое-то сочетание всего вышеперечисленного?

5. Или же Монтейру и его коллеги хотят сказать, что проблема на самом деле в чем-то другом? Она связана с переработкой как таковой – химикатами, физическими процессами, добавками, маркетингом и так далее?

Он задал эти вопросы людям, которые впервые рассказали ему об УПП (они не входили в команду Монтейру). Те ответили, что проблема в повышенном содержании соли, сахара и жиров, и недостатке клетчатки. В этот момент нашего разговора Холл особенно разволновался:

– Я сказал: «Подождите-ка, ребята! Нельзя сидеть сразу на двух стульях. Вы не можете сначала сказать, что дело не в питательных веществах, а потом, когда я спрашиваю вас, в чем заключается механизм, сказать, что во всем виноваты питательные вещества – соль, сахар, жиры и клетчатка!

Сама по себе идея УПП показалась Холлу слишком запутанной, так что он решил провести эксперимент, чтобы опровергнуть эту гипотезу. Он хотел показать, что все, что связано с переработкой еды, вообще ничего не меняет – и что важен лишь химический, питательный состав пищи.

Эксперимент, разработанный им, был прост и привлекателен: он противопоставил друг другу две диеты³. Одна на 80 % состояла из первой группы NOVA (молоко, фрукты, овощи и т. д.) и некоторых продуктов из второй (кухонных ингредиентов вроде масел и уксуса) и третьей (переработанной пищи, в том числе консервов, сливочного масла и сыра), но без УПП (четвертой группы NOVA). Другая диета, наоборот, состояла на 80 % из продуктов четвертой группы NOVA, т. е. из УПП.

И, что важнее всего, в продуктах обеих диет в сумме было примерно поровну соли, сахара, жиров и клетчатки, а участникам исследования разрешалось есть сколько угодно. Все участники носили мешковатую одежду, чтобы они не могли легко заметить, набирают ли вес.

В исследовании участвовали двадцать мужчин и женщин разного размера и телосложения и сравнительно стабильным весом. Средний возраст испытуемых был около тридцати лет. Добровольцы в течение четырех недель безвылазно – 24 часа в сутки, 7 дней в неделю – жили в Клиническом центре Национальных институтов здравоохранения. Половину сначала посадили на УПП-диету, половину – на диету, которую Холл назвал «непереработанной»[25]. Через две недели участники «менялись» диетами, так что каждый в результате сидел полмесяца на одной диете и полмесяца на другой. Продукты для УПП-диеты покупали в магазинах – это, по сути, был типичный американский рацион. Продукты для «непереработанной» диеты готовили из цельных ингредиентов талантливые повара и диетологи, работавшие в исследовательском центре.

– Они посмотрели на меня как на сумасшедшего, когда я сказал, что хочу, чтобы они готовили блюда, в точности соответствующие по ингредиентам ультрапереработанным продуктам, – вспоминал Холл. В сопроводительных материалах статьи приводится подробный список блюд с фотографиями. На снимках «непереработанные» блюда кажутся аппетитными, а вот «ультрапереработанные», сказать по правде, показались мне отвратительными[26].

Возьмем к примеру обед пятого дня УПП-диеты: сандвич с консервированной ветчиной и диетический лимонад. Сандвич разрезали на треугольники, и искалеченные кусочки ветчины отвалились и упали на тарелку. Даже лимонад выглядит серым и унылым, как вода из посудомоечной машины. В другие дни обеды, впрочем, были не лучше: два жалких, сморщенных чизбургера, консервированная серо-зеленая фасоль, консервированная кукуруза, макароны с сыром, больше напоминающие гнойные выделения из раны, – в общем, нескончаемый парад бежевого и коричневого, а скатерть с цветочным узором, на которой стояли блюда, лишь усугубляла впечатление. У меня, по-моему, от одного взгляда на все это начался запор. Из-за низкого содержания клетчатки в УПП к большинству блюд добавлялись пищевые волокна NutriSource.

А вот непереработанная пища выглядела как на рекламе какого-нибудь нового крутого ресторана. На обед в первый день подавали шпинатный салат с куриной грудкой, дольками яблок, булгуром, семечками подсолнечника и виноградом. Соус-винегрет приготовлен из оливкового масла, свежевыжатого лимонного сока, яблочного уксуса, молотых горчичных семян, черного перца и соли. На ужин в тот же день был ростбиф с рисом басмати, брокколи на парý, салат из огурцов и помидоров, бальзамический соус-винегрет, дольки апельсина и горсть орехов пекан. Все еще и представлено так, словно поварская команда не израсходовала весь свой талант на готовку и решила еще и все разложить и расставить с душой.

Впрочем, как бы ни выглядели фотографии, участники дали всем блюдам практически одинаковые оценки в категориях «знакомо» и «приятно». Никто из участников ни разу полностью не доел все, что ему предлагали на обед или ужин. Это важно. Эксперимент воссоздавал, по сути, «нормальную жизнь» в США, где большинство людей имеют доступ к стольким калориям, сколько им захочется.

Когда пришли результаты, Холл был шокирован. Он доказал, что Монтейру был прав, а он – нет. На диете из серых консервированных ультрапереработанных продуктов люди в среднем ели на 500 калорий в день больше, чем на непереработанной диете – и, соответственно, набирали вес. И, что стало, пожалуй, еще бо́льшим сюрпризом, – сидя на непереработанной диете, участники даже потеряли вес, хотя могли есть сколько угодно. Как уже упоминалось, дело было даже не в том, что УПП вкуснее. Было еще какое-то качество, кроме вкуса, которое заставляло УПП-группу переедать.

Если уж на то пошло, общий эффект от УПП в исследовании даже немного занижается. В конце концов, участникам эксперимента никто УПП не рекламировал. В исследовательском центре не висели плакаты с утверждениями о полезности, а еду подавали уже готовой, без упаковок с красивыми картинками. В реальном мире частью обработки как раз являются упаковка и реклама – а рекламируют практически всегда только УПП. Вы лишь в редких случаях увидите рекламу грибов или молока – и их упаковка не будет уверять вас, что они полезны для здоровья. Но вот на УПП вы увидите и мультяшных персонажей, и громкие заявления об «обогащении витаминами». Мы еще поговорим о серьезных доказательствах того, что маркетинг во всех его формах стимулирует избыточное потребление.

Более того, участникам исследования не нужно было самим покупать и готовить еду. Команде Холла понадобилось примерно 100 долларов в неделю на человека, чтобы обеспечить 2000 калорий в день для УПП-диеты; для «непереработанной» диете приходилось тратить около 150 долларов. То есть УПП помогает довольно серьезно сэкономить деньги и время. Холл уделил особое внимание высокой квалификации поваров исследовательского центра. Они могут приготовить любую еду любым способом, но у большинства людей нет времени готовить свежую гранолу и нарезáть четыре вида фруктов и овощей для каждого блюда – или готовить маленькие мисочки с заправками и орехами. Наверное, более честной была бы следующая проверка: УПП против блюда из непереработанных продуктов, которое каждый может приготовить дома «на коленке». Мои попытки сделать домашнюю пиццу, например, обычно заканчиваются разогреванием в микроволновке помидоров и сыра на кусочке хлеба из тостера (и, что неудивительно, Лира предпочитает замороженную ультрапереработанную пиццу из супермаркета).

То, что Кевин доказал свою неправоту, несмотря на все эти факторы, делает его открытие еще более поразительным. Последствия эксперимента невозможно переоценить. Исследование, пусть и небольшое, было проведено настолько хорошо, что дало практически неопровержимые доказательства того, что теория Монтейру действительно может объяснить рост распространения ожирения. Работа Холла придала научный вес классификационной системе NOVA, и многие ученые теперь смотрят на нее как на легитимный способ категоризации пищи, которая ассоциируется с ожирением. Казалось, что она даже сможет разрешить противоречивые наблюдения, которые так долго терзали диетологические исследования: непонимание роли жира и сахара, неспособность «диетических» продуктов бороться с лишним весом, неуклонное распространение ожирения по всему земному шару. Открытия Холла стали катализатором для огромных новых исследовательских усилий, на них ссылаются сотни других научных работ и десятки программных документов.

Клинические исследования, подобные тем, что проводил Холл, стоят миллионы долларов и могут быть организованы только в нескольких специализированных центрах по всему миру. Но эпидемиологические данные из «реального мира», подтверждающие эксперимент Холла, продолжали накапливаться. С 2010 года появляется все больше и больше данных, которые указывают, что УПП – это, скорее всего, главная причина не только быстрого распространения ожирения в мире, но и, возможно, множества других проблем со здоровьем. Маленькая струйка доказательств после публикации статьи Холла в 2019 году превратилась в огромный поток.

Я все еще сидел на своей диете, когда Рейчел Бэттерхэм решила пригласить в свою исследовательскую группу специалиста, который будет заниматься именно огромным и все растущим массивом данных по УПП – молодого ученого по имени Сэм Диккен. Сэм учился в Кембридже и получил престижный грант от Совета по медицинским исследованиям.

Я однажды встретился с ним в кабинете Рейчел в Университетском колледже, из окна которого, по совпадению, видно окно моего кабинета, в котором я каждый день принимаю пациентов. Сэм подготовил для меня презентацию своих исследований и, выведя на экран первый слайд, тут же заговорил. Всего он прочитал около 250 статей – Сэм специализируется именно на таких исследованиях. Он систематически искал ответы на вопросы, которые задавал Холл и которые, скорее всего, приходили в голову и вам. Когда он увлекся, он начал говорить все быстрее и быстрее, и практически без пауз. Ему словно вообще не требовалось кислорода.

Один из главных критических аргументов против классификации NOVA состоит в том, что УПП – это просто бедная питательными веществами еда, в которой много насыщенных жиров, натрия и добавленного сахара, и именно поэтому она ухудшает здоровье. Другой аргумент следующий: поскольку люди, которые едят много УПП, едят меньше малопереработанной еды типа фруктов, овощей, злаков, бобовых и морепродуктов⁴, ассоциация между высоким потреблением УПП и плохим здоровьем может быть вызвана тем, что УПП вытесняет хорошую еду из рациона. Может быть, если люди просто начнут есть УПП с полезным гарниром из чечевицы и брокколи, эффект исчезнет? Или, может быть, состав УПП можно изменить – убрать сахар и жир и добавить больше витаминов и минералов?

Кроме того, есть и следующий аргумент: поскольку УПП в целом довольно дешева, возможно, дело в том, что люди, которые едят ее в больших количествах, с большей вероятностью бедны, а бедность, что трагично, тесно ассоциируется с плохим здоровьем. У взрослых и детей в самых бедных регионах Великобритании ожирение встречается почти в два раза чаще, чем в менее бедных⁵. Может быть, настоящее значение потребления УПП состоит в том, что это один из симптомов бедности?

Или, может быть, поскольку вредные привычки обычно не ходят по одной, высокое потребление УПП – это симптом нездорового в целом образа жизни? Ну, то есть, может быть, люди, которые едят много УПП, при этом еще больше других пьют или курят? В данном случае может показаться, что проблемой является УПП, когда как на самом деле это курение и алкоголь.

Но эпидемиологи, такие как Сэм, очень хорошо разбираются во всех этих проблемах. Собственно говоря, сортировать такие проблемы – это их работа. И, как указал Сэм, для того, чтобы определить, есть ли реальная связь между УПП и медицинскими проблемами, которые она, как кажется на первый взгляд, вызывает, была проведена огромная работа.

Возьмем к примеру огромное исследование с участием более 100 000 человек, опубликованное в British Medical Journal, где говорится о связи между УПП и раком⁶. Команды из Франции и Бразилии рассмотрели риск развития рака молочной железы, простаты, кишечника, а также любого вида рака и обнаружили, что при увеличении доли УПП в рационе на 10 % примерно на 10 % увеличивается общий риск развития рака и отдельно рака молочной железы. Этот «дозозависимый эффект» – один из факторов, который делает доказательства особенно убедительными.

Но и это еще не все. Поскольку у ученых был доступ к данным о точном питательном составе рациона участников, они смогли проверить, действительно ли риск рака повышается просто потому, что в УПП обычно содержится много сахара, соли и жира и мало клетчатки. А еще они проверили, не в том ли дело, что УПП просто является частью рациона, который в целом можно назвать нездоровым. В каком-то смысле они отвечали именно на те вопросы, которые задал Кевин Холл, но в огромных масштабах. И они обнаружили, что даже после такой поправки на питательность результат все равно остался статистически значимым. Опять-таки получилось, что питательные вещества – не такая большая проблема, как переработка.

– И это исследование – не единственное, в котором все подтвердилось, – сказал мне Сэм и открыл другую статью – группа китайских ученых проанализировали данные о 92 000 американцев⁷. Когда исследователи сделали все обычные поправки – на возраст, пол и т. д. (то есть удостоверились, скажем, что эффект от УПП наблюдается не только по тому, что ее в основном едят пожилые люди), – то обнаружили, что повышение употребления УПП ассоциируется с повышенной смертностью от сердечно-сосудистых заболеваний. Затем они сделали поправки на жиры, соль и сахар – и эффект сохранился. И даже когда ученые сделали еще несколько поправок, чтобы проверить, не означает ли употребление УПП просто плохой рацион питания в целом, эффект все равно сохранился.

Сэм уже поймал ритм. На экране один за другим мелькали слайды, покрытые таким количеством цифр и данных, что я едва за ними поспевал. И все они подтверждали результаты эксперимента Холла: УПП вредна не просто потому, что жирная, соленая и сладкая.

