Вера Викторовна Камша
Яд минувшего

© Камша В.В., текст, 2024

© Толоконникова Е. В., стихи, 2024

© Оформление. ООО Издательство «Эксмо», 2024

Автор благодарит за оказанную помощь Александра Бурдакова, Георгия Виноградова, Эльберда Гаглоева, Ирину Гейнц, Дмитрия Касперовича, Александра Куцаева, Константина Линника, Игоря Майорова, Елену Цыганову.

…А могла ли судьба промахнуться – кто скажет сейчас?..
Ничего не исправить уже. Не схватиться с ней. Поздно…
Над холмами закат дымно-алый дотлел и угас —
И осыпано небо осеннее инеем звёздным.

Хоть кричи в него – только звон трав отзовётся в ответ…
Тяжко? Зубы сцепи и терпи. Знай, что легче не станет.
У тебя, рэй Алонсо, был друг – и его больше нет.
И дыру в сердце рваную эту рубец не затянет.

И того, что в бою ты закрыть собой друга не смог,
Не сотрёт и не выжжет из сердца и памяти время…
Больше лезвием солнце его не поймает клинок.
Больше вашим коням не идти на рысях стремя в стремя.

Никогда он, к тебе обернувшись с улыбкой в седле,
Больше гриву уже своему не растреплет гнедому…
Рядом с ним, точно с жарким костром, становилось светлей.
Как теперь написать обо всём тем, кто ждёт его дома?

Смерть привыкла бить в спину. Ты ей не сумел помешать.
В душу холод ворвался – и сделал победу бескрылой…
То, что вы не закончили вместе – тебе завершать.
Вывозить на себе – пусть трещать будут кости и жилы.

По-иному – никак. С этих пор – за двоих тебе жить.
Воевать. Побеждать. И любить. И с судьбой снова спорить…
На потом ты не можешь ни дело, ни жизнь отложить —
Значит, сил у тебя хватит, чтобы скрутить в себе горе.

За плечами покуда – всего-то три года войны…
Полыхают в ночи звёзды стылые пламенем белым.
Тянет ветром с холмов. И придёт он не раз в твои сны —
Сталью, кровью и порохом пахнущий ветер Каделы…

Елена Толоконникова (Красный Волк)

Андрею «Мурзу» Морозову

Hasta siempre, Gato Brave…

Hasta la victoria siempre.

За неуспех и успех на войне

надо платить кровью,

ибо другой платы нет.

Юрий Бондарев

Ветер Каделы

Вместо пролога

16 день Осенних Ветров, 270 года к. С.

Новая Эпинэ, брега Каделы.

Отец, приветствую!

Извини, что пишу лишь сейчас, очень долго было не о чем (не считая одного обстоятельства, которым я тебя огорошу в конце письма), зато потом на меня рухнула уйма дел, подчас нелепых, здесь вообще нелепо многое. Переход мира в войну, если смотреть на него со стороны, забавен, как переполох в курятнике, только курам при этом не до смеха. Я пережил подобное три года назад, до моих нынешних товарищей настоящая война докатывается лишь сейчас. Мне смешно, им – не слишком, поэтому я по возможности стараюсь не веселиться, однако тебя как отставного (кстати, не думаешь вернуться в строй?) маршала более всего занимают не чувства, но диспозиция. Что ж, изволь.

Как ты наверняка уже знаешь, Гайифская империя решилась, наконец, на прямое вторжение и потащила за собой свою распрекрасную Уэрту. Судя по всему, цель павлиньего визита – раздробить наши силы и отвлечь внимание от севера, где мы потихоньку перестаем пятиться. Барон Карлион, с которым я недавно встречался и который про здешние дела знает всё и больше, уверяет, что на Паону нажали Эйнрехт с Липпе, и императору не удалось на сей раз ни отвертеться, ни откупиться. Тем не менее, «павлины» остаются верны себе и намерены отделаться относительно малой кровью.

Штурмовать хорошо укрепленные крепости не по ним, а наш командующий не зря принадлежит к достойному семейству Манриков. Вояка он никакой, зато не ворует и не жалеет средств на фортификацию. Кадельскую цитадель старик укрепил знатно, и застревать под ее стенами имперцам неинтересно. Доверенный стратег Каракис (именно он возглавляет вломившееся к нам воинство) задумал обходный маневр с форсированием Каделы выше одноименного города – там, у городишки под названием Нифаж, имеется мост и неподалеку несколько бродов, что дает возможность выбора пути, затем логичен выход на Алатский тракт и марш на Майдю. Этот город, как ты помнишь, стоит на пересечении сразу нескольких важных трактов, и его захват дает союзничкам неплохое преимущество. Не говоря о том, что Майдю – хорошая добыча, да и перезимовать там можно.

Когда в начале лета к Манрику стали поступать донесения о гайифской возне, он принялся стягивать в Каделу те силы, что имелись под рукой, и просить помощи у родни, которая, в свою очередь, насела на нашего доброго короля. Маршал оказался настолько честен и, по большому счету, умен, что признал полную свою несостоятельность в том, что не касается фуражировки и учебы новобранцев. Он, диво дивное, просил не денег, не резервов и даже не артиллерию, а боевых офицеров с опытом и отдельно – толкового помощника по батальной части для себя. Его величество умилился, посовещался сам с собой как с Первым маршалом Талига и остановил свой выбор на твоем сыне и наследнике. Не скажу, что это комплимент, ведь на юг можно отправить лишь того, без кого обойдется север, так что я, признаться, поначалу изрядно разозлился. Командовать авангардом Первой Северной мне казалось более интересным, чем стоять за спиной Манрика, но куда денешься?

О самой аудиенции много писать лень, хотя все прошло очень мило. Его Величество вручил мне прошлогодних «Франциска» с «Охотой», расчувствовался и пожелал догнать и перегнать тебя на военной стезе. Пришлось пообещать, а обещанное женщине, другу и королю приличные люди исполняют. Боюсь, тебе рано или поздно придется мной гордиться.

К Манрику я добрался на следующий день после того, как он получил известие о переходе «павлинами» границы. Старик принял меня как родного, а я едва не довел его своими идеями по спасению здешней части отечества до апоплексического удара. Отечество маршал любит, не отнять, но при этом он труслив, причем боится отнюдь не вражеских полчищ. Сам не знаю, как мне удалось внушить бедняге, что гайифцы опасней неодобрения Его Величества и позволять им переправиться ни через Кайн, ни через Каделу нельзя. Мы, хоть и промешкав, двинулись на перехват, и тут, уже на марше, нас догнал первый из королевских подарков, а именно отряд тяжелой бергерской пехоты под командованием наследника старины фок Варзов, малого тертого, а при ближайшем рассмотрении еще и славного. Этим пополнение не ограничилось: сегодня утром с веселым «Не ждали?» нам на голову свалился еще один наследник и в придачу твой бывший адъютант. Разумеется, я про Алонсо, приволокшего с собой пять тысяч алвасетских, как он выражается, эгуэстрос. Бродяга полгода проболтался у родни в Багряных Землях и даже успел там принять какую-то капитуляцию, но наши войны ему заметно ближе. Он передает тебе привет и грозится нагрянуть в гости, но сперва нам придется выиграть завтрашнюю баталию.

Мы с Манриком успели преградить Каракису прямой путь к мосту в Нифаже и лежащим выше по течению бродам. Обходить нас было и далеко, и неудобно, к тому же мы снова могли выйти наперерез. «Павлин» подумал и решился на сражение, полагая, что у него полуторное превосходство в силах и решающее – в тяжелой кавалерии, которой у нас нет. О подходе бергеров и корпуса Алонсо он не знает до сих пор.

В чужую голову, конечно, не влезешь, но я очень надеюсь, что Каракис осведомлен о талантах Манрика и его прежних помощников: Кракл с Ожери умом и спесью вылитые нухутские петухи и даже булдыкают похоже.

На месте «павлина» я бы точно решил, что Манрик куда успел добежать, там путь и перекрыл. Гайифцам просто не может не показаться, что мы встали так, как позволила местность – пехота по большей части разместилась на гряде холмов за ручьем, а чуть ли не вся кавалерия сгрудилась на левом фланге, где открытое поле и возможен обход. В центре и ближе к Каделе атаковать, преодолевая топкую низину с ручьем, невкусно для обеих сторон, но наша позиция выгоднее – мы выше. Зато слева Каракис наверняка углядит искомую возможность. Согласно воинской науке, если создать там нужный перевес, а силы у стратега, по его мнению, для этого есть, нас вполне можно опрокинуть, после чего обойти рассекающий местность овраг, продвинуться дальше и охватить остальные силы Манрика с тыла. Ну или заставить поспешно отступать, после чего погнать к реке, уничтожая бегущих.

Исходя из того, что я знаю о павлиньих орлах, им в голову должна прийти очевидная идея – собираем ударный кулак на своем правом фланге и давим талигойцев силой. Не надо придумывать ничего особо хитрого там, где можно сделать просто.

Прости, отец, но меня вынуждают прерваться. К счастью, то есть, конечно же, к глубочайшему моему сожалению, есть люди, просто созданные для того, чтобы отвлекать друзей от исполнения сыновнего долга, и Алонсо – один из них, к тому же мы слишком долго не виделись. С другой стороны, тебе этот обормот тоже не чужой, так что ты вряд ли нас осудишь. О приключениях Каракиса на кадельских брегах доскажу завтра или послезавтра, надеюсь, тебе понравится…

Часть первая

Глава 1

1

Перед боем нужно как следует выспаться. Мудрость эта приходит с опытом, вот юнцы – те накануне битвы пишут стихи и письма дальним возлюбленным, смотрят на звезды, хорохорятся, порой философствуют. Алонсо Алва маркиз Алвасете и Арно Савиньяк виконт Савари были неприлично молоды – для генералов, однако юношеские метания давно переросли. И все же выспаться они не удосужились: за три года неудачной войны на душе накипело слишком много такого, чем абы с кем не поделишься, вот и засиделись. Полночи Арно, успевший за месяц обжиться во Второй Южной армии, объяснял бывшему однокорытнику, с чем едят маршала Манрика и его ораву и что творится на берегах Кайна. Еще полночи перескакивали из Северной Придды в Лаик и обратно, вспоминая то милягу-капитана, то подонка Пэллота, то собственные выходки, как унарские, так и нынешние, за которые можно было схлопотать как разжалование, так и орден. В зависимости от результата.

О том, что рассвело, заболтавшимся генералам сообщила взвывшая за пологом палатки труба. Пора было прощаться: в теперь уже сегодняшнем сражении друзьям предстояло действовать порознь. Савиньяк, согласно сочиненному им же самим плану, оставался держать левый фланг. Алонсо, о подходе которого вражеские морды прознать еще никак не успевали, предписывалось ждать в укрытии «надлежащего момента». Момент, по всем прикидкам, никак не мог наступить раньше полудня, так что Алва, добравшись до своих сорвиголов, мог часок-другой и прикорнуть.

– Хорошо тебе, – хозяин поднялся первым и, потянувшись, отдернул полог. – О, солнечно… Удачно, далеко видно будет.

– Вот и возьми на удачу, – Алонсо выкопал из-под брошенных плащей видавший виды футляр с поцарапанной, но не ставшей от этого хуже трубой агирнийской работы. – Будешь созерцать с вершин.

– Ты ей что, кошек дразнил? – Арно немедленно выскочил из палатки и припал к окуляру. – Хороша, не откажусь! Тогда забирай мою.

– Ты бы еще гербами на бергерский лад махнуться предложил! У меня во вьюках вторая не хуже, морисский кузен осчастливил.

– Просто так или заслужил?

– Пожалуй, что и второе. Всю весну на родственные чувства угробил. И на садрийцев, уж больно упорные оказались… Пока догнали, пока к озеру прижали, восемь потов сошло. Ладно, бывай!

– И тебе не печалиться, – Арно махнул рукой, подзывая болтавшегося поблизости высокого адъютанта. – До вечера.

– Лучше до раньше. Ты никак мелким Колиньяром разжился?

– Угу, Манрик от сердца оторвал. А что?

– Да ничего, просто на братца похож. Хаста[1]!

Эскорт Алонсо, десяток легкоконных, топтался у коновязи и пересмеивался, как испокон века пересмеиваются уверенные в себе и в придачу хорошо выспавшиеся вояки. Тоже отдохнувший Лирио всхрапнул и потянулся мордой к хозяину, заждался, проказник! Алонсо со смешком растрепал серебряную челку, дунул в любопытный бархатистый нос и вскочил в седло. Как всегда, его захватила почти бездумная радость, общая для всадника и коня. Лирио тоже был счастлив и немного горд: сейчас он понесет своего человека с той бережной радостью, с какой не всякий влюбленный несет на руках невесту.

Радость… Кэналлийцы знают: в любых отношениях, с людьми ли, с лошадьми ли, иди вслед за ней. Нет радости – не будет ни дороги, ни песни, ни смысла, ни побед.

Подбирая себе коней и находя друзей, Алонсо всегда чуял, что встретил родную душу, с которой долго ли, коротко ли, но радоваться будешь. Так оно и выходило, пусть и не без приключений, как со строптивцем Лирио или забиякой Арно. Начинается с прижатых ушей и клацанья зубами, а потом сам не заметишь, как обоих накроет нечто неповторимое. Ты уже не сам по себе, и он не сам по себе, и быть иначе не может.

Небольшая кавалькада более или менее неспешно спустилась с пологой гряды в давно убранные поля. Вообще-то Алва запросто мог дождаться рядом с другом хотя бы первой атаки, время позволяло… Не догадался, а что сделано, то сделано. Генерал ослабил поводья, позволяя Лирио выбрать аллюр. Кэналлийцы, как и их родичи-багряноземельцы, никогда не оглядываются, Алонсо и не оглянулся.

2

– Стивен, – в голосе теньента Вардена отчетливо слышалось удивление, – это еще кто такие?

Вышагивавший в беспокойном ожидании перед строем своей роты капитан Хейл с готовностью обернулся, чтобы увидеть, как с десяток укутанных в невзрачные серо-коричневые плащи всадников быстрой рысью идут вдоль занятой талигойской пехотой гряды. Врагам здесь взяться было неоткуда, да и посадка, и кони, кровные мориски, говорили сами за себя. Кэналлийцев, единожды повидав, ни с кем не спутаешь, но сюда-то их каким ветром?

– Алвасетские эквестры, – удовлетворил любопытство сразу и подчиненного, и приятеля Стивен. – Видел их в Придде пару раз… Кажутся сумасшедшими, но головы у них варят, всем бы так! У Бересклетки они старину Фарнэби лихо из задницы выдернули, никто понять ничего не успел, ни мы, ни дриксы.

– Тогда жаль, что лишь десяток. Пара полков нам бы точно не помешала!

– Кто же знал, что и у вас загорится…

– У «вас»? – возмутился Варден, причем совершенно справедливо. – А ты что тут делаешь? Жаб считаешь?

– Не считаю, учу… Ладно, неправ был, но резервов нам все равно не видать, тем паче таких. Не заслужили.

На юге война и впрямь до этого лета шла словно бы нехотя. Уэртские и с недавних пор гайифские корпуса ограничивались тем, что неспешно маневрировали вдоль талигойской границы. За три с лишним года к этому привыкли. В Придде и Ноймаринен кипели жесточайшие схватки, а здесь до поры до времени все сводилось к наскокам агарийских легкоконных на приграничные городки. Да уж, война… Ничего подобного той сумасшедшей мясорубке у Лаутензее, где дриксенская алебарда чудом не вышибла мозги Хейлу, тогда еще теньенту…

Залечивать раны пришлось долго, родной полк успел чуть ли не полностью полечь у Танненвальда, спасибо хоть не зря. В строю оставалась рота, не более, но даже с ней свидеться не вышло. Кое-как оклемавшемуся Стивену надели капитанскую перевязь, хлопнули по заживающему плечу и отправили на юг «до полного излечения». Нести гарнизонную службу и делиться с местными офицерами ценным военным опытом. Хейл нес и делился, в итоге в пехотном полку полковника Пуэна его рота стала лучшей и теперь по праву стояла у полкового штандарта. Только одно дело повод для личной гордости, другое – стойкость и выучка всего полка. Капитан чувствовал бы себя спокойней, будь рядом с ним успевшие заматереть в боях северяне, но где их на кадельских берегах взять?

Разумеется, никто не скажет, что юг разучился держать в руках оружие и утратил боевой дух, но вот же смех – самые решительные, сильные и умелые с началом войны рванули в Придду. С некоторыми из них Стивену довелось стоять в одном строю, про других, таких, как молодой Савиньяк, капитан лишь слышал.

Лихой кавалерийский полковник в генералы прыгнул стремительно, но по делу, а вот к здешнему начальству Хейл относился с подозрением. Может, конечно, Манрик с главным «павлином» и стоили друг друга, но во главе идущей в бой армии хотелось видеть кого-нибудь поприличней. Тот же Савиньяк не раз выкручивался из, по общему мнению, безнадежных ситуаций. Казалось бы, вот вам если не готовый командующий, то хотя бы его заместитель, но какое там – чужака ставят на левый фланг и загоняют за овраг. Похоже, чтобы не мешал, хотя блеснуть героической обороной против превосходящих сил там можно. Если очень повезет.

На левом фланге нет благословенной низины с ручьем, там до самой лесной опушки ровное поле, на котором гайифская латная конница будет чувствовать себя как дома. Удержат ли её пехотные полки из Дорака и кавалерия Старой Эпинэ? Если нет, будет скверно…

– Как думаешь, «левые», если что, отступить успеют? – Варден явно думал о том же. – «Павлинам» там в наш тыл заехать раз плюнуть!

– Савиньяк справится, – для вящей убедительности Стивен повысил голос, – в Придде мог, и здесь сможет!

– Про Савиньяка ты мне уже месяц объясняешь, только не Савиньяком единым… У нас тут, если ты вдруг забыл, цельный маршал и еще пяток генералов.

Крыть было нечем. И Стивен, уходя от поганого разговора, вернулся к своим обязанностям, в смысле обернулся к строю. Строй глаз радовал – хорошо вооруженные, прилично одетые, стоят ровно. Дохлых, кривобоких, хромых не наблюдалось, как и дерганых, боящихся близкого боя, скорей уж наоборот – на многих физиономиях читались нетерпение и готовность совершать подвиги. Одно слово, новички, не хлебнувшие еще кровавой похлебки… И таких две трети роты, что в сравнении с соседями – вполне терпимо, ведь целая треть – уже испытавшие себя в боях и при этом уцелевшие. Потому и рота – лучшая, и капитан у неё соответствующий. Значит, сегодня все будут смотреть на первую роту, остается не сплоховать.

Словно в ответ по соседству грохнуло. Спереди и вроде бы слева… Гайифцы на правах гостей решили поздороваться первыми. Своими манерочками «павлины» славились на все Золотые Земли, и это они вломились в Талиг, а не наоборот. На приветствия принято отвечать, и талигойские артиллеристы ответили.

3

Резкий, наглотавшийся речной сырости ветер так и норовил если не сорвать нахлобученный по самые брови берет, то забраться за шиворот. Алонсо ежился, недовольно поводил подотвыкшими от доспехов плечами, но покидать вершину холма, откуда открывался неплохой вид на выстроившуюся вражескую пехоту, не собирался.

– Хончо, – маркиз Дьегаррон, тезка, родич и соратник по багряноземельским похождениям, скучать любил не больше самого Алонсо, – долго нам еще лихорадку ловить? Холодно же.

– Станцуй, – Алва потрепал по шее тоже скучавшего жеребца, – полегчает.

– Без музыки? – возмутился Дьегаррон. – Лучше мерзнуть.

– Пожалуй… – протянул Алонсо, пытаясь в густеющем дыму разглядеть что-то вразумительное. Центр и левый фланг гайифско-уэртского воинства, огородившись рогатками и выкатив вперед пушки, стояли на месте, обмениваясь с талигойцами ядрами, зато своим правым крылом атаковали упорно. Стратег Каракис делал именно то, чего от него ожидали, а значит, все шло хорошо.

По всему выходило, что Арно, который, собственно, и уболтал Манрика рискнуть, вот-вот начнет отступление, коварно заманивая «павлинов» на свидание с только того и ждущими незнакомцами. И это свидание с бергерской тяжелой пехотой должно стать для Каракиса весьма неприятным сюрпризом.

За три с лишним года здешней полудохлой войны «павлиньи» шпионы не могли не составить полный список полков обеих талигойских Южных армий с их численностью и именами командиров вплоть до рот. Доверенный стратег наверняка полагал, что знает, с кем связывается, а проведать о присоединившихся к Манрику бергерах и тем паче донести сие открытие до начальственных ушей его прознатчики уже не успевали. Каракис оставался в счастливом неведении, а значит и планы на сражение строил, исходя из устаревших сведений. На этом и решил сыграть Арно, еще в Придде приохотившийся устраивать врагам всяческие неожиданности.

Манрик привлекательность задумки оценил, но отнесся к ней настороженно, и винить старика не приходилось, риск имелся, причем существенный. Во всех смыслах безопасней казалось отступить, отписав в столицу, что другого выхода не оставалось, зато, мол, удалось сохранить армию. Привыкший к неудачам король понял бы и никого наказывать не стал. Как можно наказывать толком не воевавшего Манрика, если опытные военачальники профукали половину Придды и предательство Пэллота? А не профукать не получалось: уж слишком неудачным оказался общий расклад.

Разгром командованию Второй Южной мог обойтись дороже отступления, вот Манрик и метался, а его генералы терзались и сомневались, склоняясь то к риску, то к осмотрительности. И все же план Арно был принят, после чего командующий вновь задергался, и тут судьба расщедрилась на второй подарок. Маркиз Алвасете, ведший из Кэналлоа на север пятитысячный конный корпус, свернул по королевскому приказу к Каделе и объявился в расположении Второй армии всего за пару часов до того, как на западной дороге показались первые имперские разъезды. Теперь сил для ловушки хватало, оставалось ее захлопнуть.

– Думаю, пора, – Алва подмигнул замерзающему родичу, – но тихо. Не в Садре.

– Ты уже говорил, – Дьегаррон попытался изобразить сомнение, не вышло, тезки смотрели на жизнь одними глазами. – Мы готовы, хотя с литаврами веселей.

– Не спорю, – маркиз неспешно провел трубой: прямоугольники чужой и своей пехоты стояли неподвижно, только ветер сносил пороховые облачка на северо-запад, – все на месте. Это радует, но…

Готовая сорваться с языка шутка внезапно словно бы высохла, а руки сами собой сжали поводья. Правда, не натянули, на это Алонсо все же хватило. Кэналлиец разом подобрался, будто заслышавший что-то нехорошее зверь, только он ничего не слышал, а впереди все оставалось по-прежнему.

– Что с твоим конем? – дурашливая сварливость из голоса Дьегаррона тоже исчезла. – Уши просто так не прижимают.

– С конем – ничего.

– Тогда с тобой. Хончо, что стряслось?

– Попробую узнать. Не у Манрика, так у Леворукого. Остаешься за меня, и чтоб были готовы!

Лошади, когда любят, понимают многое, если не все. Лирио бросился вперед длинным, почти оленьим прыжком, не дожидаясь приказа.

4

Луговина за оврагом тонула в густеющей мгле. Разобрать подробности не выходило, сколько капитан Хейл ни вглядывался, но если судить по отмечавшим позиции противников двум толстенным полосам порохового дыма, все пока оставались на своих местах. Артиллерия била с обеих сторон, звук выстрелов, пусть и приглушенный расстоянием, как бы свидетельствовал: «мы не спим, воюем». Мушкетной трескотни по причине расстояния слышно не было, но свой посильный вклад в создание густеющей на глазах дымной завесы стрелки` вносили. Стивену оставалось либо слушать отрывистое буханье, представляя, как обнаглевшие гайифцы напирают на вставшего стеной Савиньяка, либо спросить – в десятке шагов возле полкового штандарта высился Пуэн, уставивший в желанном направлении зрительную трубу. Это все и решило. Стивен одернул пока еще чистую куртку и подозвал Вардена.

– Я к полковнику, присмотри тут…

– Угу. Кошачий ветер…

– Зря ты так. Когда и у нас начнется, пригодится дым сдувать.

– Когда или если? Ну и скука эти ваши сраженья, хоть ложись да засыпай.

В центре позиции талигойской армии, преградившей незваным гостям дорогу к переправам, и впрямь было спокойно. Подкрашенные «павлиньей» лазурью или как еще назвать эту переливчатую синь с прозеленью, отряды, выстроившись в две линии, топтались на противоположном берегу ручья. В наступление не шли, так с утра и стояли, и капитан Хейл их отлично понимал: атаковать сперва через топкую низину, потом вверх по склонам каких-никаких, а все же холмов, под летящими сверху пулями и ядрами, неприятно. И плевать, что имперцев в центре больше, чем талигойцев, местность шансы уравнивает. На правом фланге тоже смотреть было не на что, Пуэн и не смотрел, сосредоточившись на позициях Савиньяка, причем лицо полковника было… странным.

Хоть и уродившийся графским племянником, Пуэн нос перед подчиненными не задирал и частенько был не прочь поболтать. Стивен это ценил и, когда требовалось, дергал начальство без стеснения, но сейчас отчего-то замялся. Полковник оторвался от окуляра своей трубы сам.

– Да раздери меня Леворукий, – выдал он с какой-то растерянностью, – что происходит? Куда он полез?!

Ответить Хейл мог разве что недоуменным взглядом. Пуэн хмыкнул, почти чихнул, и внес некоторую ясность:

– Только что Савиньяк пошел в атаку.

Стивен зачем-то взялся за эфес шпаги, вытянул клинок на пол-ладони из ножен и с силой вогнал обратно. Капитанам замыслы командования знать не по чину, но Пуэн понимать, что творится, обязан, и он откровенно удивлен, выходит… атаковать Савиньяк не должен?!

Все случавшиеся на памяти Хейла неожиданности означали всякую дрянь – потери, поражения, отступления… Но ведь Савиньяк не бежит и даже не отходит, а совсем наоборот. Может, все не так уж и плохо?

– Согласно… известным мне планам, – недоумение на лице подчиненного было настолько явным, что полковник решил объясниться, – командующий левым флангом никак не должен был бросать свою кавалерию в атаку на превосходящие его силы неприятеля. Но то, что я сейчас вижу… Это очень отважно, но непонятно! Будет встречный кавалерийский бой, на невыгодных условиях. Помогай им Создатель!

5

На первый взгляд в ставке было чинно, на второй – неуютно. Командующий восседал перед своей палаткой в походном кресле и – это и коростель бы заметил – от беспокойства был малость не в себе. Компания вырядившихся по случаю баталии генералов и полковников, колыхая перьями и лязгая железом, торчала рядом. Господа озирали поле боя и обменивались впечатлениями, разумеется, глубокомысленными. Никаких новостей у них не имелось, а ввязываться в пустую болтовню Алонсо не тянуло, маркиз молча вытащил пресловутую кузенову трубу и встал слегка наособицу. Вопиющее нарушение субординации прошло без последствий: желающих связываться с кэналлийским наследником среди свитских не нашлось, а командующий был слишком поглощен борьбой с собственными страхами, чтобы вертеть головой.

Центр позиции и правый фланг из ставки просматривались неплохо, и там ничего скверного не творилось. Разобрать с облюбованного Манриком холма, что происходит за оврагом на левом фланге, не выходило, а вставшее на дыбы чутье упорно колотило воздух копытами и злобно визжало. Оно требовало что-то делать, причем немедленно, но что именно, генерал не представлял. Вернуться к своим и ждать там? Рвануть к Арно? Объехать позиции? Разъезды и так разосланы, и им велено, случись что, гнать в ставку.

– Маркиз, – генерал Кракл быстро глянул на сопящего командующего, но разговор решил все же завести, – у вас возникли сложности?

– У меня? – поднял бровь Алонсо. – Какой странный вывод.

– Однако вы здесь, – вмешался престарелый, но все еще статный артиллерист с одним глазом. Последнее обстоятельство несколько обнадеживало, ибо предполагало боевой опыт. – Вчера мы с вами разминулись. Барон Понси, хозяин здешних пушечек… В свое время я знавал соберано Луиса, вы не слишком-то похожи!

– Что поделать… – Алва с готовностью тряханул ручищу отцовского знакомца. – Отсюда заметно лучше видно, да и приказ надежней получить самому. Адъютанты такие путаники, к тому же они всегда могут заблудиться.

– Знаменитое кэналлийское остроумие, – Кракл на правах старшего снисходительно покачал головой, но взгляд у него был тревожным. – Впрочем, я вас понимаю. Ждать трудней, чем действовать.

– Маркиз, – Манрик все же обернулся, вчера он выглядел заметно лучше, – надеюсь, вас не обнаружили?

– И, пока не потребуется, не обнаружат, – командующий сейчас спокойным быть не может, но с тобой-то самим что творится? – Встали удачно, со стороны врага не разглядеть, а чужих глаз поблизости мы не допустим. Люди и лошади готовы идти в бой в любой момент.

– Благодарю, – маршал пожевал губами. – Я рад, что вы к нам присоединились… Вы молоды, это так, но имеете опыт, а таких среди нас… мммм… увы, немного.

– С сегодняшнего дня опыт обретет вся наша армия, – обрадовал Кракл. – Да, нам три года приходилось довольствоваться малым и ждать своей очереди, но удачи на севере придали врагам Талига наглости. Теперь если не все, то многое зависит от нашей стойкости. Надеюсь, на берегах Каделы удастся то, что оказалась не по силам в Придде и Ноймаринен. Кто-то же должен дать отпор захватчикам, не правда ли, господа?

– Да-да, – взгляд, которым Манрик обвел своих орлов, мог быть и поуверенней. – Разумеется, мы сделаем все, что в наших силах… Но излишняя уверенность… не знаю… Конечно, мы должны ее выказывать перед подчиненными, но наше положение не из простых.

– Нам выпало непростое время, – Кракл многозначительно поднял палец, – но мы принимаем вызов. И мы победим. С именем его величества и с помощью Создателя. Так и будет.

– Лет через двадцать, – буркнул себе под нос Понси. Кракл и несколько полковников громко захохотали над удачной шуткой, а маршал поморщился, будто от зубной боли, и заерзал в своем кресле. Он не был глупцом и тревожился о деле, иначе не просил бы короля прислать ему на подмогу кого-нибудь молодого и толкового. Его величество прислал аж двоих, оставалось эту самую толковость доказать делом.

В себя маркиз Алвасете до сего дня верил твердо. Он и теперь не сомневался, что не оплошает, вот только поймет, что же на него накатило. Вокруг все оставалось по-прежнему: две армии топтались друг против друга, Манрик то бледнел, то багровел, свита сопела, переговаривалась, переминалась с ноги на ногу, и какой же она была противной. Или дело не в свите? Отойти и проверить? Пожалуй… А это еще что?

Взлетевшего на холм всадника на взмыленном рыжем линарце Алонсо узнал сразу: младший Колиньяр, тот самый, что утром торчал возле палатки Арно. Спешился парень довольно ловко, хоть на рожденного в седле и не походил.

– Срочно! – пушки вдали били по-прежнему, но показалось, что вопль дежурного свитского прозвучал в полной тишине. – От генерала Савиньяка! Донесение.

– От генерала Савиньяка… – а ведь действительно срочно, и сам еле дух переводит, и конь, считай, загнан. – Господин маршал, приказано передать.

Руку к красно-черному футляру командующий протянул быстро, кажется, она слегка дрожала. Вестник, и вряд ли добрый, немедленно занялся вымотанным рыжим, но на сегодня бедолага свое отскакал. Колиньяру требовался свежий конь, Алве – свежие известия, а Манрик молчал, уткнувшись в записку чуть ли не носом. Свита почтительно ждала, свита, но не Алонсо! Маркиз оттеснил хмурящегося Понси и чудом успел подхватить начавшего сползать вправо командующего. По счастью, кресло оказалось достаточно устойчивым, чтобы просто привалить хрипло дышащего маршала к спинке. Старик был в сознании, и на том спасибо.

– Дайте-ка руку, – пульс скачет, лицо багровое, дело плохо… – В висках стучит? Видите нормально?

– Да и… нет.

– Врача, живо! – рык у Алонсо вышел превосходно, с места сорвалось сразу аж два полковника. – Вам сейчас пустят кровь, и будете лежать. Это жизненно необходимо, говорю вам как морисское отродье.

– Бергеры… Где бергеры?.. Куда к…

– Помолчите! – не бредит. Глаза кровью налиты, но глядят осмысленно. – Удар вам сейчас без надобности.

– Да-да… Рапорт Са… виньяка… Прочтите…

– Сейчас, – записку из скрюченных пальцев Алва выдернул на мгновенье раньше вспомнившего, наконец, о своих обязанностях Кракла. – Живо! Снимите с него железо… Всё, какое есть, о поножах не забудьте.

– Рапорт…

– Уже читаю.

Алонсо вчитывался в неровные строки и не понимал ничего. То есть понимал, что весь план летит к Змею. Варзов пропасть не мог. Манрик не идиот, и отправить адъютантов с приказами не туда тоже не мог. Ну так что? Что? Что?!

Глава 2

1

Сборная дружина Горной Марки пребывала в деловитом ожидании. Бергеров не нужно учить выдержке: раз приказано ждать сигнала, значит, стоим и ждем. Можно, благо есть время, еще разок проверить крепления доспехов, подтянуть, где надо, ремни, осмотреть оружие, а закончив, перекинуться словечком-другим с соседом или просто усесться на сухую траву и, глядя в небо, слушать отдаленные орудийные раскаты. Придет время – встанем и отправимся выдирать пока еще незнакомым «павлинам» перья, но суетиться-то зачем?

В своей способности управиться с разряженными в сине-зеленое задаваками никто не сомневается, за тем и шли. Долго, три с лишним месяца, но оно и к лучшему: подгадали аккурат к сражению, а сведенные в подобие усиленного талигойского полка лучшие приграничные отряды за время пути притерлись и друг к другу, и к полковнику-талигойцу. Рейнхард фок Варзов чужаком для горцев ни по крови, ни по судьбе не был, но одно дело рядом воевать, пусть и не один год, и совсем другое – безоговорочно признать за старшего.