Затем слово взяла Рейчел, чтобы еще раз подчеркнуть смысл сказанного и дать Сэму передохнуть:

– Некоторые считают, что УПП – это просто плохая еда с точки зрения питательности, а едят ее люди, которые в целом плохо питаются. Но после того, как сделать поправки на все эти факторы, влияние на смертность, депрессию, вес и сердечные приступы по-прежнему остается.

Проблема заключается именно в ультрапереработке, а не в содержании питательных веществ.

Сэм подробно пересказал содержание десятков исследований, где рассматривались примерно 50 разных медицинских результатов. Даже с его скоростью это заняло почти два часа[27]. С величайшей тщательностью он объяснял, какие шаги предприняли авторы каждого из исследований, с целью гарантировать, чтобы данные об УПП не свелись к вреду от насыщенных жиров, соли, сахара или плохому рациону в целом.

А данные проверялись самыми разными способами. Большинство исследований, естественно, были посвящены ожирению, но есть и доказательства того, что повышенное употребление УПП сильно ассоциируется с повышенным риском:

• смерти – так называемой смертности по любой причине8–12

• сердечно-сосудистых заболеваний (инсультов и сердечных приступов)13–15

• рака (любых видов рака, а также конкретно рака молочной железы)¹⁶

• диабета 2-го типа17, 18

• гипертонии19–21

• стеатоза печени²²

• воспалительных заболеваний кишечника (язвенного колита и болезни Крона)23, 24

• депрессии²⁵

• плохого жирового профиля крови²⁶

• немощи (измеряемой по силе хвата)²⁷

• синдрома раздраженного кишечника и диспепсии (несварения желудка)²⁸

• деменции²⁹

Последний пункт может особенно встревожить тех, у кого есть родственники с деменцией. В исследовании, опубликованном в 2022 году в журнале Neurology, рассматривали данные о более чем 72 000 человек³⁰. Повышение употребления УПП на 10 % ассоциировалось с 25-процентным ростом риска деменции и 14-процентным ростом риска болезни Альцгеймера.

Это влияние на самые разные медицинские результаты далеко не мало. В крупном итальянском исследовании даже после поправок на рацион питания обнаружилось, что у четверти участников, которые ели больше всего УПП, риск смерти на 26 % выше, чем у четверти, которые ели ее меньше всего³¹. Авторы американского исследования, где применялись примерно те же поправки, тоже сообщили о похожих результатах³². Исследование с участием 60 000 пациентов из Великобритании показало, что риск смертности по любой причине вырос на 22 %³³. В испанском исследовании риск смертности по любой причине вырос на 62 %³⁴. Эффекты примерно такого же порядка наблюдались практически во всех исследованиях.

Сэм указал и на еще одну важную вещь: поскольку переработка пищи никак не учитывается в наших национальных рекомендациях, кто-нибудь вполне может сидеть на «диете» с большим содержанием УПП, в которой при этом будет мало жиров, соли и сахара. Подобный рацион питания будет соответствовать всем «здоровым» рекомендациям, но, скорее всего, приведет к проблемам со здоровьем.

Возьмем для примера систему Nutri-Score, еще один «светофорный» ярлык, который широко используется в Европе. В этой системе продукты ранжируются по высокому или низкому питательному качеству, но целая четверть так называемых «высококачественных» продуктов является УПП³⁵; они часто имеют растительное происхождение, а их рецептура изменена таким образом, чтобы они содержали мало жиров, сахара и соли. Так что вы вполне можете употреблять «здоровую» пищу, но при этом есть много УПП. Особенно это верно для многих людей, которые сидят на диетических коктейлях и напитках, которые якобы способствуют потере веса.

Вихрь исследований, представленных Сэмом, и клиническое исследование Холла убедили меня, что система NOVA объясняет влияние пищи на здоровье так, как этого не делает традиционная диетологическая классификации. Но стоит отметить, что система NOVA не является общепризнанной.

Есть и несколько критических статей. Одна, хорошо известная, вышла в 2017 году в American Journal of Clinical Nutrition под названием «Ультрапереработанная пища и здоровье человека: критическая оценка»³⁶.

Главное возражение авторов состоит в том, что система NOVA грубая и простая. Да, это, пожалуй, верно, хотя я бы сказал, что нынешняя классификация пищи по содержанию трех макроэлементов и соли – это тоже довольно большое упрощение.

Статья начинается с утверждения: «Общественное здоровье и питание за последние полвека получили большую пользу благодаря идентификации потенциальных пищевых причин незаразных хронических заболеваний». Я не уверен, что это правда. Распространение ожирения и метаболических заболеваний продолжает расти, а стандартные диетологические подходы почти никак не облегчили ситуацию. Отказ от жира и сахара не решил проблему.

Авторы вскоре переходят к непосредственной критике системы NOVA, заявляя, что «не было предложено никаких аргументов в пользу того, что переработка пищи несет какой-либо риск для здоровья потребителей из-за употребления вредных питательных веществ или каких-либо химических или микробиологических угроз». И это, как мне кажется, неправда. Я сумел заполнить несколько глав этой книги (см. ниже) доказательствами, как и почему переработка пищи пагубно влияет на здоровье. Кроме того, еще до 2017 года на эту тему вышли десятки статей, которые были сведены в обзорную статью 2021 года³⁷.

Собственно говоря, критика системы NOVA вообще не принимает во внимание эпидемиологическую литературу. Это комментарий, а не формальный обзор научных данных вроде того, который написал Сэм. Впрочем, авторам все-таки удалось откопать одну статью, в которой не удалось обнаружить явной связи между УПП и ожирением.

Так зачем же я вообще упомянул этот комментарий? Из-за раздела «конфликт интересов» – в этом разделе авторы научных статей сообщают о своих связях, которые могут как-либо повлиять на объективность результатов. В этом разделе честно сообщается, что один из авторов, Майк Гибни, «работает в научных комитетах Nestlé и Cereal Partners Worldwide», но вот другие авторы заявили об отсутствии конфликта интересов. Что странно, потому что еще один автор, Киран Форд, ранее много лет работал в пищевой индустрии – в частности, пять лет он трудился старшим исследователем в Nestlé Research Centre. Некоторые из его статей о пищевом поведении детей частично финансировались Nestlé, а еще он входит в научно-консультационный совет Kerry Group plc, пищевой компании с выручкой почти 9 млрд евро, которая производит кучу самых разных УПП, например колбаски Wall’s и конфеты Yollies из сгущенного йогурта[28]. Примерно через четыре месяца после публикации статьи Форд прислал поправку, сообщив, что до 2014 года был «сотрудником Nestlé Research Centre» и «получал компенсацию за командировки от Kerry Taste and Nutrition, [а] некоторые его исследования пищевого поведения детей частично финансировались Nestlé Research Centre»³⁸.

В какой-то степени это пустяки. Даже не слишком тщательный поиск покажет вам, что Форд работал на Nestlé. Но совершенно ясное и прозрачное декларирование всех интересов – это необходимый минимум для обеспечения доверия, а знать, влияет ли индустрия на результаты исследований, жизненно необходимо (спойлер: влияет).

Подобное влияние – распространенное явление. В другой статье³⁹, которая выступает против самой идеи УПП, утверждается, что «NOVA не демонстрирует критериев, необходимых для диетических рекомендаций: легкости понимания, доступности, осуществимости и практичности». Официально автором статьи значится Джулия Миллер Джонс, но в самом конце припрятано заявление о том, как статья была написана на самом деле: «Концепция и бо́льшая часть подготовительной работы для нынешней статьи принадлежат Специальной совместной рабочей группе по пищевым и диетологическим научным решениям».

Оказывается, в состав этой «рабочей группы» входят Академия нутрициологии и диетологии (среди спонсоров которой – крупные пищевые компании вроде Abbott и BENEO, подразделения крупнейшего мирового производителя сахара), Американское общество питания («поддерживающими партнерами» которого значатся Abbott, Danone, Mars, Mondelēz, Nestlé, PepsiCo и General Mills) и многие другие учреждения, финансируемые компаниями, которые выпускают УПП.

Собственно говоря, даже если бы Джонс действительно была единственным автором, это не освободило бы ее от критики. Она научный консультант компаний вроде Quaker Oats и Campbell Soup Company и писала статьи и выступала с лекциями для CIMMYT (Международного центра улучшения кукурузы и пшеницы в Мексике) и Tate & Lyle, крупного производителя сахара.

Еще одна статья, критикующая понятие УПП и определение NOVA (в ней говорится, что термины вроде УПП скорее вводят в заблуждение, чем что-то объясняют), была написана Герибертом Вацке, который создал отдел пищевого материаловедения Nestlé в Швейцарии⁴⁰. Статья, в которой говорилось, что на диетах, в которых нет УПП, можно легко превысить рекомендуемый уровень калорий, написана Кристиной Садлер и коллегами⁴¹. Садлер и еще один из авторов – сотрудники Европейского совета по пищевой информации, который получает треть финансирования от индустрии еды и напитков. Исследования Садлер частично финансируются Mondelēz и McCain Foods.

То, что производители УПП пытаются поставить под сомнение ассоциацию между УПП и плохим здоровьем, не должно удивлять. Но есть множество данных о фармацевтической промышленности и других отраслях, которые показывают, что когда отрасль промышленности финансирует научные исследования, эти исследования дают результаты, выгодные для отрасли42–47.

Конечно, не во всех статьях, критикующих NOVA, можно найти явный конфликт интересов. Но все критические статьи ссылаются на данные, опубликованные авторами, которые имеют конфликты интересов, и ни в одной из этих статей нет объяснений, которые бы хоть сколько-нибудь ставили под сомнение доказательства ассоциации УПП с плохим здоровьем.

К моменту моего разговора с Рейчел и Сэмом я сидел на своей УПП-диете уже неделю, и мне уже было ясно, что это именно та категория пищи – давайте не будем сейчас о конкретных продуктах, я первым готов признать, что вокруг границы есть большая «серая зона», – которую связывают с плохим здоровьем три надежных источника доказательств.

Во-первых, есть фундаментальные биологические доказательства, которые придают этой связи правдоподобие. Накапливается все больший массив данных, который говорит, что определенные ингредиенты, постоянно использующиеся для приготовления УПП, могут быть вредны, а некоторые характерные особенности УПП (например, мягкость и удельная энергия) ассоциируются с лишним весом и плохим здоровьем. К этому мы вскоре подойдем.

Во-вторых – исследование Кевина Холла. Оно небольшое, но безупречно выполненное, причем проводил его скептик, известный своей дотошностью. И, наконец, у нас есть еще и эпидемиологические данные: десятки хорошо проведенных исследований, которые не финансировались пищевой промышленностью, показали убедительную связь между УПП и самыми различными проблемами со здоровьем, включая преждевременную смерть.

Теперь я понимал, почему УПП вредна, а после разговора с Полом Хартом еще и понял, почему она захватила нашу пищевую систему. Но рассказ Пола о производстве синтетического жира заставил меня уйти в сторону от основной темы – и я хочу провести по тому же пути и вас. Я искал и нашел, если угодно, образцовую УПП, вещество, которое помогло мне узнать кое-что совсем новое о той вселенной продуктов, которые стоят на наших полках. Я расскажу эту историю от конца к началу.

4. (Поверить не могу, что это не) угольное масло: самая «ультра» из всей ультрапереработанной пищи

Если бы вы купили газету New York Times за 21 февраля 1989 года, то вас там ждала бы, пожалуй, самая убойная вступительная фраза за всю историю бизнес-журналистики: «Компания из ФРГ, которую подозревали в том, что она сыграла ключевую роль в постройке фабрики нервно-паралитического газа в Ливии, сегодня подтвердила, что производила и поставляла в США нелегальный наркотик под названием «экстази»».

Немецкая компания называлась Imhausen-Chemie. Ее представитель подтвердил, что они действительно производили и поставляли наркотик, но не знали, что это вещество подпадало под антинаркотическое законодательство ФРГ.

Конечно же, химические компании производят самые разнообразные молекулы для других компаний, не всегда зная, для чего они будут использованы, а экстази начали считать опасным наркотиком лишь в середине девяностых, так что, может быть, здесь и можно было бы использовать принцип презумпции невиновности. Если бы не пугающее упоминание фабрики ядовитого газа.

Всего за месяц до этого в той же газете вышла другая статья о той же компании под следующим заголовком: «Немцев обвиняют в том, что они помогали Ливии строить фабрику нервно-паралитического газа». Президент Imhausen-Chemie, Юрген Хиппенштиль-Имхаузен (известный друзьям и коллегам как «Хиппи») признал в интервью, посвященном этому событию, что компания действительно заключила контракт в Ливии на производство пластиковых пакетов, но отрицал всякую связь с так называемой ливийской фабрикой, которая якобы производит химическое оружие. (На деле это оказалась одна из крупнейших фабрик химического оружия в мире; по разным оценкам, там выпускалось от 10 до 38 тонн иприта и нервно-паралитического газа в день.)

Хиппи был не из тех, кто готов признать вину и отступить – и уж точно не облегчил работу своей группе пиарщиков. Он заявил, что именем компании злоупотребляют: «Все здесь основано на подозрении и слухах. У ливийцев нет денег, чтобы оплатить что-то подобное. Мы полностью отрицаем какое-либо свое участие. Ливийцы слишком глупы, чтобы управлять подобной фабрикой. Все арабы ленивы, они привозят рабов из-за рубежа, чтобы те на них работали»¹. На следующий год его приговорили к пяти годам тюрьмы. Обвинение назвало Хиппи «великим торговцем смертью».

Но – вы не поверите – это стало не самым отвратительным эпизодом в истории компании. Даже близко. Для этого нам придется вернуться в 1912 год, когда дедушка жены Хиппи, Артур Имхаузен, купил компанию, производившую мыло, и стал делать химические вещества², в том числе взрывчатку для Первой мировой войны. После войны новое мыло компании, получившее название «Варта» (оцените сходство со словом wart («бородавка»). – Прим. ред.), стало популярно в Германии.

Пока «Варта» разлеталась с полок, двое ученых из Института Кайзера Вильгельма, Франц Фишер и Ганс Тропш, работали над процессом, который должен был освободить Германию от зависимости от импортной нефти, которая требовалась для танков, самолетов и автомобилей³. Своей нефти у Германии не было, только огромные залежи низкокачественного угля – так называемого лигнита, только процентов на 30 состоявшего из углерода.

Идея Фишера и Тропша была простой: они обрабатывали уголь пáром и кислородом, превращая его в окись углерода и водород – базовые ингредиенты, из которых можно сделать практически неограниченную линейку полезных молекул. Затем газы реагировали с катализатором, который заставлял углерод, водород и кислород рекомбинировать в жидкое топливо. Постепенно они довели метод до совершенства[29], так что к началу 1940-х годов на девяти фабриках из угля производилось около 600 000 тонн топлива. От этого процесса оставался побочный продукт, так называемый гач, который известен нам ныне как парафин⁴.

Артур Имхаузен, который по-прежнему продавал «Варту» в больших количествах, прослышал о парафиновых отходах и решил, что сможет воспользоваться ими на благо национал-социалистической партии, в которой состоял. Его идея была следующей: Германии не хватало не только топлива, но и съедобных жиров. В 1930-х годах в стране потреблялось около 1,5 млн тонн жира в год, но лишь половина этого объема была местного производства. Германия зависела от импорта льняного семени из Южной Америки, соевых бобов из Восточной Азии и китового масла из Антарктики5, 6. Имхаузен работал над технологией переработки парафина в мыло и понял, что мыло химически похоже на жир – и если он может сделать одно, то сможет сделать и другое[30].

Он связался с политиком Вильгельмом Кепплером, игравшим ключевую роль в связывании компаний с нацистским режимом⁷. Кепплер занимался конкретными аспектами плана по обеспечению самодостаточности Германии: он должен был создать самодостаточное производство промышленных жиров и масел. Он с большим интересом выслушал предложение Имхаузена – производить съедобные жиры из парафиновых отходов, остающихся от переработки угля в жидкое топливо⁸.

Имхаузен вместе с Хуго Хенкелем, изобретателем «Персила», в 1937 году основали Deutsche Fettsäure Werke. Затем эта компания слилась с немецким химическим гигантом IG Farben, и в 1938 году они уже выпускали высококачественные жирные кислоты. Оставался последний простой шаг: добавить глицерин и получить «шпайзефетт» – съедобный жир.

«Шпайзефетт» был белым, безвкусным и похожим на воск и мало напоминал сливочное масло. Но для такого химика, как Имхаузена, это уже была тривиальная проблема. Вкус масла обеспечивается веществом под названием диацетил – его до сих пор используют как вкусовую добавку в попкорне для микроволновых печей[31]. Добавив к жиру диацетил, воду, соль и немного бета-каротина для цвета, Имхаузен закончил преображение немецкого угля в «угольное масло» – первый полностью синтетический пищевой продукт.

Кепплер был в восторге и хотел использовать это достижение для пропаганды. Но с этим было две проблемы. Во-первых, мать Имхаузена была еврейкой. В 1937 году, когда Deutsche Fettsäure Werke только открывалась, Кепплер написал одному из главных нацистов, Герману Герингу, и спросил, точно ли он хочет принять участие в церемонии открытия, учитывая, что Имхаузен «неарийского происхождения». Геринг спросил совета у Гитлера, и тот, как говорят, ответил: «Если он действительно создал все это, сделаем его арийцем!»10, 11.

Так что Геринг написал Имхаузену следующее письмо: «Ввиду ваших больших заслуг в деле производства синтетического мыла и синтетического кулинарного жира из угля, фюрер по моему совету одобрил ваше признание как полноценного арийца»12–15.

Итак, с первой проблемой справились. Второй проблемой была безопасность угольного масла: если им собираются кормить войска, оно не должно ухудшать их состояния здоровья.

В 1943 году Имхаузен написал статью для журнала Colloid and Polymer Science под названием «Синтез жирных кислот и его важность для обеспечения Германии жиром»¹⁶. В статье очень подробно описывался процесс производства синтетического жира и мельком упоминалась и проверка безопасности: «Тысячи тестов, проведенных директором, профессором д-ром Флёсснером, подтвердили большую ценность синтетического кулинарного жира и сделали его первым в мире синтетическим пищевым продуктом, одобренным для употребления людьми».

Отто Флёсснер был главой отдела физиологии в рабочей группе рейха по общественному питанию. Да, он действительно провел множество тестов синтетического жира, но в статье умолчали о том, как проходили эти тесты: эксперименты ставились на более чем 6000 узниках концлагерей17–19[32].

В конце концов режим одобрил употребление этого жира в пищу людям, но после Второй мировой войны британская разведка нашла данные, которые нацисты оставили неопубли кованными: например, некоторые исследования показали, что хроническое потребление синтетического жира вызывало тяжелые проблемы с почками и декальцификацию костей у животных. Этим жиром питались экипажи подводных лодок, ходивших в Северной Атлантике, а поскольку к концу войны продолжительность жизни среднестатистического члена экипажа подводной лодки составляла всего шестьдесят дней с того момента, когда он впервые поднимался на борт, долгосрочные данные, возможно, просто сочли нерелевантными.

Фабрику синтетического масла в Рурской долине, которой управлял Имхаузен, после войны нашли союзные войска. В репортаже Chicago Tribune22, 23 привели фотографии гигантских машин, остановленных прямо в процессе производства – из пасти экструзионной машины торчала колбаса жира в целый фут толщиной. В алюминиевой ванне лежали огромные цилиндры синтетического масла. Приводились слова британского чиновника: «Это отличное масло, и я сомневаюсь, что хоть кто-то смог бы догадаться, что оно синтетическое».

Переработка угля в масло раскрывает неизбежные проблемы, стоящие перед любой синтетической едой. Употребление сложных композиций из нестандартных молекул в качестве источника калорий изначально опасно – вещества, с которыми мы никогда не сталкивались, могут оказывать непредсказуемое воздействие на физиологию. Это значит, что они требуют обширного тестирования на людях и животных, а это – в условиях, когда еду можно производить и другими способами – в лучшем случае довольно сомнительно с этической точки зрения. А чтобы синтетическая еда показалась привлекательной широким слоям населения, требуются жульнические рекламные кампании – приходится врать или о происхождении изобретателя, или о пользе современных пищевых добавок для здоровья, или еще о чем-нибудь. Но прежде всего история угольного масла, как мне кажется, раскрывает важный аспект природы корпораций.

После войны оккупационные войска союзников разрешили Imhausen-Chemie продолжить работу, а Артура Имхаузена назначили президентом Ассоциации промышленных и коммерческих палат Германии²⁴. Его сын Карл-Хайнц (тесть Хиппи) унаследовал химическую компанию, которая продолжает в различных формах существовать и поныне. Оригинальная компания, производившая мыло, несколько раз сменила владельцев и сейчас принадлежит Evonik Industries[33], одному из крупнейших в мире производителей специализированных химических веществ²⁵.

Evonik – не единственный наследник компаний Имхаузена. Как вы помните, первым его партнером была IG Farben, пожалуй, самая печально знаменитая из всех немецких компаний. Во Вторую мировую войну она управляла фабрикой синтетического каучука в Освенциме, используя исключительно рабский труд. Газ «Циклон-Б», который использовался в том же самом концлагере, производило подразделение IG Farben под названием Degesch26–28[34]. Эта корпорация оказала наибольшую поддержку военных действий нацистов. Многие ее сотрудники получили должности в компаниях, на которые была разделена IG Farben после войны – их названия на слуху до сих пор: BASF, Bayer и Hoechst (ныне часть французской компании Sanofi)29–32.

После разделения IG Farben от нее осталась формально существующая открытая акционерная компания, против которой ее жертвы могли подавать иски о репарациях. В 1950-х годах компания выплатила примерно 17 миллионов долларов, после чего отказалась выплачивать какие-либо дальнейшие компенсации или даже присоединяться к национальному компенсационному фонду, организованному в 2001 году. Юристы компании обвиняли бывших рабов в том, что те мешали окончательно распустить компанию33, 34.

Акции компании торговались на Франкфуртской бирже с окончания войны и вплоть до 2011 года. Так что подобные компании сразу существуют и не существуют – в зависимости от того, хотите ли вы продать акции, чтобы заработать (тогда они существуют), или же получить компенсацию за принудительный рабский труд (тогда они не существуют). Но вот деньги, заработанные этими компаниями, существуют – и еще как существуют.

Хиппи – модно одевавшийся муж внучки Артура Имхаузена – вышел из тюрьмы «Брухзаль» в один солнечный понедельник весной 1993 года35–37. По подсчетам государственного прокурора, в 1980-х он заработал около 90 миллионов дойчмарок на сделке с Ливией. Он задолжал немецкой налоговой около 40 миллионов марок (25 миллионов долларов). Но Хиппи воспользовался своей кандидатской степенью по экономике и выиграл гонку вооружений с законом. Воспользовавшись тем, что прокуроры назвали «гигантской денежной каруселью», состоявшей из узловых счетов в швейцарских банках и пяти подставных компаний, зарегистрированных в Лихтенштейне, он увел все деньги в неизвестном направлении.

* * *

Именно когда я изучал всю эту историю, мне впервые пришло в голову, что корпорации – это организмы в экосистеме, работающей на деньгах. Вы можете сколько угодно ругать компании, являющиеся прямыми потомками режима: стыд и возмущение практически никак не влияют на выживаемость компаний, замешанных в преступлениях против человечества. А концепция экосистемы объясняет, почему: их поведение меняется тогда и только тогда, когда они лишаются притока энергии – денег. Стыд может прервать поток денег, но если он этого не делает, то никаким образом не сможет ограничить поведение корпораций.

Оказывается, что экономисты пользуются для описания выживания корпораций в экономической гонке вооружений таким же набором уравнений, как экологи – для описания выживания или вымирания видов в биологической гонке. Компании и группы живых организмов (виды, семейства и т. д.) подчиняются одним и тем же законам, вне зависимости от того, на чем работает их экосистема – на деньгах или на энергии38–42.

Мне кажется, что есть здесь еще какая-то ускользающая идея, связанная с производством еды из угля – или с любым другим процессом промышленного синтеза. Она уничтожает само понятие еды, сводя его к «веществу, которое поддерживает жизнь» (хотя бы временно – как угольное масло для экипажей немецких подлодок). Пища должна превратиться в техническое вещество, не имеющее культурного или исторического значения – вот он, нутриционизм в своей самой экстремальной форме.

И, похоже, эта идея действительно существует – судя по статье Ханса Краута, опубликованной в 1949 году (и до сих пор доступной для скачивания) в British Journal of Nutrition⁴³. «Физиологическая ценность синтетических жиров» – это одна из тех засоряющих научную литературу статей, которая ссылается на эксперименты Флёсснера, не упоминая, что они проводились на узниках концлагерей. Затем автор выдвигает аргументы в пользу продолжения производства синтетического жира:

Работники тяжелой промышленности не могут получать достаточно калорий, если только бо́льшая их часть не будет в форме жиров… Особенно это важно для тех, кто отрабатывает долгие смены в современной промышленности, не имея достаточно долгого перерыва на полноценный прием пищи. Увеличение потребления жира во всех промышленных странах в последние 100 лет, соответственно, является не вопросом вкуса, а лишь необходимостью современной жизни, так что я считаю, что продолжение исследований в области синтетического жира будет благом.

Вот она, неумолимая логика всей промышленной еды: уменьшить время, необходимое рабочим для приема пищи. Я каждый раз вспоминаю об этом, когда вижу «продукты для перерыва на обед». УПП-чипсы, УПП-газировка, УПП-сандвич.

Когда я брал интервью у бразильской команды ученых, которая дала определение УПП и провела огромную работу по разработке концепции, я спросил об их собственных пищевых привычках. Они все говорили конкретно об обеде, всячески делая акцент на том, что каждый день за обедом садятся и едят рис с фасолью. Когда я работал в Бразилии, то тоже так делал. В современном мире обедать, сидя за столом, – это уже признак здоровья и хорошей жизни.

В последние несколько десятилетий вытеснение традиционной пищи ультрапереработанной происходит на невообразимой с точки зрения эволюционных процессов скорости. И это не может не беспокоить, потому что в иерархии деятельности биологической жизни прием пищи стоит на самой вершине (вместе с размножением). Практически всем остальным мы занимаемся, чтобы обеспечить себе либо одно, либо другое. Чтобы разобраться в том, какое влияние оказывают УПП, мне пришлось вернуться назад во времени и задать вопросы, которые раньше меня особенно не волновали: что вообще означает слово «есть» и как живые организмы «научились» есть в процессе эволюции? Давайте вернемся к самому началу, когда камни были едой, – я называю это «первой эрой еды».

Часть вторая. Но разве я не могу просто контролировать то, что ем?

5. Три эры еды

Мне кажется полезным воспринимать еду как процесс, который прошел три отдельные, но пересекающиеся эры развития, причем все три одновременно продолжаются до сих пор.