В Бергмарк вожаков выбирают сами воины, в Талиге – назначает начальство, а оно отнюдь не всеведуще. Могут и слабака прислать, и проныру, и дурня. Фок Варзов не являлся ни первым, ни вторым, ни, тем паче, третьим, и на душе у него было тревожно. Причина беспокойства крылась в утреннем приказе, верней, в полной его неожиданности. Рейнхарду осталось лишь пожать закованными в сталь плечами, дескать, спасибо, что не по ходу битвы передумали, и исполнить, но зло брало.

Ведь вроде же вечером всё решили, обсудили, выбрали подходящее место для засады, и нá тебе – вскакивай и тайком перебирайся на другую сторону препоганого оврага. И сам Рейнхард, и его «лоси» толк в расщелинах и обрывах знали и по каким только склонам не карабкались, но желтоватые растрескавшиеся склоны грозили начать рушиться целыми пластами, только тронь. Поскольку ничего не горело, рванули в обход. До жмущейся к обрыву рощи, где предписывалось «ждать вестей с левого фланга, будучи при этом готовыми закрыть брешь в боевых порядках армии», добрались без приключений, и вот тут-то полковника несвоевременные мысли и одолели.

Резоны у маршала Манрика имелись, не поспоришь. Гайифцы и впрямь могли попробовать просочиться мимо центра позиции краем оврага, откуда до гряды, где стоит талигойская пехота, шагов пятьсот заросшего кустами и высоченным сухим придорожником пространства. Сам фок Варзов так бы и поступил, но эта угроза была очевидна и вчера, и позавчера. Не подумали, а в последний миг спохватились? Непохоже. Манрик не слеп, да и Савиньяк мелочами не пренебрегает, уж это-то Рейнхард понял быстро. Что-то случилось ночью? Может, и так… Маршалы не обязаны объяснять полковникам причину своих решений, но фок Варзов было бы спокойней, подпиши приказ еще и генерал Арно.

Время шло, а вестей слева – мол, приготовьтесь, начинаем отход, – всё не было, хотя держаться Савиньяк собирался не больше часа. Разжечь «павлинам» аппетит, поманить близким успехом – как раз хватит, а дальше-то чего упираться, теряя людей? Но вот нет гонца и всё, а ты сиди и гадай!

Полковник сдунул в сторону летящую к нему паутинку с серебристым паучишкой на конце и махнул рукой поджидавшим неподалеку «старшим», которых на талигойский манер называл капитанами. Достойная четверка – все познавшие и пламень, и камень ветераны – без суеты и при этом быстро выстроилась перед вожаком. Длинные лошадиные физиономии и хитроватый прищур превращали «капитанов» в почти близнецов, но родство там и не ночевало. За Шпрехау все такие хитрые – вроде пастухи пастухами, а к гаунау за добром как к себе домой ходят, да и с ответными гостями на разных тайных тропках привычно режутся, но вид при этом ни разу не разбойничий. Если б не шрамы, хоть сейчас в негоцианты, а то и в клирики, впрочем, в Бергмарк каждый сам себе пастырь.

– У меня возникли сомнения, – в юности лающий горский выговор фок Варзов не давался, но к тридцати полковник заговорил свободно, хоть длиннющих бергерских фраз с бесконечными уточнениями так и не освоил. – Нам предписано ждать приказа, однако его нет. Прошло много времени, «левым» давно пора отступать, а нам – нападать на их преследователей. Может быть, наши просто задерживаются, но на войне нельзя гадать, надо знать, так что обычных дозоров сегодня мало. Отберите самых шустрых и глазастых и разошлите, как вперед, поближе к сражению, так и назад. Нас не должны застать врасплох, если имперцы начнут обход, а Савиньяк почему-то не предупредит. Говорите.

– Нечего говорить, – Длинный Ульрих часто отвечал за всех на правах самого везучего, а, значит, первого среди равных. – Мы не понимаем причины, по которой нас сорвали с заранее выбранного хорошего места, и не имеем своевременных вестей от тех, кому должны помогать. Значит, нужно идти и смотреть.

2

У начальства все опять пошло не так, это Стивен понял сразу. Кто-то что-то, кошки их раздери, очередной раз проспал, и сейчас опять будет как при Лаутензее… Вот ведь пакость, и ведь даже не спросишь: на глазах толком не обстрелянных соседей нужно источать уверенность.

– Господин полковник, – командир третьей роты ждать и молчать не умел, – а что мы? Ну, раз так…

– Скоро все узнаем, а пока взгляните своими глазами.

Трубу Хейл на правах командира лучшей роты получил первым. Изначальные позиции Савиньяка за оврагом были видны плохо даже в окуляр, но понять, что черно-белые знамена на месте, а значит, своя пехота никуда не двинулась, капитан смог. А если глянуть в сторону «павлинов»? Тут местность открытая, и все видно гораздо лучше.

Так, пехота под золотыми имперскими штандартами то ли готовится к новой атаке, то ли просто топчется на месте… Ага, вот и то, что разглядывал Пуэн. Похоже, Савиньяк собрал всю свою конницу и сейчас, обогнув вражеские баталии, на рысях идет дальше, навстречу лавине чужих всадников. Закатные твари, зачем?!

Решил прорваться к главному «павлину»? Нелепость. Конницы у имперцев куда больше, причем не меньше трети – тяжелая латная. Надеяться, что от такого удара враги побегут, глупо – в глубине гайифских построений на широкой, словно специально для того разровненной луговине, бурлит целое конное море. При таком раскладе никакие лихость и доблесть не пересилят. Охватят с флангов, начнут сбивать в кучу… ага, еще и пехота сзади приложит! Но зачем-то же Савиньяк в эту западню полез? Неужели так недооценил «павлинов» по сравнению с северными «гусями»? Да нет, не может быть. Тогда что за ерунда там творится?

– Хейл, имейте совесть, мы тоже посмотреть хотим.

– Смотрите.

Что за кошка цапнула Савиньяка, не понять, но это не глупость и не молодечество. Генерал рискнул, либо углядев шанс выиграть по-крупному, либо потому, что иначе вообще не выходило.

– Ну, Стивен, что скажешь?

– Ничего, – зачем финтить? Умней, чем ты есть, все равно не покажешься. – Но это не ошибка.

– Ну, спасибо. Объяснил.

Пока еще бесполезный ветер за неимением дыма хлопал тканью знамен, трепал плащи и черно-белые султаны на офицерских шлемах. Созванные Пуэном к знамени командиры рот и полурот по очереди глядели за овраг, в меру сил и разумения пытаясь осмыслить увиденное. Осмысление по большей части сводилось к глубокомысленным «а Леворукий его знает» и «Савиньяку там виднее»…

– Да и «павлины» вам не дриксы с гаунау…

– Ну, наши здешние вояки пока тоже не ноймары…

– Тут баш на баш, но «этих» больше… Особенно, если считать Уэрту…

– С Уэртой не так и просто. Агарийцы в седле не ахти…

– Зато алатские панцирники кого хочешь сметут…

– Когда захотят. Агарийцев, будь их воля, они б в капусту изрубили…

Болтовню прервал конский топот. Мальчишка в изумрудной с розовым тунике оруженосца осадил недовольно мотнувшего головой линарца и возвестил ломающимся тенорком:

– По приказу командующего Второй Южной армии его величества Карла. Кто здесь полковник Пуэн?

– Я, – не скрывавший своей перевязи полковник все же счел уместным откликнуться согласно уставу. – Вверенный мне полк готов к выполнению приказа.

– Да будет так! – вестник с лихим щелчком открыл розовый футляр и вытащил сложенный и запечатанный листок. – Сражайтесь во славу Олларов!

Корявый разворот – Стивен, хоть и служил в пехоте, такого бы себе не позволил – и исполненный собственной значимости мальчишка уносится вдоль линии выстроенных баталий в сторону полка из Линарэ. Похоже, диспозицию и впрямь в последний момент поменяли, но зачем?

Изумрудное пятнышко исчезает из глаз. Ветер несет запах гари, кажется, он становится все сильнее. Полковник аккуратно складывает приказ и с недовольным видом убирает в поясную сумку.

– Господа, приготовьтесь к отступлению, – кислая мина как нельзя лучше соответствует словам. – Начать оное нам предписано по получении отдельного приказа. Пока же – ждать.

Отступать? И здесь тоже?! И куда, за Каделу? В Старую Эпинэ? В Олларию? Да пропади оно все пропадом вместе с таким командующим! Отступать… А Савиньяк вместо этого атакует, и не потому ли, что получил этот же подлый приказ?

– Возвращайтесь к своим людям, – чеканит Пуэн. – И готовьтесь, но только готовьтесь. Никаких самостоятельных действий. Вы меня поняли?

3

Месяц назад Дени Колиньяр ходил в адъютантах командующего и считал себя хорошим наездником, а Факела – отличным конем. Затем во Вторую армию прислали генерала Савиньяка. Свиты у него не имелось, и Манрик поделился своей, расставшись с тремя теньентами и легкоконным полуэскадроном. Это было сразу и понижением – от маршала к генералу, и честью – от ничем не примечательного старикана к герою Гаезау. Дени решил считать это честью, но сложности начались с первого же дня. Среди прочего теньенту пришлось опытным путем осознать, что умные люди на линарцах не воюют, а сам он – криворукий неумеха, впрочем, последнее поправимо. Адъютант твердо решил выучиться ездить не хуже своего генерала и разжиться приличной лошадью. И разжился, правда, отнюдь не так, как думалась.

Вороную с белой пежиной на плече Манчу Колиньяру дали люди Алвы вместе с советом не влететь в гайифские объятия и не сломать шею ни себе, ни кобыле. Огрызаться Дени не стал – во-первых, Факела он и впрямь почти загнал, а во-вторых, было не до фанаберий. То, что все летит к Змею, теньент заподозрил, когда потерялись бергеры, а в ставке эти подозрения переросли в уверенность. Передвинь горцев командующий, он, прочитав записку Савиньяка, в обморок бы не грохнулся. Полнокровие полнокровием, однако на памяти Дени Манрика так еще не прикладывало, значит, дело плохо. Мало того, что замыслы начальства пошли коту под хвост, так еще и армия, того гляди, останется без головы.

В таланты командующего центром генерала Ожери теньент не верил, Сэц-Рафле сидел на правом фланге и вообще хорошо умел только подчиняться, Кракл был силен разве что рапортами, Понси стар и откровенно глуп, Люра осторожен до трусливости, Алва здесь ничего не знал и его не знали, а Савиньяка для начала следовало хотя бы найти. Последний раз своего генерала Дени видел, когда тот готовился вести в бой конницу. Разобрать из ставки, что куда сместилось, у адъютанта не вышло, но рывок напрямую исключался: слишком велик был риск налететь на «павлинов» и вообще никуда не добраться. Пришлось возвращаться по своим же следам, то есть второй раз огибать пресловутый овраг и уже за ним поворачивать к западу. Это Колиньяр и проделал, заодно получив возможность по достоинству оценить как кентер Манчи, так и ее выезженность.

Худшие опасения не сбылись: тонувший в сухом придорожнике луг был пуст – ни отходящих в порядке отрядов, ни бегущих толп не наблюдалось, как и оставленных раненых, брошенных повозок и прочих следов поражения. Значит, позиции Савиньяк удерживает, оставалось до него добраться. Дени привстал в стременах, чтоб оценить висевшую впереди пороховую тучу, после чего двинул рысью, прикидывая, как ловчей избежать встреч с чужими дозорами, не потеряв при этом времени.

Размышления прервала Манча. Внезапно сдав вбок, кобыла коротко фыркнула и перешла на шаг. Точно так же себя вел, почуяв чужих, мориск Савиньяка, но сюда-то кого занесло? Талигойский разъезд? «Павлиньих» лазутчиков? Могло быть и то, и другое, но сомненья разрешились быстро – впереди в сероватых мертвых зарослях мелькнул черно-белый султан конского волоса. Свой, причем кто-то из собратьев-офицеров, а один, потому что такой же гонец. То ли генерал усомнился в том, что адъютант добрался до ставки, то ли понадобилось сообщить о чем-то дополнительно.

Дени угадал верно. Затрещало, и из возомнившей себя лесом травищи выехал корнет Сэц-Лумэль. Порученцев во время сражения Савиньяку требовалось больше, чем было, и в дело пошли офицеры охраны, только чего корнет глаза-то так вытаращил? Не ждал тут встретить? Вообще не ждал?

– Антуан, вы куда?

– Эээ, сударь… Вы?!? Как неожиданно…

– Почему? Съездил в ставку, теперь возвращаюсь. Ладно, что тут у нас?

– Ну… Атакуем…

– По вам не скажешь, – вот так о чужом косноязычии и узнаешь. Или это он так военную тайну хранит? – Где сейчас Савиньяк?

– Должен был… пойти в атаку.

– Проклятье, где он был, когда вы отъезжали?

– Вон там… – Сэц-Лумэль с готовностью ткнул рукой себе за спину. – Был бы рад вас проводить, но… должен доставить срочный приказ.

– Кому? – неужели бергеров нашли? Больше тут приказывать некому.

– Эээ, ааа… полковнику Аррижу.

К командующему пехотой левого фланга Савиньяк одного из своих адъютантов послал как раз перед тем, как отправить самого Дени в ставку. Конечно, могло возникнуть и новое дело, только позиции пехоты корнет давным-давно проскочил.

Догадка была дикой и подловатой, но она все ставила на свои места. Никакого приказа у Сэц-Лумэля не имелось, как и поручения. Мерзавец собрался удрать, потому что дела у Савиньяка дрянь, а умирать не хочется. В суматохе затеряться просто, а потом будет… потом. Главное уцелеть, дальше как-нибудь да отовремся.

– В таком случае, – старательно удивился Колиньяр – странно, что вы оказались именно здесь.

– Я… – ничего себе, как глазенки бегают! – похоже… выбрал не то направление.

– Да, в самом деле, очень похоже, – Дени широко и, как он надеялся, беспечно усмехнулся. – Что ж, корнет, придется вам помочь. Полковника Аррижа мы обязательно найдем. Следуйте за мной.

– Но вы же торопитесь!.. У вас важные сведения, а генерал Савиньяк…

– И опять вы правы. Что ж, едемте к генералу вместе. Готов поклясться, что Арриж, пока вы плутали, нашелся сам. Не тревожьтесь, вся ответственность на мне как на старшем по званию.

Кобылу Дени развернул, не дожидаясь ответа. Теперь шагом вперед с предполагаемым дезертиром за спиной. Ну, корнет, что будешь делать? Поставишь на то, что как всадник ты лучше? От Факела на своем сером ты бы ушел запросто, но Манча – мориска из конюшен Алвы, а не заметить сине-черный чепрак невозможно. А может, болван и впрямь заблудился в придорожниках, да и трусы порой в себя приходят. Сперва стало страшно, потом – стыдно.

Лошадиного топота позади не слыхать, зато коротко скрипнула кожа. Манча прижимает уши и хочет повернуть. Нет, милая, не оборачиваемся и ничего не замечаем. Так, что у нас дальше?.. Вроде бы шорох и уже без всяких «вроде» жужжание «часового» пистолетного замка. Ах ты ж гадина!

Не жди теньент чего-то подобного, точно схлопотал бы пулю в спину, но это если б не ждал…

Дени успел пригнуться и дать лошади шпоры за полмгновенья до выстрела. Теперь дернуть повод, разворачивая кобылу, одновременно выпрямляясь в седле и обнажая шпагу. Манча, словно понимая, что нужно, прыгает вперед сама, без приказа… А неудачливый стрелок засуетился, начал было совать пистолет в ольстру, не попал, выпустил рукоять и… за вторым, дрянь такая, полез, не за шпагой! Почти успел, только Колиньяр уже был рядом.

Пытаться отбивать клинком пули глупо, остается бить первым.

Привстав в стременах, Дени, спасибо генералу за науку, наклонился вперед и выбросил руку со шпагой, целя выше обреза нагрудника. Легкоконные шею с плечами доспехом не прикрывают, и Сэц-Лумэль свое получил. Всхлипнул, плеснул фонтанчиком крови из раны, выронил пистолет и повалился под копыта. Короткие судороги… Всё.

– Подонок! – Дени не выдержал, сплюнул. Покойник возле конских ног выглядел картинно, хоть сейчас на гравюру, но теньенту было не до мрачноватых гармоний.

4

Вестей, причем поганых, фок Варзов больше ждал с тыла, однако первым прибежал отправленный любоваться сражением Щеголь Франц.

– Вашмилость, – выпалил он, малость запыхавшись, – дурные сине-зеленые птицы не наступают ни здесь, ни дальше, а вот наши, которые конница… в атаку пошла. Бьется во всю мочь, может до самого главного негодного врага… который есть на поле боя, прорваться хочет. Наши всадники рубятся не хуже, чем делали сине-черные воители с далекого юга прошлым летом… Только сегодня наших мало… очень сильно меньше, чем этих… пришлецов имперских, которые…

– А пехота? – если бергера не перебивать, да еще дать отдышаться, он станет говорить обо всем по порядку, пока не доберется до главного. К зиме. – Где пехота?

– Наша – как должна была стоять, так и стоит, против сине-зеленой, которая множественная, – отдышавшийся Щеголь на глазах обретал достойную воителя степенность и многословие, – почти так, как было у нас в конце весны. Пешие птицы сильно давят наших, но это не самое нехорошее и опасное. Чуть не вся их вторая линия назад развернулась и делает наступление против нашей конницы… Это все сейчас происходит на лугу, который очень сухой и большой, и это хорошо, потому что на нем можно долго уворачиваться и хитрить, если уметь это делать. Только любая веревка имеет свой второй конец, и нашу конницу, если не произойдет ничего чудесного, зажмут, как получилось при Хённе, а тогда произошла большая и нехорошая беда.

Рейнхард только и смог, что кивнуть. Скученная, лишенная пространства для разгона, зажатая со всех сторон кавалерия – это и впрямь смерть. Зачем явно не склонному к самоубийству Савиньяку понадобилось без предупреждения срываться с места, никакой разведчик не объяснит, да не так уж оно и важно. Главное – задуманного постепенного отступления не будет. Значит, не будет и внезапного удара по преследующим отходящую кавалерию «павлинам». Но тогда за каким Змеем здесь торчать?

По-хорошему, нужно либо ждать, либо мчаться в ставку, и желательно самому – доложить об увиденном и запросить новый приказ. Должен же Манрик знать, что делать, только пока туда сгоняешь, пока обратно… А потом еще добираться, куда пошлют – тоже время. А куда, кстати, пошлют? Не в обоз же!

Собираясь с мыслями, Рейнхард обвел взглядом своих «капитанов». На насупленных рожах – всех четырех – отчетливо читалось: «там рубятся насмерть, а мы что? На кой вообще сюда шли?»

– Вы всё слышали? – спрашивая, фок Варзов уже знал, и что ему ответят, и что он прикажет. – Говорите.

– Смысла в нашей засаде больше нет никакого, – на этот раз Ульрих был предельно краток: если все ясно всем, зачем объяснять? Стоящий рядом Кнуд просто засопел и вперил взгляд в полковника. Приказы своего командира бергеры исполняют всегда. Они простоят, сколько велено, молча, без вопросов и тем более без советов. Скажут уйти – уйдут, но их внуки будут знать, что в жилах тех, кто проиграл у Каделы, текла не кровь, а собачья моча, и ведь не поспоришь.

– Раз нет приказов, – будничным тоном объявил Рейнхард, – думаем своей головой и решаем. Поднимайте людей.

5

Будь капитан Хейл один, он бы не выдержал, разразился б от охватившей его злости последними ругательствами, может, и кулаками бы потрясал, и Создателя хулил. Но когда на тебя смотрят под сотню парней, которых надо куда-то вести, поневоле зажмешь себя в тиски. Пусть до поры до времени думают, что все идет, как надо.

Стивен покосился туда, где парой минут назад реял полковой штандарт, и коротко рявкнул:

– Спускаемся и строимся прямо у подножья, не дальше. Выполнять!

Хмурые десятники без лишних вопросов кинулись к своим десяткам, лишь Варден на правах помощника задержался, но ничего не спросил. Стоял, холера такая, и ждал, словно от командира сейчас что-то зависело. Ну и дождался.

– Проследи, – ледяным тоном велел Хейл, – чтобы дальше подножья не разбежались.

Варден понял, что лучше убраться, и убрался, а, может, не понял и честно помчался выполнять приказ. Непонятный, тошный, но другого-то нет. Ну всё, зашевелились…

Суета, толкотня, резкие выкрики. «Быстрее, быстрее!..» Рота с топотом и звоном шустро сползает вниз по склону, держать ряды нет и в мыслях. Ладно хоть не бегом, а то вовсе бы в рыночную толпу превратились. Под ногу суется непонятно откуда взявшийся на холме корявый сук с бурыми увядшими листьями. Очень хочется пнуть, но пинающий сучья, камни, мешки офицер – дурной знак для подчиненных. Если нет сил ходить бодрячком, держи морду каменной, но не бесись. Не бесись, кому сказано!

Стивен спускался, глядя прямо перед собой и печатая шаг, будто на торжественном проходе. Те, кто оглядывался, его видели, а оглядывались многие. Командир отходит последним, с обнаженным клинком. Кто и когда это придумал, Хейл не представлял, но шпагу вытащил – тяжелый длинный клинок с надежно прикрывающим руку корзинчатым эфесом в простом «надорском» стиле, даже без простеньких украшений, допускавшихся ноймарами. Строгая красотка прошла с хозяином все три северные кампании, чудом не пропала при последнем ранении и теперь словно бы напоминала: «бывало и хуже». Ну да, бывало, именно поэтому сегодня так быть не должно.

Вот и подножье. Добрались быстро, но это было самым легким, дальше пришлось вместе с Варденом и десятниками орать, останавливая особо разогнавшихся. Остановили, перевели дух, вновь построились. Капитан трижды прошелся вдоль строя, теньент проверил задние шеренги. Вроде бы все на месте, вроде бы молодцы…

То, что отступать тоже надо уметь, Хейл понял в свой первый северный год, а теперь и сам научился, и людей своих научил, при взгляде на соседей это стало очевидным. Слева и справа с холма скатывались остальные роты полка. Порядка там было заметно меньше, а начальственного ора соответственно больше. Дальше – та же картина, вся пехота центра Второй Южной в спешке, вразнобой покидала позиции. Чтобы лучше видеть, Стивен поднялся по склону шагов на десять – полковой штандарт на новом месте уже укрепили, но полковника под ним не было. Убыл к соседям? К начальству?

– Что там с пушками? – подоспевший Варден силился разглядеть соседний холм. – Их-то хоть «павлинам» не оставили?

– Леворукий знает, – орудия были выкачены вперед, их так просто не утащить. – Поворачиваться и уходить на виду у неприятеля… без издержек не выходит.

– Любопытно, – приятель наверняка считал, что улыбается, но на самом деле скалился, – насколько смешно это безобразие выглядит с той стороны?

– От смеха «павлины» вряд ли помрут, – в свою очередь оскалился Стивен, – но повеселятся изрядно.

– А мы? Дальше-то что? Только на Леворукого со Змеем не кивай.

– Могу на Манрика. Хочешь?

Дурацкий разговор оборвался, не перейдя ни в смешки, ни в перебранку; наступило новое время ожидания, и отнюдь не в том духе, что проповедует церковь. Чтить никого не хотелось, а вот проклясть…

– Слушай, а если вверху, на гребне, возьмут и объявятся «павлины»? – опять не выдержал Варден. – А мы тут топчемся, ни вперед, ни назад?

Ответ у капитана имелся, причем вполне тянувший на богохульство.

Глава 3

1

Пехота левого крыла стояла, считай, там же, где она была, когда Дени отправлялся в ставку командующего. «Разлохмаченные», хоть и не слишком, баталии уступили часть поля «павлинам», потеряв шагов четыреста-пятьсот. Пришлось им и немного растянуть свои ряды, но больше на первый взгляд не изменилось ничего, впрочем, теньент не особо и вглядывался. Выбравшись из придорожникового сухостоя, он увидел знакомые штандарты и тут же погнал Манчу вперед. Узнавать, что происходит. Или не происходит, поскольку никакого «кипения битвы», или как там у поэтов, не наблюдалось.

Поэтичного вообще было мало, особенно когда пришлось пробираться лекарским обозом, куда как раз стаскивали раненых. Такого Колиньяр повидать еще не успел, хотя братец из своего Надора по горячим следам как-то и расписал. Все в точности так и оказалось – стоны, вопли, брань, запах крови и всякой дряни, обозные с окровавленными тряпками и ведрами бегают и орут, кое-как прикрытые трупы смирно лежат в сторонке. Хотелось побыстрей все это проскочить, а приходилось лавировать меж телегами и трупами, но все оказалось к лучшему. За очередной телегой Колиньяр столкнулся с адъютантом того самого Аррижа, которого якобы искал Сэц-Лумэль. Парень как раз проводил раненых и возвращался к своему полковнику, так что данное покойному дезертиру обещание отыскать командующего пехотой левого крыла Дени выполнил с легкостью, оставалось найти собственное начальство.

Склонившись с коня, целуют дам, но не расспрашивают старших по званию, даже если те – милейшие люди, а ты – герцогский сын и генеральский адъютант. Дени не только спешился, но и, пока полковник слушал про лекарский обоз, успел смахнуть пыль с рукавов и оглядеться. Радостно у знамени, мягко говоря, не было. На обычно благодушной физиономии Аррижа читалось явственное желание кого-то укусить, окружавшие полковника офицеры выглядели не веселее начальства.

– Ну, Дени, – Арриж угрюмо поправил шлем, – говорят, ты из ставки? Что там?

– Я доставил пакет и вручил его командующему, – сообщать о хватившем Манрика ударе теньент счел излишним. – Ответ обещали позднее. Господин полковник, поручение генерала Савиньяка я выполнил, теперь мой долг – присоединиться к нему. Не могли бы вы подсказать, где он сейчас может находиться?

– Только очень и очень приблизительно, – Арриж ткнул рукой куда-то меж знаменем и головой дюжего порученца. – Видишь? Хотя в эдакой сумятице только Леворукий что-то поймет, ну, может, еще его кошки…

Теньент честно проследил взглядом за указующим перстом: понять и впрямь не получалось. Нет, в пределах ближайших полутысячи шагов все было как на ладони – вот потрепанные, но не сломленные талигойские баталии и сразу за ними примерно такие же силы гайифцев. Тоже стоят, дух переводят. Хочется думать, что потрепаны они не меньше… А вот потом… Баталии второй линии, которым надлежало поддерживать «павлинью» атаку, отсутствовали, дальше лежал луг, на котором творилось то, что Арриж обозвал сумятицей. Когда Дени уезжал, там готовилась к очередному натиску имперская кавалерия, и именно туда собирался вести свои эскадроны Савиньяк. Видимо, повел, но с такого расстояния полускрытая пылью и дымом многотысячная конная свалка казалась каким-то очумевшим облаком, по недоразумению рухнувшим на землю. И попробуй, отыщи там хоть бы и генерала, да не просто глазами, издали, а пробейся к нему через все препоны.

– Господин полковник, где все же сейчас Савиньяк?

– Сам бы понять хотел… – Арриж всем телом повернулся к Дени, и взгляд у него был мрачным. – Когда генерал пошел вперед, «павлины» нас почти оставили в покое. Атака, хоть и сильная, здесь была всего одна. Теперь вот стоим, любуемся друг на друга, зато там… Сначала Савиньяк разметал тех, кто был перед ним, но на помощь тут же подтянулись эскадроны с другого края поля. Им тоже досталось, это я разобрать еще смог. Дальше только и было видно, как вступают в бой свежие силы, а потом еще и откуда-то из глубины пошли. Похоже, Каракис свой личный резерв двинул, а это вообще-то латники. Мало того, он свою пехоту второй линии развернул туда же, поэтому у нас здесь и ничья. До поры до времени… И вот что, Дени, ты свое дело сделал, дальше все зависит от Савиньяка с Манриком. Будь у тебя что-то важное, я б тебя, само собой, не держал, но сейчас тебе лучше остаться здесь. Под мою ответственность, разумеется.

– Господин полковник, я должен доложить об исполнении! – как же противно врать хорошим людям! – Ну, что… командующий… всё получил.

– Тут докладывай не докладывай… – Арриж явно переживал не только за адъютантов, но и за генералов. – Имперцев сейчас в два раза больше, и почти треть – латники. Охватывают с трех сторон, да и еще пехота с тыла… Савиньяк и сейчас мог бы отступить, вон, смотри, пути еще есть. Но нет, не отходит. Я достаточно давно воюю, чтобы понять: еще полчаса, ну, три четверти, и наших так зажмут, что мало кто прорвется. Тут только Создателя молить, чтобы генерал знал, что делает. Иначе – сначала их там, потом нас здесь, и хорошо, если этим все и обойдется…

– Господин полковник, – Савиньяк может знать, что делает, а может дожидаться вестей из ставки. Любых! – Какой путь мне лучше выбрать?

Арриж без лишних слов сунул теньенту в руки свою трубу:

– Смотри влево, – велел он тусклым голосом, – вон там, балкой, обойдешь их крайнюю баталию подальше, мушкеты не достанут. Потом забирай еще дальше в сторону, чтоб на их вторую линию не налететь. Ну а дальше уже не знаю, придется самому смотреть, где там кто. Удачи тебе… адъютант.

2

Первым странности на вершине опустевшей гряды заметил Варден, присвистнул и потребовал, чтоб начальство тоже взглянуло. Начальство нарочито зевнуло и обернулось. Оказалось, наверху выстроилась редкая цепочка фигурок, в руках ближайших можно было разглядеть нечто белое, не то шарфы, не то какие-то тряпки. Видимо, это что-то означало, но придумать ответ Стивен не успел. Глухо простучали копыта, и из-за молчаливой шеренги показался полковник; значит, и впрямь отъезжал, но куда? Точно не к Савиньяку, туда с парой адъютантов не прорваться, Значит в ставку или к командующему центром.

– Стивен, – спешиваться Пуэн и не подумал, – собирать вас всех нет времени. Прочь печали, мы атакуем!

– Где? – не выдержал капитан. – Кого?

– Видите, – кивнул в сторону вершины полковник, – сигнальщиков с флагами? Когда вместо белого поднимут черное, живо наверх. Стрелков – вперед. Подниметесь на гребень – «павлины» будут уже перед вами. Один или два залпа, уж как выйдет, и решительный удар. Ротам держать одну линию, сами должны понимать… Нужно опрокинуть этот птичник, размазать по склону, а остатки свалить в ручей. И еще. Как начнем, нас поддержат… Понятно?

– Да, сударь.

– Выполняйте.

Крапчатая полковничья кобыла, словно подтверждая приказ, фыркнула и шустро зарысила в сторону второй роты. Когда подпирало, Пуэн на субординацию плевал, за что, помимо всего прочего, его и ценили. Но выходит, весь этот балаган с отступлением затеяли, чтобы заставить осторожных гайифцев пойти вперед? А если бы они не полезли? Хотя чего сейчас голову над ерундой ломать, полезли же! Значит, кто-то сообразил правильно. А, к Змею! Сейчас главное – подняться наверх, не теряя строя.

– Всем выровняться, – когда надо, Варден шевелить подчиненных умел. – Кто при подъеме нарушит строй, наизнанку выверну! Все слышат? Там у гребня столкнемся с «павлинами». У нас должна быть железная стена, а не овечье стадо!

Рота не подвела. Черные полотнища в руках сигнальщиков – плащи офицерские небось располовинили – заполоскались ровно в тот миг, когда Стивен проорал:

– Стрелкам запалить фитили!

Сзади, за спиной строя, ударили полковые барабаны, задавая умеренный темп.

– Вперед! – показывая пример, капитан зашагал вверх по склону, на ходу проверяя ремень шлема – вошло в привычку после Лаутензее и той алебарды. – И всем слушать команды, глухие станут покойниками!

– Вперед, пошли, клячи хромоногие! – поддержали начальство десятники, и согласный топот сотен тяжелых башмаков подтвердил: пошли.

3

Искать Савиньяка следовало в гуще сражения. Сражение не потеряешь при всем желании, но гуща – понятие расплывчатое, да и не в гуще может оказаться весело. Нарвешься на «павлиний» разъезд и доложишь в итоге не генералу, а закатным кошкам. Допустить подобное Колиньяр не мог: Савиньяк должен знать, что бергеров потерял не только он, но и командующий, который в придачу захворал.

Поможет ли его доклад, Дени не думал, не его дело, но чем дальше он ехал, тем становилось неуютней. Ждать, что из-за любого холмика выскочат чужие всадники, было тошно, и все же теньент упорно следовал советам Аррижа. Прикрываясь разбросанными тут и там зарослями чего-то увядающего, обогнул гайифские баталии, и, не забывая оглядываться, порысил в указанную сторону. Вовремя, шагов за двести, заметил ту самую пехоту, что стояла у имперцев во второй линии. «Павлины» собирались действовать против вражеской конницы, поэтому назад не глядели и одинокого всадника не заметили, но пришлось давать еще один крюк, забирая дальше к опушке. Пусть расстояние и большое, из залпа в два-три десятка мушкетов пара пуль запросто может попасть не в человека, так в лошадь, и что тогда?

Теньент объехал выпиравший из ржавых придорожников бугорок в два человеческих роста, даже пригорком не назовешь, и внезапно оказался там, где хотел. Почти. Впереди, рукой подать, шла нешуточная рубка: знакомые кирасиры из валмонского полка выясняли отношения с паонскими «собратьями».

Вид сцепившихся эскадронов принес нешуточное облегчение – Савиньяк где-то поблизости, только что делать прямо сейчас? Вроде надо искать генерала, но воин, избегающий схватки? Но рыцарь, оставляющий соратников без помощи? Это не про Колиньяров, господа!