В первую эру еды живые организмы начали есть то, что никогда не было живым, например камни и металлы. Этот процесс продолжается с начала времен до сегодняшнего дня. Во вторую эру живые организмы начали есть другие живые организмы, в том числе после некоторой переработки. Эта эра продолжается сотни миллионов лет (а для людей – около двух миллионов лет).

В третью эру еды один-единственный биологический вид (а также его домашние животные и скот) стали есть ультрапереработанную пищу, которая производится с помощью ранее неизвестных промышленных методик и новоизобретенных молекул. Для сравнения – эта эра длится всего несколько десятилетий. Вот почему полезным будет рассмотреть влияние УПП в контексте длинной, очень длинной истории жизни на нашей планете.

Давайте вернемся к самому началу.

Земле около четырех с половиной миллиардов лет. Первые 700 миллионов лет были очень веселым временем – постоянные бомбардировки астероидами; из одного из них, размером с планету, получилась Луна. Жидкое ядро Земли вращается и постоянно двигает поверхность, даже сейчас, так что следы этих бомбардировок давно исчезли, но чтобы представить себе масштабы, посмотрите хотя бы на испещренную кратерами поверхность Луны. Первые полмиллиарда лет существования Земли не просто так в английском языке называют гадейским[35] периодом.

Название «период Аида» вызывает ассоциации скорее с адскими пейзажами с кипящей лавой – и, возможно, оно не вполне точно. От ранней поверхности Земли мало что осталось, но несколько крохотных кристаллов силиката циркония, найденные в Западной Австралии, говорят о том, что условия на самом деле могли быть мягче, чем считалось ранее. Эти «цирконы» возрастом примерно 4,4 млрд лет указывают на присутствие жидкой воды, а это, в свою очередь, говорит о том, что океаны могли образоваться на планете уже в первые 150 миллионов лет ее существования¹.

Да, они были довольно-таки горячими. Плотная атмосфера древней Земли, состоявшая из углекислого газа, могла послужить «крышкой скороварки», благодаря которой океаны оставались жидкими, даже разогреваясь до невероятных 200 °C. В общем – да, это, конечно, был «период Аида», но уж точно не эпоха расплавленных горных пород. Да и атмосфера тоже была относительно мягкой, состоящей в основном из вулканических газов – углекислого газа, азота и двуокиси серы. Не хватало только одного главного компонента – кислорода.

В еще одном австралийском цирконе возрастом 4 млрд лет обнаружили нечто еще более неожиданное: углерод с «биогенной» сигнатурой[36] – первое косвенное доказательство существования жизни².

Мы уверены, что одноклеточные организмы появились 3,5 млрд лет назад. Доказательства маленькие, но неопровержимые: микроокаменелости в отложениях железа на севере Канады, остатки строматолитов (микробных колоний) с «биогенным» углеродом на юго-западе Гренландии, маты с бактериальными отложениями в песчаниках Западной Австралии.

3,2 млрд лет назад живые существа уже размножались и меняли геологический состав земли, создавая объекты размером с графства – огромные жилы железа площадью в сотни квадратных километров, которые стали отходами жизнедеятельности древних бактерий3–6. Крупнейшие железные жилы находятся в Австралии, и по ним можно немало узнать о первой эре еды, которая началась с появлением первых живых существ.

В то время в океанах было полно растворенного железа, появлявшегося из подводных вулканов, и это железо стало пищей для древних бактерий. Мы дышим кислородом, а вот эти бактерии вдыхали углекислый газ. А отходами жизнедеятельности была ржавчина. Эти гигантские полосатые железные жилы, из которых добыли металл для производства множества окружающих нас объектов, скорее всего, являются огромными «выгребными ямами» из бактериальных экскрементов7–9.

Если идея поедания металлов кажется вам странной, не беспокойтесь. Здесь все дело в атомах.

Все вокруг состоит из атомов, которые, в свою очередь, состоят из протонов и электронов[37]. Разные химические элементы содержат разное число протонов и электронов, которые придают им те или иные свойства (некоторые элементы – прозрачные газы, другие – черные твердые вещества, и т. д.). Но в каждом элементе всегда должно быть поровну протонов и электронов. У кислорода восемь протонов и восемь электронов. У углерода – шесть протонов и шесть электронов. Но не все атомы довольны своей участью[38]. Углерод, например, любит отдавать электроны, а кислород отчаянно хочет захапать их побольше[39]. Недовольные атомы могут собраться вместе, поделиться друг с другом и стать счастливее – и продуктом этого идеального брака становится двуокись углерода (углекислый газ). На их «свадьбе» вырабатывается энергия – и именно благодаря этой химической реакции ездят автомобили.

Когда Лира под вечер становится плаксивой, ее можно сравнить с машиной, у которой заканчивается бензин. И на фундаментальном уровне это действительно так. Лира забирает электроны из еды (атомы углерода, скажем, из кусочка пиццы) и отдает их кислороду из воздуха, который она вдыхает, а потом выдыхает углекислый газ. В автомобиле эта реакция сопровождается взрывом, но вот живые существа делают все возможное, чтобы энергия выделялась более безопасным образом.

Практически во всех клетках Лиры честным отъемом электронов у атомов углерода в пицце (в молекулах сахара из пшеничной муки) занимаются маленькие белки. Эти белки направляют электроны в каскад из других белков в крохотных органах клетки, называемых митохондриями. Электроны, прыгая по этим белкам, работают подобно насосам, наполняя митохондрии электрическим зарядом, как воздушные шарики – воздухом. Напряжение в них равно 30 млн вольт на метр – примерно такое же напряжение имеет молния, бьющая между небом и землей. Последний белок в каскаде отдает электрон кислороду – уже без всякого огня и дыма.

Теперь «воздушный шарик» митохондрии полон электрического заряда, но у него есть маленькие поры, крохотные «фабрики», по которым заряд пробегает под действием этого огромного напряжения. «Фабрики» используют эту энергию для производства новой молекулы, АТФ, которая служит топливом для всех реакций во всех клетках вашего организма. Добавьте АТФ к белку, и получите результат: копирование ДНК, открытие поры, сокращение мышцы, движение клетки. Одна-единственная клетка расходует около 10 млн молекул АТФ в секунду. Один грамм наших митохондрий производит в 10 000 раз больше энергии, чем один грамм солнечного вещества.

А это, как говорится, и есть жизнь. Вся жизнь. От бактерий, живущих на выходах подводных вулканов, до моих пальцев, набирающих на клавиатуре эти слова, процесс всегда один и тот же: жизнь ловит энергию, которую выделяют электроны, пролетающие между едой и дыханием[40]. В общем, едой может послужить что угодно, что меньше нуждается в электронах, чем дыхание.

Таким образом в какой-то момент первых сотен миллионов существования Земли геохимия превратилась в биохимию, и началась первая эра еды – одноклеточные организмы ели горные породы, чтобы создать жизнь. Сейчас мы аккуратно отделяем биохимию от геохимии, иной раз даже располагая факультеты в разных зданиях, но на самом деле не существует какого-либо определенного момента, в который химия горных пород превращается в химию жизни. Тем не менее граница хоть и размытая, но остается границей: живая материя очень сильно отличается от неживой. Как и в классификации еды, где-то нужно проводить линию.

Первая эра еды, в которой еда вообще никогда не была живой, продолжается и сегодня. Бактерии по-прежнему едят горные породы, а мы все еще пытаемся разобраться в фундаментальных процессах. Но в какой-то момент – возможно, когда конкуренция за доступ к ресурсам вроде чистого железа стала слишком жесткой, – появился хитрый план: пусть кто-нибудь другой получает энергию из камней или солнечного света, а мы потом уже съедим его (или его отходы жизнедеятельности). С этого момента все животные стали добывать строительные материалы для своих организмов, поедая другие живые существа. Это вторая эра еды – эра собственно еды.

Когда именно началась вторая эра, не совсем ясно, и в научной литературе по этому поводу идут очень забавные перепалки. В серии статей и опубликованной переписке за сухим академическим языком скрывается едва сдерживаемая ярость в споре о происхождении отметин на породах возрастом полмиллиарда лет: это было активное пищевое поведение древнего животного, или же их оставили камни, опутанные водорослями в прибрежных водах, или вообще сморщенные листья эвкалипта, которых тащили по песку волны, вызванные ветром10, 11.

Но в одном большинство ученых сходится: однажды, примерно 560 млн лет назад, крохотное существо действительно ползло по грязи на дне моря где-то на окраине древнего континента Родиния¹². Длиной оно было примерно в человеческий палец, плоское и овальное, с ребрами, отходившими от центрального хребта. Если его увеличить, получится красивый узор для ковра. У этого существа не было скелета, конечностей, глаз – вообще ничего, кроме простейшей нервной системы, – но по стандартам того времени оно было невероятно сложным, вершиной миллиардов лет эволюции. Сама грязь тоже была живой, как и любая другая грязь: то был песок, связанный слизистыми выделениями бесчисленных одноклеточных организмов. Когда этот «коврик», который позже назвали Dickinsonia costata, ползал по микробной грязи, он оставлял крохотные следы, а иногда – маленькие туннели, в которые он зарывался прежде чем выбраться обратно на поверхность13, 14.

Несомненно, тем же самым в тот день занимались и множество других существ. Но вся слава ушла именно этому существу, потому что оно внезапно погибло и благодаря обстоятельствам своей смерти – его почти немедленно накрыло слоем пыли или пепла – а также геологическим событиям следующего полумиллиарда лет хорошо сохранилось, и в 1946 году его нашел Редж Спригг, работавший в Эдиакарских горах на юге Австралии¹⁵.

Передвижения «коврика» по грязи в одной научной публикации назвали «умеренно сложным взаимодействием с микробными матами для эксплуатации питательных и кислородных ресурсов». Но на самом деле это первый задокументированный след второй эпохи еды в истории Земли.

Маленькие коврики-дикинсонии напоминают нам, что есть – значит быть частью экосистемы. Они не только ели, но и готовили других живых существ к поеданию, занимаясь экосистемной инженерией – они активно меняли свои отношения с отложениями, в которых жили, передвигая их, вспахивая, словно почву, удобряя продуктами жизнедеятельности. То были первые существа, запустившие гонку вооружений и конкурирующие за добычу энергии из системы.

* * *

Вторая эра еды порождала все бо́льшую сложность. В этот период эволюционная гонка вооружений в борьбе за энергию превратила наших предков из одноклеточных организмов в многоклеточные, затем – в примитивных рыб, а потом, посредством похожих на землероек существ, которые пережили гибель динозавров, – и в нас с вами.

Еда превратилась в куда более сложный процесс, чем мы обычно считаем. Она удовлетворяла сразу две разные потребности: обеспечивала нас энергией, необходимой, чтобы выжить, и строительными материалами (химическими элементами и молекулами), из которых состоят наши тела.

Вся живая материя на Земле почти полностью состоит из всего четырех химических элементов: кислорода, углерода, водорода и азота. У людей и других млекопитающих они составляют 99 % всех атомов в организме. Но, кроме них, еще около 20 элементов считаются жизненно важными. И, поскольку мы не можем вырабатывать их сами, нам приходится их есть.

Не считая «большой четверки», в моем теле содержится около килограмма кальция и килограмм фосфора[41]. За ними идут примерно по 200 г серы и калия, по 120 г натрия и хлора, около 40 г магния. Кроме них, во мне всего около 5 г железа – кусочек буквально с ноготок, которого тем не менее достаточно, чтобы сделать мою кровь красной, а сопли зелеными, – несколько миллиграммов фтора, обеспечивающие прочность зубов, и цинк для производства ДНК, синтеза белков и различных функций, связанных с иммунитетом.

Вес последних химических элементов, без которых я не выживу, в сумме составляет меньше грамма: стронций (в основном встречается в костях), йод (необходим для выработки гормонов щитовидной железы), медь (для функционирования множества различных ферментов), и практически неизмеримо малые количества марганца, молибдена и кобальта. Дефицит любого из этих элементов смертелен, но избыток может оказаться не менее токсичным.

Это очень точный список требований, который показывает, насколько же непрост процесс еды у всех сложных организмов. Но если люди могут хотя бы попытаться разобраться в научной основе дела и измерить точное необходимое количество, то животным приходится просто плыть по течению. Если вы хищник, то всю сложную работу за вас уже сделало другое животное, – коровы состоят практически из тех же веществ, что и звери, которые их едят. А вот жизнь травоядного существа совсем другая. Травоядным приходится гоняться за дождями, избегать хищников, да еще и есть в достаточных количествах, скажем, селен. Как у них это получается?

Чтобы понять это, я поехал в гости к Эдди Риксону, скотоводу в четвертом поколении из Оксфордшира. Эдди живет на холме, стоящем посреди фермы, вместе с тремя поколениями своей семьи и примерно сотней коров. Звучит идиллически – и на деле так оно и есть, хотя ему и приходилось постоянно работать даже во время интервью: он пополнял запасы корма и рассматривал ноги коров.

Эдди с охотой рассказывал о сложных пищевых привычках коров:

– Многие растения из тех, что едят травоядные, в том числе и мои коровы, полны токсинов, а также энергии и питательных веществ. Корова должна точно уравновешивать потребляемую энергию и токсинную нагрузку, а также получать необходимое количество питательных веществ.

В процессе гонки вооружений с растениями коровам пришлось развить в себе невероятные механизмы детоксикации. Токсины уничтожаются бактериями в их кишечнике, мощными ферментами в печени или просто удаляются через почки. Но еще коровы запоминают каждое съеденное растение. Они пробуют немного, запоминают вкус и запах, и связывают эти данные с воздействием на организм. Коровы Эдди постоянно пополняют свои «банки памяти» о взаимодействии растений с их рационом питания – сколько энергии выделилось в форме сахаров и белка, вызвали ли токсины тошноту и т. д. – и даже умеют запоминать, какие растения хорошо работают в сочетании друг с другом.

Было бы большой ошибкой, замечает Эдди, считать, что коровы и другие травоядные едят одну траву и ничего больше. Подражая своим матерям и пробуя крохотные количества незнакомых растений, травоядные животные разрабатывают для себя невероятно разнообразный рацион16, 17. Для некоторых исследований ученые проделывают отверстия в шеях и желудках коз и коров на свободном выпасе (звучит экстремально, но животные на самом деле хорошо переносят эту операцию, а проводится она под наркозом). Это помогает ученым собирать точные образцы того, что поело животное¹⁸. Исследования показали, что травоядные животные иной раз съедают от 25 до 50 разных растений в день; химические вещества, содержащиеся во всех этих растениях, взаимодействуют друг с другом, и память обо всех этих взаимодействиях сохраняется на будущее.

Пока мы беседовали с Эдди, к краю поля подходили коровы, чтобы поздороваться, громко сопя и подставляя головы, чтобы их почесали за ухом. Эдди специально поддерживает разнообразие растений в своих живых изгородях:

– Если вы понаблюдаете за коровами, то увидите, что они едят разные растения, растущие на краю поля. Мы точно не понимаем, почему они так делают, но они принимают целенаправленные решения.

Например, большую проблему для коров представляют черви (те, что заводятся в кишечнике, а не живут в почве). Многие растения, которые Эдди выращивает для живых изгородей, содержат танины, убивающие кишечных червей – а это значит, что ему нужно давать животным меньше глистогонных средств. Это хорошо еще и потому, что глистогонные средства убивают дождевых червей, снижая тем самым здоровье почвы.

Танины не просто убивают паразитов: они еще и умеют связывать и нейтрализовать другие токсины. Если вы в качестве аперитива откушаете богатого танинами эспарцета, многолетнего кустарника с большими розовыми цветами, то эти танины нейтрализуют токсичные терпены в главном блюде – полыни. Танины в порции лядвенца рогатого могут деактивировать токсичные алкалоиды в зараженной грибком овсянице. Подобных сочетаний тысячи, если не миллионы19, 20.

Пожалуй, самое поразительное в коровах – тот факт, что они не умеют переваривать главный источник энергии в растительной пище: структурные сахара (целлюлозу, ксилан, пектин). Их на самом деле не могут переваривать никакие млекопитающие. Для этой работы они (и мы) нанимают бактерий. Я имею в виду микробиом, триллионы бактерий, грибков и других микроорганизмов, которые живут на нас и внутри нас. Бо́льшая часть этих микроорганизмов живет в кишечнике и выполняет примерно одинаковую функцию и для коров, и для людей. (Мы рассмотрим воздействие УПП на микробиом позже – возможно, это одна из причин, по которым она вредна для здоровья.) Микробиом коровы играет настолько ключевую роль для ее выживания, что при желании можно даже вывернуть представление о корове наизнанку и считать ее всего лишь средством передвижения ее же микробиома, четвероногим сосудом, который переносит микроорганизмы поближе к растениям, которые им нравятся. А сделав это, вы потом можете представить в таком же виде и самих себя.

Коровы долго пережевывают растения, затем отправляют их в бактериальные ферментационные камеры, где бактерии разрушают крахмал и клетчатку, вырабатывая энергию и отходы – волатильные короткоцепочечные жирные кислоты. Скорее всего, некоторые из этих названий вы уже слышали в других контекстах – в конце концов, микробы вашего кишечника занимаются примерно тем же самым.

Уксусная кислота – это главная составляющая уксуса. Пропионовая кислота используется как консервант. Масляная кислота используется в качестве добавки в пищевой и парфюмерной промышленности. Валериановая кислота содержится в лекарственном растении валериане и используется в качестве пищевой добавки для создания мясного вкуса. Коровы используют эти жирные кислоты в качестве источника энергии и строительных материалов для своего организма (и мы тоже можем так делать). Коровы и все жвачные живут на отходах жизнедеятельности своих кишечных бактерий[42].

Гонка вооружений второй эры еды – между организмами, которые хотят есть и которые не хотят, чтобы их съели, – породила невероятно сложные системы вроде того же микробиома. Я уехал с фермы Эдди, проникнувшись новым уважением к сложности устройства организма травоядных животных, а голова моя была полна мыслей о том, чем люди отличаются от коров, да и всех других живых существ с точки зрения наших пищевых привычек.

В течение почти всей второй эры еды все живые существа принимали пищу в сыром, свежем и нередко еще живом виде. А затем примерно два миллиона лет назад один из биологических видов начал подвергать еду внешней обработке: отбивал, перемалывал, дробил и – что важнее – жарил и варил.

Сейчас практически все согласны с тем, что термообработка еды – один из ключевых факторов, который делает людей людьми. Сейчас это может показаться самоочевидным, но буквально несколько лет назад многие антропологи еще утверждали, что готовка еды имеет чисто культурное значение. Мне кажется, что вопрос можно было уладить простеньким соревнованием по поеданию сырого стейка и вареного картофеля. Но на деле его закрыли более научным образом в 2007 году, когда команда ученых из Гарварда, в которую входили в том числе Рейчел Кармоди и Ричард Рэнгем, проверили эту гипотезу на… питонах. Если точнее, темных тигровых питонах²¹. (Почему использовали именно питонов, в статье не объяснили, хотя все остальное описано очень тщательно и подробно.) Питонов кормили сырой говядиной, вареной говядиной, сырым говяжьим фаршем и вареным говяжьим фаршем. Вареный говяжий фарш содержал на 25 % больше доступной энергии, что не стало таким уж большим сюрпризом[43].

Этим экспериментом Кармоди и Рэнгем убедили практически всех в правильности своей гипотезы – что пищеварительный тракт человека начинается не внутри тела, а еще на кухне[44]. Термическая и механическая обработка – это часть не просто нашей культуры, но и нашей физиологии.

Из-за этой необходимости в готовке мы занимаем уникальную питательную нишу. В одной статье 2015 года утверждается, что люди – единственные «кухонноядные», то есть животные, которые вынуждены готовить еду²². На самом же деле можно пойти и еще дальше и заявить, что мы единственные «переработкоядные»: нам нужно не только приготовить еду, но и переработать ее. Еще с доисторических времен мы перемалываем, отбиваем, ферментируем, сушим, солим, охлаждаем и закапываем еду. Наши организмы – живые свидетели долгой истории переработки пищи²³. Это сразу очевидно по количеству генов, отвечающих за ферменты для переваривания крахмала, молока, сахара и спирта, а также по размеру наших органов пищеварения: наши зубы, челюсти и кишечник крохотные по сравнению с другими млекопитающими – примерно вдвое меньше, чем было бы «положено» по размеру²⁴. Переработка еды необходима нам для выживания и сделала нас людьми[45], так что она является частью второй эры еды.

Вторая эра по-прежнему продолжается вокруг нас. Вы можете закупаться в супермаркете и все равно оставаться организмом «второй эры», покупая мясо, фрукты и овощи – хотя, конечно, это обойдется вам дорого, и придется потратить немало времени на готовку. Большинство британцев и американцев уже живут в «третьей эре еды», получая бо́льшую часть калорий из пищевых продуктов, содержащие нестандартные синтетические молекулы, которые не встречаются в природе.

О дне рождения этой эпохи можно спорить.

Один из возможных годов-кандидатов – 1879. В лаборатории Университета Джонса Хопкинса работал химик-постдокторант Константин Фальберг. В интервью журналу Scientific American в 1886 году его описали как высокого, хорошо сложенного и привлекательного мужчину. Мемориальный бюст на его кенотафе в Германии в целом соответствует описанию: он выглядит типичным промышленником XIX века – нахмуренные брови, безупречная прическа, борода и вощеные усы. Ко времени интервью он уже стал большой знаменитостью, но, по словам интервьюера, остался «застенчивым и сдержанным».

Фальберг пытался создать компоненты для лекарств из каменноугольного дегтя, ядовитой черной вязкой жидкости, которая остается после переработки угля. Деготь до сих пор используют в шампунях и мыле для лечения псориаза и грибковых инфекций. Я сам пользуюсь дегтярным шампунем от перхоти с переменным успехом, хотя после мытья головы неизменно пахну свежеуложенным асфальтом. Никто не понимает, как именно действует деготь, но, судя по всему, дело в том, что он содержит огромное количество токсинов: фенолы, полициклические ароматические углеводороды и другие яды. В небольших дозах они убивают нежелательные человеческие клетки и патогены. В больших дозах, как хорошо известно, они вызывают рак.

В некоторых версиях истории об эпохальном открытии Фальберга говорится, что он решил облизать руки у себя в лаборатории, но это не совсем верно. Подозреваю, даже в XIX веке химики все-таки были осторожнее – хотя, судя по тому, что он рассказал сам, ненамного:

Однажды вечером я так увлекся работой в лаборатории, что забыл поужинать, а потом, торопясь за едой, не стал даже мыть руки. Я сел, отломил себе кусок хлеба и поднес его к губам. Он оказался невыразимо сладким на вкус. Этому я даже не удивился – наверное, подумал, что это на самом деле торт или сладкий пирог. Я прополоскал рот водой и вытер усы, и, к моему изумлению, полотенце на вкус оказалось еще слаще хлеба. Тут меня осенило, что источником этой невероятной сладости являюсь я сам, так что я осторожно попробовал на вкус кончик большого пальца – и он оказался восхитительнее любого кондитерского изделия, какое я когда-либо пробовал. И вот тогда я сразу все понял. Я открыл или приготовил из дегтя вещество, которое «пересахарило» сахар. Я тут же бросил ужин и убежал обратно в лабораторию; в своем возбуждении я перепробовал содержимое всех пробирок и чаш для выпаривания на столе. К счастью для меня, ни в одной из них не оказалось ядовитых или едких жидкостей.

Фальберг создал сахарин, первый полностью искусственный подсластитель – и, из-за дефицита сахара, вызванного Первой мировой войной, первое полностью синтетическое вещество, которое в крупных масштабах попало в рацион питания людей. Он в 300 раз слаще сахара, настоящий триумф синтетической химии. Фальберг стал невероятно богат. Сахарин используется до сих пор – если вы хоть раз были в американском ресторане и мотеле, то наверняка видели на каждом столе розовые пакетики с надписью Sweet ‘N Low.

Изобретение сахарина пришлось на середину новой эпохи синтетической пищевой химии. Работа над синтетическими углеводами шла более полувека. Одна статья 1885 года начинается с утверждения, что исследованиями модифицированного крахмала занимается больше химиков, чем любыми другими вопросами химии²⁷. В следующие сто лет в наш рацион питания попали тысячи новых молекул.

И мы едим их в огромных количествах. В промышленных странах вроде Великобритании каждый житель съедает в среднем 8 кг пищевых добавок в год. Когда я впервые увидел эту цифру, она показалась мне невероятной. Чтобы вы лучше понимали, о чем идет речь: в среднем англичане покупают лишь 2 кг муки в год для того, чтобы испечь что-нибудь дома. Но это вполне соответствует наблюдениям Карлуса Монтейру: мы покупаем все меньше отдельных ингредиентов, а все больше продуктов, которые мы употребляем в пищу, оказывается приготовлено и переработано промышленным способом.

Очевидно, есть 8 кг синтетических молекул в год – не говоря уж о синтетически модифицированных жирах, белках и углеводах – это довольно пугающая перспектива, но, как мы обсудим позже, на самом деле по большей части боязнь пищевых добавок необоснованна. Дело не в том, что они вредны сами по себе, а в том, что их употребление является признаком употребления УПП. Они сигнализируют о методах и целях производства пищи, которые, как мы теперь знаем, связаны с болезнями. Отдельные компоненты УПП тоже могут быть вредными, но наибольший вред они наносят, именно соединяясь вместе. Я называю употребление УПП третьей эрой еды, потому что она наступила совсем недавно по эволюционным меркам²⁸.

* * *

Даже если вы продолжаете есть цельную и минимально переработанную пищу, как люди поступали в течение миллионов лет, вы все равно едите, вооружившись намного лучшим пониманием еды, чем было у наших пращуров даже всего несколько сотен лет назад.

Употребление пищи отчасти превратилось в интеллектуальный, а не чисто инстинктивный проект. Многие из нас задумываются о калориях, размере порций, полезной и вредной еде, витаминах и т. д. Есть, руководствуясь только инстинктом, как корова, а не следуя советам авторов упаковок еды или диетологов, для многих является чем-то невообразимым. Сама идея, что у людей есть такая же внутренняя система, как у коров Эдди, которая помогает нам самостоятельно регулировать и балансировать рацион, кажется нереалистичной – учитывая, как мало нам доверяют эксперты по питанию и диетологии. Могут ли люди питаться, действительно руководствуясь только инстинктом?

Первый убедительный научный ответ на этот вопрос удалось получить с помощью трех младенцев по имени Дональд, Эрл и Абрахам в 1928 году. Они были участниками одного из самых важных – и наименее прославляемых – диетологических исследований XX века, которое провела врач-педиатр из Чикаго Клара Дэвис.