Благоразумия Дени хватило исключительно на то, чтоб наскоро проверить пистолеты. Сунув в ольстру последний, теньент тронул рукой шлем – порядок, сидит плотно; выдвинул и вернул в ножны шпагу. Ну, к кошкам вас, куры лазоревые!

Манча, все поняв верно, устремилась вперед. Навстречу пронеслась гнедая с пустым седлом, вид залитого красным черно-белого чепрака царапнул душу. Ничего, сейчас рассчитаемся! И даже есть с кем – прямо на глазах Дени выбравшийся из общей свалки «павлин» достал огромный, чуть не в пол-мушкета длиной, пистолет и, держа это чудище стволом вверх, принялся деловито выискивать себе цель. Ну наглец – прямо как на охоте дичь разглядывает… Все. Выбрал.

До «охотника» было далеко, шагов двадцать, они с Манчей не успевали. Дени торопливо – надо опередить! – рванул из ольстры пистолет, как-то навел, нажал на спуск. Грохнуло; чужой конь с пробившимся сквозь общий шум пронзительным ржаньем вскинулся на дыбы и тут же отбил задом – так и не успевший выстрелить седок выронил пистолет и кувыркнулся из седла. Вот ведь, целил в стрелка, угодил в невинную животину…

Лошадь, хромая, подается куда-то в сторону, «охотник» трясет башкой, пытается встать. Не выйдет, даже не думай! Шпага уже в руке, умница Манча приостанавливается, и наточенное лезвие с маху рассекает чужую шею. Один готов. С выстрелом получилось не очень, но зарубил-то хорошо!

Азарт – штука заразная. Больше не думая, верней, думая лишь о схватке, Колиньяр влетел в сражающуюся толпу. Отмахнулся от одного, не слишком удачно попытался рубануть другого, уворачиваясь от чужого удара, послал кобылу через какую-то кучу. Над ухом свистнуло, впереди сцепились двое, причем «павлин» противника явно теснил. Жаль, но помочь своему не вышло: очередной «сине-зеленый» был уже рядом. Этот попытался кольнуть, промахнулся, получил сзади по плечу и куда-то исчез. Справа ткнулся лицом в гриву свой; паонский кирасир развернулся, выискивая новую жертву, ну, сейчас я тебя… Замахнулся Дени просто шикарно, однако ударить не вышло. В ушах раздался звон, перед глазами всё поплыло…

Конское ржанье, хищное короткое чавканье… Кто-то поддерживает за плечо, из тумана выплывает усатая рожа. Вроде знакомая.

– Живы? За спиной следите лучше!

Спаситель пропадает в орущей, стреляющей, ржущей круговерти. Дени встряхивает головой, та отвечает глухой болью. Огреб, похоже, хорошо, но шлем выручил. И снова – удар, защита, ответный укол в бок… Манча крутится, почти танцует, не позволяя ударить в спину сразу двоим. Цвета, свои и чужие, скрежет стали о сталь, ставший жарким ветер… Сине-зеленый негодяй рубанул в плечо, закрылся, ответ поперек лица – есть! Имперец хватается за голову, но в седле держится, его рыжий уносит всадника из-под нового удара, и на этом, кажется, всё. Врагов вокруг нет, зато вовсю орут на талиг – «в ряды, в ряды, собраться!» Это что, выходит, мы победили? Наверное, раз «павлины» кончились первыми.

Голова почти прошла, зато кисть разнылась – похоже, принял на гарду пару-тройку хороших ударов и не заметил, зато Манчу даже не задело, значит, дальше поскачем. Выкупить бы ее потом! С Алвой о таком не заговоришь, но, может, генерала попросить, они ведь дружат…

– Дени?! Какими судьбами? С приказом к капитану, небось?

Надо же, Луи! Кираса помята, шлем сбит набок, правый рукав в лохмотья, зато рот до ушей. Он и в Лаик вечно ржал, особенно после поединков.

– Рад видеть, – в самом деле рад, без дураков. – Вообще-то мне к генералу, но если твой капитан знает, где его искать, то да, я к нему!

– Ха-ха, изящно сказано!

– Изящно, нет ли, но Савиньяка я найти должен.

– Ну в этом-то я тебе не хуже капитана помогу, – Луи привстал в стременах и завертел головой, – видишь вот те два дерева, рядом красного… макового много? Там и ищи. По крайней мере, перед этой атакой генерал был там.

4

Выглядели имперцы, ничего не скажешь, шикарно. Лес пик, «подлесок» алебард, до блеска начищенные кирасы и знаменитые «павлиньи» шлемы с широкими, опускающимися по бокам полями и переливчатой сине-зеленой окантовкой. Эмаль – штука недешевая, но золота в империи хватает, на что хотят, на то и тратят, и пусть их. Здесь и сейчас важней, что своих стрелков гайифцы вперед не выдвинули, красавцы так и топают группами по краям баталий. Ничего не скажешь, повезло!

Стивен, пригибаясь, отскочил от очень кстати выросшего у самого гребня разлапистого куста и припустился к своим. Имперцы были уже шагах в сорока от вершины, и подошедшим малость пораньше талигойцам времени хватало только на один залп. Если, конечно, «павлины» попрут вперед, а не покажут тут же спину, во что Хейлу не верилось: наглость сама собой не проходит, наглость надо выбивать, вырезать, выдавливать…

– Пора? – спрашивает глазами первый ряд. Резкий ветер вновь обдувает лицо, здесь, наверху, он чувствуется куда сильней, чем у подножья, но это сущая ерунда. Главное, дотащились, и дотащились вовремя!

– Стрелки`, – шпага с шелестом вновь покидает ножны; на сей раз, дорогая, ты, кажется, дождалась, – вперед!

Раздутые фитили уже вовсю дымят, ротные стрелки` выбегают вперед и буквально на последних шагах перед вершиной выстраиваются в две неровные шеренги.

Успели, даже лучше – подгадали, как кэналлийцы под Бересклеткой! Мало того, завидев высыпающих из-за гребня чужих пехотинцев, «павлины» невольно придерживают шаг, и талигойские стрелки первой шеренги без суеты поднимают мушкеты:

– Пли! – взмах шпаги и залп.

У врага валятся пикинеры первого ряда, достается и стрелкам. Справа и слева тоже трещат выстрелы, другие роты не отстают, они тоже добрались до верха и теперь вовсю «салютуют» гайифцам. Частокол вражеских пик вздрагивает и редеет, но не слишком. Строй и не подумал развалиться, только слышится тревожный галдеж в чужих рядах.

– Пли!

Еще залп – вторая шеренга разряжает мушкеты с не меньшим успехом, чем первая, и спешит укрыться за спинами пикинеров, времени на подготовку к новому выстрелу уже нет. Внизу звучат команды на гайи, бреши в своих шеренгах имперцы, считай, затянули, сейчас снова двинутся… двинулись вперед.

– Пошли! – рявкает и Хейл. Его возглас подхватывают соседи, и талигойская баталия трогается с места. Никакого бега, никакой торопливости, держать строй, плечом к плечу с соседями. Щетина пик опускается навстречу такому же свихнувшемуся ежу, но ползущему вверх.

Как же не хочется замедлять шаг, пропуская уходящих в бой вперед, но делать нечего. Сейчас место капитана позади и повыше, он должен видеть и своих ребят, и «павлинов», видеть и решать. А лезть в первые ряды просто из желания подраться, теша самолюбие – от таких глупостей Стивена отучили еще три года назад, в самом начале его боевой жизни.

«Ты не столичный вертопрах, которому главное – покрасоваться своим умением да лихостью»…

«Времена танов-единоборцев прошли…»

«Нет, если хочешь помереть неоперившимся птенцом, пожалуйста…»

«И чем быстрей, тем лучше»…

«В бою делай, что нужно, а не что хочется…»

«Надо – в одиночку геройствуешь в десяти шагах от твоего строя, надо – стоишь позади или сбоку…»

Ну вот он и стоит.

– Хорош, – восхищается Варден. – Была б подзорная труба, за генерала бы сошел.

– Подаришь – сойду.

Помощник хмыкает и уходит вперед. Ему можно. Последние несколько шагов и сразу взрыв ора и звериного воя с обеих сторон. Наконечники пик ищут уязвимые места на защищенных доспехом телах, стук, треск, первые вопли боли – началось. А ты стой тут даже без подзорной трубы.

Глава 4

1

Спуститься в глубокий овраг, когда и на тебе много железа, и в руках, не всякий сумеет, но для привычных к горам бергеров это не сложность, главное, чтобы склон держал. Здешние склоны доверия не вызывали, зато повезло с промоиной, которая с успехом заменила тропу, а дальше – вперед меж серовато-желтых растрескавшихся стен. Наверху синеет небесная полоса, под ногами пересохший ручей, впереди враги и долгожданный бой. Всему свое время. Сперва все обдумай, потом начинай действовать и не останавливайся, пока не исполнишь замысленное. О неудачах, решившись, не думают, сделав первый шаг, не останавливаются.

«И раз, и раз, и раз…»

Волчья рысь. Знаменитый «аллюр» бергеров – очень быстрый, прыгающий шаг или, если угодно, неторопливый бег, позволяет привычным к нему бойцам перемещаться быстро и далеко. И это при том, что «тяжелой пехотой» отряд Рейнхарда называли отнюдь не случайно: на каждом если не латный полудоспех, то хотя бы кольчуга с наклепанными стальными пластинами, наручи, шлем, у многих – небольшой кулачный щит, ну и оружие, конечно, без него все бессмысленно. Привычные скальные топоры, моргенштерны, укороченные алебарды, а у вожаков и тех, кто поудачливей – длинные мечи и редкие для пехоты диковинки – пистолеты. Вот чего почитай что и нет, так это мушкетов, два десятка на всю ораву, не до долгих перестрелок сейчас.

«И раз, и раз, и раз…»

Ушедшая вперед дюжина Щеголя должна уже быть возле выхода из оврага, еще столько же торскими оленями скачут поверху, поглядывая по сторонам и прикрывая колонну – неважно, что до врагов далеко, всякие неожиданности случаются, а они сейчас не к месту. Той, что уже случилась, вполне хватает… А ведь пока они тут топают, не видя ничего за высокими откосами, Савиньяк может исхитриться выйти из боя и вытащить своих людей из намечающейся ловушки. Хотя нет, желай генерал всего-навсего ударить, ошеломить и отскочить назад, он бы не повел за собой всю доверенную ему конницу, достало бы и пары знамен. Лишнего парень не сделает, с головой там все в порядке, значит, нужно понять, что он затеял, и помочь. Не зря же они вчера на пару сперва лазили по здешним холмам, а потом прикидывали, как ловчей зажать имперцев. И ведь отлично же все сложилось, а потом пошла какая-то чепуха. То ли старый маршал свихнулся, то ли гонцы пропали, хотя что теперь гадать и дергаться? Все сомнения перед боем от Врага, а его желательно посрамлять, и почему бы не на берегах Каделы? Началось не так, как задумано, зато кончится правильно.

«И раз, и раз, и раз…»

«Лоси», идущие «волчьей рысью», это прекрасно само по себе! Как и задержавшаяся на гербах память о морском прошлом. У бергеров – кораблик, у фок Варзов – косатка, при желании это можно счесть знаком судьбы и вестником удачи. Дед, когда просил руки племянницы маркграфа, так и сказал. Будущей родне это понравилось, хотя куда больше им понравилось, что жених на мечах уступал лишь брату невесты. Деву отдали заезжему воителю, и фок Варзов, оставшись талигойцами, стали немного бергерами. Это могло пригодиться, и это пригодилось, когда загорелось на агарийской границе, вот тогда-то маркграф и оторвал от сердца еще полторы тысячи бойцов. Ну в самом деле, не отставать же северу от юга, а кэналлийцы два года выручали Придду.

Впереди – заминка. Спины перед глазами вздрагивают и останавливаются, похоже, вернулись разведчики. Ну, вот и конец пробежки. Как и думалось, у горла оврага спокойно, чужих рядом нет. Не рядом – есть.

– На пригорке, который будет прямо напротив нас, когда мы выйдем из оврага, – докладывает Щеголь, – стоит не очень большой отряд, который караулит выход из оврага, из которого мы выйдем. От нас до этих птиц без перьев шагов семьсот-восемьсот, но по ровному месту, по которому подобраться тихо не выйдет, потому что…

– Я услышал, – мелкий отряд – ерунда, он не остановит и даже не задержит. Пошлют сообщить своим, ну так мы, когда пойдем вперед, всем о себе доложим сами. – Как там дальше?

– Там очень серьезно бьются. Сине-зеленых проходимцев, на которых нападают наши всадники, стало больше. Мы были слишком далеко, чтобы посчитать тех, кто подошел, но они занимают больше места, чем раньше, сильно давят и продвигаются вперед, на что смотреть воителям издали недостойно.

Всё, как и ожидалось: Савиньяк не ушел, «павлины» подошли. Ошибки не было, а если была, то не твоя.

– Мой приказ, – сосчитать по бергерской традиции до четырех, поднять взгляд на знамя Горной марки и тут же перевести на застывших рядом «капитанов». – Выходим в поле колонной, все четыре дружины одна за другой, и вперед «волчьей рысью». Ульрих с «Корабликом» – в первом ряду, я – у своего флага, со мной Отто. По моему сигналу разворачиваемся в «стену» и втаптываем этих… пернатых, которых никто в Талиг не звал, в землю вместе с их пиками. Сперва все, как обычно, дальше – посмотрим, но главное помочь нашей коннице.

Согласно наклоненные головы и молчание. Малыш Кнуд, самый молодой и безбашенный из четверки «капитанов», покачивает в лапищах свой «скальник», словно прикидывая – кому первому и куда он загонит с размаха тяжелое лезвие. Остальные просто играют желваками на скулах. То, что «дурных птиц» заметно больше, никого не волнует, на физиономиях лишь предвкушение доброй кровавой драки. Себя Рейнхард видеть не мог, но подозревал, что от своих «лосей» он отличается не слишком.

2

– Вперед! – и три высоко поднятых привычными ручищами знамени – «Победитель дракона», бергерский «Кораблик» и личный штандарт фок Варзов с хищной косаткой – выплывают из гостеприимного оврага. Четверть дела сделана, самая долгая и при этом самая легкая.

С примеченного разведкой пригорка заполошно голосит сигнальный горн, еще и гонца, небось, к начальству погнали, но это все в стороне, броску не помешает.

«И раз, и раз, и раз…»

Железная гусеница с острой щетиной, шустро шевеля сотнями ножек, стремительно пересекает сухое ровное поле. Ей никто не мешает – кто увидел, слишком слаб или в стороне, а кто способен быстро выдвинуться навстречу – просто не замечает, увязнув в серии жестких кавалерийских стычек с закусившим удила Савиньяком. А гусеница времени не теряет, старается, ползет изо всех сил, споро ползет и при этом тихо. Ни рева боевых рогов, ни древних кличей. В бой пойдем открыто и честно, как положено, но сперва подберемся поближе.

Что бы ни затевал Манрик, сейчас важней выручить конницу, а с маршалом и его замыслами позже разберемся. На пару с Савиньяком. Бывают же такие, позавчера первый раз вживую увидел, а кажется, всю жизнь знаешь… Но даже влети в такую заваруху какой-нибудь надутый болван, это бы ничего не изменило. Своих не бросают, иначе кем ты сам будешь?

«И раз, и раз, и раз…»

Всё. Увидели. Имперская пехота, перекрывавшая талигойцам пути отхода, соизволила глянуть себе за спину и засуетилась. Ну что, развернутся к новому противнику целиком или решат, что смогут и атаку пехоты отразить, и кавалерии не дать из кольца вырваться?

Топот сотен ног, хруст сухих стеблей, но железо почти не гремит – у опытного бойца все подогнано и подтянуто как надо. В небе не облачка, ясно, ветрено, сухо, для хорошей рукопашной лучше не придумаешь.

«И раз, и раз, и раз…»

Теперь имперские командиры могут разглядеть и знамена приближающегося отряда, и самих бойцов. Они не увидят одинаковых плащей, одежды гербовых талигойских цветов, но и пестрота рыцарского прошлого в глаза тоже не ударит. Строй весь какой-то серо-стальной с черно-коричневым обрамлением. Доспехи разные, оружие – тоже: то ли банда какая-то наемная, то ли ополчение из глухой талигойской провинции. Вот только пусть и неполных, но доспехов, настоящих, давно отринутых пехотой просвещенных краев, в этой «банде» чересчур много…

Ага, разделяются, хвосты павлиньи, разделяются! Видать, рассмотрели непонятную пехоту в зрительные трубы, прикинули её численность и решили: с этими справимся и половиной наших сил. Это вы зря, только откуда вам знать, кто на вас выскочил? На юге с такими врагами имперцам дела иметь еще не доводилось.

А что стрелки`? Может, оставите против конницы, ведь она более опасна? Если что, люди у вас достаточно вышколены, чтобы быстро перестроиться, а этот самый Каракис вроде бы хочет не дать врагам уйти. Ну так не давайте! Неважно, что эти дурные талигойцы не помышляют о бегстве, а упорно атакуют. Может ведь и в их головы прийти здравая мысль – отступить, спасая свои жизни.

«И раз, и раз, и раз…»

Так, вот теперь, кажется, пора.

– Отто, давай!

Бегущий рядом с командиром сигнальщик срывает с пояса рог и останавливается. Тягучий, пронзительный и чуть гнусавый звук плывет над рядами бодро рысящих бергеров. Бойцы Ульриха чуть придерживают шаг, колонна на ходу, не смешиваясь и не разрывая строя, начинает перестраиваться в линию баталий. Пусть не идеально выверенно и одновременно, но и так сойдет. До «сине-зеленых» еще шагов двести, но бергеры уже выстроились «стеной». Пусть она и короче линии гайифских пикинеров, не для поединков один на один явились, так что весело будет. Особенно тем, кто непривычен.

3

В деле своего генерала Дени еще не видел, но репутация Савиньяка не слишком обнадеживала. В том смысле, что на одном месте он не сидел, и пока адъютант по указке однокорытника гнал к «вот этим вот двум деревьям», запросто мог куда-то умчаться. Колиньяр почти приготовился к продолжению погони, но ему повезло. Охранявшие начальство «маковые», то есть кирасиры из Старой Эпинэ, никуда не делись: так и стояли, приводя себя в порядок после боя. Генеральского адъютанта они признали даже на чужой лошади и без лишних слов расступились, пропуская к пригорку, на склоне которого в отдельную кучу сбилось десятка два разномастных всадников. Кто-то в алом на буланом коне рванул навстречу Дени. По жесту, удержавшему свиту на месте, теньент узнал Савиньяка, похоже, тот решил выслушать новости без свидетелей.

Красно-гнедой Фульгат, вечно задиравший беднягу Факела, куда-то делся, под генералом был незнакомый полумориск, а сам Савиньяк выглядел, мягко говоря, не целее парней из собственной охраны. Наполовину срезанный султан на шлеме, сбитый на сторону правый наплечник, приличная вмятина на кирасе, на щеке – свежие ссадины, а вот взгляд спокойный и чуть ли не веселый. Особенно в сравнении с некоторыми в ставке.

– Маркиза Алвасете ты нашел, – первым делом генерал растрепал гриву потянувшейся к нему Манчи, – а Манрика?

– Ваш рапорт доставлен, – надо сосредоточиться на главном, на главном, а не на измятых доспехах! – Маршал прочел и почувствовал себя скверно, возникла опасность удара…

– К кому перешло, если перешло, командование, и как ты добыл Манчу?

– Когда я уезжал, лекарь собирался пускать маршалу кровь. Кракл… Генерал Кракл велел мне немедленно возвращаться к вам и передать, что надлежащие меры в случае необходимости будут приняты, а пока… пока надлежит удерживать имеющиеся позиции. Факела я почти загнал и хотел попросить свежую лошадь, но люди из свиты Алвы привели Манчу.

– Алонсо… Генерал Алва ваш разговор с Краклом слышал?

– Да, но ничего не сказал.

– Так сказано же все было. «Удерживать позиции в ожидании надлежащих мер…» – Савиньяк дернул плечом и внезапно поморщился, – Леворукий бы побрал этого умельца! И ведь еще и уйти смог, тварь такая… Давай дальше.

О том, что времени у них здесь явно не море, генерал не напомнил, Дени это и сам понимал. Куда ни глянь – павлиньи знамена и эскадроны под ними. Пока топчутся в отдалении, но двинуться могут в любой момент.

– По совету, – как же это у кэналлийцев называется-то? – помощника генерала Алва я сперва поехал вокруг оврага. Потом пришлось заехать в расположение полков Аррижа, чтоб узнать дорогу.

– Там было тихо?

– Во время моего присутствия – да. Я отправился в указанном полковником Аррижем направлении и… принял участие в стычке валмонцев с гайифскими кирасирами.

– Обход «павлинам» не удался?

– Да, они убрались назад и сейчас считают выщипанные перья.

– Перья – дело наживное, – Савиньяк развернул своего буланого, словно давая понять, что доклад окончен. – Как тебе странствовалось в одиночку?

Как странствовалось? Генерал и прежде ставил в тупик вопросами, на которые начальству, даже лучшему, до конца честно не ответишь. Вот братцу Жоржу Дени вывалил бы все, начиная с подонка Сэц-Лумэля…

– Я бы… предпочел сражаться плечом к плечу с товарищами.

– А вот доблестные рыцари в старину так путешествовали чуть ли не с удовольствием. Если верить балладам.

– Каким? – растерялся Дени, никак такого поворота не ожидавший. – Мой генерал, прошу простить.

– В юности мне хотелось в балладу погероичней, теперь как-то не слишком… – Савиньяк опять неловко повел плечом и замолчал, хотя когда от тебя в десятке шагов свита, а в паре сотен – враги, не до откровенностей.

Генерал с адъютантом ехали голова в голову. Шагом, но разговор был окончен. Ветер принес и тут же поволок дальше дымную тучу, прихватив заодно ворох похожих на сердечки листьев. Деревья, под которыми топталась немногочисленная свита, оказались тополями, только не пирамидальными, а разлапистыми. На юге много тополей…

С десяток легкораненых, сменивших былых порученцев и адъютантов, и четверо полковников, двое изрядно ободранных и двое чистеньких, до поры до времени придержанных, подались вперед. Ничего, «павлинов» хватит на всех.

– Нового приказа не поступило, – спокойно сообщил напрягшейся свите Савиньяк, – соответственно продолжаем делать то же, что и делали. Могу лишь добавить, что спустя некоторое время нас поддержат.

– Господин командующий, – подал голос командир пока еще резервного полка – могу я уточнить, спустя какое именно время?

– Некоторое, – любезно повторил господин генерал и, не глядя, протянул здоровую руку, в которую незнакомый порученец с обвязанной головой тут же вложил порядком исцарапанную зрительную трубу.

С холмика под тополями открывался неплохой вид на окрестные луга, и Дени безо всякой трубы насчитал дюжину с лишним гайифских знамен. Значит, всадников тысяч пять с половиной, если не больше. Против трех тысяч. С таким преимуществом имперцы просто не могут не осмелеть.

– Не так все и плохо, как могло быть, – Савиньяк опустил трубу и усмехнулся. – Каракис, как и положено доверенному стратегу, обстоятелен и осторожен, а это нынче империи не на пользу. Что ж, господа, имперская кавалерия отсюда никуда не должна уйти, значит, она не уйдет.

4

«Вперед, – требовал рог, – в бой!», но поспешать можно и медленно. Волчья рысь свое дело сделала, теперь бергеры шли на врага мерным шагом, не торопясь. Полторы сотни шагов, сотня…

Гайифские пики слаженно опустились, создав перед строем смертоносную, почти непроницаемую завесу. При виде десятков копейных жал, казалось, глядящих ему прямо в лицо, фок Варзов лишь усмехнулся – нет оружия и способов его применения, побеждающих всегда и везде. Сейчас «павлины» поймут, с чем и кем столкнулись, но будет поздно. Пятнадцать шагов, пора… стук опустившегося забрала, и мир сужается до неширокой светлой полосы на темном фоне.

– Агмар-р-р-рен! – рев вырывается из глотки Ульриха и, подхваченный соседями, волной катится дальше вдоль строя. Мерный шаг сменяется мощным рывком. Неуклюжий с виду медведь способен кинуться на охотника молнией, и если тот оплошает… Бергеры и кидаются. Мгновения стремительного бега и удар! Пик много, их наконечники в порядке, как и сжимающие древки руки, но добрую сталь горских лат так не пробить. Торс, шея, плечи, лицо – все закрыто. В первых двух шеренгах нет слабозащищенных и нет слабых, только такие вот бронированные «лоси». Прочие пока сзади, ждут, когда им проложат путь сквозь лес вражеских пик.

Эти пики бессильно тычутся в грудь и живот, скользят по забралу, пытаются если не пробить, так хотя бы остановить… Только «призраки прошлого» не желают останавливаться, они рвутся вперед, при этом стараясь всячески увернуться, пропустить очередной наконечник мимо себя, отклонить древко рукой в сторону, прихватить сразу два-три и зажать стальной хваткой, при возможности – сбить вниз, воткнув в землю, и, если хватит силы, сломать. А сила есть, и немалая, ведь первые два ряда – отборные силачи. Рейнхард может собой гордиться, он на равных сражается плечом к плечу с этими, как они любят говорить, «достойными воителями».

– Ха-а! – из-за спины прилетает молодецкий удар алебардой, хруст, и на землю падают обломки сразу двух пик, которые Рейнхард сумел зажать на своем плече, как на наковальне. Ну да, пришлось присесть, чтоб удержаться на ногах, а тут опять в живот тычут, и в лицо тоже. Но редеет этот змеев «частокол», редеет! Что-то сломано, выбито, просто по-наглому выдернуто из рук, и вот уже видно, как в открывшиеся бреши лезут парни полегче и попроворней, вот-вот доберутся до «живого мяса» и тогда пойдет настоящее веселье.

Резаться в ближнем бою, грудь в грудь с серьезно одоспешенным зверьем имперцы явно не желали и все заметнее начинали подаваться назад.

Еще один наконечник, скрежетнув по ожерелку, ушел куда-то вбок, и Рейнхард даже не понял, почуял – вот прямо сейчас его ничто не сдерживает. Кроме полковничьей перевязи, но у бергеров полковники тоже люди, в смысле воители. Они не взирают на битву свысока, они дерутся.

Полковник прыжком ринулся вперед, раздвигая оставшиеся не у дел пики латными плечами. Шаг, второй и вот он, гайифец, на расстоянии удара. Еще злые и уже испуганные глаза под козырьком шлема, выпустившая бесполезное древко рука тянется за шпагой, только поздно – талигоец в быстром выпаде выбрасывает руку с мечом вперед. Острие клинка почти без усилий входит сине-зеленому под нижнюю челюсть. Удар ногой отбрасывает умирающего на «павлина» во втором ряду, тут же короткий замах и косой удар по пикинеру слева, в удобно открытое плечо… И сразу же мах вправо, по руке, не убить так ранить, лишь бы расширить брешь во вражеском строю.

Где-то рядом перекрывает общий гвалт знакомый рык Ульриха, вот и Длинный прорвался. Вторым! Глазеть по сторонам некогда, любимый полуторник ищет добычу и находит, работы много, очень. Бергерский прадед-воитель правнуком был бы сегодня доволен, а со здешним маршалом потом объяснимся. К победителям не придираются, а изменившийся шум боя подсказывает – все идет просто отлично.

5

Что сейчас придется еще труднее, Дени понимал. Враги надвигались с трех сторон, хорошо хоть у имперской пехоты что-то случилось, и она так и не присоединилась к «танцам на лугу». Савиньяк же людей уводить явно не собирался, значит, партия до конца не доиграна.

Мотаясь по полю и рядом с генералом, и отдельно от него, Дени даже без подсказки уяснил смысл устроенных «плясок». Стягивая на себя все новые и новые конные полки противника, Савиньяк треножил их цепочками коротких, яростных, но по большому счету мало что решающих стычек. Размениваясь на них, «павлины» впустую тратили время и силы, отложив всякие мечты о решающей атаке и обходе. Не позволял генерал и втравить себя в затяжной бой, управляясь со своими эскадронами, как умелый жонглер: нанес быстрый неожиданный удар и тут же отскочил куда-то в сторону, благо пространство пока позволяло. Талигойцы раз за разом опережали имперцев, не давая им действовать согласованно, вот и не получилось у «павлинов» как следует зажать наглецов, хотя сил и хватало. То ли у гайифской конницы не имелось здесь единого начальника, то ли имеющийся слишком медленно думал, но выигрыш явно был за Талигом.

Это грело душу, только и люди, и лошади уставали все сильнее. Потери росли, место для маневра съеживалось; «маковых» вокруг генерала стало меньше чуть ли не на четверть, в других полках дела обстояли не лучше, а вот ряды конницы под золотистыми имперскими знаменами не сказать, чтоб сильно поредели. То, что Савиньяка рано или поздно зажмут намертво, понимал Дени, понимали полковники и капитаны, понимали, кажется, все. Талант, опыт и удача генерала этот момент отодвигали, но не до бесконечности же… Ну и ладно! Важным, по-настоящему важным, было одно – вот это «поздно», хватит ли его командованию Второй Южной, кто бы ни сменил старика Манрика, чтобы разобраться в происходящем и переиграть партию? Лучше бы хватило. По воле Создателя или Леворукого, Дени сейчас было без разницы.

– Рысью марш!

В этот раз Савиньяк собрал все оставшиеся силы в единый кулак, целя в одно место – в стык между центром и левым крылом вражеского построения. Там, судя по цветам и штандартам, было больше легкой конницы. Если пробить их линию, выскочить в тыл, на простор, танец продолжится. Значит, прорвемся.

– Вперед!

Стремительно растущие фигурки чужих всадников, редкие выстрелы с обеих сторон; интересно, хоть кто-то куда-нибудь на скаку попал? Алое ударяется о сине-зеленое, вскипая разноцветной пеной коротких стычек. С первым несущимся навстречу врагом Дени даже обменяться ударами не успел – тот пронесся мимо. Ну и Леворукий с тобой, здесь на всех хватит.

В лицо летит чужой клинок. Отбил и тут же укол в ответ: времени на замах просто не остается. Не попал, но отогнал. Одно слово легкоконник – и сам мелочь, и лошадка хлипкая. Следующий был экипирован посолиднее – с ним Дени завяз на три или четыре удара. Шпагой «павлин» орудовал быстро и ловко, но проглядел, когда Манча подалась вперед, сокращая расстояние, вот и получил в подмышку вскинутой на замахе руки.

Еще один кирасир… Тут помог «маковый», вынырнул сбоку и отвлек внимание, так что рубим под обрез шлема. Есть! А вот это уже скверно. Разворачивая кобылу, теньент вдруг четко разглядел шагах в пяти от себя паонского рейтара, и дуло его пистолета уставилось теньенту прямо в лицо. Как он успел скользнуть с седла вбок, свесившись чуть не до земли, Дени сам не понял – видел такой трюк в исполнении Савиньяка, но повторить даже не пытался, однако сейчас от выстрела как-то ушел… Чтобы лицом к лицу столкнуться с «павлином»-латником. Да ты-то здесь откуда взялся?!

Осадил Манчу, пятясь, силясь сообразить, что делать. Это в чистом поле тяжеловооруженного мерзавца можно взять скоростью и проворством, а в этакой тесноте? Пистолеты давно разряжены… Куда ж тебя, кошачьего сына, бить?

Рейтарские доспехи в империи клепают надежные, уязвимых мест мало, и еще поди до них доберись. А вот латник медлить не стал и уже атаковал. Первый удар пришлось принять на клинок, в последний момент гад довернул кисть, и его тяжеленный палаш, скользнув вдоль клинка, с маху врезался в чужую гарду. Кисть дернуло здорово, но руку Колиньяр удержал. Попробовал ткнуть в лицо, в щель решетки забрала, не попал. Ответный удар пришелся по шлему. Дени еще успел пригнуть голову, его здорово мотануло, и правая нога таки потеряла стремя. Восстановить равновесие опытный противник не позволил. Мгновенно последовавший тяжелый удар обрушился на неловкую защиту, Дени едва не вынесло из седла, а его руку со шпагой отбросило в сторону.

Сейчас добьет…

Спасение пришло в последний момент: на них выскочил кто-то из валмоновцев и, не мудрствуя лукаво, выпалил из пистолета латнику в лицо, то есть в забрало, отчего гайифца откинуло на круп его лошади. Доспех, конечно, хорошо, но он же тяжелый и…

Ехидная мысль пропала, пропало вообще все, правда, потом вернулось вместе с пляшущей по всей спине болью и вороным лошадиным боком. На совесть выученная мориска встала над упавшим всадником, оберегая. Хоть не затопчут… Но лучше все-таки сесть. Это получилось, пусть и заняло лет десять, никак не меньше. Схватка успела отодвинуться, вокруг вроде стало посвободней, затем появились конские ноги в белых, заляпанных кровью чулочках и тут же рядом возникли гнедые. Сил поднять голову не было, но Манча стояла спокойно. Свои?.. Гнедые ноги отступили, давая дорогу черным, переходящим в золотистые.

– Поднимите Колиньяра.

Тут не взглянуть вверх было нельзя, и Дени заставил-таки себя поднять голову. Так и есть, генерал. Доспех стал еще более побитым, султан со шлема исчез вовсе, а в остальном вроде ничего.

– Я сам… – еще не хватало, чтоб его таскали, как мешок!

Дени завозился на земле и таки исхитрился рывком встать на одно колено, правда, чудом не взвыв. На повторный подвиг его бы уже не хватило, но успевший спешиться дюжий валмонец слушал не адъютанта, а командующего. Все, что требовалось от Колиньяра, это не завопить, пока его ставили на ноги, и он не завопил. Зверски болело все, кроме разве что ушей, но ноги держали, пусть и тряслись.

– К вечеру отойдешь, – Савиньяк ободряюще кивнул. Наверное, он хотел улыбнуться, но улыбка превратилась в гримасу. Генерал скосил глаза на свое правое плечо, все-таки улыбнулся и завернул коня, возвращаясь в бой.