Дэвис, должно быть, была яркой личностью, хотя о ней мало что известно. Она была одной из десяти женщин, окончивших медицинское училище в 1901 году, а в 1926 году работала в госпитале «Маунт-Синай» в Чикаго и беспокоилась из-за советов по питанию детей, которые давали родителям врачи. В течение всей второй эпохи еды детеныши всех млекопитающих ели практически то же самое, что и взрослые. Да, еду приходилось несколько разминать и размягчать, возможно, добавлять несколько меньше специй, но никакого «детского питания» не существовало: сначала молоко, потом еда.

Но в 1920-х годах питание детей превратилось в США в квазинаучную дисциплину. «Никто не может удовлетворительно предписать еду для младенца, который не понимает состава этой еды», – заявляли авторы статьи в Journal of the American Medical Association²⁹. Американским матерям регулярно выдавали списки питания, основанные на новейших достижениях диетологии, но детям, похоже, на данные было наплевать – они просто отказывались есть. Это превратилось в такую проблему, что большинство визитов к педиатрам в 1920-е было связано именно с привередливостью в еде³⁰. Медицина дала на это адекватный ответ… посоветовав родителям давать детям голодать и обращаться с ними «твердо». Алан Браун в 1926 году советовал в своей книге The Normal Child, Its Care and Feeding («Нормальный ребенок: уход и кормление»): «Детей, которые выплевывают еду или умеют ее отрыгивать, необходимо кормить насильно. Дайте такому ребенку небольшое количество еды. Если его вырвет, дайте больше еды; продолжайте до тех пор, пока он все же не съест предложенное».

Дэвис не нравился этот авторитарный подход. Она знала, что в истории никогда не было ничего подобного. А еще она знала, что дикие животные остаются с виду здоровыми, хотя никакие ученые им советов по питанию не дают. Она считала, что врачи должны слушать то, что им говорят дети, а не наоборот.

Но это было не единственным, что тревожило Дэвис. Она беспокоилась из-за еды 1920-х, но ее строки звучат современно даже в 2020-х. В одной статье она описывала «недоедание у младенцев, которых после отлучения от груди прикармливали выпечкой, пресервами, мясным соусом, белым хлебом, сахаром и консервами, которые сейчас легко найти на столе у взрослых». Она считала, что подобные продукты «неполноценны и испорчены», и заметила, что они «не составляли значительной части рациона питания еще сто лет назад». Более того, она подозревала, что эта пища более высокой переработки может быть причиной многих проблем с питанием, которые она наблюдала как клиницист³¹.

Дэвис удалось каким-то образом уговорить нескольких матерей отдать ей детей на проживание в лаборатории в течение нескольких месяцев – в одном случае даже на четыре с лишним года, – чтобы те приняли участие в самом длительном клиническом испытании еды из всех, что когда-либо проводились. План был простой, но весьма революционный. Дэвис собиралась разрешить младенцам самостоятельно выбирать еду, а потом проверить, будут ли они так же здоровы, как младенцы, которых кормили по «предписанным» диетам, составленным с использованием лучших диетологических данных того времени. Она выбрала детей, которые вплоть до начала эксперимента находились исключительно на грудном вскармливании, чтобы у них «не было опыта прикорма или каких-либо предрассудков и пристрастий в еде».

Ее гипотеза была следующей: поскольку в человеческом теле есть внутренние регуляторные механизмы, отвечающие за потребление воды и кислорода, частоту сердечных сокращений, артериальное давление, температуру и все прочие физиологические параметры, значит, должен существовать и механизм, регулирующий состав тела и потребление питательных веществ.

Первым подопытным стал Эрл Хендерсон. Девятимесячный сын «худой, недоедавшей молодой женщины, чей рацион не был оптимален для лактации» провел почти всю свою короткую жизнь в помещении. При поступлении в лабораторию он выглядел довольно плохо – воспаленные аденоиды, слизистые выделения из носа и кольцо костяных наростов на груди – характерные «рахитические четки», деформация ребер при дефиците витамина D. Тем не менее этому болезненному девятимесячному мальчику дали полный контроль над употреблением пищи («Задача эксперимента – установить, сможет ли он самостоятельно удовлетворить свои гастрономические потребности»).

Каждый день Эрлу на выбор предлагали тридцать четыре разных продукта, приготовленные в больничной столовой: «широкий диапазон животной и растительной еды, приобретенной в свежем виде на рынке. Только натуральная цельная пища. Никакой неполноценной или консервированной еды».

Вот полный список (заметьте, что в нем практически нет переработанной пищи – даже сыра и сливочного масла):

• мясо: говядина (сырая и вареная), баранина, курятина

• субпродукты: печень, почки, мозги, сладкое мясо (тимус)

• морепродукты: морская рыба (пикша)

• злаки: цельная пшеница (необработанная), овсяная каша (Scotch), ячмень (цельные зерна), кукурузная каша (желтая), рожь (Ry-Krisp)

• костные продукты: костный мозг (говяжий, телячий), костное желе (растворимые костные вещества)

• яйца

• молоко: парное молоко категории A, цельное ферментированное молоко категории A (продукт, похожий на йогурт)

• фрукты: яблоки, апельсины, бананы, помидоры, персики, ананасы

• овощи: салат-латук, капуста, шпинат, цветная капуста, горох, свекла, морковь, репа, картофель

• приправы: морская соль

Пока я исследовал работы Дэвис, я составил список того, чем кормлю Лиру (3 года) и Сашу (1 год). Я стараюсь разнообразить их рацион, но мне редко удается предложить им больше хотя бы десяти продуктов.

Для каждого приема пищи Эрлу и другим подопытным детям предлагалось на выбор двенадцать продуктов – и всегда молоко, ферментированное кислое молоко и соль. Отдельные продукты складывали в разные тарелки и никогда не смешивали. Медсестры получили четкие инструкции: предлагать детям еду запрещено, они могут только достать из тарелки то, что покажет сам ребенок. Еще им запретили выражать одобрение или неодобрение, а убирать тарелки разрешалось лишь после того, как дети закончат есть. Если дети съедали всю тарелку какого-либо продукта, то в следующий прием пищи его снова им предлагали.

Эрл поступил в отделение Клары Дэвис, и в первые три дня мать кормила его только грудью. Было проведено тщательное обследование: медосмотр, анализ крови, анализ мочи, проверка уровней кальция и фосфора. С помощью рентгенографии костей определили их плотность. «На четвертый день грудное вскармливание прекратилось, и начался собственно эксперимент».

Трудно представить, какой травмой это поначалу стало для Эрла и его матери. Возможно, он был так голоден, что даже не возражал против того, что вместо матери его кормили медсестры. Об этом в статьях не говорится ничего – и, если честно, меня это немного напрягло.

Дэвис описала первый прием пищи Эрла: как он «несколько секунд смотрел на тарелку», затем протянул руку «к тарелке с сырой морковью и запустил туда руку». Но, похоже, одной горсти ему оказалось мало. «Он снова запустил руку в тарелку» и повторял это «до тех пор, пока не съел бо́льшую часть моркови».

Дэвис была довольна. «За три дня он перепробовал практически всю предложенную пищу, – писала она. – Ответ на первый вопрос оказался положительным: он мог показать, какую еду он хочет… и съедал ее в достаточном количестве».

В следующие несколько лет к эксперименту привлекли еще двенадцать младенцев, и все они отнеслись к диете с не меньшим энтузиазмом. Практически все они хоть раз, но попробовали все предложенные продукты, и их аппетит был «неизменно хорош»: они часто встречали подносы с едой, «подпрыгивая в кроватках». Оказавшись за столом, они в следующие пятнадцать-двадцать минут полностью посвящали себя еде, потом начинали есть уже с перерывами, «немного играя с едой, пробуя использовать ложку и предлагая кусочки еды медсестре».

Вечером того же дня, когда я прочитал эту статью, я сидел за столом и кормил Сашу – и заметил, что, как и дети из экспериментов Дэвис, она часто пыталась протянуть мне кусочек еды. То, что Дэвис упомянула эту деталь, уверило меня, что она действительно была рядом, наблюдала и заботилась о детях, а не просто руководила экспериментом на расстоянии.

Еда в эксперименте Дэвис была несоленой, но с каждым приемом пищи детям давали блюдечко с солью. Они ели ее руками, отплевываясь, давясь и даже плача, но часто возвращались за новой порцией, «даже продолжая отплевываться».

Эксперимент увенчался невероятным успехом. Всего два ребенка отказались есть салат, всего один – шпинат. Все младенцы справились с организацией собственного рациона и удовлетворяли свои потребности в питательных веществах с такой точностью, словно прочитали новейшие медицинские учебники. Среднее потребление калорий укладывалось в рамки стандартов питания того времени, причем они были свободны от всех связанных с питанием проблем, с которыми мы сталкиваемся в педиатрии до сих пор. Ни у одного из детей не было после еды колик, дискомфорта или боли в животе. Они не страдали от запора. Собственно говоря, у всех детей дефекация всегда была минимум раз в два дня. Для пятнадцати детей в течение нескольких месяцев это просто потрясающая статистика. И никакой привередливости в еде тоже не было. У всех детей был здоровый аппетит, и все они, по словам Дэвис, «процветали».

Пожалуй, самым лучшим аргументом в пользу существования внутреннего регуляторного механизма для питательных веществ оказался рахит Эрла. Он поступил в клинику с этой болезнью, при которой кости становятся мягкими и слабыми. В статье приводятся рентгеновские снимки его маленьких ручек, сделанные по прибытии, – они достаточно качественные, чтобы увидеть, что плотность костей низкая, а жесткая внешняя оболочка кости отсутствует[46]. Ростовые пластины на концах костей нечеткие и расплывчатые; на фотографии, сопровождающей снимки, Эрл явно испуган и стоит на кривых ножках.

Так что Дэвис сразу же предложила для Эрла метод лечения: «Связанные обещанием не делать ничего ему во вред и не наносить ему вред бездействием, мы стали ставить ему на стол небольшой стаканчик масла печени трески». Масло печени трески на тот момент было единственным известным пищевым источником витамина D[47]. В первые три месяца эксперимента Эрл пил из маленького стаканчика с маслом «нерегулярно и в разных количествах», пока уровень кальция и фосфора в крови не вернулся к норме, а рентген показал, что рахит отступил – после чего он сам отказался дальше пить рыбий жир. После того как стаканчик остался нетронутым в течение двух недель подряд, медсестры перестали его приносить.

Другие дети тоже следовали примерно такой же схеме. С какой бы проблемой они ни поступали, по словам Дэвис, они быстро возвращались к оптимальному здоровью после того, как им давали полный контроль над питанием. Все ели много и разнообразно – но странным и непредсказуемым образом. У них бывали так называемые пищевые периоды: период яиц, период злаков, период мяса и так далее.

Я что-то похожее вижу и в своих детях. Когда Лиру отлучали от груди, она обожала помидоры и могла каждый день съедать по дюжине маленьких помидорок. А потом в один прекрасный день она просто по необъяснимым причинам перестала их есть и потом несколько месяцев отказывалась от помидоров. Я варил или тушил их и прятал в еде, но она их выплевывала. При этом она с удовольствием тянула в рот кошачьи какашки из цветочного горшка или ворс с ковра, так что дело было не в обычном чувстве отвращения. Она просто не хотела помидоры – а потом в один прекрасный день снова захотела. И ела по двадцать штук в день. Цикл бумов и крахов.

Когда я только начал читать об эксперименте Дэвис, у меня возникло несколько вопросов по поводу ее мотивации и этики. В конце концов, она забирала для экспериментов детей у бедных матерей, попавших в отчаянное положение, – это разве не эксплуатация? Но чем дальше я читал, тем больше видел своеобразный характер – в намного большей степени, чем в современных научных статьях. Мне стало ясно, что она очень заботилась обо всех своих подопечных; она даже усыновила двоих из них, Дональда и Абрахама, которые всю жизнь оставались близки как родные братья. Вдова Дональда вспоминала, что свекровь очень любила их обоих³².

Так какой же мы можем сделать вывод из экспериментов Дэвис? Есть вполне реальная опасность понять его неправильно: «Пусть дети едят что им вздумается». Но Дэвис недвусмысленно объяснила, что вердикт должен быть совсем не таким: взрослые должны объяснить детям, что им нельзя есть, потому что они отравятся и т. п., а вот после того, как ребенок начнет понимать, какая еда безопасна, а какая нет, мы должны дать ему возможность научиться самостоятельно регулировать приемы пищи в зависимости от своих потребностей, пересылая сигналы от мозга в кишечник и обратно. Она много думала об этих пищевых периодах – и, как ей казалось, именно они служат первопричиной многих случаев «привередливого» питания. Она предположила, что эта поведенческая тенденция может быть результатом сложных внутренних процессов: «когда запасы тех или иных пищевых факторов иссякают, повышается аппетит к пище, которая обеспечит требуемый результат». И она даже зашла еще дальше: «Подобное объяснение подразумевает существование центра аппетита и является полностью теоретическим».

Последняя фраза звучит весьма интригующе, и Дэвис объяснила подробнее: «Точность, с которой избирательный аппетит детей, участвовавших в эксперименте, удовлетворял их потребности в питании, говорит о том, что аппетит – это еще один из многих саморегулирующихся процессов, функции которого связаны с подготовкой клеточного питания, подстроены под его потребности и не требуют ни диетологических познаний, ни сознательных указаний разума».

Дэвис утверждала, что люди, как и коровы Эдди Риксона, умеют в точности варьировать свою диету в зависимости от потребностей – что в нас тоже есть аппарат, который помогает нам есть, ничего не зная о диетологии, и при этом все равно обеспечивать организм строительными материалами и энергией. Может быть, я, конечно, что-то упустил, но подобную контролирующую систему нам не упоминали ни разу за те шесть лет, что я учился на медика.

6. Как наши тела на самом деле распоряжаются калориями

Наследием последнего полумиллиарда, а то и больше, лет, которые длилась вторая эра еды, стала внутренняя система, которая точно регулирует потребление пищи. Биологические виды, которые едят других живых существ, очень долго и с невероятной точностью одновременно решали две проблемы: как есть нужное количество всех необходимых микроэлементов и в то же время получать необходимое количество энергии.

Лучше всего мы понимаем ту часть системы, которая отвечает за получение энергии – и, соответственно, накопление жира в теле. Вес тщательно регулируется, у каждого биологического вида довольно схожий процент жира в теле. Он может варьировать в течение года из-за спячки, миграции или беременности, но он контролируется внутренними процессами – как и все остальное в телах всех животных.

Естественный состав тела у людей включает больше жира, чем у большинства других наземных млекопитающих. Процент жира у самцов слонов составляет около 8,5 %, у самок – примерно 10 %¹. У человекообразных обезьян, например шимпанзе и бонобо, доля жира менее 10 %². Напротив, даже у человеческих популяций, которые до сих пор живут охотой и собирательством, процент жира составляет около 21 % для женщин и 14 % для мужчин³. Ожирение – редкость в тех человеческих популяциях, которые до сих пор живут во второй эре еды, даже когда еда доступна в изобилии, да и у диких животных (которые тоже представляют вторую эру еды) ожирение тоже массово не развивается[48].

Конечно же, ожирение у людей существовало и во вторую эру, это действительно древнее явление. Так что давайте проясним ситуацию, прежде чем двигаться дальше. Венера Виллендорфская – это статуэтка, изображающая женское тело с большим процентом жира, вырезанная от 20 до 30 тысяч лет назад. Есть определенные доказательства, что автор руководствовался в работе не воображением и что скульптура, возможно, была автопортретом⁷.

Несколько царей из династии Птолемеев, которые правили Египтом с 305 до 30 гг. до н. э., как утверждалось, были настолько жирны, что им было трудно дышать по ночам. Жители Александрии дали Птолемею VIII прозвище «Фискон», которое значит «пузо»⁸. В текстах Древней Греции, Египта и Индии упоминаются и ожирение, и метаболические заболевания. В Ветхом и Новом Заветах, ранних христианских текстах и Талмуде тоже упоминается ожирение – практически всегда в негативном ключе⁹. На портретах и картинах, написанных в последние несколько веков, тоже часто изображаются люди с ожирением. В 1727 году британский врач Томас Шорт написал, что «ни одна эпоха не знала столько полных людей, сколько наша»¹⁰.

Все это происходило намного раньше появления УПП. Но в целом лишний вес был большой редкостью, а у детей не наблюдался практически никогда. У большинства людей из многих современных человеческих обществ, перешедших в третью эру еды, процент жира вполне сравним с морскими животными, знаменитыми своей жирностью. У синих китов один из самых высоких процентов жира среди всех диких животных, 35 %, и – осторожно, спойлер! – под конец моей диеты я как раз достиг примерно таких же пропорций. Итак, ожирение у людей наблюдалось довольно давно, но эта книга по большей части посвящена быстрому повышению веса в подавляющем большинстве стран с 1900 года до наших дней (особенно с 1970-х) и все большему распространению ожирения среди детей.

Но, несмотря на то, что ожирение до сравнительно недавнего времени было редкостью, идея о существовании системы, которая регулирует вес тела у людей – да и вообще каких-либо живых существ, – появилась еще более недавно. Довольно долго многие врачи и ученые, в том числе и я сам, предполагали, что раньше процент жира у людей был ниже потому, что еду было в целом довольно трудно достать. Согласно этой модели, мы эволюционировали таким образом, что еда для нас является желанной наградой, так что мы стараемся есть как можно больше. Так что в эпоху безопасной, изобильной и вкусной еды лишний вес – просто неизбежность.

Но эта идея – что вес регулируется внешним фактором, доступностью еды – делала вес исключением среди всех остальных физиологических параметров. Давайте рассмотрим, например, содержание воды в теле. Вы, возможно, считаете, что оно находится под вашим сознательным контролем, и вы действительно можете сознательно решить, пить вам или нет прямо сейчас, но в течение всей вашей жизни количество воды в вашем теле – и, соответственно, концентрация сотен тысяч растворенных химических веществ, из которых вы состоите, – точно контролируется внутренними механизмами, даже когда вы пьете, потеете или писаете. Сознательный контроль баланса жидкостей в лучшем случае может быть временным, а в целом это просто иллюзия. Еще более очевидный пример – дыхание. Попробуйте сознательно перестать дышать и посмотрите, что у вас получится. Употребление пищи находится под контролем сознания буквально чуть в большей степени, чем дыхание или питье – и именно поэтому употребление пищи ограничить так же трудно, как питье воды или вдыхание кислорода. Сложные системы, которые работают намного ниже сознательного уровня, определяют, что, когда и как нам есть.

* * *

Дикие животные используют головокружительно сложные процессы, чтобы поддерживать здоровый вес и при этом обеспечивать свои потребности в питательных веществах. За помощь в изучении этих систем мы в большом долгу перед крысами.

В 1864 году немецкий физиолог Пауль Берт соединил вместе двух крыс, чтобы у них было общее кровообращение. Для этого даже не понадобилось больших технических навыков. Он просто содрал кожу с боков обоих животных и сшил крыс вместе. Когда рана зажила, кровеносные сосуды обеих крыс естественным образом срослись, и они превратились в «парабиотическую пару».

Звучит жутко, да, но это помогло ученым разобраться, как что работает в крови. В одном из первых экспериментов на тему одну крысу из парабиотической пары кормили сахаром, другую – нет. У обеих повысился сахар в крови – но лишь у одной начался кариес, что доказало, что именно сахар во рту, а не в крови, портит зубы. В других экспериментах старых мышей сшивали с молодыми – это продлевало жизнь старым мышам и укорачивало молодым[49].

Почти век спустя, в 1959 году, английский физиолог Г. Р. Херви провел серию экспериментов на парабиотических парах, чтобы узнать больше о контроле веса. Статью читать довольно тяжело. Он сшил вместе 93 пары крыс, и лишь 32 из них прожили достаточно долго, чтобы их можно было использовать в эксперименте¹³. Этим крысам затем вставили в головы небольшой электрический зонд, чтобы повредить часть мозга под названием «гипоталамус». Если бы вы могли всунуть палец в нос и проткнуть им кость в дальней части носоглотки, то как раз коснулись бы гипоталамуса. Гипоталамус поддерживает гомеостаз вашего тела – контролирует температуру, потребление воды, интенсивность потения и так далее.

Херви обнаружил, что крысы, у которых поврежден гипоталамус, теряют контроль над приемом пищи, и у них часто развивается ожирение. Так что он решил повредить гипоталамус только у одной крысы из каждой парабиотической пары – и результаты получились даже еще более ужасающими. Крысы с поврежденным гипоталамусом ели так много и так быстро, что временами умирали, просто давясь едой: они больше не получали сигналов «перестань есть» от своего тела. А у другой крысы – совершенно нормальной, не считая того, что к ней была прикреплена крыса с поврежденным гипоталамусом – начинала развиваться дистрофия. Она-то как раз получала

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

В научной литературе можно найти немало примеров того, как волков убивает их добыча. Один анализ показал, что на 40 % черепов волков находят следы травм, полученных от жертв кроме того, хорошо известно, что лоси, олени и овцебыки нередко убивают волков3, 4.

Вернуться

2

Странный перевертыш нормальной экосистемы, в которых наиболее приспособленными являются те организмы, которые съедают реже всего.

Вернуться

3

Многие проблемы со здоровьем, ассоциирующиеся с ожирением, – это прямой результат стигматизации: исследования показывают, что предрассудки по поводу ожирения являются наиболее глубоко укоренившимися среди врачей и других сотрудников системы здравоохранения по сравнению с любыми другими телесными недостатками. Это огромный барьер для полноценной помощи.

Вернуться

4

В пищевой промышленности производители не могут экономить на персонале, накладных расходах и энергии – поскольку им приходится конкурировать с другими компаниями, они и без того уже экономят на всем этом максимально, и дальше уже некуда.

– Единственное, на что счетоводы еще могут сбить затраты, – это ингредиенты, – рассказал мне Пол. Это показывает, насколько же на самом деле сложно бороться с УПП: низкие издержки на производство и дистрибуцию иногда оплачиваются нами.

Вернуться

5

Фабричное производство мороженого в США начало расти еще в 1850-х годах – на него шло неизрасходованное молоко, которое иначе пришлось бы просто выбросить. В конце концов количество парного молока, которое могут выпить люди, довольно ограничено, а прокисает оно быстро. Использование «лишнего» молока для производства мороженого не только продлевает срок годности, но еще и показывает, как переработка создает добавочную стоимость. Как мы еще не раз увидим, «перепрофилирование» отходов – это важнейшая часть производства УПП и, наряду с дешевизной, одна из главных причин, по которой появление УПП многими считалось положительным явлением, а не проблемой.

Вернуться

6

Модифицированный крахмал почти повсеместно применялся в первых ультрапереработанных продуктах 1950-х, но еще он был полезен в горном деле и бурении: там крахмал используют для изменения вязкости бурового раствора, чтобы он не стал слишком густым или жидким для откачивания к поверхности.

Вернуться

7

12 000 лет назад, по окончании последнего оледенения, Сахара была зеленой и плодородной. Там было оседлое население из охотников, рыбаков и собирателей, которые около 10 000 лет назад постепенно начали менять образ жизни, превратившись в полукочевых пастухов коров, овец и коз⁷.

Вернуться

8

Наполеон III – племянник Наполеона I (это тот, который ходил на Москву, был изгнан на Эльбу, вернулся, а потом проиграл битву при Ватерлоо). Он был популярен среди народа и за время своего правления воплотил в жизнь немало проектов, которые улучшали жизнь рабочего класса, в том числе даровал французским рабочим право бастовать и объединяться в профсоюзы, а женщинам – право поступать в университеты. Он на Москву не ходил, но все-таки повторил пару фактов из биографии знаменитого дяди: потерпел сокрушительное поражение (Седан) и умер в изгнании (в Англии, а не на Эльбе).

Вернуться

9

К 1930 году твердый маргарин стали производить из жидкого китового жира. Температура плавления этого спреда составляла 30 °C, так что он буквально таял во рту. К 1960 году китовый жир составлял 17 % от всех жиров, используемых в производстве маргарина¹⁵.

Вернуться

10

Впрочем, есть у этого процесса очень неприятный побочный эффект – он создает трансжиры, которые связаны с заболеваниями сердца и другими проблемами со здоровьем. Сейчас вместо частичной гидрогенизации часто применяют смешивание разных масел, разогревание для разделения молекул разных размеров (фракционирование) и ферментирование для обмена цепочками углеводородов между разными жирными кислотами (ферментная переэтерификация). Однако, несмотря на широко распространенные опасения, что трансжиры вредны, некоторые производители пищевых продуктов все равно продолжают использовать гидрогенизацию. В 2010 году министр здравоохранения Великобритании Эндрю Лэнсли отказался полностью запрещать трансжиры. И Лэнсли, и его специальный советник ранее работали на фирмы, консультировавшие многие компании, которые мог бы затронуть такой запрет – Pizza Hut, Kraft, Tesco. Возможно, вам даже покажется, что это конфликт интересов.

Вернуться

11

В книге «Жизнь на Миссисипи», опубликованной в 1883 году, Марк Твен прекрасно описал только зарождавшуюся тогда науку: «Видите ли, в галлоне хлопкового масла имеется капелька как бы эссенции, чего-то такого, что придает ему особый запах или привкус, что ли; вытравите его – и ваше дело в шляпе; тогда ничего не стоит превратить это масло в любое, какое захотите, – и ни одна душа не отличит подделки от настоящего. Так вот, мы знаем секрет, как уничтожать этот привкус, – только одна наша фирма и умеет это делать. И мы приготовляем просто совершенное масло – никак не отличишь его от оливкового. Дело у нас идет блестяще, – могу показать вам хотя бы по книге заказов, сколько я их принял за нынешнюю поездку. Вашим маслом, может быть, скоро все люди будут намазывать свой хлеб, да зато нашим хлопковым маслом будет заправляться каждый салат – от Мексиканского залива до Канады, будьте уверены!». (Цитата из Марка Твена в переводе Р. Райт-Ковалевой).

Вернуться

12

Антиоксидант, пальмовый токотриенол, во время РОД уничтожается, но затем его добавляют обратно, чтобы масло не прогоркло. Как выразился Пол, «такое нарочно не придумаешь!»

Вернуться

13

Поначалу люди просто ненавидели маргарин и другие суррогатные твердые масла. Когда в США стали ввозить и производить маргарин, начались настоящие маргариновые войны. В Мэне, Мичигане, Миннесоте и нескольких штатах, название которых не начиналось на М, маргарин запретили. Другие штаты ввели драконовские таможенные пошлины. Люциус Хаббард, губернатор Миннесоты, «молочного штата», заявил, что «изобретательность порочного человеческого гения достигла кульминации, породив олеомаргарин и подобные ему богомерзости». Сенатор Джозеф Куорлс (из Висконсина, еще одного молокопромышленного штата) сказал: «Я хочу есть сливочное масло с натуральным ароматом жизни и здоровья. Я отказываюсь принимать в качестве замены сальник, который вызревал под холодом смерти, был смешан с растительными маслами и ароматизирован с помощью химических выкрутасов». А вот цитата из журнала Harper’s Weekly: «Перепуганным эпикурейцам сообщают, что они под видом сливочного масла едят огарки своих сальных свечей».