Часть вторая

Глава 1

1

Каракис таки поверил. И часа не прошло, как стремление к явной и весомой победе перевесило столь свойственную паонским стратегам осмотрительность. Гайифская пехота и в центре, и на правом крыле двинулась занимать «брошенные» талигойцами высоты, нарвалась на встречный удар и теперь уже никуда не денется. Попались, пестрохвостые!

Перестрелять, переловить, на худой конец, выгнать залетевших в чужой сад павлинов не штука, была бы сноровка и не путался б под ногами глуповатый хозяин сада. Маркиз Алвасете с невозмутимой миной выслушал доклад о начавшемся бое и, не замечая чужих тревожных взглядов, небрежно бросил раскрасневшемуся от скачки вестнику:

– Быстро к рэю Алонсо. Скажи, время пришло. Меня он найдет наверху, там же, где были утром.

Кэналлийцам отдают приказания на кэналлийском, но теперь пора переходить на талиг. Вежливо – хоть на ногу наступить и тянуло – обогнув торчащего на пути Кракла, Алва отодвинул бровастого врача и щелкнул каблуками перед никнущим в своем кресле командующим.

– Что там? – кровопускание убавило Манрику румянца, но не тревоги. – Что?!

– Донесение от оставленных мной наблюдателей. Каракис, как мы с вами и рассчитывали, атаковал по всей линии холмов. Идет бой, из которого имперцам без нашего разрешения не выйти.

– А что бергеры и Савиньяк?

– Савиньяк держится, бергеров ищут, – уже должны найти, если те в самом деле сквозь землю не провалились. – Господин маршал, я не могу далее оставаться в ставке. Эгуэстрос ведет в бой кровь соберано.

– Да-да… – Манрик утер выступившую на лбу испарину изумрудным с розовой монограммой платком. – Конечно… Я буду ждать вестей.

– Вы будете отдыхать. О победе я вам, само собой, доложу.

– О победе? – маршал попытался что-то проглотить, но оно, похоже, застряло в горле. – Маркиз, боюсь, вы торопитесь!

– Отнюдь нет, все, как принято писать в донесениях, развивается согласно намеченному плану, – и ведь в самом деле так и есть! – Сражение продлится еще пару часов, не меньше. Вы просто отлично отдохнете.

– Надеюсь, вы знаете, что делаете…

– Знаю. За своих головорезов я отвечаю, что до прочих, то в случае необходимости придется действовать от вашего имени. Не волнуйтесь, если что-то пойдет не так, вы скажете, что это было моим самоуправством.

– Нет, маркиз! – разволновавшийся командующий аж выронил свой платочек, пришлось поднимать. – Это было бы с моей стороны… непорядочно. Кракл подготовит соответствующий приказ… о передаче вам моих полномочий… Всех.

– Стоит ли?

– Я тоже знаю, что делаю! – надо же, старик умеет сверкать глазами… – Позовите Кракла и отправляйтесь… исполнять свой долг.

– Пять минут долг потерпит.

– Составление приказа… требует времени.

– Времени требует Кракл.

В Багряных Землях приказы предельно кратки. Две одинаковых записки из десятка слов Алонсо накатал быстрей, чем командующий прочел одну. Похожее выражение Алва наблюдал на лице оказавшейся в Алвасете благородной дамы, осознавшей, что можно появляться на людях с открытыми щиколотками.

– Почему… почему приказа два?

– Один может мне понадобиться по ходу дела, второй пусть остается у вас. На всякий случай. Отдыхайте, сейчас вам принесут успокоительное.

– Маркиз, но вы в самом деле уверены в успехе?

– Я в нем уверен со вчерашнего вечера, – об утренней дыре в своей самой уверенности Алонсо благоразумно умолчал, тем более что дыра эта почти затянулась. – У нас несколько поменялась диспозиция, только и всего.

Бровастый лекарь возник по первому же знаку, прервав грозящие затянуться объяснения, явно излишние. Манрик уже сделал все, что от него требовалось – расхворался, отозвал с позиций тугодума Ожери, согласился на ложный отход и, наконец, по доброй воле подмахнул приказ о полной передаче командования до конца сражения. Теперь старику лишь пить успокоительное и ждать, а весь спрос с тебя. Ну и с того, кто вывел из игры бергеров, если, конечно, вывел.

– Господа, командующий отдыхает, – Алва обвел взглядом рассевшуюся на барабанах четверку генералов и топтавшихся за их спинами полковников. – Не стоит его тревожить, к тому же армией теперь командую я. Прошу вас соблюдать спокойствие и должным образом исполнять приказы.

Четыре растерянных и недовольных лица, нет, все же три, одноглазый артиллерист скорее рад. Логично. Ожери и Люра после рапорта Арно только и могли, что блеять о том, что они с самого начала предлагали отойти за Каделу, Кракл почти расточился, а Понси требовал немедленно атаковать, пусть и вопреки здравому смыслу.

– Я бы предпочел услышать о ваших полномочиях лично от маршала, – Ожери командовал центром, по правилам замещать расхворавшегося Манрика надлежало именно ему, но по правилам сегодня только и выйдет, что проиграть.

– Вы можете об оных полномочиях прочесть. – Обстановка к шуточкам не располагала, но предъявляя приказ, Алонсо не хохотнул лишь чудом.

– Это вызывает сомнения! – В поисках поддержки Ожери перебегал глазами с Кракла на Люра и обратно, но оба полководца молчали. – Приказ не может так выглядеть! Я буду вынужден… Вынужден настаивать на получении… на удостоверении этой… странной бумаги. Пусть врач ответит, способен… мог ли командующий… в его нынешнем состоянии…

– Попробуйте, – Алонсо сунул «странную бумагу» в поясной морисский футляр и слегка поклонился. – Маршал, несомненно, будет, гм, растроган вашей заботой.

Вообще-то место Ожери при его полках, но он же тогда, чего доброго, командовать по собственному разумению начнет. Нет уж! Пусть лучше здесь посидит, с собратьями во Ожидании.

– И все же мне непонятно, почему с командующим говорит лишь маркиз Алвасете. Если только говорит…

– Манрик в порядке! – бухнул сразу главным калибром Понси. – И в своем уме. Что бы там вам ни казалось!

– Вы не так поняли!.. Я вовсе не имел в виду! И все же…

– Увы, ничем больше помочь не могу. – Дьегаррон скоро будет на месте, так что пора. Во всех смыслах. – До встречи, господа. Если вы чувствуете себя обделенными, можете распорядиться об обеде.

Три молчания и один довольный смех. Как мало некоторым нужно для счастья.

2

– Рр-а-а-а! Агмарррен!

Взмах, подшаг, косой удар, ломающий подставленный клинок, и тут же укол из нижнего положения. С проколотым бедром не подерешься, и идущий рядом с вожаком Отто тут же добавляет имперцу по склоненной голове своим «скальником». Сосед покойного, судя по укороченной алебарде и значку-павлинчику, офицер, пытается отплатить Рейнхарду и, хитрец эдакий, метит в ноги. Но на то ж у нас и Ульрих за правым плечом – одна алебарда сбивает другую вниз и тут же обратным ударом сносит гайифцу, считай, полбашки. Бой продолжается.

Рейнхард, Ульрих и Отто, выстроившись маленьким клином, прорубались сквозь сине-зеленые шеренги упорно и неотвратимо. Полуторник Рейнхарда без устали обрушивал удар за ударом на всех, кто имел несчастие заступить полковнику путь. Защиты оружием сносились, как хижина на склоне каким-нибудь оползнем, неудачники валились с разрубленными шеями и отсеченными руками, их соседи, боясь остаться без поддержки, отступали, но еще не бежали.

После того, как бергеры, разметав завесу из пик, сошлись с имперцами в ближнем бою, те слабины все же не дали. Где могли – пускали в ход алебарды, бились шпагами и тесаками, кто-то и кинжалом пытался отмахиваться. Только в мясорубке, где строй то и дело ломается, а ряды бойцов перемешиваются, слишком многое зависит от силы и опыта каждого. С этим у «лосей» фок Варзов дело обстояло не в пример лучше, и сине-зеленые постепенно подавались назад, несмотря на численное преимущество, которое всё еще сохранялось за ними. Рейнхард даже не видел, чувствовал: еще немного, десятка два шагов, полсотни трупов – и вражеская баталия, исчерпав свой запас прочности, начнет рассыпаться, как сухой песок. Кончится, испарится боевой дух, благодаря которому «павлины» пока держатся как единое целое, и всё. Каждый будет думать только о своем спасении, а оно в бегстве, и побежит. Побегут… Но для этого надо еще немного постараться.

– Агмар-ррен!

Отто спотыкается о какой-то обрубок, но не падает, выравнивается. Секундная задержка, идем дальше.

Здоровенный павлинище, такому бы в первой шеренге встать, а он в середке болтается, пробует достать издали, руки-то длинные… Были. А этот, в измятом шлеме, таки исхитряется ткнуть, но доспех выдерживает, а второму тычку уже не бывать.

Впереди, совсем близко, золотится чужое знамя. Наземь тряпку! Не забыть бы потом подобрать, трофеи – вещь полезная.

И опять взмах, подшаг, удар… Ну наконец-то! За спинами всё еще дерущихся возникает пустота – вояки из задних рядов, уверившись в неминуемом поражении, ударяются в бегство. Лишившись поддержки, больше не подпираемые сзади, сдают и те, кто еще мгновение назад стойко сражался. Благо бежать теперь никто не мешает, дорогу не загораживает, несли бы ноги.

Паника – штука заразная: стоило начаться в одном месте, и вот стройные прямоугольники уже и соседних баталий один за другим превращаются в беспорядочные толпы, которые прямо на глазах рассыпаются в разные стороны. В заполошных, понятных без всякого перевода криках слышатся и страх, и злость, и отчаяние. Считай, здесь готово, если командиры разбежавшихся и соберут, то нескоро. Можно поднять забрало, оглядеться, перевести дух и созвать своих. Людей у Каракиса еще много, этих разогнали, так чего доброго, новые ударят.

– Отто, сбор!

Своим рогом Отто гордился не меньше, чем своей алебардой. Пожалуй, даже больше: умеющих должным образом трубить меньше, чем рубак. Возвестивший о передышке сигнал тут же подхватили остальные рога – так подхватывают первый утренний крик соседские петухи. Хрипловатая, словно бы усталая перекличка еще не смолкла, когда в нее ворвался резкий переливчатый свист.

Человек десять легкоконных вынырнули откуда-то сбоку и теперь открыто, без спешки, легкой рысью шли к бергерским знаменам. Против солнца мало что разглядишь, но враги так не посмеют. К тому же, и сторона не та, да и силуэты коней – на таких морисках либо высшая знать ездить может, денег совсем не считающая, либо…

– Наши, – почти торжественно возвестил фок Варзов. – Кэналлийцы. Вчера подошли.

Поравнявшись со знаменами, гости придержали лошадей, и ехавший первым спешился, сверкнув надраенной кирасой. Ну наконец-то прояснится хоть что-то!

Бой, пусть и притихший, к лишним церемониям не располагает, Рейнхард поправил шлем и поднял руку, приказывая своим парням расступиться. Кэналлиец, судя по черной с серебром фибуле, младший офицер, мешкать тоже не стал.

– Теньент Лиопес, – представился он, тронув эфес. – Имею ли я честь говорить с полковником фок Варзов?

– Да, это я.

– Не могу не поздравить вас с красивым боем.

– Спасибо за добрые слова, – Рейнхард с чувством выполненного долга покосился на валявшиеся трупы, – нам и самим понравилось… Вы меня искали. Зачем?

– У меня был приказ – найти пропавших, ведь вы пропали. Теперь я должен доложить об этом рэю Ал… генералу Алва.

Пропали и правильно сделали: не на месте же было топтаться, пока Савиньяк пер на рожон.

– Приказ для нас есть?

– Его не могло быть, – кажется, кэналлиец удивился, хотя кто этих черноглазых разберет… – Никто не знал, где вы, куда и зачем ушли. Рэй Алонсо передает одно – сражайтесь, где стоите, и делайте то, что кажется правильным. Мы желаем вам удачи и возвращаемся. Если хотите что-то передать, мы передадим.

– Что вообще творится, знаете?

– Мы успели увидеть, что пехота бьется по всей гряде. Было и по-прежнему есть тяжело, но могло стать скверно. Не стало. Мы должны спешить.

– Хорошо, – сейчас объяснять про утренний приказ не время и не место. – Передайте генералу Алва, что мы продолжаем поддерживать конницу Савиньяка. Отступать и выходить из боя не намерены.

3

Ощущение близкой удачи даже не бодрило – дарило крылья. Осенние травы с сухим шелестом ложились под копыта, а рядом во весь опор неслась смешная перекошенная тень – за Лирио мог угнаться лишь Лирио. Эскорт ожидаемо отставал, пусть и не слишком: свитских Алонсо подбирал по себе.

По золотистому склону небольшая кавалькада взлетела, словно сама была ветром, но дальше начиналось, вернее, продолжалось дело. Пока оно не завершится, кэналлиец кэналлийцу не скажет ни единого лишнего слова, будь тот хоть четырежды родичем, а бергер не снимет заляпанный кровью доспех. Варвар всегда останется варваром, как кошка останется кошкой, и неважно, черный лев она или горная рысь.

Лирио желал скакать дальше, но послушно встал, где велено, недовольно мотнув серебряной с вороными прядями гривой. Алонсо ограничился тем, что поправил берет, который пора было менять на шлем. Начнись битва, как задумывалось, эгуэстрос давно бы рубились с гайифцами, и наследник соберано дрался бы в первых рядах, но стол опрокинулся и карты пришлось сдавать заново. Кажется, это удалось: поспешный отход талигойцев сподвиг Каракиса на пусть и осторожное, но все же наступление. Имперская пехота перешла ручей, доползла где до середины склона, а где и повыше, после чего нарвалась на сюрприз. Якобы в беспорядке отступавший противник слаженно перевалил через гряду и обрушился на гайифцев сверху, а те от неожиданности бой приняли.

Сейчас схватка кипела по всей линии холмов. «Павлинов» старательно теснили вниз, и те пятились, оставляя на склонах своих и чужих мертвецов, но ни сдаваться, ни бежать не собирались. Это упорство имело вескую причину – на помощь спешили баталии второй линии, слегка замешкавшиеся при переходе ручья. Еще немного, и у гайифской стороны образуется солидный перевес, чего Алонсо и добивался. Если все втянутся в драку «здесь», мешать алвасетским головорезам «там» будет просто некому. Парни без помех доберутся до Арно.

Руки самочинно повернули окуляр трубы влево: друг держался! И, если верить чудесному морисскому стеклу, держал на месте как бы не всю кавалерию Каракиса. Во что это обходилось, прикинуть с гряды не выходило, но Алва достаточно навоевался, чтобы не обольщаться – цена высока, и с каждой минутой становится все неподъемней. Спасибо хоть без удара пехоты в спину обошлось: пешие «павлины» успели с кем-то сцепиться, застряв на полдороге.

С кем-то… Изначально у прикрывавшего Савиньяка Аррижа было четыре тысячи, только-только первую линию сковать, на что-то большее у полковника банально не хватало сил. Значит, это не Арриж. А кто у нас еще в запасе остался, правда, никто не знает – где именно? Бергеры, больше некому, но кто их укусил? В смысле заставил сыграть без спроса. Неплохо сыграть, кто спорит, однако так дела не делают, разве что был гонец и пропал…

Слитный топот тысяч копыт, нарастая, накатывал сзади, не надо было оборачиваться, чтобы понять – Дьегаррон уже здесь вместе со всей компанией. Что ж, вот все карты и розданы, остается сыграть. Если выгорит, Каделу запомнят надолго. В Талиге запомнят, Гайифа – та постарается забыть, как не раз забывала уже вырванные хвосты. Правда, последнюю сотню лет перьев империя не теряла, как же ей было не обнаглеть?

Справа на сухую траву упала красивая тень, и Лирио фыркнул, приветствуя гнедого полубрата. Зная, кто за спиной, не оглядываются, тем более если ты сын и наследник соберано Кэналлоа. Алонсо заставил жеребца чуть сдать в сторону, приглашая родича к себе присоединиться, и стал смотреть влево. Туда, где между холмами был разрыв, достаточно широкий, чтобы через него быстро прошло несколько тысяч конных.

– Мы здесь, – тезка заговорил почти как чужой. Это не могло обмануть Ее, но хотя бы прежде времени не будило.

– Сам видишь, все идет, как надо, дело за нами. Атакуете двумя потоками. Бласко справа, там тоже есть удобное место, ты – здесь, и ты же поможешь Савиньяку. Отсюда к нему ближе всего. Четырех полков должно хватить, но, прошу, сделай это сам.

– Хорошо. Ты готов доверить центр Рамону?

– Да. Вторая половина имперской пехоты уже на месте, так что не теряйте времени.

– Не будем. Неожиданностей ждать?

– Не думаю, Арно постарался за всех нас. У Каракиса если и остался резерв, то совсем небольшой. И он его скорей для охраны своей важной персоны прибережет, а не на тебя потратит.

– Тогда я пошел.

– Постой. Я ошибся, неожиданность случиться может. Если против вас двинут алатскую конницу, не трогай их до последнего.

– Думаешь, эти кошки рискнут сменить сторону?

– Еще не сейчас, но за Гайифу с Уэртой они дохнуть не рвутся.

– Иногда ты бываешь прав, и почему не сейчас? – Дьегаррон вытащил и подбросил монету. – Решка… Ты угадаешь.

– А ты пробьешься к Савиньяку.

– Куда я денусь? Мы идем, ты стоишь и смотришь. Не испытывай зависти к клинку, он в твоей руке.

– Я всего лишь сожалею. Скажешь Арно, что этот день – его. Удачи!

– Эномбрэдасоберано, Хончо!

Лошади легче взбежать на холм, чем спуститься. Тезка не медлит, но и конем не рискует, пускает его по склону наискосок и лишь потом кентером в голову ждущей его сигнала колонны. Все, добрался. Теперь сорвать и бросить одному свитскому берет, принять у второго шлем, надеть, шевельнуть поводьями… Лирио принимает с места парадным коротким галопом. Дорога по верху гребня к проходу занимает всего ничего. Жаль, что придется остаться, но сейчас иначе нельзя, а парни поймут. Он достаточно водил их в бой, чтобы сегодняшнее не сочли слабостью.

Взмах руки – эгуэстрос слитным ревом, как и положено перед битвой, приветствуют кровь соберано. Тысячи всадников разом срывают и переворачивают неприметные походные плащи, теперь на их плечи ложится ясная полуденная синева. Он ни разу еще не видел этого сверху, красивое зрелище, будто небо наконец-то упало на землю…

Как там называли уэртского короля, которого прикончил соберано Диего? Нахал соглашался убраться из тогда еще Талигойи лишь после падения небес. Максимилиан… «Высокомерный»! Да, вроде бы так. Каракис личного прозвища пока не заслужил, но итоги встречи с конницей Кэналлоа для них обоих должны стать если и не вовсе одинаковыми, то сходными. А раз должны, значит, станут.

Словно в ответ внизу знакомо и вызывающе поют трубы, и лавина всадников под сине-черными знаменами устремляется вперед сквозь так удачно расположенные проходы в гряде. Три с лишним тысячи здесь, полторы – на стыке центра и правого крыла. На той стороне их точно не ждут.

Арно, ты только продержись еще немного…

4

В приказах особой необходимости не было, люди и так знали, что нужно делать, а за тем, чтобы они не делали того, чего не нужно – не ломали строй и не отрывались от соседей по шеренге, – следили десятники. Под ноги падали мертвые и пока еще живые, своих, когда могли, перешагивали, чужих – топтали и, если сильно мешали, добивали.

Так и бились стенка на стенку, упорно и зло. Пока одними пиками, до более короткого оружия не доходило, ну и стрелки вносили свой вклад – отойдя назад и пользуясь преимуществом возвышенного положения, стреляли через головы своих товарищей, нанося вражеским баталиям дополнительный урон. Ответная пальба была редкой и пока что беспокоила не сильно.

Укол в ответ на укол, отвести чужое древко, не дать сбить вниз свое… Медленно, шаг за шагом, полк Пуэна оттеснял «павлинов» в низину, которую те недавно уже преодолели. И вот там-то талигойцев ничего хорошего не ожидало.

Сверху Стивену было просто отлично видно, как новые имперские баталии переходят ручей. Еще немного – и придется драться у подножья гряды, на одном уровне, причем у противника будет раза в полтора больше сил. И что тогда? Удержаться, наверное, выйдет, а вот наступать дальше – вряд ли. Ну и зачем Манрику понадобились эдакие танцы?

– Слушай, нам ведь Пуэн перед атакой говорил о подмоге, – Варден тоже слепым не был, – дескать, будет, и будет вовремя?

– Думаешь, такое «вовремя» как раз и наступает? О, глянь-ка на красавцев!

Между чужими рядами замелькали особо нарядные особи в ярких перьях, то есть одеяниях. И стрелки как раз успели перезарядиться:

– Парни, смотрим вон туда, – шпага указывает направление, – до этих щеголей меньше полусотни шагов. Все вместе – целься… огонь!

Дым от залпа ветром отнесло прямиком на Хейла, пришлось выбегать из кисло пахнущего облака. Ха, а ведь действительно кого-то достали, вон как порскнули кто-куда… Красота какая!

Схватка сместилась к самой подошве холма, причем так дела шли не только у Пуэна. Пусть и не идеально ровная, но без провалов и разрывов, линия талигойских баталий упорно ползла вниз, то есть вперед. Соседи и слева, и справа не отстали, но и не обогнали, а свежая имперская пехота была уже совсем близко, несколько минут, и она подопрет потрепанную первую линию. Мало того, что подопрет, гайифский строй окажется длинней талигойского, а, значит, их крайние баталии начнут обходить вышедшего на ровное место противника с флангов…

Звонко-пронзительное пение дальних труб донеслось даже сквозь шум, лязг и грохот боя. Другой бы и внимания не обратил, но Стивен помнил эти голоса по Бересклетке. Тогда тоже ничего хорошего не ждали, просто рубились, думая, что позволяют основным силам отойти, а потом… потом ветер запел. Неужели опять? И еще эти утренние всадники!

Ветер дул со стороны «линарцев». Не подумайте плохо, полк из Линарэ был ничуть не хуже прочих, даже, пожалуй, получше. Потому и стоял слева, где череда холмов прерывалась заметной седловиной. Паршивая позиция, если ждать вражескую кавалерию, а своя – своя должна вся быть у Савиньяка. Неужели показалось?

Нет, за баталией «линарцев» и впрямь мелькали новые знамена. Не привычные, квадратные, а темные, узкие, с двумя длинными хвостами, они змеями вились на разгулявшемся ветру. Ошибки быть не могло. Кэналлийцы! Причем личная конница соберано – уж слишком быстро плыли в воздухе двухвостые змеи. Латная кавалерия так просто не сможет, а простым легкоконникам не положены такие знамена.

Но тогда их ведет кто-то… из дома Алва!

Глава 2

1

Вылетев из прохода меж холмами, синий поток в считанные минуты прошел сквозь боевые порядки имперцев, попутно отрезав от остальных сил крайнюю баталию. Не успевшие укрыться внутри строя мушкетеры были походя растоптаны, и паводок хлынул дальше, выходя гайифской пехоте в тыл.

Зазвучали трубы. Еле слышно, но Алонсо привычным ухом разобрал: Дьегаррон дает сигнал разделяться. Четыре полка, почти две тысячи всадников, оторвавшись от общей лавины, галопом рванули на запад выручать Арно. Остальным предстояло отбить у «павлинов» всякое желание не только наступать, но и вообще драться.

Таранить плотные построения в лоб эгуэстрос, само собой, не собирались, тем более что имперские баталии второй линии, завидев угрозу, одна за другой останавливались и ощетинивались во все стороны частоколом пик, превращаясь в огромных дикобразов. Кидаться на таких – и лошадей загубить, и дела не сделать, поэтому вокруг «дикобразов» и устраивают смертельные конные пляски. Как же Хончо Алвасете их в свое время любил!

Близко, очень близко, но все-таки дальше, чем достанет пика, пронестись вдоль чужого строя… Трещат пистолетные выстрелы, летят брошенные меткой рукой дротики, от которых в Кэналлоа и не думают отказываться – пики от такого не защита, и пытающимся отстреливаться мушкетерам приходится прятаться в глубине построений… Стрелки стрелками, но первейшей целью становятся командиры, от низших до самых важных. Это если кто-то из господ полковников окажется очень храбрым и вылезет в первые ряды.

Нет, конечно, рискуешь и ты, и этот риск пьянит, только рэй свою меру знает во всем и всегда. Должен знать, особенно если тебе рано или поздно становиться соберано, но насколько все же разные ощущения, когда ведешь своих людей сам, и когда, посылая их в бой, смотришь уходящим в спину. Маркиз Алвасете делать этого не хотел и еще утром не собирался, думая тряхнуть стариной и тем прибавить к прошлым своим выходкам еще парочку. В палатке Арно всё казалось предельно ясным и обещало крупный успех, потом случилась какая-то дурь, которую еще предстояло понять, но успех все равно будет! Будет, и именно сейчас к нему рвутся не только его родные эгуэстрос, но и вся Южная армия.

А ведь в какой-то миг показалось, что им всем остается ровно столько, сколько простоит левый фланг. Ожери, не стесняясь ни свитских, ни охраны, визгливо требовал отходить, Люра в ответ орал, что отходящих раздавят, зажмут, вырежут, утопят… Кракл прятал глаза, командующий хрипел в руках примчавшегося лекаря, и над всеми нависал Понси, которому приспичило наступать. Одновременно наступать и отступать – невозможно, это и просипел малость очухавшийся Манрик, но… Но именно так действовать и следовало, причем срочно, пока Арно еще крутится.

Выжать из командующего нужные приказы Алонсо удалось неожиданно легко. Похоже, старик просто хотел, чтоб от него отстали, а прочих полностью устраивало, что отвечать теперь не им. В разгроме господа не сомневались, вот и молчали, только Савиньяк продержался, а Каракис проглотил наживку…

Позади громко фыркнула и звякнула удилами лошадь. То ли сама по себе, то ли кто-то из парней рискнул напомнить, что рэй Алонсо здесь, на гребне, не один, и стоять истуканами, когда друзья дерутся, тошно. Свитским просто: их держит приказ, а ты изволь удерживать себя сам, хотя сейчас это легче, чем утром, когда его погнало в ставку. Вернее, просто погнало, куда именно, он все же решил сам. Отец говорил о подобном, о невозможности покоя… Если не в силах стоять на месте и ждать, что ж, изволь решить, что нужно делать, и сделай.

Алва неторопливо поднял голову. Время близилось к полудню, и осеннее солнце не ленилось, взбираясь все выше и грея все сильнее. Пора было оценить картину происходящего «во всю ширь», и маркиз послал Лирио вдоль гряды.

Происходящее откровенно радовало. У Бласко получалось не хуже, чем у Рамона, и центр гайифской армии теперь терзали с двух сторон. Да, «павлинов» у здешних холмиков собралось многовато, больше десяти тысяч точно, но сейчас вся эта стая остановилась. Баталии защищались каждая сама по себе, о возобновлении атаки не шло и речи, зато приободрившиеся талигойцы давили все сильнее, и отнюдь не числом.

Кто-то сообразительный из полка Пуэна догадался собрать всех полковых стрелков в один кулак на склоне чуть выше линии схватки, и теперь они раз за разом палили в сгрудившихся врагов, подчиняясь указаниям какого-то плечистого капитана.

«Ну прямо регент церковный», – восхитился Алва, глядя, как офицер размахивает своей шпагой, указывая цели и дирижируя стрелками, будто оркестром. Но ведь хорошо же придумано! Паонские офицеры любят щеголять яркими красками, сейчас это как нельзя кстати.

Любопытства ради маркиз навел на плечистого трубу и понял, что эта худая скуластая физиономия ему знакома. В Багряных Землях чужаков не найти, остается север Талига. Гельбе? Хербстхен? Бересклетка? Не знать и не помнить Алонсо терпеть не мог, так почему бы не спуститься и не выяснить, заодно поближе рассмотрев, как идет схватка у подножия?

2

Мысль, как побыстрей проредить, а затем и продавить чужой строй, осенила Стивена во время очередного топтания на месте. Который раз отступив, шагов на десять, не больше, имперцы вдруг взяли и уперлись, будто сам Каракис им зуботычины раздавал. Ну а если не Каракис, то птицы поменьше, и вот на них-то поохотиться очень даже стоило. Капитан рискнул доложить свою задумку начальству, Пуэн сходу понял, поддержал, и вот, пожалуйста, Стивен Хейл командует мушкетерской… судя по всему полуротой. Эх, было бы в полку стрелков побольше! Но и так выходило очень неплохо, «павлины» сперва сбавили прыть, а потом и вовсе попятились, похоже, от растерянности. Зато шеренги родимого полка вновь обрели более-менее пристойную стройность. Сейчас соседи тоже подравняются, и можно будет самим атаковать, пока же стоило оглядеться и прикинуть следующие цели.

Ветер сносил дым в сторону, а для пыли в низине, где сейчас столкнулись баталии, было слишком сыро, так что сверху обещал открыться вполне приличный вид. Стивен поправил шляпу и повернулся. Он всего лишь думал чуть подняться по склону, но судьба горазда на выдумки: взгляд капитан уперся в роскошного всадника, в свою очередь разглядывавшего сквозь трубу как бы не его самого. Ну надо же! Теперь понятно, кто привел сюда эквестров…

Маркиза Алвасете Хейл узнал сразу, хотя у Бересклетки под кэналлийцем была другая лошадь, пегая, да и одет он был проще – ни вороненых доспехов, ни генеральской перевязи, ни парадного плаща. Заново родившемуся в том уже дальнем бою Стивену запомнились шалая улыбка и падавшие с широкого длинного клинка темные капли. Выскочивший прямиком на Хейла головорез стряхнул их резким движением, что-то крикнул своим спутникам на звонком чужом языке и назвался.

Позже Стивену сказали, что в Кэналлоа хозяева первыми не представляются. Вожак прорвавшейся к окруженному корпусу конницы счел себя гостем. То ли дело теперь: наряден, спокоен и явно еще не побывал в бою, шлем с перьями, и тот подвешен к седлу. Такому бы красавцу выситься на гребне, благо драка с холмов переползла к ручью и поднятая пыль осела, но, видать, по старой привычке захотелось глянуть на битву вблизи.

Взбираться к генералу, пусть и знакомому, Хейл, само собой, не стал, еще чего не хватало, но затеряться среди своих не удалось. Кэналлиец повелительно махнул рукой, явно приказывая задержаться, ловко спешился и с одной трубой в руке побежал по склону вниз. Привычный к подобным выходкам конь остался на месте, как и пятерка свитских, и видневшийся позади эскадрон.

– Мы, помнится, встречались, – Алва начал говорить еще на бегу. – Где? Гельбе? Бересклетка?

– Да… Да, сударь, Бересклетка. Вы выводили нас… корпус генерала Фарнэби из окружения.

– Удачно, что успели, – генерал знакомо сверкнул синими глазами. – Успеть вовремя, это всегда самое главное… Мне нравится мысль со стрелками. Это чужой приказ или твоя догадка?

– Мой генерал…

– Рэй Алонсо, – поправил кэналлиец. – Мы в бою, и мы прежде встречались.

– Рэй Алонсо, все вышло само собой. Павли… гайифские пикинеры тогда пошли вперед, и они были внизу. Я собрал стрелков своей роты здесь, на склоне. Мне понравился результат. Пуэн… Полковник Пуэн согласился. И вот теперь палим уже все вместе.

– Следующий раз палить будут по всей линии, – пообещал рэй и поднял трубу, дав Стивену основание к лютой зависти. О том, что окуляры морисской работы превосходны, успели узнать даже в Придде. Эх, вот бы такую…

На всякий случай Хейл глянул в том же направлении, что и Алва, но куда там… что-то двигается, поднятая кем-то пыль мешается с дымом, вот и все. Рэю, правда, происходящее нравилось, от дурных зрелищ улыбаться во весь рот не станешь.

– Хочешь порадоваться? – весело предложил он, не переставая чем-то любоваться. – Алаты в драку ожидаемо не лезут. Считай, конного резерва у Каракиса против вас нет, так что…

Такой быстрой и жуткой смены выражения лица, взгляда, состояния человека Стивену видеть еще не доводилось.

Веселый и, несмотря на окружающее смертоубийство и разницу в чинах, дружелюбный собеседник исчез, на его месте щерился охваченный боевым кровавым бешенством варвар. Улыбка сменилась оскалом, черты лица заострились, словно у какого-то древнего идола, а уж глаза… Зарычи генерал, как дикий зверь, Стивен бы не удивился, но нет, из плотно сжатых губ не вырвалось ни звука, что было еще хуже.

Окинув горизонт каким-то «слепым» взглядом, но вроде что-то разглядев, Алва отшвырнул драгоценное багряноземельское изделие, резко в четыре пальца свистнул и сорвался с места наперерез торопливо спускавшемуся к хозяину коню.

Всё, в седле. Отброшенный плащ падает в травы куском неба, всадник, ни на миг не прекращая спуска, водружает на голову шлем и разбирает поводья. На свитских не оборачивается, будто их нет, но первая пятерка следует за вожаком, а сверху уже текут десятки эквестров. Не то охрана, не то резерв, до того бездельничавший возле самого гребня.

Добравшись, наконец, до конца склона, генерал, выкрикнув что-то непонятное: то ли клич какой кэналлийский, то ли проклятие, бросает коня в галоп. Сверкает выхваченный клинок, и серебристая молния исчезает в промежутке между крайними баталиями «пуэновцев» и «линарцев». Ну точно, в драку понесло! Создатель, зачем?!

Представители славного дома Алва в Талиге всегда были на слуху, а про нынешнего наследника соберано и вовсе чудеса рассказывали. Стивен в них долго не верил, но потом их полк зажали на узком каменистом берегу… И вот теперь сегодняшнее!