Вернуться

14

Я не знал этого фразеологизма, так что сначала подумал, что Uncle Tom Cobley – это еще какой-то производитель ингредиентов. Оказалось, это фраза из английской народной песни, где в припеве перечисляется длинный список имен, который заканчивается так: «И старый дядюшка Том Кобли, и все-все-все». Я теперь часто использую это выражение.

Вернуться

15

Этот маскот способствовал продажам Coco Pops в Великобритании еще до моего рождения – и, по словам ютубера Гейба Фонсеки, эксперта по маскотам на упаковках зерновых хлопьев, также в других странах, где продукт продается под названием Coco/ Choco Pops или Choco Krispies. В США, где эти хлопья называются Cocoa Krispies, маскотами тоже были мартышки и слоны, но нынешних маскотов зовут Снэп, Крэкл и Поп – и они же используются для рекламы Cocoa Krispies и в Канаде.

Вернуться

16

Рядом с фразой о «30 % меньше сахара» стоит маленькая звездочка: оказывается, что Coco Pops содержит в среднем на 30 % меньше сахара, чем рисовые хлопья с шоколадным вкусом от других производителей – то есть, по сути, информация абсолютно бессмысленна.

Вернуться

17

Пол Харт считает, что большинство современных рафинированных, отбеленных и дезодорированных масел должны относиться к четвертой группе. Замечание разумное, но классификация была составлена на основании данных, полученных Монтейру в Бразилии, а там использование этих масел ассоциируется с самостоятельным приготовлением пищи – то есть, как и сахар на столе, они являются признаком здоровья. Появляется все больше убедительных данных, которые говорят, что растительные масла наносят большой вред здоровью в тех дозах, в которых мы их употребляем, но готовка на подсолнечном масле и употребление в пищу промышленного продукта, одним из многочисленных ингредиентов которого является подсолнечное масло, – это, как говорится, две большие разницы.

К дискуссии о том, что должно, а что не должно входить в ту или иную группу NOVA, мы вернемся еще не раз.

Вернуться

18

Одним из главных эффектов стало то, что я перестал использовать слово obese («жирный») в качестве описательного. У людей «есть» лишний вес или ожирение – точно так же, как рак или диабет. Это не их самоидентификация. Собственно говоря, этот полезный тренд сейчас наблюдается и в медицине в целом. Люди живут с болезнью, но болезнь не является их определяющей характеристикой.

Вернуться

19

Небольшие хорошо поставленные эксперименты могут быть очень информативны, но их выводы все равно нуждаются в тщательной проверке на больших группах. Множество исторических открытий – от эффектов силденафила (виагры) до эффективности вакцин – было изначально сделано в исследованиях с очень малым количеством участников.

Вернуться

20

Состав майонеза Hellmann’s: рапсовое масло (78 %), вода, пастеризованные яйца и яичный желток, столовый уксус, соль, сахар, вкусовые добавки, концентрат лимонного сока, антиоксидант (комплекс кальция и трилона Б), экстракт паприки.

Вернуться

21

NPM 2004/5 разработало Агентство по пищевым стандартам, чтобы дать Ofcom, регулятору вещания, инструмент для различения продуктов в зависимости от их питательного состава – чтобы определить, что можно, а что нельзя говорить в телевизионной рекламе, предназначенной для детей. HFSS – это одна из категорий NPM 2004/5. Сейчас, если продукт попадает в категорию HFSS, его реклама для детей на телевидении и в интернете ограничивается. Однако дети все равно могут увидеть рекламу бренда (скажем, McDonald’s или Coca-Cola), и этот бренд продвигают с помощью игрушек и мультяшных персонажей в магазинах.

Вернуться

22

Термообработка меняет химический состав, но многие другие промышленные процессы – нет.

Вернуться

23

У модели ИМТ слишком много проблем и ограничений, чтобы подробно обсуждать здесь эту тему. На данный момент она остается лучшим из доступных инструментов для описания популяций. Хорошее обсуждение проблем, связанных с ИМТ, вы найдете в статье Обри Гордон «The bizarre and racist history of the BMI»¹⁵.

Вернуться

24

Российский вариант этого шоу шел по каналу СТС с 2015 по 2018 годы под названием «Взвешенные и счастливые люди». – Прим. пер.

Вернуться

25

Эта диета содержала некоторые «переработанные продукты», например сыр и макароны, но никакой УПП.

Вернуться

26

Я спросил об этом Холла. Тот сказал, что многим людям на самом деле на вид больше нравились именно блюда из УПП.

Вернуться

27

Это была подготовка к написанию всеобъемлющего обзора статей об УПП, который вышел примерно через месяц.

Вернуться

28

Состав колбасок Wall’s: свинина, вода, сухари (пшеничные), растительный белок (соя), картофельный крахмал, соль, декстроза, ароматизаторы, стабилизаторы (дифосфаты), специи, пряности, экстракт дрожжей, луковый порошок, экстракт зелени (шалфей), консерванты (пиросульфит натрия), антиоксиданты (аскорбиновая кислота, альфа-токоферол), оболочка (говяжий коллаген). Состав Yollies: сливки, йогурт, концентрат сывороточного белка (молоко), сухой глюкозный сироп, сахар, клубничное пюре из концентрата, крахмал, инулин, стабилизаторы (агар-агар, камедь рожкового дерева, гуаровая камедь), фосфат кальция, натуральные ароматизаторы, лимонная кислота, краситель (кармин), витамин D.

Вернуться

29

Прорыва им удалось добиться в 1925 году. Воспользовавшись оксидом цинка (тем самым веществом, которое входит в солнцезащитные кремы и средства от диатеза), они получили метанол, простейший из спиртов. После этого, добавив железо и кобальт, они уже смогли делать и более сложные молекулы.

Вернуться

30

И мыло, и жир имеют в основе молекулы, называемые жирными кислотами – длинные цепочки углерода и водорода с парой атомов кислорода на конце. Обработайте жирную кислоту щелочью, и получите мыло. А вот если соединить ее с глицерином, получится триглицерид – жир из растительной и животной пищи.

Вернуться

31

Рабочие на фабриках, производящих попкорн, страдают от болезни, уничтожающей легкие. Официально она называется облитерирующим бронхиолитом, но еще известна как «попкорновая болезнь легких». Кроме того, очень небольшие количества диацетила были обнаружены в некоторых жидкостях для вейпинга⁹.

Вернуться

32

Результаты тестов были представлены на конференции, проведенной в Берлине в 1944 году. Среди участников были эксперты по питанию, в том числе нобелевский лауреат по химии 1938 года Рихард Кун, и, конечно же, сам Флёссер. Постановление о продолжении экспериментов было принято единогласно.

Вернуться

33

На сайте Evonik есть большой раздел, посвященный их деятельности «в эпоху национал-социализма». Среди прочего компания организует для сотрудников экскурсии в Освенцим, чтобы помочь им лучше понять историю холокоста и осознать роль, которую в нем сыграли компании-предшественники Evonik.

Вернуться

34

Считается, что руководство и рядовые сотрудники знали и об этой, и о другой деятельности компании. После войны 24 сотрудников IG Farben отдали под суд. Половину из них оправдали, самый длительный срок тюремного заключения составил всего лишь восемь лет.

Вернуться

35

Hadean – от Hades («Аид», древнегреческий мир мертвых). По-русски этот период чаще называется «катархей». – Прим. пер.

Вернуться

36

У углерода есть несколько форм, и эти формы используются в определенных пропорциях, когда в клетках синтезируются белки.

Вернуться

37

А также нейтронов, у которых нет заряда, так что они мало влияют на химическое поведение атома.

Вернуться

38

Некоторые химики предпочитают не пользоваться словами типа «довольны», но другие не возражают. На субатомном уровне значения слов довольно расплывчаты. Система ведет себя так, словно у атомов действительно есть желания, так что мне кажется, что хотя бы в иносказательной форме эти слова применять можно.

Вернуться

39

Отдача электронов называется окислением. Кислород, так уж вышло, хочет заполучить ровно столько электронов, сколько требуется живым существам для того, чтобы его эксплуатировать. Несмотря на имя, он не является самым сильным окислителем: кислород просит электроны вежливо, а вот другие газы, например фтор или хлор, отрывают электроны у практически любых других атомов, даже не спрашивая. Вот почему они являются настолько мощными токсинами: вдохните немного хлора или фтора, и они окислят (отберут электроны) вообще все ткани вашего тела. По счастливой химической случайности кислород может сжечь любое органическое вещество на планете, но для этого ему требуется искра. Ферменты внутри клеток дают эту «искру», чтобы реакция проходила контролируемо, и из нее можно было получить энергию.

Вернуться

40

Теперь вы с мудрым видом можете говорить людям: «Жизнь – всего лишь электрон, ищущий покоя». Это цитата венгерского нобелевского лауреата Альберта Сент-Дьёрди. Если вы хотите лучше во всем этом разобраться, не получая попутно образования биохимика (или вы, как я, уже давно забыли пройденный курс биохимии), прочитайте книгу моего коллеги по Университетскому колледжу Ника Лейна, The Vital Question.

Вернуться

41

Для буквоедов: поскольку у атомов разных элементов разная масса, по массе я состою из кальция примерно на 1,5 %, но лишь 0,2 % атомов моего тела являются атомами кальция.

Вернуться

42

То, что некоторые из этих кислот используются при обработке пищи и вырабатываются внутри организма, вовсе не значит, что они безвредны. В человеческом организме эти молекулы вырабатываются четко в нужное время в нужном месте, и употребление их в пищу не дает того же эффекта.

Вернуться

43

Мышечные белки начинают разрушаться при температуре чуть выше 40 °C – это одна из причин, по которой настолько опасны тепловые удары. А примерно при 70 °C трудный для пережевывания коллаген из соединительной ткани – жилы, сухожилия и связки – тает и превращается в гель, благодаря чему мясо становится легче разрывать зубами. Помимо всего прочего, термообработка убивает паразитов, которые живут в мясе и могут заставить нового носителя израсходовать немало энергии на борьбу с ними. Ни один другой хищник не умеет избегать этих паразитов, так что древние люди, которые изобрели огонь, получили потрясающее преимущество над всеми другими животными, которые едят травоядных.

Вернуться

44

Рэнгем считает, что Homo erectus с их сравнительно маленькими коренными зубами, ртом, желудком и толстым кишечником на самом деле укротили огонь еще за миллион лет до первых известных очагов и контролируемых костров (200–400 тыс. лет назад в израильской пещере Кесем). Очаги со следами готовки примерно того же возраста нашли в Африке, Франции, Испании, Китае и Британии. Но теория Рэнгема весьма убедительна. Судя по длинным ногам и форме туловища, Homo erectus, скорее всего, не слишком хорошо умел лазать. Шимпанзе гнездятся на деревьях в основном для того, чтобы спастись от леопардов, а по сравнению с хищниками древних саванн современные леопарды выглядят примерно такими же мирными, как мой кот Уинстон. Огонь должен был стать главным средством отпугивания хищников для нелазающих древних гоминид.

Вернуться

45

Сейчас появилась мода на «сыроедческие» диеты. Данные показывают, что обычно они заканчиваются очень плохо – сильнейшей потерей веса и проблемами с фертильностью²⁵.

Вернуться

46

А еще на снимке видны кости руки взрослого, который держал ребенка, – лишнее напоминание о том, как же давно было проведено это исследование. Тогда еще никто не знал об опасности рентгеновских лучей.

Вернуться

47

Бо́льшую часть витамина D мы получаем из солнечного света, который стимулирует его производство в коже.

Вернуться

48

Когда я писал эту книгу, друзья присылали мне статьи, в которых выдвигались разнообразные гипотезы о причинах ожирения, и в нескольких из них сообщалось, что животные тоже прибавляют в весе. Две из этих статей ссылались на работу Дэвида Эллисона «Canaries in the coal mine: a cross-species analysis of the plurality of obesity epidemics» («Канарейки в угольной шахте: межвидовой анализ множественности эпидемий ожирения»)⁴. На самом деле в этом исследовании рассматривались группы животных восьми биологических видов, не имевших отношения к диким популяциям. В статье нет никаких доказательств того, что широкое распространение ожирения у людей напрямую вызвано чем-либо еще, кроме распространения УПП. Дэвид Эллисон – академик из Университета Алабамы, который, по известной информации, тесно связан с Coca-Cola. В 2008 и 2011 году и New York Times, и ABC News сообщали о том, что Дэвид Эллисон получает финансирование от Coca-Cola, Kraft, PepsiCo, McDonald’s и American Beverage Association5, 6.

Возможно, финансирование и не влияет на его публикации, но недавно вышедшая его статья «French-fried potatoes consumption and energy balance: a randomized controlled trial» («Употребление картофеля фри и баланс энергии: рандомизированное контролируемое испытание») – хороший пример того, как научная деятельность, финансируемая индустрией, часто делает открытия, соответствующие интересам спонсора. Исследование было поддержано грантом Alliance for Potato Research and Education (APRE). Цитата из заключения: «Результаты не выявили причинно-следственной связи между ростом употребления картофеля фри и негативными последствиями для здоровья».

Вернуться

49

Именно из этих экспериментов в конечном итоге вырос ряд стартапов Кремниевой долины, которые пытались – неудачно – продлить жизнь стареющим миллиардерам, переливая им кровь молодых людей11, 12.

Вернуться