Капитан только и мог, что хлопать глазами, пытаясь понять, какие демоны обуяли рэя и что теперь будет. На глаза попалась брошенная труба. Поднял, осмотрел. Надо же, цела – удачно упала, несколько царапин не в счет. Ладно, Алва Алвой, собственных дел никто не отменял.

Чужое стекло сразу бросило в глаза гайифские знамена. «Павлины» вздумали еще раз испытать удачу, а значит, все лишнее – прочь. Может, хоть теперь мы, наконец, этих тварей сломаем?

3

Удар. Страшный, непонятный, будто сердце выдрали… Больно. Что же это такое, твари вы закатные?! А, что бы ни было… не умирать же.

Откуда и как взялся холод, разом выморозивший все, и даже солнце, Алонсо не понимал, просто он должен был согреться. Немедленно. То бишь схватиться с врагами и их убить, но сгрудившиеся в баталии сине-зеленые пехотинцы не годились. Не то. Нужны другие.

Маркиз Алвасете впился взглядом в поле боя и почти сразу увидел, что искал. Большой генеральский штандарт, под ним – компания разодетых «павлинов», а чуть впереди около сотни всадников. Охрана? Плевать. Как смог разглядеть? Тем более плевать, но если немедленно не добраться до этих красавцев и не отправить их в Закат, тебе конец – или с ума сойдешь, или душа разорвется, а может, и всё разом.

Ни свихнуться, ни сдохнуть до победы Алонсо себе позволить не мог, значит, он не свихнется и не сдохнет. А то, что добыча прячется чуть ли не в самой середине вражеских построений, не беда, достанем.

Где он и что и зачем творит, Алва осознавал полностью, и при этом от него не осталось ничего, кроме спелёнатой холодом боли и рассудка, пока еще живого. Привычное к передрягам тело действовало безупречно. Бережно, но быстро направляло жеребца вниз по склону, подавало знак эскорту, вглядывалось в разрыв между своими, для начала своими, пехотинцами…

Пора. В правой руке поводья сменяются клинком, ноги отдают нужный приказ, и ставшие единым целым человек и конь несутся вперед. Там промежуток в линии сражающихся баталий и почти такой же – у гайифцев. Это дорога вглубь чужих порядков, если не медлить, выйдет добраться до ничего не подозревающих мерзавцев и убить.

Яростно ржет, заводясь на скаку, Лирио, но это кстати; впереди блестит вода, бьет по глазам ядреная болотная зелень. Прыжок через ручей и дальше диким галопом по затопленному войной и солнцем полю. Те, кто мелькает по сторонам и мгновенно исчезает позади, не нужны. Это люди, но могли быть и камни, и деревья… Они есть, их нет, они не важны, сами не лезут, не мешают, и ладно.

Взгляд выискивает и безошибочно находит дорогу. Лирио рвется изо всех сил, вытягивается почти в струну, огибает очередную толпу паонского сброда, и на пути встает шеренга белых с золотом всадников. На одинокого чужака имперцы смотрят сперва с любопытством и удивлением, потом начинают беспокоиться, но осознать происходящее не успевают, а смерть уже рядом.

Ближайшие двое. Левый лишь тянется к ольстре, правый уже ухватился за эфес, только поздно. Мориск привычно чуть укорачивает шаг, чтоб хозяину было сподручней, клинок очерчивает сияющий круг, во все стороны брызжет кровь. Тела неудачников еще падают, а Лирио уже проскочил дальше, и словно бы чужое сознание бесстрастно отмечает – вот она, цель. Добрался.

Ветер шевелит полотнище с синим павлином и золотыми розами, под ним несколько пестро-блестящих господ да свора господ поскромнее-помельче. Таращатся на вынесшийся из ниоткуда смерч, кто-то тычет вперед подзорной трубой… Сзади накатывает знакомый рев. Молодцы парни, вовремя догнали. Теперь не нужно прорываться, и выбирать не нужно, так что, друг мой гривастый, помедленней, хозяину нужны все.

Галоп Лирио становится короче. Кинувшаяся спасать начальство охрана сшибается с подоспевшими эгуэстрос. Не осилят, куда им… Это так странно – рубить наотмашь, не чувствовать отдачи и при этом видеть, как некто в вороненых доспехах крутится посреди гайифского птичника, рассыпая смертельные удары, серебристый мориск, чем может, помогает хозяину, а рядом мелькают родные синие плащи.

Он не может этого видеть, он это видит. Как? Потом, все потом! А «павлины» не были готовы к встрече с таким зверьем чуть ли не в середине своих порядков, они чувствовали себя в безопасности. И умирали, не успев узнать, кто принес им смерть. Жаль, лучше бы поняли, особенно вот тот, с орденской цепью… Кавалер Большой Паонской Звезды бесславно и безропотно отправляется в Закат, к тварям, зато осанистый полковник шарахается за флагшток. Прикрыться знаменем – это так по-имперски…

Лирио сносит сразу двоих, и знаменщика-часового, и труса, наперерез выскакивает кто-то тощий в белом! Развернуться, насадить на острие, оглянуться в поисках следующего… Что, все? Так и есть – последняя жертва, какой-то адъютантик, соскальзывает с клинка и валится вниз, подведенные на паонский манер, уже незрячие глаза таращатся на полуденное солнце. Вокруг только свои, зато дальше…

Пехотные командиры гайифцев, поначалу обалдевшие от столь наглого вторжения, похоже, очнулись. Зашевелились и начали смыкаться ближайшие баталии, затрещали первые выстрелы, но прорубаться сквозь чужие ряды Алонсо больше не собирался. Исступление ушло, быстрота взгляда и мысли – нет. Остался и въевшийся в грудь холод, но он почти не мешал.

Идти лучше там, где тебя не ждут. Выкинуть зрительную трубу было несусветной глупостью, но то, что путь назад перекрыт, видно и так, а вот впереди проход еще остается. То ли не успевают, то ли медлят со страху.

Трепануть по шее коня, бросить подоспевшему адъютанту:

– Зови!

Переливчатый алвасетский свист разрывает шум боя, не додравшийся Лирио встает в свечку и коротко, громко ржет, дескать, вперед, за мной! Ну давай, дружище… Жеребец легко перемахивает расфуфыренные трупы, походя топчет чужое знамя, не нарочно, но так Великому Павлину и надо.

Эгуэстрос, на ходу подбирая немногих своих раненых или спешенных, мчат за вожаком. Сине-зеленые баталии сдвигаются, но медленно, мушкеты раз за разом выдыхают дым, свистят пули, но свою ты никогда не услышишь, только чужие.

Вновь ставшее горячим солнце уходит за спину, в лицо бьет ветер. Хорошо, что он вернулся, как и запах дыма, грохот копыт, треск выстрелов… Когда война вдруг перестает кричать, становится жутко.

4

По-настоящему сломать вражеский строй и в этот раз не получилось, но отбросили «павлинов» изрядно. Смешав ряды, сине-зеленые убрались на «свою» сторону ручья, и теперь имперские офицеры спешно наводили порядок в упавших духом баталиях.

У талигойцев с духом к полудню выровнялось, но отдых требовался и им, да и насчет порядка… В последнем натиске рота Хейла, слава Создателю, в толпу не превратилась, но позлился и поорал капитан изрядно, а некоторых особо дурных пришлось и затрещинами в себя приводить. Ничего, опомнились, но вот ведь насмешка какая – в этой битве больше приходилось своих гонять, а с имперцами хорошо, если полудюжиной ударов обменялся. Даже непонятно, убил кого или так… подранил. Пожалуй, того тощего сержанта с алебардой получилось приложить как следует. Сначала по локтю, а потом и в бок достать – ну невзлюбил с некоторых пор Стивен алебарды и их обладателей. Потом был пикинер без пики, зато с тесаком, но этот как-то быстро канул за спины товарищей…

– Ты как? – Варден, о котором Хейл уже начинал беспокоиться, вывалился откуда-то слева и теперь созерцал командира, словно мерку снимал. – Живой?

– Похоже на то, – хмыкнул Стивен, вытирая пот с лица и одновременно размазывая по нему же пороховую копоть.

– Не врешь? Выглядишь, прямо скажем, не очень.

На такое можно лишь отругнуться, и Хейл отругнулся, заодно убедившись, что не сорвал на своих остолопов голос. Проверить по-быстрому, не случилось ли в горячке боя чего незамеченного, правда, тоже решил. Голова, шея, плечи, руки, торс, ноги… Вроде бы цел, хотя крепкая кожаная куртка на плече и продрана. Спасибо, сама рука в порядке… Кто и когда сумел зацепить, и вообще, имперцы это или свои в толчее, было решительно непонятно. Ладно, это не так уж и важно, раз собственная шкура даже не поцарапана.

– Не вру, – подвел итог капитан. Пересохшее, нахватавшее пыли горло напомнило о себе; чтобы его промыть, пришлось выхлебать последнюю воду из фляжки. – Уф, хорошо! Давай, что ли, потери прикинем…

Варден не возражал, но судьба в лице начальства распорядилась по-своему. Приказ немедленно явиться к полковнику передал один из полковых барабанщиков, видать, никого другого под рукой у Пуэна не оказалось. Выпалив, что велено, гордый своей важностью и нужностью юнец развернулся и помчался назад, пришлось оставлять Вардена приглядеть за ротой и лезть следом.

Господин полковник вырядился в чистый плащ, но выглядел откровенно раздраженным. Это несколько удивляло – дела и у полка, и у всего центра шли вполне прилично, так чего он таким сычом смотрит?

– Ну, капитан, что там у тебя?

Вопрос тоже озадачивал. Все и так прекрасно видно, тут и полсотни шагов не наберется! Но раз спросили, положено отвечать.

– Затишье. «Павлины» отошли за ручей, мы стоим на месте, прихорашиваемся, ждем продолжения. Воду подтащили, выбывших унесли… Вот заряды у стрелков почти закончились.

– Варден с ротой управится?

– Должен, – вот и ответ. Кого-то из соседей ранило, а то и убило… – Да, управится.

– Спрашивать, управишься ли ты с полком, не буду. Ты у меня лучший, значит, должен. В новой шкуре придется меньше скакать и больше смотреть, так что в наследство оставляю свой окуляр.

– У меня есть, – выпалил вконец растерянный Стивен и под хмурым выжидающим взглядом уточнил, – нашел.

– Совсем хорошо, мне грабить никого не придется. Ладно, удачи тебе. Странно все, конечно, но Манрику видней.

– Простите, что видней? – неожиданное и, прямо скажем, странное повышение повлияло на способность говорить членораздельно, зато добавило нахальства. – И куда вы… То есть почему так?

– Я получил предписание маршала, – для вящей убедительности Пуэн хлопнул по поясному футляру для бумаг. – В отсутствие Ожери временно принять командование над всем центром нашей позиции.

– Господин полковник, а что случилось с генералом Ожери?

– Вроде сейчас в ставке, и его прибытия не ожидается. Маршал, как я понял, приболел, Ожери у нас выходит следующим, а за центром следить надо с места. Свободных генералов нет, так что до возвращения маркиза Алвасете выдернули меня. Ничего особенного ждать вроде бы не приходится, но кто его знает…

– «До возвращения…» – дикие глаза на заострившемся лице, бешеный галоп куда-то вглубь вражеских позиций. Пусть кэналлиец и не один, эскадрону сквозь дюжину баталий не прорваться, даже если это эквестры.

– Ах, да… – Пуэн истолковал слова Стивена на свой лад. – Тебе как временному полковнику надо знать. Манрик до конца боя передал маркизу Алвасете большую часть своих полномочий, но сейчас он со своими парнями, похоже, в рейд ушел.

В рейд? Ну, можно сказать и так.

5

Пронеслись сужающимся «коридором», разогнав группу попавшихся по пути мушкетеров, тут же едва не налетели на пики, но вовремя свернули, обтекая некстати оказавшуюся на пути роту, и вот оно, чистое поле с парой обычных в этих краях пологих холмов.

Бой гремит слева, справа, за спиной, но здесь тихо, смело можно потратить пару минут и оглядеться, оценивая, куда кривая вывезла. А вывезла она удачно! Талигойская пехота, отрезанная сплоченными рядами имперцев, осталась далеко позади, зато правее должны вовсю резвиться эскадроны Бласко, проскочившие между «гайифским» центром и «уэртским» крылом армии Каракиса.

Так может, воспользоваться случаем и поискать господина стратега, благо кони еще и не думают уставать, да и зверь в душе не умолк окончательно, пусть и притих? Заманчиво, только место временного командующего Южной армией при этой самой армии. Пусть вредить сейчас и некому – все дураки согнаны в ставку под Манриково крыло, теряться надолго все равно нельзя. Без поводьев сегодня не засбоит лишь Арно, так что лучше поторопиться. Если повезет, они сразу выскочат на Бласко, если повезет не слишком, выскочат не все.

Сколько времени сожрал скрутивший его холод, Алонсо знать не мог, но здравый смысл подсказывал: вряд ли больше получаса. Как раз добраться до распоряжавшегося пехотой центра павлиньего генерала, отправить его к Леворукому и карьером насквозь пролететь чужие порядки. Что ж, выходка была сумасшедшей, но обошлась почти без потерь. Задним числом от таких приключений становится весело, а что пока не стало, так ведь и день, и сражение разве что за половину перевалили…

Выбрать нужную дорогу помог ветер. Смирно стоящий Лирио втянул ноздрями прилетевшие запахи, извернулся и слегка прихватил зубами хозяйский сапог. Почуял чужих лошадей, причем много, но вся гайифская кавалерия на левом фланге. Остается Бласко или, в крайнем случае, алаты.

Когда семейный девиз требует того же, что и здравый смысл, остается лишь броситься навстречу ветру, жаль, скачка вышла короткой. Сразу за дальним холмом под аккомпанемент знакомого пересвиста навстречу вывалилась едва ли не половина резервного эскадрона, оставленного Бласко присматривать за тылами.

– Рэй Алонсо, – поспешил доложить старший, – пока все идет хорошо. Рэй Бласко атакует пеших агаров. Мы несем охрану сзади, но видим лишь тени от облаков.

– Скоро увидите больше.

Безошибочно отыскивать в круговороте атакующих, отходящих, перестраивающихся для нового захода сотен того, кто нужен, в доме Алва умели всегда. Бласко появлению крови соберано не удивился, хуже, что сам Алонсо не обрадовался очередной удаче. Судьба не любит неблагодарности, но крыльев не было, только ветер.

– Ты здесь, – свои в бою не здороваются, к тому же, они сегодня говорили. – Что-то изменилось?

– Ничего, – в самом деле ничего. – Я возвращаюсь к большой армии. Путь свободен?

– Да, но ты здесь, поэтому посмотри и реши, – в руки ложится труба, родная сестра сгинувшей. – Ты ведь о них предупреждал?

Под ударами эгуэстрос агарийская пехота сбивалась в одну большую и нестройную толпу, но внимание Бласко было приковано к движению, что обозначилось в прямо противоположной стороне. Вторая линия уэртской части союзной армии?

– Слева.

– Уже вижу.

Большой конный отряд, тысячи две, не меньше, на рысях подходил к месту боя. Ярко-алые плащи и узкие красные с желтым флажки говорили сами за себя.

– Да, это алаты.

И их вполне можно убить, как того генерала под знаменем, сил хватит, только нужно ли? Затаившийся, но не ушедший ледяной зверь молчит, дескать, думай сам. Алонсо думал. С того мгновенья, как побагровевший Манрик сунул ему записку Арно. То, что против эгуэстрос двинут единственную свободную конницу, напрашивалось, только имелась у наследника соберано еще одна мыслишка. Сбудется или нет?

Бласко, не дожидаясь дополнительного приказа – зачем приказ, если и так все ясно? – разворачивает половину своих навстречу новой угрозе. С этим вопросов нет и быть не может, а вот второй шаг…

– Раз ты здесь, говори, что делаем.

– Ты смотришь.

– Атаку лучше встречать на ходу.

– Спасибо, я знаю. Одолжи плащ.

– Я тоже могу к ним выехать.

– Можешь, но это дело соберано или мое.

Эгуэстрос безмолвно расступаются, давая дорогу. То, что рэй Алонсо здесь, никого не удивляет, он и прежде был с ними, а не стоял на холмах, это придет позже, вместе с короной. Или не придет.

Позади – кэналлийская синева, впереди – алое и золотое. Еще можно бросить коней в галоп, еще можно ударить навстречу. Момента лучше для атаки не подгадать, и все же ждем. Стоим на месте и ждем. Алаты умеют драться, и храбрости им не занимать, но здесь они не по своей воле и вряд ли рвутся в бой, тем более с разгромившими ненавистного Максимилиана кэналлийцами.

Осенняя красно-желтая стена все ближе. Чужаки надвигаются быстрой рысью, а ты стоишь, как стоит встречающее осень дерево. Лирио начинает беспокоиться – еще бы, ведь впереди столько чужих жеребцов. Эгуэстрос за спиной тоже тревожатся, но с места они не двинутся, пока кровь соберано не отдаст приказ или не прольется. Алаты – подданные Уэрты, а Уэрта – вернейший союзник Гайифы. Алаты ненавидят оседлавшую их чужую династию, но ненавидеть – еще не значит сбросить.

Из первых рядов галопом вырывается кто-то на рыжем белоногом коне и в шлеме с соколиными перьями. Один, ни знаменщика, ни сигнальщиков рядом нет. Подчиняясь приказу, рыжий резко переходит на рысь, затем на шаг, но не останавливается. Ты тоже один, и твой клинок спит в ножнах, так почему бы не двинуть Лирио навстречу? Первый шаг, второй, третий… Двое съезжаются, словно отражая друг друга. Еще немного и можно будет скрестить клинки или пожать друг другу руки. Ну, что?

Одинокий алат резко, не оглядываясь на своих, вскидывает руку, и осенние всадники, не сбавляя хода, тут же начинают заезжать вправо. Всё так, они действительно не атакуют. Рыжий встает на дыбы, отшагивает назад, в чужую кирасу ударяет солнце. Вежливость на вежливость, Лирио с готовностью выдает отличную свечку, он бы предпочел драку, но решают люди.

Несколько мгновений, и весь алатский отряд кентером несется вдоль строя эгуэстрос, держа направление куда-то в гайифский тыл. Кэналлийская кровь им не нужна, вернее, нужна не кэналлийская. Когда-нибудь Алат спросит с Уэрты, ну а Талиг спросит с Гайифы прямо сегодня.

Глава 3

1

Торчать на чужом месте с чужой трубой было непросто. Стивена так и тянуло помчаться по ротам, где, без сомнения, все ослепли, оглохли и вообще одурели. Мешали приказ и собственная былая убежденность в том, что меньше всего во время боя требуется начальство. Пуэн умел не мешать толковым подчиненным, за что Хейл был ему от души признателен. Оставалось брать пример с полковника, то есть стоять у знамени, любуясь на чистящих поредевшие хвосты «павлинов». Зрелище сразу и душу грело – отделали сине-зеленых неплохо, и настраивало на серьезный лад – отступать имперцы не собирались, значит, предстояло дать им нового пинка, не отбив при этом уже собственную ногу.

Наверное, Стивен все же не удержался бы и прогулялся по позициям, но Пуэн засуетился раньше.

– Господин капитан, – оттарабанил теньентик из свиты Ожери, которого Хейл мельком видел и прежде, – господин временно командующий центром просит вас срочно прибыть к знамени. Я привел лошадь.

– Едем.

То, что вместо себя надо было кого-то оставить, Стивен сообразил уже на полпути, но поворачивать было поздно, имперцы сидели тихо, а у Пуэна ротами командовали отнюдь не ослы. И вообще, случись что, от ставки командующего центром до баталий галопом всего ничего, пока парни держатся, четыре раза вернешься.

Ожери выбрал для себя серединный холм, где воткнули знамя, и где генерал, не выдерни его в ставку, торчал бы до самого конца сражения. Пуэн устроился там же, но на самый верх забираться не стал, предпочтя близость к схватке возможности разглядеть, что творится у Савиньяка или на правом фланге.

Небольшую толпу на склоне Стивен приметил сразу, хотел даже что-то спросить, но осекся, увидев возле превращенной в коновязь телеги серебристого мориска с зацепленными за луку седла поводьями. Второго такого здесь быть никак не могло… Обошлось, и слава Создателю! Рэй Алонсо и сам уцелел, и красавца своего сберег, а ведь потерять коня на вражеских пиках легче легкого.

Не то чтоб капитан Хейл места себе из-за свихнувшегося кэналлийца не находил, но сгинь тот в своей непонятной атаке, было бы жаль, и не только из-за памяти о Бересклетке…

– Здесь генерал Алва, – что-что, а проследить чужой взгляд штабные умеют. – Собственно говоря, командующих полками собирают по его приказу.

– Алвы?!

– А вы еще не знаете? Маркиз Алвасете замещает маршала Манрика почти с самого утра. Признаться, мы сперва удивились, но маркиз показал себя истинным командующим.

Ну да, истинные командующие скачут по холмам, болтают с капитанами, швыряются зрительными трубами и с одним эскадроном атакуют вражеские порядки…

– Вижу, вы удивлены?

От необходимости отвечать Стивена избавил командир линарцев, добиравшийся с самого края позиции. Пришлось здороваться, объяснять, что здесь делает капитан Хейл, и выслушивать ободрения и советы, спасибо хоть, не затянувшиеся.

Они с линарцем оказались последними, кого ждали. Семеро полковников и один капитан не успели даже толком обменяться приветствиями, как стоявший в стороне вместе с Пуэном Алва махнул рукой, подзывая господ офицеров к знамени. Он опять обходился без шлема, но покрывавшие доспехи бурые пятна говорили сами за себя. У Бересклетки кэналлиец тоже был по уши в чужой крови, прежними были и движения, и осанка, зато взгляд… Этого человека капитан Хейл прежде не встречал. Созванных офицеров разглядывал не бесшабашный рэй Алонсо и не готовый убивать зверь, а полководец, причем сошедший с батального полотна, потому что живой человек так не смотрит.

– Господа, – негромко уведомил Алва, – вы здесь потому, что ваш командующий ручается за передышку, а объяснять удобней без посредников, один раз и всем сразу. Тем, кто по какой-либо причине еще не осведомлен, сообщаю, что по поручению маршала Манрика я принял на себя полное командование Второй Южной армией королевства Талиг. Маршал жив, но дурно себя чувствует. Генерал Ожери тоже чувствует себя дурно, но по несколько другой причине.

«По другой причине…» По какой? Не отлупили же его?

– Господин генерал, – рискнул все же подать голос линарец, – можем ли мы узнать подробности?

– Не сейчас, – синий взгляд скользнул по подобравшемуся полковнику и потянулся куда-то вдаль. – Сейчас главное, что «павлины» почти утратили боевой дух, особенно хорошо это заметно вблизи. Тем не менее, имперские баталии все еще держатся, и мы поможем им решиться на отступление. Командующий артиллерией генерал Понси уже отдал все необходимые приказы, его орудия, как вы можете убедиться, снова на месте.

Наверху и впрямь появились пропавшие при отступлении пушки, вокруг которых кипела лихорадочная суета. Бедняги артиллеристы, несладко же им сегодня пришлось! Таскать бронзовых чудищ еще то удовольствие, а сегодня их таскали трижды. Вверх, вниз, теперь опять вверх…

– Чтобы внушить имперцам правильную мысль, – вернул всех к диспозиции кэналлиец, – артиллерии хватит получаса, и все это время эгуэстрос продолжат атаковать их фланги и тыл. Когда отход вражеских баталий станет очевидным, пушки замолчат и ударите вы. Ударите, отдохнув и подготовившись, не жалея себя. Тогда они побегут. Преследовать отступающих будете ровно столько, на сколько достанет ваших сил, дальше их погонит конница. Да, если это кого-то вдруг беспокоит, гайифские пушки ответить не смогут: имперцы их запрятали внутрь баталий, но большая часть припаса досталась моим людям.

Командующий улыбнулся одними губами и обвел взглядом тех, кому через полчаса предстояло перейти этот кошачий ручей и погнать врагов. Так смотрят, ожидая возражений или несогласия, но чему возражать? И кому? Этот человек ничего не забыл, заодно ответив на все вопросы, прежде чем они возникли. Никаких чувств и страстей, лишь холодная, совершенная уверенность в себе и своих решениях. Рядом с таким командующим и сам уверенностью проникаешься, только хочется побыстрее оказаться один на один с врагами, на них смотреть как-то легче.

– Если возражений по существу нет, предоставляю вас заботам вашего непосредственного командира. Не забудьте после разгрома неприятеля составить списки отличившихся.

Господа предоставленные вразнобой покивали – и отдых не помешает, и закончить этот бой победой хочется, а обстрел пушками с холмов, да по плотным рядам пехоты… Глубина построений большая, промахнуться просто невозможно.

Стивену тоже все было ясно. «Павлинам» торчать под ядрами не понравится, но вперед они после всего ломанутся вряд ли, не тот настрой. Значит, отойдут, а мы нажмем и погоним. Какие тут могут быть вопросы?

Однако направившегося в одиночестве к лошадям Алву капитан все-таки догнал.

– Господин… командующий, позвольте…

– Это вы? – генерал опять узнал капитана. – Мир тесен, а война – тем паче.

– Ваша труба у меня, она цела… То есть, вот она.

Брать свою собственность в руки кэналлиец не стал, как и требовать называть себя рэем Алонсо, лишь слегка сбавил шаг. То ли задумался, то ли чего-то ждал, но Хейл своей выходкой и так прыгнул выше головы и субординации.

– Где одна, там и вторая, – внезапно бросил нечто вовсе непонятное Алва и, словно очнувшись, почти улыбнулся. – Этот сувенир облегчит вам командование полком. Что-то еще?

После такого остается лишь поблагодарить и убраться. Стивен поблагодарил, но первым убрался кэналлиец.

В седло Алва взлетел легко, почти небрежно, так что ничем его не приложило, даже, похоже, не слишком устал. Безупречный всадник принял с места в безупречный галоп, как и прежде, не оглядываясь ни на охрану, ни на так и стоящего с теперь уже безоговорочно своей трубой капитана. На сей раз маркиза Алвасете сопровождало всего трое, а эквестров вообще не наблюдалось, хотя зачем они в собственном тылу?

Синяя четверка рванула вдоль гряды на правый фланг, и тут же сверху донесся гром первого выстрела: парни Понси времени зря не теряли. Нужно было вернуться к знамени и дослушать Пуэна, после чего поспешить в полк. Капитан Хейл дослушал и поспешил.

2

«Маковый», выволакивавший мало что соображавшего Дени из боя, раз пять пробурчал выволакиваемому, что тот не помрет. И оказался прав, хотя теньенту казалось, что дело плохо. Из седла вышибли, везде болит, генерал где-то сражается, а ты здесь изображаешь из себя мешок… Нет, сознания Колиньяр полностью не терял, какой-то частью разума воспринимая происходящее, но оно как будто пролетало мимо. Топот копыт, треск выстрелов, гул, лязг, сигналы труб, вопли, ржанье, сбившиеся в кучи эскадроны носятся туда-сюда, сталкиваются, выходят из схваток, куда-то исчезают, и все это видится, слышится, но не осознается… А потом рядом возникли какие-то кусты и морщинистый бурый ствол. Наверху, наверное, были ветки, иначе откуда бы сыпались желтые и рыжие листочки, а они сыпались и сыпались. И еще там, наверху, шумел ветер, а сбоку кто-то упорно бубнил, иногда замолкая, а иногда всхрапывая или вскрикивая.

Лет через сто Дени все же заставил себя глянуть вверх и в самом деле обнаружил ветки. Сквозь редеющую листву виднелись бодрые облака, утром их не имелось, а сейчас появились. Кажется, они ползли на север, а может и на запад, это было их дело. А делом Дени было встать и найти сперва Манчу, а потом и генерала.

Зачем Савиньяку полудохлый адъютант, молодой человек не задумывался, не до того было. Главное, он пришел в себя настолько, чтобы забраться на лошадь и сразу же с нее не свалиться.

Подняться удалось без особых усилий, окрыленный успехом Дени проверил шпагу, после чего взялся за помятый шлем, покачал в руке и не стал надевать – голова воспротивилась.

– Эй, – не одобрили кусты, – эй, сударь! Вы куда?

– К генералу, – нехотя объяснил Колиньяр и увидел «макового», кажется, того самого. – Где моя лошадь?

– Туточки, только надо ль?

– Надо.

Ухватиться за переднюю луку и взгромоздить себя в седло Дени удалось, благо Манча явила себя чистым ангелом. «Маковый», больше не споря, вскочил на раздосадованного негаданной поездкой мерина и тенью двинулся следом за не имевшим понятия, куда ехать, теньентом. Для начала обогнули кусты, за которыми обнаружился костерок и с полдюжины солдат, судя по повязкам – легкораненых. Так вот кто здесь бубнил.

– Эй, – завопил некто с рукой на перевязи, – вы куда?.. Все скоро того… и без нас закончится.

Спорить Дени не собирался, но непрошеный советчик был прав. Бой заканчивался, если уже не закончился, причем… победой? Вокруг и дальше виднелись мертвые тела, и лошадиные, и человеческие. Много тел, очень много, но спокойно разъезжали по полю, не беспокоясь о возможной опасности, лишь свои, переливчатых гайифских горнов тоже слышно не было. Вышли из боя? Временно отступили, может быть, даже – сбежали?.. Но как?! И где все-таки генерал?

В стороне, шагах в тридцати, трое кирасир вытаскивали своего товарища из-под убитой лошади. Для начала можно было спросить про Савиньяка у них, не понадобилось, откуда-то со стороны бьющего прямо в глаза солнца прозвучал сигнал сбора, причем три раза подряд. Голова у теньента еще побаливала, но соображать уже была способна – войска собирают вокруг знамени и командира, значит, едем туда.

Все еще безымянный «маковый» молча повернул вслед за теньентом, словно в самом деле был тенью, оказавшаяся ненужной троица осталась позади, опять налетел ветер, в глаз попала какая-то дрянь. Дени пару раз сморгнул, стало легче, только соринка в глазу лучше занозы в сердце. В обморок теньент падать больше не собирался, но дорога заваленным трупами лугом упорно отдавала чем-то потусторонним, несмотря на вполне живых встречных кавалеристов из разных полков. Потери были ужасающими, Дени к такому был просто не готов, хотя брат и писал про северные бойни, ничего не скрывая. Теперь у младшего Колиньяра имелось чем ответить, но лучше б оголодавшая смерть так и сидела в прошлогодних письмах!

– Сударь, – удивительно вовремя окликнул спутник, – наши вон, слева… Надоть думать, и ваш там.

Левый край поля и впрямь словно маками расцвел, и именно там вновь протрубили сбор.

– Едем, – сколько он сегодня уже наездил! – Как тебя зовут?

– Туссен. С третьего эскадрона.

– Я запомню, – денег бы ему дать, да кошелек остался в ставке вместе с Факелом. – Как доберемся, возвращайся к своим, завтра меня отыщешь.

– Да, сударь.

– Не забудь!

Красное пятно распадается, становясь тем, чем оно и являлось – скоплением всадников, которые прямо на глазах начинали перестраиваться. Генерал мог оказаться как здесь, так и в любом другом месте, но у знамени кто-то из старших офицеров будет обязательно, и он что-нибудь да объяснит.

Таращиться на едущего сквозь их ряды помятого теньента «маковые» вряд ли станут, не до того, только адъютанту Савиньяка неприлично выглядеть побитым щенком. Дени тряхнул поводьями и выпрямился в седле, пытаясь выглядеть настолько бодро, насколько это возможно. Туссен почти сразу встретил своих и отстал, дальше Дени хорохорился уже в одиночестве. Его не останавливали и ни о чем не спрашивали, лишь кто-то полузнакомый приветственно махнул рукой, а его сосед внимательно сощурился и кивнул с видимым сочувствием. Бывалого человека напускной бравадой не обманешь, но Колиньяр тоже кое-что разглядел. По лицам, долетавшим отдельным словам, даже осанке становилось ясно, что «маковые» строятся не перед боем, а просто для порядка – похоже, все действительно кончилось. Понять бы еще, по чьей милости пришлось через это «все» пройти, но сперва хорошо бы разыскать Савиньяка. Проще всего было спросить первого попавшегося офицера, но внезапно струхнувший теньент молча ехал вперед, пока красное не сменилось черным с синим. При виде Манчи непонятно откуда взявшиеся кэналлийцы оживились и заулыбались, потом парень на вороном подался вбок, и Дени увидел своего генерала.

Савиньяк, пеший, стоял в компании высокого рэя и кучки талигойцев, по большей части знакомых и изрядно помятых: у кого голова замотана, у кого рука на перевязи. Подъезжать к ним таким вплотную было неудобно, спешиваться – страшновато, но Дени удалось это сделать, ни разу не покачнувшись и даже без всяческих гримас.

Мориска самочинно присоединилась к вороному соплеменнику, похоже, знакомому, ничего, не потеряется! Теньент расправил безнадежно измятый воротник и, стараясь никого не задеть, пробрался к отдававшему какие-то распоряжения генералу.

– … отправьте кого-то к Аррижу, пусть он об этом позаботится, – закончил Савиньяк и обернулся. Выглядел он под стать своей свите – осунувшийся, бледный, доспех во вмятинах, спасибо хоть сам не ранен.

– Дени? – он еще и улыбается! – Ты удивительно вовремя, именно Манчи мне сейчас и не хватало.

– До завтра никто не помрет, – напрочь сорвавший голос командир «маковых» явно продолжал старый спор, – Арно, на тебя же смотреть страшно! Отоспишься и займешься…

– Не выйдет, – для убедительности Савиньяк мотнул головой, – уснуть не выйдет, пока не пойму, из-за чего у меня треть конницы полегла. Не считая Фульгата и двоих адъютантов… Дени, ты способен пережить еще одно путешествие в логово Манрика?

– Я полностью готов, мой генерал, и…

– Тогда тебе нужна лошадь. Твою красотку я конфискую для собственных нужд. Руку гады мне почти добили, а с Манчей мы не чужие, с ней я и коленями управлюсь.

– Рэй Арно, – высокий кэналлиец внезапно улыбнулся, – мы можем поделиться с вашим адьютантом. Раз уж он сражался сегодня на нашей лошади, то было бы правильно…

– … «не пересаживать его на этих ваших строевых коров», – подхватил Савиньяк. – Второй Манчи я здесь не вижу, иначе б уже отобрал, а с чужим жеребцом Дени сейчас не совладает. Он и не «сейчас» все больше по линарцам. Возьмешь Сапфира.

О том, что Сапфир остался без хозяина, генерал не сказал. Вернее, сказал раньше: «Не считая Фульгата и двоих адъютантов…» Было у Савиньяка трое адъютантов, теперь один, и тот побитый.

– Да, мой генерал. Я возьму Сапфира.

3

Все получилось, получилось, получилось… Только почему-то зверски хотелось спать, и еще сердце – нет, оно не болело и билось вроде бы ровно, но оставалось каким-то холодным. Такого маркиз Алвасете прежде за собой не замечал, правда, вражеских армий он тоже вдребезги не разносил, разве что обнаглевший садрийский корпус, и еще у Бересклетки… Вышло душевно, не отнять, но сейчас-то в руках первая стоящая победа этой кошачьей войны. Впору если не взлететь, то запеть, а тут хоть соломинки в слипающиеся глаза вставляй.

И удивляться вроде не приходится. Двухнедельный марш, ночные посиделки с Арно и сражение, по здешним меркам вполне себе генеральное – после такого в сон рано или поздно обязательно потянет, но ведь не сразу же! Нельзя сразу. Из своего уже немалого опыта Алонсо знал, что забот у победителя после битвы не уменьшается, просто они становятся другими, причем относится это и к теньентам с капитанами, и к командующим. Своим надо обеспечить хоть какой-то перекус, отдых и помощь лекарей, врагов требуется проводить, понять, чего от них ждать, и решить, что делать дальше, а потом вдолбить это подчиненным и, что труднее, начальству. Спать некогда, а тянет – мочи нет!

Борясь с сонной одурью, Алва провел рукой по глазам, заставляя себя сосредоточиться на полковнике Капуле. Вот уж кого тянуло действовать! Ведавший делами интендантскими невысокий кругленький господин успешно показывал, что не зря пользуется расположением самого Манрика. Примчался из ставки, едва там узнали об отступлении Каракиса, огляделся и тут же озадачил свору своих подчиненных, которые и забегали, как посоленные.

Результат сказаться не замедлил. Обозные в лагере уже вовсю суетились у разожженных костров, а к гряде тянулась вереница повозок с «перекусом», лекари тоже были при деле. Ну, хоть одна забота с плеч долой…

– Спасибо, сударь, – не поблагодарить за подобную расторопность было бы свинством, к тому же недальновидным. – Вы творите чудеса, причем своевременные.

Похвалу господин интендант принял с достоинством, но явился он, как оказалось, не за этим.

– Маркиз, – Капуль с придворной непринужденностью взмахнул рукой, – я должен довнести до вашего сведения, что в главном лагере вам подготовлена палатка. Конечно, вы привыкли находиться среди своих людей, но после столь знаменательных событий высшие чины… имеют обыкновение… обсуждать итоги боя с себе подобными, после чего возникает настоятельная необходимость отдохнуть…

От незаслуженной резкости ретивого интенданта спас посланец Дьегаррона, пятый по счету. Тезка раз за разом добросовестно сообщал одно и то же: «павлины», как пехота, так и кавалерия, обращены в бегство и отступают столь энергично и при этом беспорядочно, что их возвращение в бой невозможно. До темноты все эти толпы собрать, выстроить, воодушевить и снова послать в бой господин доверенный стратег не сумеет, ему бы хоть первое из этого списка осилить… Что ж, о Каракисе до завтрашнего утра можно забыть и заняться другим.

– Господин маркиз, – вежливо отошедший при виде гонца Капуль вновь был тут как тут, – я бы хотел обсудить с вами вещь исключительной важности.

– Хорошо, – это важно почти наверняка, так что изволь взять себя в руки и выслушать! – Только, прошу вас по возможности кратко.

– О, разумеется! Я понимаю вашу занятость, победа гораздо плодовитей поражения. Нет-нет, я не отдаляюсь от темы, напротив, речь о правильном и возможно более полном сборе трофеев. Что-то сейчас разбросано по полю недавнего боя, и недалеко, и собирать достаточно просто, но ведь есть еще и вражеский лагерь, а в нем – обозы…

– Да, – Алва повел уставшими от доспехов плечами, – в обозах вы разбираетесь изумительно.

– Еще раз благодарю, но я и в просто военных делах отнюдь не новичок. Поверьте, я прекрасно понимаю – когда на тебя налетает конница, подобная вашей, во время бегства ничего толком не спасти… – полковник сделал красноречивую паузу, явно подводя собеседника к очевидной с его точки зрения мысли, но Алонсо не любил экивоков и к тому же был зол и до предела измотан. Все, на что его хватило, это поднять на собеседника взгляд. Это подействовало, Капуль сменил тактику.

– В брошенном гайифцами лагере сейчас находится много ценного, – атаковал в лоб интендант. – Оно лежит без всякого присмотра и к утру наверняка расточится, что будет печально и противно интересам Талига и нашей армии. Господин генерал, оставленным имуществом необходимо озаботиться.

– Допустим. Что для этого нужно?

– Люди и приказ для них. Ваши люди и ваш приказ. Понимаете, имеется некоторая тонкость… Вывезти гайифские обозы до темноты не получится, времени мало, а неотложных забот много. Разумней всего взять ценности под охрану и должным образом изучить уже завтра, но охрана сама может… Да простятся мне мои подозрения, может нанести определенный ущерб имуществу нашей армии, что затруднит наши будущие успехи. Я не хочу оскорблять недоверием своих людей, но здесь нужны надежные, доверенные…

– Я понял, будут доверенные.

Среди эгуэстрос воров и мародеров не водится, так что с рвущимся к трофеям полковником отправится последний резервный эскадрон. Потом можно будет и бергеров озадачить. Эти возьмут лишь свою долю, правда, возьмут обязательно, но средь бела дня и по счету.

– Господин маркиз, возможно, вы не осознаете, что прямо сейчас одерживаете еще одну победу…

– Осознаю, – прервал излияния Алонсо, ища глазами свободного адъютанта, – Эстебан, поступаешь в распоряжение господина полковника. Берете «гнедых», и вперед.

Получив искомое, окрыленный интендант умчался с воистину кавалерийской лихостью. Вопрос с трофеями и впрямь был важен, пусть и не важнее прочих. И хорошо, что первыми расколотили именно «павлинов» с их приживалами. Дриксов поражение разозлило бы, эти же начнут считать и сомневаться, следовательно – затопчутся на месте. За это время можно многое сделать, тем же гаунау дать по лапам, как следует дать, и вернуться. Сейчас только и остается, что бить и вертеться, вертеться и бить тех, кто подвернется. Так сильно, чтобы можно было хотя бы на пару месяцев повернуться к побитому спиной и заняться следующим врагом, свежим.

– Рэй Алонсо, от рэя Бласко.

– Давайте.

Весь корпус в лицо не запомнишь, но этого парня в располосованной на боку куртке Алонсо знал, как и его пегого прыгуна Кузнечика. Досталось, похоже, обоим, но плохие вести возят иначе, да и взяться плохому неоткуда. Арно продержался, бергеры нашлись, даже Манрик не помер; если б еще спать не хотелось…

– Рэй Бласко доносит.

– Говори.

Если что-то должно произойти, оно чаще всего и происходит. Неожиданности бывают, но в этот раз обошлось без них. Уэртская пехота, то есть агары, попыталась пробиться на соединение с гайифскими союзниками. Бласко не дал, и агарам пришлось убегать и отбиваться от эгуэстрос самим, неся большие потеря. Уэртская кавалерия в лице алатов на поле боя больше так и не появлялась. Их «любви» к «двойной короне» могло хватить и наверняка хватило на то, чтоб любоваться разгромом ненавистных агарийцев издали.

– Рэй Бласко продолжает погоню, как и было велено, – подвел итог гонец, как-то умудрившийся не запутаться в уэртских передрягах. – Я все сказал и жду приказа.

– Я услышал. Ты на сегодня отвоевался, и конь твой тоже.

– Мы готовы идти дальше.

– Нет нужды, мы уже победили.

– Да, рэй Алонсо, мы победили! – радостный, всем бы так, парень вскочил на куда менее бодрого Кузнечика и мигом затерялся во все усиливающейся предпраздничной суете.

Всё – дальше здесь справятся без командующего. Остальное – завтра, хотя нет, нужно еще доложить о победе Манрику, обещание есть обещание. Сперва – доклад, а потом – палатка, раз уж ее все равно поставили.

Часть третья

Глава 1

1

Рейнхард фок Варзов своими доспехами был доволен, чего уж там, он их любил лишь немногим меньше, чем своих «лосей», но порой утомляет и любимое. Полковник с восторгом избавился бы от окровавленного железа, препоручив его денщику, ополоснулся, глотнул можжевеловой и немного посидел на склоне холма, глядя на всё и ничего толком не рассматривая. Через час-другой было бы славно перебраться к костру, перекусить и под всё ту же можжевеловую до утра перебирать со своими «капитанами» поначалу сегодняшнее, а потом уже и вчерашнее сражение.

Да, это было бы отлично, но, увы, невозможно. Воители Бергмарк не снимают доспехов, не закончив всех дел, а закончить дела в понимании горцев это не только победить, помочь раненым, вытащить своих убитых и собрать трофеи, но и разобраться во всех странностях и прояснить все отношения.

Как задним числом перевирают даже самое очевидное, знал и сам полковник, и его «старшие», так что начальственного вызова дожидаться не стали. Наваляв имперской пехоте на фланге и немного погоняв отступавших из центра – там крайняя баталия почему-то оторвалась от своих и её понесло в сторону – бергеры поняли, что сражение выиграно, и занялись собственными делами. Подготовку непременной после доброго боя пирушки взял на себя Ульрих, а фок Варзов с Кнудом и пятеркой парней поспокойней потопали в ставку. Сам бы Рейнхард предпочел обойтись без компании, но в Бергмарк вожаков не бросают. В былые времена удальцам частенько доводилось с боем вырываться не только из обычных гостей, но и со свадеб, и с похорон. Сейчас нравы помягчели, хоть и не настолько, чтобы отпускать полковника к маршалу без должного сопровождения.

На ходу думается хорошо, но даже обустройся Манрик вдвое дальше, Рейнхард вряд ли бы намыслил что-то новое. Имея мозги и совесть, не влезть в драку было невозможно, а влезли неплохо, есть чем гордиться… С другой стороны, приказ-то нарушен, и как бы начальство не объявило, что не сорви горцы великий замысел, Каракис бы сейчас вообще в мешке сидел. Может, и сидел бы, но не стоять же столбом, когда Савиньяк отбивается в одиночку!

– Мы были правы, – объявил Рейнхард шагавшему рядом Кнуду и ожидаемо услышал, что пусть кто-нибудь только попробует возразить! Возражать бергерам, особенно когда они со «скальниками», трудно, но фок Варзов ссоры не хотел и потому рассчитывал не на своих «лосей», а на здравомыслие командования, тем паче что победа была налицо и ее уже начинали вовсю отмечать.

На облюбованном маршалом для наблюдения холме сейчас оставались лишь знамя и трепавший его ветер. Это не удивляло, ничего интересного на поле боя больше не творилось, да и сам бой изрядно откатился, так что штабные перебрались на расцветший палатками, фургонами и кострами луг, где царила многообещающая суета. В армии бывают попойки без удач, но не удачи без попоек.

– Нужно найти свежее мясо, – Кнуд тоже думал о насущном. – Можно сходить в ту деревню, которую мы проходили вчера, но платить за угощение тех, кто добывал победу, должен общий вождь, иначе будет неправильно.

– Я скажу об этом, – пообещал Рейнхард, радуясь тому, что прихватил из дома достаточно, чтобы не зависеть от чужой расторопности. Талиг не Бергмарк, награды здесь идут медленно и порой не к тем, кто заслужил, но горцев не переучишь, да и незачем. – Ждите здесь и готовьтесь идти за мясом.

– Мы принесем свежего мяса, – «капитан» знал толк не только в сражениях, – молодые соленые огурцы, которые уже должны быть готовы, и много свежего укропа, который очень хорошо помогает мясу. Пока мы будем ходить и возвращаться, все остальное нужное будет готово. Ульриху можно доверять, и наш ночной ужин будет достоин наших дневных боевых удач.

– Зеленый лук не забудьте, – напомнил полковник, гадая, успел ли подъехать Савиньяк, наверняка знавший, какие закатные твари изодрали его план в клочья. Вряд ли генерал пришел от этого в восторг, а вот бергерское вмешательство он не оценить не мог. Не помешало бы перемолвиться парой словечек и с маркизом Алвасете, чьи парни их зачем-то да искали. Уж не затем ли, что горцам предстояло действовать сообща с кэналлийцами? Если так, новый план мог быть неплох, но предупреждать все равно надо.

Выказывая уважение к командованию, Рейнхард снял шлем и, неся его на согнутой руке, свернул к маршальской палатке, возле которой виднелась кучка успевших принарядиться свитских. Вид заляпанного кровью полковника их слегка удивил, и высокий худощавый генерал, чье имя напрочь вылетело из памяти, торопливо взял неопрятного гостя под руку.

– Командующий отдыхает, – уведомил позабытый. – Временно его обязанности исполняю я. Судя по вашему виду, вы прямо из боя.

– Да нет, – врать фок Варзов терпеть не мог даже в мелочах. – Мы закончили где-то с час назад. Вернее, закончились имперцы, а гнаться за ними было не с руки.

– Потери большие?

– Не слишком, – как же этого длинного звать-то? – Десятка три убитых и до сотни раненых.

– И впрямь не слишком, – собеседник широко и радостно улыбнулся, – подозреваю, что противник потерял больше раз в двадцать.

– Раз в восемь.

– Все равно есть что отметить, – постановил генерал, кажется, уже начавший праздновать. – Пусть еще не все детали известны, отступление Каракиса очевидно, а это победа. За победу же должным образом надо возблагодарить Создателя и себя. Рапорты и доклады можете отложить до послезавтра.

– Сударь… – предложение было заманчивым, но отмечать надо не только с чистой совестью, но и не ожидая подвохов. – Командуя бергерами, сам становишься бергером, а у них…

– Мне известно, что воители Горной марки славятся как своими возлияниями, так и щепетильностью. Не сомневаюсь, что лучшей наградой им, не считая положенных выплат, само собой, станут два дня отпуска с разрешением отлучки из лагеря. Питье вы возите с собой, но ведь есть еще и свежее мясо, и красотки! В Больших Ивах, это деревня у переправы, вы сможете отлично повеселиться за счет его величества. Первая победа Талига того стоит, не правда ли?

– Да, но…

– Разумную сумму вам выдадут незамедлительно.

– Мои парни будут рады, но я все же обязан объяснить наши действия, – вряд ли в пьяноватой генеральской головушке много задержится, но лучше не откладывать. – Утром мы получили приказ командующего, который отменял предыдущий и предписывал нам передислоцироваться на другую сторону оврага, где и ждать сигнала для атаки. Кроме того, мы должны были проследить, не попытаются ли имперцы…

– Они не попытались, – ожидаемо не дослушал длинный. – Полковник, вы и ваши люди действовали отлично, и это будет отмечено в рапорте его величеству. Не сомневаюсь, что о вашей доблести сообщат и маркграфу, но все это потом, а победили мы сегодня. Вы еще не представляете значения того, что произошло! Талиг три года с надеждой и болью смотрел на север, но оттуда приходили лишь печальные известия. Не знаю, не хочу знать, особенно сегодня, почему было так. Важно лишь то, что мы, мы этому положили конец. Здесь, на берегах Каделы! Это главное. Все остальное потом, так что забирайте своих молодцов и ведите праздновать. Я ведь не путаю, бергерские вожди разделяют радость с подчиненными?

– Да, так и есть, – похоже, в ставке от этой самой радости слегка ошалели, да и кто бы не ошалел? – И все же я должен объяснить, почему мы нарушили приказ. Нам предписывалось ждать, а мы решили атаковать…

– Ну надо же! – упорно остающийся безымянным генерал махнул рукой и расхохотался. – Воистину сегодня день удач… Вы сделали именно то, что вам предписывалось, и сделали прекрасно. Видимо, отвозивший приказ адъютант с вами разминулся и то ли струсил, то ли, что вернее, пустился по следу, увидел, как вы идете в бой, и счел поручение выполненным. Я как начальник штаба с паршивцем, само собой, разберусь, но не сегодня. Четырех сотен серебряных таллов на угощение воителям хватит?

– Да, – начальник штаба, значит? Уже что-то, хотя имя было бы лучше. – Благодарю вас.

– Помилуй Создатель, за что?! Это Талиг вам благодарен! Именно так вашим удальцам и передайте… Надеюсь, вечернюю передислокацию вы проведете не менее стремительно и умело, чем утреннюю.

– Мы постараемся.

Надо же, как все просто! Думали, переживали, советовались, решались, а надо было лишь немного подождать, то есть как раз не надо! Они ударили вовремя, не раньше и не позже, это в ставке тянули с приказом, пока все не повисло на волоске, хотя сейчас о таком говорить не стоит. Через пару дней начальство во всех смыслах протрезвеет, тогда напомним сразу про все. Сегодня пронесло, но раз на раз не приходится.

2

Денег у Колиньяров хватило бы на золотого коня с жемчужными зубами, но Дени была нужна именно Манча. Теньент это даже не понял – почувствовал, когда, вылетев из седла, увидел над собой готовую его защищать мориску. И неважно, что кобылу этому учили и она точно так же прикрыла бы любого другого, расстаться с ней после такого Колиньяр был не в силах. Оставалось объяснить это маркизу Алвасете, но как? Алва лошадьми не торгуют, а рассчитывать на подарок Дени не мог. Манчу ему одолжили, чтоб он быстро добрался до своего генерала, правда, тот с кэналлийским наследником в давней дружбе… Попросить о помощи Савиньяка? Момент вроде самый подходящий, но измотанный генерал дремал в седле. Будить его такого было неописуемым свинством, только потом всем станет не до кобылы. Так просить или нет?

Теньент с сомнением покосился сперва на Савиньяка, потом на украшенный «Победителем Дракона» холм: они почти добрались.

– Мой генерал, – свинство не свинство, а доложить надо, – мы на месте, но вряд ли Манрик сейчас наверху.

– Наверху? – Савиньяк мотнул головой, прогоняя сон, и с явным удовольствием зевнул. – А… Да, едем сразу в лагерь. У тебя, пока я с начальством ругаюсь, хватит сил найти Алонсо… маркиза Алвасете?

– Конечно!

– Уверен? Грохнулся ты паршиво… Да уж, хороши мы с тобой, ничего не скажешь, ни подраться, ни напиться…

– Мой генерал… – если говорить, так сейчас. – У меня к вам есть просьба. Разрешите?

– Давай, – Савиньяк снова потряс головой и зевнул. – Хоть бы Алонсо шадди прихватить не забыл. Так что там у тебя?

– Мой генерал, я очень хочу… хочу, когда Манча будет вам не нужна, воевать на ней. Но я незнаком с генералом Алва и…

– Зато я знаком. Девицу Хончо тебе под мою ответственность отдаст, куда денется, но чтоб через год ездил как человек и не приходил в восторг от любой ерунды.

– Спасибо!

– Мне б твои заботы или хотя бы выспаться… Постой! Вот же она, наша пропажа! Нашлась.

Нельзя сказать, что прежде Дени не видел бергеров, видел, но тогда они выглядели как все. Ну, здоровенные, ну белобрысые, а в остальном вояки как вояки. Сейчас вдоль палаток маршировало с полдюжины железных памятников, к тому же, по уши заляпанных чем-то бурым. Кровью…

– Рейнхард, постой-ка! – крикнул Савиньяк, высылая мориску наперерез немедленно замершим статуям. – Добрый вечер, хоть сейчас не разминулись!

– Спасибо Создателю, – полковник фок Варзов от своих громил отличался разве что прицепленным к поясу футляром для писем. – Удачный был день, есть что отметить.

– Это как у кого… Дени!.. – окликнул Савиньяк и сам себя перебил. – Леворукий, ты ведь тоже…

Сообразить, что именно он «тоже», Колиньяр не успел, Манча шустро сдала вбок и, подогнув ноги, медленно опустилась наземь. Загодя бросивший стремена генерал встал, причем все равно красиво, кривовато усмехнулся и объяснил:

– Я тут по малости обезручел. Утром по правому плечу прилетело, а потом и по левому, я и не понял толком ничего.

– Кости хоть целы?

– Да вроде… К следующему бою буду в порядке, а вот кавалерия – не уверен. Слушай, Рейнхард, куда вас утром унесло, ведь договорились же…

Когда нет приказа, решаешь сам. Может, Савиньяку адъютант сейчас и не требовался, но самому адъютанту торчать посреди лагеря на чужом линарце не хотелось. Один раз слез с коня, даже не охнув, слезешь и второй!

Спина и колено придерживались на сей счет другого мнения, но их не спрашивали. Теньент благополучно спешился, сунул повод понятливому «маковому» из генеральского конвоя и на свой страх и риск присоединился к расположившемуся на травке начальству, предусмотрительно зайдя со спины. Пропустил он немного: генерал как раз поминал всё спутавшего Леворукого, по чьей милости пришлось атаковать.

– Дрянь какая… – посочувствовал полковник, которого тянуло назвать бергером, хоть он и был талигойцем, к тому же знатным. – Нет, хотели-то они как лучше… Сейчас…

Бумагу в руках фок Варзов Дени узнал, то есть не именно эту бумагу, а составленный по всем правилам маршальский приказ. Выходит, бергеров отозвал… Манрик?

– Ничего себе! – Савиньяк уткнулся в злополучный документ. – Старик, конечно, тревожился, и в этом даже смысл был… Но мне-то почему не сообщили? Я ж не ясновидящий! А если бы я отступил? По плану, как договорились? При новом раскладе это бы все угробило! Дени, ты тут?

– Мой генерал!

– Ты, когда в ставке был, ничего про гонца к нам не слышал?

– Нет… Маршалу сразу плохо стало.

– Понял, что начудил, – пожал стальными плечами полковник. – Бывает.

– Начудил? – переспросил генерал. – Бред какой-то… Вас передвинули, но в бой-то вас кто бросил? И когда?

– Мы сами. Топтались на месте, приказа все не было, вот и решили оглядеться. Увидели, как ты крутишься, решили, что надо бить. С гонцом мы, похоже, разминулись.

– Так гонец все же был?!

– Был, только опоздал. Но лучше уж он, чем мы…

– Постой… А как он мог опоздать? Манрик его отправил до того, как свалился, иначе не сходится… Я сначала действовал, как решили, но уж больно крепко на нас насели… Пришлось отбивать атаку на позициях… Послал вас предупредить о задержке, адъютант вернулся ни с чем… Мне только и оставалось, что атаковать, но сперва я погнал Дени в ставку… Он доехал, довел Манрика до приступа, после этого никого никуда явно не посылали… Мы в это время сцепились с «павлинами», вы это заметили, пошли в бой… Гонец от маршала к этому времени до вас бы доехал уже четырежды.

– Пожалуй, – фок Варзов свел брови, точно что-то подсчитывая, и кивнул. – Да тут пешком добраться можно…

Можно, если, конечно, добираться!

– Он… курьер мог удрать! – выпалил в генеральскую спину Дени и сам себе удивился. – Корнет Сэц-Лумэль удрал… Я встретил его у оврага… Подлец решил меня пристрелить, я его заколол… А сперва врал, что ищет Аррижа! Так и тут могло быть, он…

– Тогда кто? – устало перебил Савиньяк, – Кто из твоих товарищей на такое способен?

Из товарищей?! А ведь верно… Он же еще недавно болтался при Манрике… Но чтоб кто-то из них? Хотя на Сэц-Лумэля тоже не подумать было. Мерзавец даже не в адъютантах, в строю воевал…

– Не знаешь… Вот уж мерзость, подозревать и не знать точно… Придется теперь еще и с этим… разбираться.

– Разберутся, – бергер, то есть фок Варзов сжал кулак. – Мне этот… начальник штаба обещал.

– Кракл?

– Точно, Кракл, никак вспомнить не мог, с приказом… Правду говорят, любая война – это в первую голову путаница. Хотя и струсить могли, и перебежать… Пэллот вон перебежал.

– Пэллота сначала окружили… Ладно, пойду выяснять.

– Сейчас-то зачем? – не понял полковник. – Сейчас праздновать надо, до завтра никто не помрет. Тебя пригласить или со своими будешь?

– Что не помрет, мне уже говорили, а праздновать у меня все равно не выйдет, только застолье испорчу. Да и Манрик с его полнокровием сегодня не гуляка… А так хоть дело сделаем…

– Дело? – от раздавшегося за спиной смешка заслушавшийся Дени едва не подскочил! – Ну-ну…

Кэналлийского наследника Колиньяр два раза видел в Олларии и четырежды уже здесь, но толком так и не разглядел, попробуй рассмотри ветер. Генерал Алва приветственно махнул рукой фок Варзов, бросился на траву рядом с Савиньяком и уточнил:

– То есть ты сегодня не пьешь? Безобразие вообще-то.

– Ну, извини, уж больно «павлины» зловредные попались. В бою еще ничего было, но попойка сейчас точно не для меня.

– Ты бы хоть доспехи снял. Если, конечно, никого убивать не собрался… Давай помогу.

– Помогай, – генерал, облегчая другу задачу, развернулся всем телом. – Хончо, я должен понять, кто нам тут… все чуть не испортил. Рейнхарду… утром передали приказ передислоцироваться… Приказ он сохранил, я прочел, глуповато, ну да ладно… Но мне-то ничего не сообщили… я задерживался с отступлением… «Павлины» наседали, пришлось им наподдать… Ты что, сдурел?

– Кальявера!.. – кэналлиец отшвырнул снятый нагрудник. – Больно?

– Уже нет… Ладно, какой с тебя спрос, ты оруженосцем и то не был.

– И впрямь, – только что не клацнул зубами Алва, – Господин геренций легко отделался, я ведь и убить могу.

– Да что с тобой такое? – подался вперед Савиньяк. – Что-то случилось?

– Со всеми случилось, – теперь кэналлиец смеялся, громко и, кажется, от души. – Победа. Три года такого не было. Рассказывай дальше.

3

Осенний день короток. По-хорошему, надо было дотемна перегнать своих «лосей» в эти самые Большие Ивы и заняться пирушкой, но Алве с Савиньяком приспичило по горячему следу разбираться с гонцами. Резон в этом был, только Рейнхард предпочел бы поскорей избавиться от железа и порадовать парней заслуженной наградой, да и самому Савиньяку не мешало бы отлежаться.

– Больше мне сказать нечего, – не выдержал полковник. – Дальше хоть за ноги тряси, ничего не вытрясешь, а до переправы, да еще с ранеными, нам топать и топать…

– Вы уходите? – сверкнул глазами кэналлиец. – Этого я из вас еще не вытрясал.

– Двухдневный отпуск нам отвалили, – похвастался фок Варзов. – Может, порученцы у Манрика и паршивые, зато на севере таких подарков мы не видели.

– Выходит, – поднял бровь Алва, – вы командующему уже доложились?

– Маршал спал, я с начальником штаба… опять имя из головы вон, говорил.

– Генерал Кракл. Это он рассказал вам про пропавшего курьера и оплатил грядущую попойку на весь полк, заодно отпустив из лагеря? Очень мило.

– Мило?

– Предельно мило, но я как временный командующий вас придерживаю. Арно, я к Манрику.

– Все к Манрику, – зевнул Савиньяк, с явным трудом поднимаясь. – Ты-то своих головорезов сберег, а у меня… Помочь взялся, называется! Помог: трети кавалерии как не бывало… И Фульгат… Отбегался, бедолага…

– Наши кони нас и там дождутся… Полковник, ваша свита идет с нами. Так эффектней.

Процессия и впрямь получилась на загляденье, по крайней мере, начинавшие потихоньку прикладываться к вину лагерные вовсю таращились на бергерско-кэналлийское великолепие. Алве этого, однако, было мало, и он по дороге прихватил интенданта, при котором отчего-то болтался адъютант-кэналлиец, и еще одного генерала, плотного одноглазого здоровяка в богатом полудоспехе, оказавшегося командующим артиллерией бароном Понси. Сиял артиллерист не хуже собственной кирасы и при этом не замолкал ни на мгновенье.

– Павлинов надо гнать до самой Паоны, – гремел он, демонстрируя недюжинные знания о вражеской столице, – и утопить в главном бассейне! Красавчики устроили себе бассейн – ха-ха-ха – с воротами и фонтанами! Там они у нас и булькнут средь струй и радуг! Это они сами про себя говорят «средь струй и радуг», вот ужо будут им струи…

– Оду фонтану написал Лахуза, – зачем-то уточнил вдруг вспомнивший уроки словесности фок Варзов и услышал в ответ, что тем лучше, и вообще были бы «павлины» и струи, а уж мы утопим…

– Некоторые фонтаны… не иссякают, – обрадовал опиравшийся на Алву Савиньяк. Ну вот зачем так над собой издеваться? Хотя положи Рейнхард у оврага треть своих, он бы тоже рвался схватить виновных за грудки.

– Интенданты во Второй армии выше всяческих похвал, – маркиз Алвасете в обсуждении фонтанов участия не принимал, его занимала заметно погустевшая толпа возле палатки Манрика. – Было бы обидно в такой вечер оставить общество без должных удовольствий… Кажется, я вижу господина Кракла.

– А Кракл, – заржал Понси, – видит нас. Все, пошел наперерез. Готовьтесь, сейчас нас обмажут патокой.

Уже не безымянный начальник штаба приветствовал нагрянувшую компанию бодро, хоть и с некоторой растерянностью.

– Принимать победителя – большое счастье, – немедленно признался он, – но не скажу, что мы готовы к встрече. Буду откровенен, мы не ждали вас так быстро.

Судя по стоящим в стороне у разложенных костров здоровенным обозным фурам, которые лишь начинали разгружать, Кракл не врал. Подготовка к генеральской попойке даже не успела толком начаться, но Алва оказался слишком стремителен не только для имперцев.

– Возвращение фок Варзов и впрямь может удивить, – немедленно согласился временный командующий, – но я-то обещал маршалу незамедлительный доклад. Согласитесь, момент требует некоторой торжественности?

– Несомненно, я со своей…

– В таком случае нам понадобятся Ожери, Люра и какое-то количество свитских.

– Маркиз, я осознаю торжественность момента, но командующий нуждается в покое. Врач опасается…

– Опасаться нечего, – успокоил заботливого Кракла кэналлиец. – В хворях я разбираюсь всяко не хуже ваших лекарей. Не скажу, что это приятно, но так уж в нашем доме повелось. С другой стороны, занятия морисской медициной порождают привычку не медлить, не жалеть и не ошибаться.

– Сегодня вы это показали, – торжественно изрек начальник штаба. – Если выражаться фигурально, «под копытами вашего коня» решалась судьба сражения, а значит, и всей южной кампании этого года. Вам было страшно?

– Не было, но стало, – в тон Краклу откликнулся Алва. – От решающих копыт. Обычно в фигуральных выражениях под них что-то «ложится» или «стелется». Рейнхард, пусть ваши люди ждут здесь вместе с моими. Эстебан, пригласи Люра и Ожери, полковники и прочие адъютанты по их выбору, но не больше дюжины. Идемте, господа.

4

Савиньяк об адъютанте позабыл, а остаться с бергерами и кэналлийцами Дени не догадался. До входа в палатку можно было если не отпроситься, то просто отстать, теперь стало поздно; хорошо хоть тело, в отличие от напрочь отказавшейся соображать головы, еще слушалось. А ведь, пожалуй, еще и праздновать придется: если не поднять хотя бы первые стаканы, бывшие сослуживцы не поймут…

Колиньяр с досадой оглядел знакомые стены. Манрик любил собирать здесь советы, но сейчас в подбитой светло-зеленым шелком походной обители, которую вернее было бы назвать шатром, чем палаткой, было непривычно пусто. Обложенный кожаными подушками маршал, возле которого торчал штаб-лекарь, напоминал одинокую очищенную грушу на большом блюде. Выглядел командующий, тем не менее, бодро и вторжению был явно рад.

– Молодец, что прорвался, – заявил он Алве, имея в виду не то бросок эквестров на левый фланг, не то появление в палатке. – Ну, что?

– Господин маршал, – весело доложил генерал, – мой визит преследует сразу несколько целей. Во-первых, я, как и обещал, докладываю вам о победе, которая очевидна, пусть бой формально еще не окончен. Враг отступает, маркиз Дьегаррон ведет преследование. О трофеях вам сообщит полковник Капуль. Ведь сообщите?

– Пока лишь в самых общих чертах…

– Когда? – еще больше оживился командующий. – Когда у вас будут более или менее подробные сведения?

– Завтра к полудню.

– К двум жду вас с докладом и описью. Маркиз, что дальше? О сражении вы наверняка можете сказать больше, чем о трофеях.

– Пожалуй, но сперва уладим пару мелочей. Поскольку вы все равно лежите, прошу вас одолжить ваше кресло генералу Савиньяку. Арно, тебе лучше сесть, иначе ты или упадешь, или убьешь.

– А есть… кого?

– Не исключено. С вашего разрешения, маршал.

– Конечно-конечно, садитесь все… – маршал покосился на чем-то недовольного лекаря и слегка поморщился. – Мэтр, можете идти, я в порядке. Алва, мы же договорились, пока идет сражение, а оно идет, командуете вы.

– Я помню, но кресло принадлежит лично вам, к тому же только вы можете прояснить появление одной бумаги. Фок Варзов, передайте господину маршалу утренний приказ.

Опять они с этим, хорошо хоть сесть позволили… На совещаниях адъютанты стоят, но старик сказал «все», и Дени поспешил этим воспользоваться, на всякий случай оттащив складной стул к стене за любимый манриков сундук. Безобразное нарушение субординации прошло незамеченным: все смотрели на впившегося в пресловутый приказ Манрика.

– Что это? – дочитавший, наконец, маршал с недоумением уставился на Кракла. – Откуда вы это взяли?!

– Прошу простить, – только что севший генерал торопливо вскочил, – но я исполнил ваше распоряжение. Конечно, вы могли запамятовать… Вам стало плохо…

– Что вы несете! Мне бы не стало плохо, знай я, куда подевался бергерский корпус!

– Вы… Вы были обеспокоены возможностью противника… пройти краем оврага и выйти нам в тыл. Вы распорядились… исключить такую возможность… все, кроме бергеров, были к тому времени на позициях. Решение было очевидным и единственным, других резервов не имелось.

– Я не распоряжался, – огрызнулся Манрик, судя по тону, он был вполне здоров. – Чтоб не влезли воры, заводят собаку, а не двигают дом. Выставили бы караулы, при необходимости сняли бы пару рот с гряды, а вы что устроили?

– Об исполнении я вам доложил, – генерал был тверд, а что ему еще оставалось? – Вы не возражали.

– О переводе бергеров вы не докладывали!

– Кракл, – подал голос Савиньяк, – прежде всего вы должны были… сообщить мне.

– Вам было сообщено в обычном порядке.

– То есть? – резко бросил Алва. – Какие порядки здесь в обычае?

– Маркиз, должен вам…

– Помолчите! – кэналлиец рявкнул на Кракла, но неуютно стало Дени, тем более сейчас Алва смотрел прямо на него. – Теньент Колиньяр, вы служили при командующем. Как во Второй Южной передают приказы? Не вскакивайте.

– Мой генерал! – а ведь дело и впрямь нечисто! – Приказ передают либо сразу тому, кто его повезет, либо дежурному полковнику. Если надо послать нескольких людей, чаще второе.

– Спасибо. Генерал Кракл, мне нужны те, кто отвозили приказ фок Варзов и уведомление генералу Савиньяку о передислокации бергеров.

– Вы не имеете права мне приказывать.

– Отвечайте! – Манрик отпихнул одну из подушек и та, слетев с кушетки, шмякнулась на пол. Точно жаба соскочила.

– Господин маршал, – взмахнул руками Кракл, – мне очень жаль… Я не докладывал… опасаясь, что это причинит вред вашему здоровью, но теперь вынужден… Вынужден сообщить, что бесследно исчезли полковник Лэкюрё и двое штабных адъютантов. Есть вероятность измены…

– Правильно ли я понял, – Алва улыбался, но лучше бы он этого не делал, – что вы поручили доставить приказ именно Лэкюрё?

– Увы.

– Чушь! – подзабытый Понси напомнил о себе с шиком, как, впрочем, и всегда. – Не представляю, куда задевался этот тихоня, но когда прискакали от Савиньяка, Лэкюрё еще болтался здесь. Вот и спросили бы, что это за выверты!

– Сударь, – немедленно огрызнулся Кракл, – вы… невыносимы! Господин командующий, прошу вас о приватном разговоре или… хотя бы оградить меня от… от…

– Сражение не кончилось, – Алва резко поднялся, загородив Манрика, – здесь командую я.

– Да-да, – подтвердил из-за спины кэналлийца маршал. – Именно так. Маркиз, нужно прояснить судьбу пропавших. Утром Лэкюрё был на месте, но… он и впрямь мог… Теперь я понимаю…

Выходит, не только Сэц-Лумэль! Хотя чего удивляться, крысам положено удирать, а вот кто из здешних адъютантов? Двое. Не многовато ли?

Глава 2

1

Эстебан, или как его там, умудрился пригнать собранное им штабное стадо именно сейчас. Два генерала, три полковника и шесть теньентов сияли улыбками и ожидали торжествующего начальственного кукареканья и выпивки, а нарвались на поганую тишину и взмокшего Кракла.

– Мой генерал, – доложил не к месту исполнительный адъютант, – генералы Ожери и Люра со свитой.

– Располагайтесь, господа, – кивнул Алва и перешел на кэналлийский. Кажется, речь шла про Пуэна и… бергеров, но поручиться фок Варзов, само собой, не мог. – Ты понял?

– Да, рэй Алонсо, всё будет, как вы сказали. Я ускакал.

– Тогда вернемся к здешним странностям. Господа, у нас возникли две неясности, а именно: зачем генерал Кракл переместил бергеров и почему об это не узнал генерал Савиньяк.

– Я исполнял приказ командующего, – пустил очередную трель начальник штаба, – возможно, я не все понял правильно… Многие присутствующие знают на собственном опыте… Маршал Манрик порой выражает свои мысли так, что… с нашей стороны возможны ошибки. Особенно, когда маршал взволнован. Утром он беспокоился об уязвимости наших позиций рядом с оврагом…

– К Змею! – Савиньяку надоело толочь воду не меньше, чем самому Рейнхарду. – Кто-то из порученцев этого… Лэкюрё до меня не добрался… Он что, уехал и пропал?

– Я это обязательно выясню, – теперь Кракл таращился на Савиньяка, – хотя… Если Лэкюрё замыслил измену и сговорился с противником, к вам просто никого не посылали. Предатель дождался вестей о том, что кавалерия вступила в бой в невыгодных для нее условиях, и вместе с сообщниками бежал. Их не преследовали, разве можно заподозрить в измене того, с кем ты плечом к плечу…

– Еще как можно! – неугомонный артиллерист не фыркать не мог. – Кого и подозревать, если не вашего брата? Привыкли копаться в бумажках… Плечом к плечу… Скажет тоже!

– Генерал Понси, не волнуйтесь, – го'лоса Алва не повышал, но артиллерист словно бы поперхнулся и замолк. – Господа, кто-нибудь из вас часом не заметил, как… Лэкюрё рассылал поутру порученцев? Нет? Я почему-то так и думал, но давайте этот вопрос ненадолго отложим. Потом мы к нему обязательно вернемся, а пока что займемся делами дневными. Генерал Кракл, вы сообщили полковнику фок Варзов, что бергерам был отдан еще один приказ, на сей раз об атаке. Кто его отвозил?

– Один из порученцев командующего центром.

– Не ваших?

– Мои все были заняты, я попросил об одолжении моего друга, генерала Ожери.

– Прошу меня простить, – раздавшийся баритон пришелся бы впору клирику, но принадлежал щеголеватому красавцу, – я лично наблюдал двоих бездельничавших порученцев генерала Кракла и даже был вынужден сделать им замечание.

– А сейчас вы вынуждены донести на меня? Уж не потому ли, что не донесли на вашего друга Лэкюрё?

– Мы всего лишь соседи, – отрекся от дружбы красавец, – и наши отношения не отменяют того, что вы солгали. Ваши порученцы вели себя неподобающе.

– При мне они себе подобного не позволяют. Хотелось бы знать, где вы с ними встречались.

– Где-где? – не выдержал Понси, – Не иначе, в нужнике, в другом месте от вас не спрячешься…

– Обычно ваши шутки не к месту, но сейчас вы правы. Я всегда замечаю, кто чем занят, и если говорю, что…

Раздавшееся бряканье и тяжелые шаги были нестерпимо знакомы, и фок Варзов обернулся, чтобы увидеть, как его «лоси» безмолвно встают возле входа. Он не ошибся: Алва в самом деле говорил адъютанту про бергеров. И хорошо, пусть тоже послушают, кто и зачем их гонял.

– Полковник, – кэналлиец смотрел на доносчика, очень благожелательно смотрел, – вы говорили, что все порученцы генерала Кракла были на месте, но не сказали, когда это было.

– Точного времени я не назову, но генерал Ожери прибыл буквально через несколько минут.

– А, вот вы о чем… – лицо Кракла было в пятнах, но он усиленно улыбался. – Да, все так и было. Я отправил приказ несколько позже.

– Замечательно, – кэналлиец, видимо, тоже улыбался, – почему вы отдали этот приказ, и почему именно тогда?

– Я предпочел бы… обсудить это в более узком кругу.

– Нет.

– Господин командующий…

– Я уже сказал, нет.

– Простите, маркиз. Я хотел обратиться к маршалу Манрику. Он должен понять… мои мотивы. Маршал, прошу вас выслушать меня и генерала Ожери лично. Это…

– Ваши мотивы… – Савиньяк вмешался за мгновенье до того, как это сделал бы сам Рейнхард, – должны понять мы с бергерами.

– Та, мы очень хотящие знать, – Кнуд отлично понимал талиг, хоть и не успел усвоить талигойские порядки. – Для какого глюпого Змея нас отпрафляли в срашение посше на сорок годов, чем пыфало по-умному.

– Резонный вопрос, – обрывать Кнуда Алва и не подумал, теперь умник решит, что влезать в дела начальства здесь в порядке вещей. – Кракл, так какого Змея вы скрыли, куда дели бергеров, а потом принялись действовать самостоятельно и, к тому же, так затянули?

– Я отвечу, но… моя лояльность требует… сделать это приватно.

– Говорите здесь, – отрезал успевший усесться Манрик. – Тайны сейчас не ко времени.

– Как скажете… Бергеры перешли на ту стороны оврага по приказу командую…

– Прекратите врать! – рявкнул маршал, – Я память еще не потерял!.

– Возможно, я вас не так понял, хотя вы меня не поправили… Я не сомневался, что причиной вашего обморока стало… осознание того, что вы своим приказом поставили левый фланг под удар. При этом я не хотел повредить вашей репутации и не сомневался в генерале Савиньяке. Его слава говорит сама за себя! Савиньяк должен был продержаться до прихода подмоги, и я изыскивал возможность эту подмогу послать. По возможности незаметно. К счастью, появился генерал Ожери…

– К счастью, – грохнул Понси, – полковник фок Варзов не стал ловить ворон.

– О та! – подхватил от входа Кнуд, – фоители не лофят форон, а идут в пой и упивают «гусей» и «пафлиноф».

Не было печали, теперь учи обалдуя хорошим манерам! А Кракл – дурак, причем услужливый и подлый. Такие порой хуже врагов. Выгнать бы его к Леворукому, чтоб другим было неповадно выгораживать начальство за счет тех, кто подыхает.

– Вы хоть понимаете… что натворили? – Савиньяк думал о том же, и немудрено. – Мы… продержались, но кавалерии в армии, считай, нету… Разве только Алонсо… генерал Алва останется.

– Само собой, я останусь, – Алва быстро глянул на Савиньяка и тут же перевел взгляд на Ожери. – Кузен Кар… Его величество Карл вряд ли будет возражать, особенно если мы достигнем новых успехов. Итак, бергеров по ошибке отозвал генерал Кракл и из уважения к маршалу Манрику в этом не признался, попробовав затем исправить положение с помощью своего друга Ожери. Мне нужен этот приказ и отвозивший его порученец. Он здесь или за ним придется посылать?

– Нет… – выдохнул Ожери и натужно закашлялся, – простите…

– Выпейте воды и пошлите за порученцем. Надеюсь, молодой человек жив.

– Маркиз, – Ожери сглотнул, но пить не стал, – могу я попросить вас о разговоре наедине?

– И вы тоже? Нет, не можете.

– В таком случае… Вынужден признать, что генерал Кракл ко мне с подобной просьбой не обращался.

– С подобной? – подался вперед Алва. – Тогда с какой обращался?

– Мне, право, несколько…

– Вам несколько неудобно признаваться, что генерал Кракл просил вас подтвердить его ложь? У вас случайно никто из порученцев не погиб во время сражения?

– Теньент Дави. Он отпросился в роту своего дяди и…

– И генерал Кракл об этом узнал. Когда он попросил вас подтвердить его слова?

– О, совсем недавно…

– То есть уже после того, как еще раз отослал бергеров, оплатив им двухдневную попойку вне лагеря. Когда Кракл просил вас о помощи, он упоминал, что она почти наверняка не понадобится?

– Ну, в общем, да…

– Итак, – кэналлиец словно бы думал вслух, при этом не забывая разглядывать нахохленных свитских, – из трех отправленных с тремя приказами порученцев у нас остается один, самый первый. Савиньяка никто ни о чем не предупреждал, а бергеры во время боя действовали вообще без приказа. Полковник фок Варзов, как временный командующий выношу вам предварительную благодарность. Ваше вмешательство трудно переоценить.

– Нас оно, во всяком случае, спасло… – подтвердил Савиньяк. – Рейнхард, я твой должник!

– Мы все должники генерала Савиньяка и наших доблестных союзников, – внезапно ожил еще один генерал, кажется, Люра. – Но я хочу понять, что это было? Глупость или измена?

– Измена! – у кривого Понси сомнений не было. – Лэкюрё удрал, хоть этого возьмем. И в столицу его, в Багерлее!

– Да, это похоже на заговор, – подался вперед красавец-полковник, донесший первым.

– Это и есть заговор! – рявкнул его сутулый сосед.

– Что бы это ни было, оно чуть не стоило жизни командующему, – спохватился и Ожери, – Апоплексия, знаете ли, очень опасна…

– Чего вы ждете? Кракла нужно немедленно арестовать…

– И отправить в столицу! В Багерлее!

– Да, это дело должна расследовать корона.

– Кракл всегда вызывал сомнения…

– Люра, вы… вы…

– Я – верный подданный его величества, а вот вы – изменник!

– Успокойтесь! – велел сразу всем Алва, подступая к Краклу почти вплотную. – Генерал, у вас был умысел на измену?

– Нет! Это ошибка, это чудовищная ошибка… И малодушие… Я растерялся, все вышло само собой. Я не сомневался в приказе… Но командующему стало плохо, и я…

– Отлично, раз умысла на измену не было, то в столицу сообщать не о чем. С ошибками можно спокойно разобраться здесь.

– Хончо, – поморщился Савиньяк, – сообщить придется, хоть и противно… Нам нужна кавалерия.

– Кавалерия есть, – успокоил кэналлиец, но смотрел он по-прежнему на Кракла. – Так почему вы убрали бергеров?

– Я же уже сто раз… Я не изменник! Нет!

– Верно, зачем вам изменять? Нет, попади вы в окружение, вы бы предали не хуже Пэллота, но сейчас для предательства все слишком благополучно. Господа, подскажите, чем еще, кроме слабоумия и измены, можно объяснить поступок сего господина? Только не предлагайте мне бесед наедине.

– Алонсо, – негромко окликнул Савиньяк, – зачем нам это?

– Вам незачем, а я хочу понять, – Манрик аж слез со своей кушетки и теперь стоял, уперев руки в бедра. Как был, в одних чулках. – Истолковать мои слова как приказ передвинуть бергеров было невозможно, а соображает Кракл неплохо.

– Несомненно, господин маршал, – сутулый полковник тоже предпочел встать. – У меня есть третье объяснение. Генерал Кракл не хотел, чтобы генерал Савиньяк добился заметного успеха. Несколько дней назад я слышал его беседу с генералом Ожери…

– Слышал?! – по-поросячьи взвизгнул прихваченный на горячем подлец. – Подслушивал! Проныра и интриган…

– Ожери, – бросил Алва, даже не повернув головы, – один раз вы уже допустили откровенность. Сделайте это вновь. Кракл жаловался вам на Савиньяка?

– Ну… Можно сказать и так. Он считал, что мы лучше справимся своими силами, без навязанных нам северян. Только не подумайте… Я не знал его замыслов!

– Вы их знать и не могли, – утешил кэналлиец, – Судя по всему, это была импровизация.

– Мой генерал, я тоже… – теперь вскочил веснушчатый теньент, – я тоже слышал, как генерал Кракл говорил… Что успех генерала Савиньяка нас всех ограбит!

– Мерзавец! – физиономия Манрика стремительно наливалась красным, как бы старику опять не потребовалось кровопускание. – Алва, до конца боя командуете вы… Если вы не арестуете Кракла сейчас, завтра это сделаю я.

– Маршал, – кэналлиец тоже не был слеп, – немедленно сядьте и выпейте воды, иначе вы никого никогда не арестуете. Кракл, мы все сходимся на том, что вы не изменник. То, что вы натворили, в самом деле было ошибкой. Смертельной для вас.

Вряд ли Кракл что-то соображал. Просто дернулся и метнулся к выходу, как поднятый заяц, который способен лишь удирать. Мимо Кнуда с парнями он бы точно не проскочил, но Алва не оставил ему даже такого шанса. Маркиз ухватил пролетавшего мимо придурка за плечо и, похоже, сжал от всей души, отчего ухваченный, коротко и жутко взвыв, сразу обмяк. Затем стало тихо, Понси – и тот мог лишь сопеть, да еще едва слышно с явным одобрением хмыкнул Кнуд.

– Вешать этого человека не по чину, – отчеканил в звенящей тишине кэналлиец. – Головы рубят изменникам, и это требует высочайшего утверждения, но здесь всего лишь «ошибка». Остается расстрел, причем немедленный. Я сказал, а вы услышали.

2

Держать Кракла было омерзительно, даже хуже, чем племенного багряноземельского ызарга, а убить на месте уже не выходило. Опоздал, и это, видимо, к лучшему, только бы удержать себя в узде до залпа, до утра, до последнего… Не выпуская добычи, Алонсо развернулся к вскочившему – вскочили все, кроме Арно – полковнику.

– Рейнхард, велите своим людям забрать у меня…

Нужного слова сразу не нашлось, но предводитель бергеров его дожидаться не стал, а сами бергеры не стали дожидаться конца отданной фок Варзов короткой команды. Двое самых шустрых сунули свои «скальники» товарищам и, подскочив с обеих сторон, подхватили не перестававшего верещать об ошибке и невиновности генерала.

– Выведите и устройте, как следует. Полковник, проследите.

Уволокли, ну хоть одной заботой меньше, а что остальные? Мнутся, переваривают приговор собрату, но молчат. Даже Понси, хотя этот скоро очнется…

– Полковник Капуль, вы мне нужны. Идемте.

Под открытым небом, на ветру дышится легче… Как же много бывает дел, когда ничего уже не исправить.

– Вон те возы, это ведь ваше хозяйство?

– Да, господин командующий.

Спокойно стоять, «принимая смерть с достоинством», Кракл точно не будет. К столбу не привяжешь, ибо такового нет. Расстреливать бесчувственное тело – бессмысленно, искать в полях подходящее дерево глупо… Значит, делаем так:

– Мне нужен один воз. Выберите с надставленными на фукианский манер бортами. Можете до конца не разгружать, если внутри нет ничего хрупкого. Это срочно.

И вновь господин Капуль продемонстрировал отличное понимание ситуации и сообразительность. Ни единого лишнего слова: вскинул молча руку к шляпе и рысцой умчался к своим топчущимся в сторонке порученцам. Невольно освободив место опомнившемуся первым Ожери.

– Маркиз, – господин генерал обеспокоен, господин генерал очень обеспокоен, но шляпу поправить не забыл, – прошу простить, что отвлекаю, но нам еще предстоит вместе сражаться. Возможно, даже завтра. Я бы не хотел, чтоб у вас сложилось превратное впечатление… Генерал Кракл для меня – не более чем сослуживец. Говоря откровенно, я ему никогда не доверял. Кракл был недоволен появлением возле маршала генерала Савиньяка, это производило неприятное впечатление, но я и помыслить не мог…

– Разумеется, не могли.

– Дело в том, что я не желал ссоры накануне баталии, однако нашей армии в самом деле нужна свежая кровь. То, что к нам присоединились вы и граф Савиньяк – огромная удача. Сегодняшний бой это показал в полной мере, нам были явлены примеры как величия духа, так и низости. Поверьте, я всегда относился с брезгливостью к доносам, но порой чувство чести оборачивается бедой. Страшно подумать, что' было бы, прояви Савиньяк меньшую стойкость и окажись вы не столь талантливы! Страшно…

– Прежде всего бессмысленно.

– Позвольте с вами не согласиться! – руку к сердцу противник доносов все же не прижал, вкуса хватило. – Сегодня мы получили болезненный урок и теперь обязаны его усвоить. Я больше не стану закрывать глаза на то, что на первый взгляд кажется всего лишь неприятными особенностями характера. Не берусь утверждать, что генерал Люра знал о замыслах Кракла, но неприязнь к генералу Савиньяку он разделял в полной мере…

– А ко мне?

– Вы появились слишком внезапно, – ничуть не смутился Ожери, – и, как думалось, ненадолго, однако в сложившихся обстоятельствах отпускать вас мы просто не имеем права. Маршал Манрик намерен просить вас задержаться, надеюсь, вы согласитесь?

– Я уже согласился, – осчастливил шустрого собеседника Алва. Ответом был ожидаемый восторг и новая порция откровений. Алонсо слушал со всем вниманием, заодно наблюдая за высыпавшими из палатки штабными. Понси видно не было, Арно быть и не могло, Люра с ябедами-полковниками заняли выгодную позицию неподалеку, но подходить не торопились. То ли не решались, то ли им это было нужно меньше, чем Ожери.

– Вы что-нибудь можете сказать о пропавших офицерах?

– Кажется, у Лэкюрё есть родственники в Агарии.

Иногда мелочи объясняют все, а иногда ничего, хоть удирать к родне и впрямь проще, чем в никуда.

Как медленно тянется время… Ага, вот один из возов двинулся с места и покатил в сторону холма. Похоже, порученец Капуля как следует взгрел возницу, минут пять – и подъедут, куда требуется.

– Сударь, не желаете напоследок проведать Кракла?

– Нет, что вы! Я же говорил, мы никогда…

– Тогда оставайтесь здесь.

Проверять бергеров бессмысленно, особенно если они согласны с приказом. Эти были согласны, ведь подходящего ущелья с бурной рекой, чтоб по всем правилам сбросить в нее негодяя, здесь не имелось, ну а раз так, делаем, как проще.

Разоруженного Кракла со связанными впереди руками незамысловато усадили на подвернувшийся барабан. Двое горцев поздоровей положили свои лапищи осужденному на плечи и придавили, остальные встали позади, всем своим видом выказывая одобрение приговору. Выглядело внушительно, во всяком случае, ближе, чем на десять шагов никто из лагерных зевак соваться не решался, хотя сбежаться их успело немало.

– Господин генерал, – фок Варзов подошел и то иначе, чем Ожери, – ваш приказ исполнен. Бегство исключено, и Кракл это понял.

Вырываться бывший начальник штаба в самом деле не пытался, разве что, благо рот не заткнули, вещал о своей невиновности и о том, что все не так, неправильно и не по закону. Особого впечатления эти сетования, правда, не производили. Если кто-то из зевак генералу и сочувствовал, то глубоко-глубоко в душе, а не зевак здесь просто не было. Попавшиеся на горячем мерзавцы сразу становятся одинокими.

– Благодарю, Рейнхард. Ваша помощь потребуется и дальше.

– Что от нас нужно? Если делать сегодня, то затягивать нельзя, скоро начнет смеркаться.

– Сегодня. За стрелка'ми я уже послал.

– Значит, я разобрал правильно. Вы говорили адъютанту о бергерах и Пуэне. Это ведь один из пехотных полковников?

– Да, он сменил Ожери, – и этого Ожери еще придется куда-то девать. – Но вызвал я другого офицера, он и его люди сегодня очень хорошо поохотились на «павлинов». Пехоту центра с позиций еще не снимали, так что напиться охотники успели вряд ли.

– Не успели, – сейчас о чем-то спросит, о чем-то неприятном. – Сударь, что мне делать с деньгами Кракла? Я-то их брал в счет наградных от командования…

– Наградные, настоящие, скоро будут, – спасибо полковнику за невольное напоминание, – а с пирушкой в деревне вы все равно не успеваете, придется праздновать здесь. Голодными не останетесь, в господина Капуля я верю.

– Да это-то понятно, я о другом…

– С другим еще проще. Похороны, любые, стоят денег. В последний путь Кракла будут провожать ваши люди, не бесплатно же им это делать.

– А как же стрелки`?

– Они – смерть, а за свою смерть не платят даже мерзавцы.

– Вы правы.

– Тогда займемся делом.

И это именно дело, а не месть. Войну все равно придется выигрывать, но мосты из гнилья не наводят, а с краклами и ожери не побеждают, значит, гнилье придется вычищать, вырезать, выжигать до живого мяса… Сколько тебе исполнилось, когда соберано заставил наследника смотреть на собственные ожоги? Даже сквозь боль было сразу и страшно, и удивительно. Ничего, потом зажило, осталось лишь два пятна, да и те почти сошли, а на сердце пятен никто и вовсе не увидит.

Объясняться с бергерами лучше по-бергерски: и им проще, и кто не надо не поймет. Фок Варзов поднимает руку, и фигуры в доспехах оживают. Двое остаются с Краклом, остальные неторопливо подходят.

– Парни, – предупреждает полковник, – дело еще не закончено. Слушайте.

– Воители Шпрехау, – подзабытые в Багряных Землях чужие слова сами соскакивают с языка. – Ваша помощь будет нужна и дальше.

На горских рожах – полная готовность, дескать, конечно, господин старший, нужно – значит, сделаем. Все же понимаем…

– Видите вон тот воз? Генерала Кракла расстреляем возле него. Там над бортами штыри для натягивания парусины торчат…

– Этот воз очень удачный, – кряжистый бергер со сбитым на сторону носом сообразил мгновенно, даже договаривать не пришлось. Сразу чувствуется, что человек с опытом. – К угловым рогам привязывать очень удобно, получится плотно и не позволит привязанному подлецу дергаться и мешать тем, кто будет отправлять его за дурные дела к Змею. Нужную веревку, которая будет держать и не будет рваться, мы сейчас станем искать и найдем, но воз надо поставить так, чтобы солнце светило сбоку, а то оно находится слишком низко.

– Да, все так, – прежде от бергерских разъяснений его кидало в смех. Как и Арно… – Полковник, должен заметить, ваши люди молодцы не только на поле боя. Надеюсь, стрелки` нас тоже не подведут.

3

Зачем он понадобился Алве, и к тому же не один, а со стрелками, Стивену не сказали, но вызов отчего-то не удивлял. Два странных, оборванных скачкой разговора словно бы требовали продолжения, хотя где наследник соберано и командующий, пусть даже временный, а где пехотный капитан, и все же… Все же возникшая у Бересклетки ниточка дотянулась до Каделы и норовила тянуться дальше, в войну, которая вдруг стала небезнадежной.

«Павлины» пятились, пятились и, наконец, просто побежали, но теперь это уже было делом конницы, всё тех же эквестров, синей бурной речкой рванувшихся следом за удиравшими. Сделавшая свое дело пехота могла с чистой совестью приходить в себя, она и приходила, но едва схлынул угар боя, в голову полезли всяческие мысли и вопросы. Нет, от итога все были в восторге – мы их победили! – но уж больно странно все начиналось…

Точно никто ничего не знал, вот отдышавшиеся офицеры и гадали, обмениваясь этими догадками и вспоминая, кто что заметил. Как ни крутили, в итоге сходились на одном: в самом начале сражения что-то крепко пошло не так, потому-то Савиньяк и полез вперед, а Манрик передал поводья Алве, который всё и выправил. Теньенты и капитаны пророчили смену командующего, преследование неприятеля, возможно, новый бой, и тут подоспел приказ. Интригующий и, на первый взгляд, непонятный, но Стивен вспомнил разговор на склоне, и все тут же встало на свои места. Рэй Алонсо решил-таки посводить ротных стрелков в полковые отряды, а капитану Хейлу с его парнями предстояло послужить наглядным примером, ну и отлично.

Прихорашиваться особо не стали, разве что наспех обтерли физиономии да одному из стрелков сунули взамен потерянной шляпы чужую. Та оказалась слишком большой и всю дорогу до ставки слезала бедняге на нос, тот ругался, остальные ржали, так и дотопали.

Алва отыскался сразу же: стоял и разговаривал с непонятно откуда взявшимся бергером в залитых кровью доспехах, но без шлема. Чуть позади торчало еще двое здоровенных одоспешенных горцев – похоже, ждали, когда отпустят товарища.

На этот раз кэналлиец казался не то спокойным, не то просто измотанным, но Хейла заметил и кивнул, дескать, подходи. То, что сам он, велев парням ждать на месте, почти повторил этот жест, Стивен сообразил, уже щелкнув каблуками перед командующим.

– Господин… генерал, я привел затребованных вами людей. Ваш посланец сказал «быстро», поэтому только девять лучших. Добрать до дюжины было бы недолго, но он торопил.

– Да, – подтвердил Алва, – времени терять не хотелось бы. Раз вы говорите, что эти – лучшие, должно хватить и девяти. Дело необычное, но в сражении у вас отлично получалось, а здесь… да по сути дела, то же самое, справитесь.

– Осмелюсь спросить, с чем?

– Генерал Кракл приговорен к смерти, в наших обстоятельствах – к расстрелу, и это срочно. Не знаю, насколько подобное важно лично вам, но солдатам всегда полезно знать, что хорошее исполнение без награды не останется.

Значит, расстрелять. Генерала. Вот тебе и то самое «не так», о котором гадали всем полком. Оно действительно было, и виноват в нем Кракл. Напакостничал, причем прямо в битве, да попался, ну и поделом! Думать же надо, морда твоя чернильная, что и когда делаешь.

– Вам все понятно или есть сомнения?

– Мы приложим все усилия, – совершенно искренне заверил Хейл, – но как именно все будет происходить? То есть надо сделать, чтобы… Генерал Кракл может…

– Не беспокойтесь. Ваше дело стрелять, остальное подготовят бергеры. В подробности, если они вам интересны, вас посвятит капитан Кнуд. Ступайте готовить своих людей к работе.

– Да, господин командующий.

Иди речь о боевом генерале, уважаемом и солдатами, и офицерами, приговор мог бы вызвать недовольство, но Кракл солдатам был вообще никто, одно имя. Новость парни приняли еще спокойней, чем сам Стивен, зато упоминание обещанной награды, а капитан об этом упомянуть не забыл, пришлось воякам по вкусу. Еще бы – лишние монеты никому и никогда не мешали, а уж Алва-то скупцами отродясь не слыли, и вообще с ними не пропадешь. В ротах уже вовсю начинали болтать, хорошо, мол, что эти кэналлийцы тут оказались, а главный их и рубака хоть куда, и соображает, не то что некоторые… И воодушевленные стрелки принялись старательно и вдумчиво проверять оружие, еще не хватало в такой момент опозориться…

– Фишу фы скоро путете стафшие готофыми, – еще не старый бергер, надо думать, тот самый капитан Кнуд, решил завязать знакомство первым. – Фы хорошо охотились на пафлиноф, но теперь фам нато зтрелять фредоносную форону, а потом это запифать. У фас есть тшем запифать?

– Я об этом еще не думал…

– Кокта мы фсе делаем, я приглашаю фас к нам гофорить и празднофать хороший пой и прафильную спрафетлифость.

– Благодарю, – а почему бы в самом деле не сходить, не познакомиться и не разузнать о произошедшем из первых рук? – Рэй… Генерал Алва сказал, вы мне объясните, что здесь случилось.

– И я зейтшас это путу ратостно телать, – с немалой торжественностью объявил горец, – Но мы толшны фыбирать место, куда стафить фоз, штопы золнце зфетило прафильно. Гофорить мошно, пыфая шагаюшчими, токта мы не путем терять фремя, которого имеем отшень мало из-за золнца, которое зкоро шелает закатыфаться.

4

На адъютантских физиономиях, чьи обладатели Кракла мысленно уже закопали, читалось желание поскорее миновать этот досадный этап и перейти к гораздо более приятному следующему – праздничному пиршеству. Если б не это недоразумение, можно было бы уже начинать, проворные работнички господина Капуля столько всего хорошего должны подготовить! Генералы с полковниками мыслям о пьянке овладеть собой не давали. Нет, заступаться за попавшегося подонка никто не собирался – еще чего! – но исход кракловой выходки незатейливо радовал разве что Понси.

– Ну как там, – не сдержал нетерпения бравый артиллерист, – готово?

– Да, – на ходу бросил Алонсо, в который раз за эти бесконечные часы хватая себя под уздцы, – готово.

Ожери с Люра встретили временно командующего подобострастными взглядами, но увязаться не рискнули. К Манрику Алонсо вошел один.

Для троих шатер любившего совещаться маршала был слишком велик и оттого казался пустым. Сам Манрик перечитывал какие-то бумаги, Арно дремал в хозяйском кресле, забившийся в уголок адъютант следовал примеру своего генерала. Обморочные зеленоватые стенки добавляли картине лунной призрачности, но лучше бы маршал пустил в ход второй из своих родовых цветов.

– Пора? – старик степенно отложил в сторону какой-то реестр, завертел головой и возмутился. – Похоже, эти балбесы успели спрятать мою перевязь!

– Вы собираетесь присутствовать? – на всякий случай уточнил Алва. – Стоит ли? Здоровье важней, а свидетелей и так будет достаточно.

– Я не свидетель, – отрезал маршал, с неприкрытой злостью зыркнув в угол, точно там все еще стоял Кракл. – Меня по милости этого негодяя чудом удар не хватил.

– Да… – открыл глаза Арно. – Нам надо идти… Дени, просыпайся! Поможешь.

– Мой генерал! – вскочивший адъютант опрокинул стул, не то от усердия, не то потому, что избитое тело слушалось не слишком.

– Отпустил бы ты его, – скоро все кончится… но «скоро» – это не «сейчас». – Я тебе лучше Эстебана пригоню.

– Дени пойдет… – Упрямства у Арно было немногим меньше, чем у самого Алонсо, правда, и не больше. – Парней бы сейчас, из-за этого Кракла погибших, собрать… Всех, причем верхами… Чтоб кони тоже смотрели… их сегодня тоже полегло… Только мертвых не поднимешь. Значит, мы пойдем… за всех.

– Кто бы спорил… – Улыбайся! Потом как хочешь, а сейчас, кальявэра, улыбайся! – Но Эстебана я вам все равно подкину, не тебе пригодится, так господину маршалу.

– Не откажусь, – Манрик был сама решительность. – Заодно разыщите моего денщика и велите перенести к месту экзекуции кресла. Вы, как я понимаю, хотите закончить с этой неприятной историей лично?

– Да.

– Что ж, вполне достойно, – маршал старательно пригладил седоватые кудри. – Надеюсь, осечки во всех смыслах не будет.

– Разумеется.

Не будет вообще ничего. Ни прошлого, ни настоящего, ни чувств, ни мыслей, только действия: дойти, проверить, огласить приговор, подать сигнал Хейлу… Остальное отрезано, тебя этому учили и научили. Сейчас ты не более чем летящая к цели пуля, а свинец ничего не чувствует даже в пулелейке.

Из лунного шатра Алонсо вышел, насвистывая алвасетскую песенку о ветрах далеких. Солнце еще светило, хоть и знало, что скоро зайдет, только ветру закат не помеха. Маркиз отправил к Манрику денщика, велел ординарцам озаботиться креслами, сообщил господам штабным, где им надлежит находиться через четверть часа, пожал плечами на шутку Понси и отправил Эстебана к Арно. Дело было за Краклом.

Видеть подонка не хотелось, не видеть его было нельзя. Временный командующий наклонился, сорвал чудом не затоптанный колосок и, вертя его в руке, прошел сто шесть шагов, именно столько было от палатки до барабана, на котором по-прежнему сидел Кракл. Над Краклом нависали бдительные бергеры и кружили что-то заподозрившие мухи. Низкое солнце заливало гудящий лагерь ярким светом, наверняка было жарко, во всяком случае, лбы горцев лоснились от пота.

При виде Алвы осужденный вздрогнул и подался вперед. Он готовился что-то сказать, но слушать Алонсо не собирался.

– Вам пора, – маркиз поймал и удержал чужой затравленный взгляд. – Хотелось бы надеяться на ваше достойное хоть в этот момент поведение…

В ответ раздалась негодующе-жалобная тирада. С расстрелом господин Кракл был решительно не согласен – он ведь просто ошибся, и все, а за это… ну так же нельзя! Спорить Алва не собирался.

– Да-да, – согласился он, с трудом давя непрошеный зевок, – я ведь уже сказал, пусть будет «ошибка». Только заключается она не в том, что именно было написано в приказе, а в том, что вам вообще пришла в голову мысль этот приказ написать. И за такую «ошибку» расстрелять не то что можно, а нужно и должно. Ведите его, будет надо – несите.

– Нет!!!

Теперь Краклу требовался священник, то есть не священник – отсрочка, ведь пока пошлют в деревню, пока привезут, стемнеет. Значит, самое малое – еще ночь жизни, а утром, глядишь, командование вернется к Манрику, а Манрик передумает, отменит, перевалит на корону, королевское же правосудие неповоротливо… Только все произойдет сейчас! Ночи у подонка не будет, не будет даже часа.

– Вы чтите святого Адриана?

– «Чту и ожидаю! Создателя и волю его, услышанную благоче…»

– Кракл, вы чтите Адриана? Да или нет!

– Да! Но я…

– Адриан учит, что душа в свой последний миг губит или спасает себя сама. Ей никто не помощник, кроме воли и совести, так что ваше спасение – посмертное – в ваших же руках, – ну а дальше по-бергерски. – Воители, забирайте.

5

Воители решили действовать без затей: двое тащат, остальные конвоируют, фок Варзов идет рядом и присматривает. Ноги у Кракла заплетались, но с такими сопровождающими ни упасть, ни упереться не вышло бы даже у агирнийского носорога. Прорезали строй зевак, обогнули оплывшую ямину, за которой в затылок бергерам встали Хейл со своими стрелками. Красиво встали, строго колонной по двое, мушкеты на плече – и браво, и достойно, хоть сейчас на смотр. Процессия получилась вполне приличная, однако назвать ее «торжественной» не давали вопли Кракла и вездесущий Капуль. Интенданта не звали и не предупреждали, но он возник, причем не один, за его спиной маячила компания обозников с носилками и свертком ткани.

– Господин командующий, – Капуля не только не звали, но и ни о чем не спрашивали, объясниться он решил сам, – мои подчиненные позаботятся о теле казненного, будет сделано все положенное.

– Заботьтесь.

– Некоторые вещи неприятны, но не сделать их будет ошибкой, – невысокий полковник ловко приноровился к шагу Алонсо, казалось, он идет на поводке. – Может быть, имеет смысл позвать музыкантов или хотя бы лишить генерала Кракла возможности кричать?

– Нет, – вообще-то Капуль прав, но такую мерзость хочется стереть без музыки.

– Боюсь, – раздавшийся вздох сделал бы честь кровному линарцу, – мы вряд ли произвели на вас приятное впечатление. Под «мы» я подразумеваю окружение маршала Манрика.

– У меня сложилось впечатление об армии, она может побеждать, – пусть болтает, может, сон отгонит. – Вам Кракла жаль или вы рады?

– Ни то, ни другое. Я его понимаю, но с приговором согласен.

– Раз вы решили говорить, говорите без намеков.

– Вы Кракла не поймете, – интендант изящно развел на ходу руками, – как и генерал Савиньяк, и даже этот мальчик, его адъютант, ведь он из Колиньяров. В ваших семьях не боятся того, что вас не заметят, не оценят или обидят. Не потому не оценят, что вы плохи, а просто есть другие, более важные. Вам, чтобы выбирать свою стезю, достаточно личного желания, другим же остается то, что не взяли вы. Если мне простится такой образ, то вы, как птица с вашего герба, выбираете, куда лететь и лететь ли, а мы подобны растениям. Где удалось укорениться, там и растем… Капуста ты, крапива или лилия, с места по собственной воле в любом случае не сойти, все, что остается, – это по мере сил отстаивать свою грядку.

– Вы сейчас занимаетесь именно этим?

– Именно. Я в меру своих способностей защищаю свое нынешнее положение, но делаю это, не нанося ущерба армии и Талигу. Я стараюсь быть хорошей капустой, а Кракл показал себя сорняком, результат закономерен…

– Вы нечто более редкое, чем капуста, но аналогия мне понятна.

Интендант доволен и этого не скрывает, у него выдался удачный день: он дорвался до трофеев, услужил кому надо и заставил себя запомнить. Процессия впереди поворачивает, и вроде идти всего ничего, а будто пушки ворочал. Ладно, немного осталось, вот и одинокий воз посреди осенней травы. Лошади уже выпряжены и отогнаны в сторону. Высокий малый с кнутом на них даже не глядит, таращится на диковинное зрелище.

– Полковник, прошу вас присоединиться к штабным.

Капуль с достоинством наклоняет голову и исчезает, почти расточается, бергеры тащат сорвавшего голос генерала к высокому дощатому борту, споро накидывают и закрепляют веревки. Подробностей происходящего не разглядеть, осужденного закрывают окольчуженные спины Кнуда и кривоносого. Конечно, можно подойти поближе, только зачем?

Солнечно, холодно, будто на горной вершине стоишь, в висках, усугубляя сходство, стучит кровь. Бергеры все еще возятся, Кракл пытается кричать, за выстроенными в цепочку солдатами толпятся зеваки. Манрик с Арно тоже должны быть здесь, как раз напротив телеги. Если, конечно, оба дошли.

Сзади доносится знакомый рык. Понси привык перекрикивать канонаду, что ему какой-то ветер? Кракл издает очередной сиплый вопль, сделавшие свое дело бергеры поворачиваются и неторопливо уходят, становится видно фигуру с растянутыми в стороны руками. Генеральская сорочка ярко белеет на фоне тускло-бурых досок, толстые, туго натянутые веревки не дают сдвинуться с места, как бы будущему покойнику этого ни хотелось. Да уж, сработано на совесть и без малейшей жалости.

– Кнуд ручается, – подошедший фок Варзов спокоен и деловит, – все сделано надежно, и ничего лишнего на осужденном нет, проверили. Он опять просил клирика.

– Нет.

– Я так и ответил. Нам лучше встать сбоку от стрелков: дым.

– Вы правы, – что ж, теперь очередь Хейла. Его парни, видимо, по привычке, как на стрельбище, встают на двадцати пяти шагах.

– Лучше, если они подойдут ближе, – предлагает полковник, – это все же не полевое сражение.

– Нет, – с чего он решил, что именно так и надо? А ведь решил.

– Вы помните, что в Талиге принято миловать тех, кого щадит судьба?

– Помню, но они не промахнутся.

У Хейла все идет своим чередом: стрелки аккуратно и споро готовят мушкеты к выстрелу – порох на полку, полку закрыть, остальной заряд в ствол, пуля, пыж. Фитили уже дымятся, запаленные заранее. Мушкеты надежно устроились в развилках сошек, безжалостно глядя на все еще орущую цель. Что ж, тянуть нечего. Ты сдохнешь, тварь, обязательно. Сейчас сдохнешь!

– Именем его величества Карла Второго и королевства Талиг, – казенные слова срываются с губ, предвещая пули, – генерал Энтони Кракл, допустивший повлекшую тяжкие последствия ошибку, приговорен к смерти через расстреляние. Приговор исполнить.

Короткий взмах руки. Хейл видит, понимает и поднимает уже шпагу.

– Пали`!

Клинок в руке капитана резко идет вниз, ненароком ловя заходящее солнце.

Залп. Девять дымных султанов, быстро расползающихся бесформенными клубами, сливаются в единое облачко. Ветер с Каделы сносит его в сторону, и те, кто стоит за спинами стрелков, могут видеть безжизненное тело на веревках, голова свесилась на сплошь залитую кровью грудь. Мертв.

Капитан вбрасывает клинок в ножны, подходит, старательно печатая шаг, останавливается, вздернув подбородок. Если б не Кракл, они бы все, от солдат до Манрика, пили бы сейчас за удачу Савиньяка и за общий успех.

– Можете уводить своих людей в лагерь, устали же! – в руку Хейла ложится одолженный у маршала объемистый кошель, не забыть бы завтра отдать. – Это парням за хороший залп. Все сделано отлично.

– Спасибо, господин командующий.

– Рэй Алонсо, капитан.

С бергерами еще проще. Свои деньги они уже получили, дело закончено и закончено правильно. Пусть идут, теперь они могут снять доспехи.

– Рейнхард, когда будете у костра, передайте воителям Шпрехау мою благодарность еще раз. Завтра я буду вашим гостем.

– Вас будут рады видеть и этой ночью.

– Спасибо, но эта ночь принадлежит другому.

– Воля ваша. Вы были правы, я такой точности не ожидал. Редкая удача и удивительное мастерство.

– Да, хорошо вышло.

Можно, нужно, пора было уходить, но Алонсо, повинуясь какому-то порыву, придержал уже двинувшихся людей Капуля. Подошел к телу, посмотрел – да, действительно, мертв. Взгляд от окровавленной сорочки переместился на доски борта, надо же, ни одного следа от пули. Выходит, попали все?

Теперь уже пересчитал осознанно – да, девять ран и все на груди. Ни единого промаха. Такое увидишь редко и на такое уж точно нельзя рассчитывать, только тварь должна была сдохнуть первой, и она сдохла.

Глава 3

1

Серо-бурое летучее существо метнулось мимо свечи, с разгона ударилось о стенку палатки, решило больше никуда не лететь и оказалось здоровенной ночной бабочкой с усиками-щетками и толстым, чуть ли не в палец, тельцем. Издали она сошла бы за мертвый лист, мешали глядевшие с нижних крыльев жутковатые оранжевые «глаза», которые то открывались, то исчезали.

– Каштанница… – зевнул Арно Савиньяк. – Удачу принесла… Не могла дуреха вчера залететь?

– В ставках любят опаздывать, – третий час безуспешно пытавшийся взяться за рапорт Алонсо со злостью отодвинул походную чернильницу. – Почти так же, как врать.

– Отучим, – пообещал Арно, поводя плечами, и вдруг пожаловался. – Болят, заразы! Как с правым вышло, еще помню, а дальше не до того стало. А, к Леворукому, ноет и ладно, переживу… По правде, мне и без бабочек повезло, только спать теперь сидя придется.

– Тебе не привыкать.

– Не скажи… В таком деле ментор нужен или… его величество с тронной речью.

– Вторую подушку не хочешь?

– Разве чтоб в тебя запустить…

– С больными плечами?

– Чума ты алвасетская! Как пройдут, так и запущу, что пристал вообще?

– Так это я пристал? – огрызнулся Алва, буравя взглядом так и сидевшую на стенке каштанницу. Та, что-то почуяв, распахнула сложенные крылышки, рыжие «глаза» открылись и таки принесли удачу в лице чистенького оруженосца в парадной изумрудно-зеленой тунике и розовых чулках.

– Господин командующий, – уведомил он ломким тенорком, – желает срочно видеть маркиза Алвасете.

Обычный Алонсо в обычную ночь ругнулся бы, но пошел. Что ж, холод в сердце не повод что-то менять.

– Квальдето цэра! – фыркнул с неподдельной злостью маркиз и захлопнул обиженно щелкнувшую чернильницу. – Скажи, иду.

– Господин маршал велел срочно.

– Ну так скажи, что бегу. Брысь!

Исполнять свой долг и дальше оруженосец не отважился. Алонсо проводил юнца взглядом и взялся за перевязь.

– Похоже… успокоительные старика не взяли, – предположил завозившийся в своем кресле Арно. – Сейчас примется опасаться…

– Сейчас-то чего?

– Леворукий, да всего… А вдруг у «павлинов» найдутся резервы? А вдруг они нас заманивают? А вдруг… твой кузен решит, что в армии… была измена? Хончо, это надолго.

– Тогда не скучай.

– Помогай тебе Создатель, то есть Леворукий… Как вернешься, разбуди. Слышишь?

– Я бы тебя и без просьб растолкал, – заверил Алва и аж волосы от усердия пригладил, – две головы всяко лучше…

Не прибить толкавшегося на пороге палатке оруженосца маркизу, хоть и с некоторым усилием, удалось, правда, парнишка догадался молчать. Шумели другие.

Из уважения к маршальскому полнокровию господин Капуль накрыл столы не у генеральских палаток, а за рядом обозных фур, в темноте казавшихся невысокой стеной. Кому-то после сегодняшнего наверняка праздновалось не слишком, но молодняк, судя по долетавшим воплям, гулял от души. Это было правильно – победа же, да и цена уже заплачена, а ведь, говоря по чести, соглашались платить и дороже.

– Господин маршал, к вам генерал Алва!

– Пусть заходит, и скажи, чтоб нас не тревожили. Ни при каких обстоятельствах.

Огоньки свечей делали полотняный «дворец» уютней, но не теплее, хотя ждать от талигойской осени тепла не приходится. Даже на так называемом юге.

– Доброй ночи, сударь.

– Садитесь, маркиз, – временно не командующий был хмур и взъерошен. – Отложить наш разговор до утра я не мог. Проклятье, о некоторых вещах очень трудно говорить! Я старше и вас, и Савиньяка. Заметно старше… Эта коллизия с расстрелом… Краклы – мои соседи, у наших семей всегда были неплохие отношения, но я все равно вас поддержал. Я очень надеюсь, что вы меня поймете…

– Приложу все усилия.

Когда хочется убивать врагов по ту сторону войны и очевидных подонков по эту, жалеешь разве что об отсутствии возможностей. Хуже, когда тянет залепить пощечину своим и вроде бы даже приличным людям… Понимаешь, что нельзя, а тянет.

– Мне было важно, чтобы Кракл умер немедленно, – со всей возможной вежливостью объяснил Алонсо. – Последствия меня не волнуют, с кузеном я как-нибудь объяснюсь.

– Само собой, само собой… – Манрик поднял руку, на указательном пальце красовалось чернильное пятно. – Я как раз пишу в Олларию, что согласно моему приказу командовать армией вплоть до особых распоряжений будете вы. Не знаю, на ком его величество в итоге остановит свой выбор… Я вообще ничего не знаю!

– Предоставим решать его величеству, – а вот с командованием все устроилось как нельзя лучше. Что ж, любезность за любезность, тем паче к слову приходится. – Сударь, раз вам это столь… желательно, я готов признать, что воспользовался вашей болезнью и превысил свои полномочия. Если вы убедите в этом свиту, ваши соседи останутся в счастливом неведении.

– Мои соседи? Вряд ли что-то меня сейчас заботит меньше… Маркиз, я не суеверен, но говорить вслух о некоторых вещах трудно. Полчаса… уже сорок минут назад мой врач принес мне успокоительное и счел своим долгом сказать… Его тревожит состояние Савиньяка. Мэтр подозревает внутреннее кровотечение и разрыв печени или селезенки. Не поручусь, что запомнил всю медицинскую дребедень, но нарастающая общая слабость, сонливость, зевота, бледность, заострение черт лица – признаки очень скверные, и еще пульс… Он должен быть частым и слабым.

– У вас хороший врач, – у старика тут все хорошее, кроме того, что гнусно. – Все так и есть.

– Проклятье! Мэтр еще говорил про боли в животе. Они могут отдавать в плечо и усиливаются, если лечь… Можно проверить, есть способ. Надавить ребром ладони или что-то в этом роде, но нужно, чтобы Савиньяк принял врача…

– Не нужно.

– Вы что, проверяли?!

– Я помогал Арно снять доспехи и проявил неловкость. Сомнений, к несчастью, нет.

– Создатель… – на Алонсо смотрели с оторопью не раз, прежде это смешило. – Теперь ясно, почему вы так спешили с Краклом. Вы уже всё знали… Знали, что Савиньяк умирает, и молчали, но ведь это можно было объяснить хотя бы узкому кругу. Вас бы поняли!

– Именно этого я допустить и не мог. «Узкий круг», а затем и круги пошире решили бы, что я мстил за друга и что уж к ним-то это никак не относится. Маршал, в казни Кракла все должны видеть возмездие за попытку – любую – обделывать свои делишки за счет общего дела. Дряни и в вашей армии, и в других, хватает, так пусть знают, чем заканчиваются подобные игрища, знают и боятся.

– Да-да… Это может помочь, хотя, боюсь, удержатся не все.

– Разумеется, но для Талига каждая не совершённая подлость уже выигрыш.

– Наверное… Вы знаете, что… то есть… когда?

– Скорее всего, ближе к рассвету. Может быть, чуть позже, это от многого зависит, – Арно долго держался лучше, чем можно было предполагать, но чуду здесь взяться неоткуда. – С вашего разрешения, я вас покину. Успокоительное у вас есть.

– Я иду с вами.

– Нет.

– Я должен! Как командующий…

– А вы сможете врать? Голосом, глазами? – Арно эта встреча не нужна, значит, ее не будет. – Нет, сударь, к нему я вас не пущу.

– Да, вы умеете решать за других, – отступать старик не собирался, – но перед смертью дела есть у любого. Их следует привести в порядок, а для этого нужно знать, что… что это конец. Я бы предпочел знать.

– Вы живете без завещания? Никогда бы не подумал.

– Нет, конечно, и все же пошлите хотя бы за клириком. Я понимаю, в Кэналлоа Создателя не ожидают…

– Не сказал бы, что его ожидают в той же Олларии.

– С вами трудно спорить.

– Спорите вы не со мной, а с Франциском и Адрианом, – и еще с чем-то, что понять нельзя, только почувствовать. – Первый решил, что клирики провожают уходящих на войну и встречают вернувшихся, а между проводами и встречей ходатаями за погибших являются их деяния и мысли. Второй приравнял к исповеди задушевные разговоры перед и после боя. Мы проговорили с Арно прошлую ночь, я буду рядом с ним и в эту, а вам лучше выпить ваше успокоительное и лечь.

– Я не смогу. Вы же не ложитесь…

– Я могу понадобиться Арно, вы – нет. Если вы твердо решили не спать, займитесь наградными, начиная с бергеров. Кракловы таллы поделили те, кто провожал его в Закат, а брать деньги на нынешнюю попойку у меня фок Варзов отказался.

2

Полуголый, казавшийся в свете костров огромным бергер выбросил вперед обмотанный полосками ткани кулачище, целя противнику если не в переносицу, то в подбородок. Противник, тоже немаленький, принял удар на выставленные вперед предплечья и в свою очередь попер вперед. Из рассеченной брови сочилась кровь, но опускать руки он уж точно не собирался. Парочка, шумно дыша, скакала в круге из костров, не переставая обмениваться ударами, каждый из которых свалил бы если не матерого быка, то хорошего бычка. Выглядело страшновато. Не знай Стивен, что происходит, он бы ждал убийства, но это была всего лишь игра, хотя колошматили воители друг друга со страстью бойцовых петухов. Зрители же, усугубляя сходство с петушиными боями, орали вовсю.

Капитан Хейл тоже орал. Во-первых, ему было весело, во-вторых, иначе его бы не поняли, а уходить было поздно и не хотелось. Как он позволил этому самому Кнуду затащить себя в бергерский лагерь, Стивен так и не понял, все вышло само собой. Вот он раздал стрелкам полученные от Алвы монеты, вот хлебнул из подсунутой пожилым интендантом пузатой фляги, а вот уже вокруг бергеры и костры; пахнет жарящимся мясом и кое-чем, совершенно в здешних краях неожиданным, а именно «топрым пифом», которое воители протащили через весь Талиг, чтобы распить по поводу «топрой попеты» и «стеланного тела».

То ли пойло у интенданта оказалось волшебным, то ли сегодняшний денек так всем перетряхнул мозги, что чужое разом становилось своим, а непонятное – понятным, но чудовищный выговор новоявленного приятеля Хейла не смущал. Говоря по правде, после второй кружки, куда вдобавок плеснули какой-то настойки, капитан вообще перестал обращать внимание на мелочи, зато осознал, что суровые хозяева его уважают. И как толкового командира – как стреляли, как стреляли! – и потому, что талигойская пехота оказалась лучше, чем думалось горцам, а уж когда выяснилось, что Хейл начинал воевать на севере и был у Бересклетки… Это стоило еще одной кружки, после чего все расселись ждать поспевающее мясо и в образовавшийся круг вывалилось двое раздетых по пояс здоровяков. Кнуд немедленно заорал, что победит «лефый», ему тут же возразили, Кнуд что-то рявкнул, в ответ заорали и орали, пока бергер в летах не бахнул в щит, после чего все начали поднимать руки по очереди. Стивен поддержал Кнуда, но, видимо, напутал, непонятно как поставив на другого бойца, того, что сейчас заливался кровью.

Ставки бергеры не отменяют, так что пришлось переходить на другую сторону круга. Там тоже было пиво и вопли. Странный день и заканчивался странновато, но хорошо, а почти очевидный проигрыш капитана не заботил – сам виноват, и вообще, постоянно везти не может. Удача, она такая: лучше проиграть пару монет, чем потерять в бою пару своих парней или заполучить паршивую рану самому.

Сколько и кому он сейчас продувает, Хейл не понимал, деньги у него имелись и их не было жаль, а парень с рассеченной бровью снова пошел вперед, пару раз достав соперника по ребрам. Рядом завопили еще громче. «Здоровяк» шустро отпрыгнул, уходя от следующего удара, шагнул в сторону и в свою очередь запустил кулачище в грудь противника. Того шатнуло назад, но на ногах парень удержался. Мотнул по-лошадиному головой, стряхивая заливавшую глаз кровь, и тут же словно переломился пополам, уходя от двух быстрых могучих ударов.

В голове у Стивена едва успело промелькнуть – «небось, как ядра просвистели», а «битая бровь» уже снова стоял прямо, зато «здоровяк», коротко перебрав ногами, в неожиданно наступившей тишине сел на задницу. Посидел так несколько мгновений, опираясь руками на землю, и поднялся, но как-то неуверенно. Соперник стоял неподвижно, словно чего-то ждал. Дождался. Тот бергер, что бил в щит, рявкнул не хуже бомбарды, в ответ грянул просто взрыв ора и воя. Сам Стивен был дружески огрет по плечу, причем приложивший капитана сосед… соседи прямо-таки сияли. Выходит «рассеченная бровь»… выиграл?

Нет, Хейл ничего ни у кого не спросил и даже ничего не сказал, он для этого слишком обалдел, но о гостях бергеры, если уж пригласили, не забывают. Довольные соседи наперебой принялись объяснять, что случилось. Видимо, они все же изъяснялись на талиг, иначе как бы Стивен уразумел, что парни бились для общего, в том числе и своего, удовольствия, без вражды и злобы, а раз так, доводить дело до крайности негоже.

Когда стало ясно, что «здоровяк» потрясен и легко будет добит, бой и прекратили. Какой-то уважаемый всеми Ульрих объявил, что победил Йоганн, значит, так и есть. А Йоганн молодец: и победил, и остановился вовремя, как и положено воителю, конечно, когда речь не идет о каких-то подлых «фаритах», которые забыли, что значит быть воителями, но вспоминать о них в такой день много чести. В такой день надо пить за сегодняшнюю доблесть и за вождей, но это под мясо, которое уже почти совсем готовое, а пока нужно наполнить кружки пивом и поднять их за удачу Йоганна, а те, кто выбирал Дитриха, будут только смотреть, глотать слюнки и хорошо думать, на кого ставить в следующий раз…

– Йоганн! – еще раз проорал уважаемый, видимо, Ульрих, вновь грохнув в щит, – Йоганн!

Откуда-то выкатили новые бочки, победитель, на брови которого уже красовалась зеленоватая нашлепка, обнялся с хохочущим побежденным.

– Дитрих тает слофо польше не лофить форон, – принялся объяснять вновь оказавшийся рядом Кнуд, – ты не пыл меня слушафшим, тумал сам и фыигрыфал, это есть хорошо…

– Я вообще не думал, – Стивен принял из рук недавнего соседа тяжелую кружку, – то есть думал, что ставлю на…

– Агмар-р-ен!

Череда гулких быстрых ударов и слившийся с ним рев были совсем другими, впору вскочить и схватиться за оружие. Хейл завертел головой, не зная, куда девать кружку, оказалось, никуда. Все оставались на своих местах, просто у костров появился высокий полковник… фок Варзов. Рядом с ним маячили уважаемый Ульрих и кто-то из штабных полковников.

– Воители Шпрехау, – видимо из-за спутника командир бергеров заговорил на талиг, – ваша доблесть замечена и будет вознаграждена. Все, что будет выпито и съедено в эту ночь, оплачено королем Талига. Я уже принял деньги, которые прислал командующий армией, но благодарность принимать вам всем.

Сейчас мы будем праздновать, а праздник мешает счету, поэтому наградные за бой я раздам завтра, а слава, которой вы себя покрыли, уже с вами и останется навсегда.

– Агмар-рен!

– Да, мы покрыли себя славой, но пришли мы, чтобы помочь нашим союзникам и друзьям, и останемся здесь, пока Талигу нужна наша мощь. Мы почитаем за честь и дальше идти за вождями, которые знают, как побеждать, и сами бьются в первых рядах…

– Фок Фарзоф и Ульрих хитрые есть, – одобрил чудовищным шепотом Кнуд, – он не назыфал имена, но мы знаем, кто пыл в пою, а кто сител на горках. Зейтшас мы путем много пить в тшесть Алфы и Сафиньяка, отшень много… Ты готофый телать это?

Стивен был готов и пить, особенно за рэя Алонсо, и идти, и драться, о чем и сказал, вот уверенности в том, расслышал ли это Кнуд, у капитана не было. Фок Варзов как раз закончил свою речь и бергерский лагерь заорал так, что все предыдущие крики показались шепотом.

3

Генерал Ожери многозначительно гулял возле палатки Алонсо и любовался звездами. Осенними, огромными, холодными – глянешь и замерзнешь на века вперед. При виде Алвы он оживился и залопотал о приятной неожиданности и нежелании спать.

– Да, – звездно-ледяным голосом отозвался Алва, – ночь дивная.

Ожери растаял во тьме. Молча. Он надел перевязь раньше, чем Алонсо с Арно – унарские плащи, и очень ее ценил, но все же меньше собственной шкуры. Стало тихо, то есть шумно, за возами вовсю продолжали праздновать. Маркиз Алвасете потер переносицу, собираясь с силами, и отдернул полог.

Другой бы еще надеялся если не на свою или лекарскую ошибку, то хоть на чудо, а он, вопреки своему вечному упрямству, сразу уверился в худшем. Что-то непоправимое должно было произойти, и оно произошло, когда в сердце вцепился холод, от которого победа стала бескрылой.

– Ну и что это было? – Арно если и дремал, то проснулся от первого шороха.

– Страдания и сомнения, – Алва со смешком махнул рукой. – Старик хотел видеть еще и тебя. Не уверен, что он тебе нужен.

– Не нужен… Чего он не спит?

– Мы не спим и он туда же, но с рапортом в Олларию тянуть и впрямь не приходится.

– Всю ночь сидеть собрался?

– Надо же что-то делать, пока тезка не объявится.

– Ты всегда не любил… спать, пока разъезды не вернутся…

– Угу. Если мешаю, можешь меня прогнать, буду творить у Манрика.

– Твори здесь… Я потом у тебя сдеру… Начал отцу писать, расхвастался, как все отлично придумал, а тут такое… Теперь уже и не я, и не отлично…

Открыть чернильницу просто, а ты попробуй, выдави из себя хоть какие-то слова, но придется. Все должно быть как обычно: одного слегка помяли, другой скрипит пером и злится… Добытое у Манрика кресло высокое; написанное с него, конечно, не прочитать, далековато, но вот то, что ты не пишешь, а малюешь кошек, разглядеть можно запросто. Значит, будешь писать. Рапорт. Его величеству. О том, что на брегах Каделы случилось нечто судьбоносное…

– Хончо… Не отвлекаю?

– Уже отвлек.

– Дени, мой адъютант, Манчу выкупить хочет… Парень славный, жаль, лошадей пока не чувствует… Но под мою ответственность.

– Ну, если под твою… Поспать не хочешь?

– Я тебе надоел?

– Лучше ты, чем рапорты эти…

– Сам виноват. Кракл такие рапорты… творил.

– Сам виноват, сам и напишу, благо из-за твоих фортелей даже выпить толком не с кем.

– У тебя тезка есть.

– С ним надоело, и вообще он в поиске.

– Тогда жди… Зато потом поводов будет… Я у тебя, между прочим, невесту увел.

– Которую?

– Вызвать тебя, что ли, когда плечо пройдет?

– Скажи лучше, от кого ты меня спас?

– От Раймонды… молодой баронессы Карлион.

– Жаль, я так надеялся на ее высочество!

– Нет, я тебя точно вызову…

– Да я-то не против, хотя вообще-то оскорбленная сторона я.

– А я вызову тебя за… пренебрежение! Ты в самом деле редкий дурак.

– Слушай, мне никакой Раймонды не сватали, только алатскую… как же их называют-то?

– Убедил, не стану я тебя вызывать. Спать охота…

– Ну, так спи.

– А ты пиши.

Сколько раз подряд можно написать слово «лошадь»? Старательно, как на уроке чистописания? «Лошадь. Лошадь. Лошадь…» Почему в голову пришло именно это слово? Потому что Колиньяр просит Манчу? Потому что Фульгат погиб прежде хозяина? Потому что сегодня гибли не только люди, но и кони, потому что кони – это дорога, и жизнь – это дорога, но что тогда смерть? Тупик? Обрыв? Открытые ворота, которые захлопнутся за спиной? Нет, не годится, ведь то, что можно миновать, не неизбежно. Неизбежны зима и ночь, но они приходят не навсегда, выходит, смерть – единственная неизбежность? Или просто ошибка?

Останься он утром на левом фланге, в ставку из них двоих наверняка бы рванул лучше знавший здешние дела Арно. Он бы сделал то же, что и ты, а ты – то же, что он. Не хуже, но и не лучше: выход из вырытой Краклом ямы, похоже, был единственным, но для этого требовалось двое, и они здесь оказались. Победить так или этак, но удалось бы, а вот разменялась бы жизнь Арно на твою? Или смерть тоже ушла бы на холм, а ты опять пробежал по лезвию, как у той же Бересклетки?

Теперь не узнать, как бы оно повернулось, догадайся ты задержаться. Теперь ты жив, Арно умирает, а кто убийца? Судьба? Вмешавшийся в ее игры подонок? Гайифский латник? Ты со своей вечной привычкой не оглядываться и не возвращаться?

– Алонсо! – Арно смотрел куда-то в стенку, где не было ничего, кроме бабочки, и улыбался. – Ну как ты только… догадался?!

– О чем? – торопливо хохотнул Алва. – Нет, сынок у соберано Луиса, конечно, догадливый…

– Фульгат… Догоняй…

Хватая друга за руку, Алонсо уже знал, что это конец. Могло быть много хуже. Могло быть дольше, страшней, безнадежней, а так что-то вспыхнуло и сразу погасло. Смерть, спасибо ей, взяла свое тихо и быстро, но куда смотрел Арно? Что видел, кого звал? Друга, коня, алую осеннюю звезду, саму осень? Здесь ничего нет или есть? Оранжевые глаза на мутных сероватых крыльях… Каштанница.

Век бабочек недолог, но человек порой уходит раньше. Вот только что был, а вот его уже и нет, а бабочка, на которую он мимоходом глянул, еще живет, что уж говорить о деревьях, городах, реках, армиях…

4

Ночь давно перевалила за половину, но Дени все еще был почти трезв. И отнюдь не потому, что лекарь настоятельно советовал помятому теньенту недельное воздержание, а сам теньент боялся опозориться перед генералом, если тот с рассветом рванет в погоню за «павлинами». От радости любые зароки летят к кошкам, а вести себя правильно ты, разумеется, начнешь – утром, послезавтра, через год, когда-нибудь… лишь бы не сейчас. Сейчас ты летишь, очень может быть, что верхом на глупости и прямиком к обрыву, но летишь. Колиньяру на пирушке, куда его таки затащили бывшие товарищи, не веселилось, а значит, и не пилось. Из-за Сэц-Лумэля, Кракла и сбежавшей троицы, которые словно бы толкались у накрытых столов и гадко подмигивали. Дескать, пьете и не знаете, с кем, а вас, если что, кого из пистолета в спину, кого без подмоги оставят… И все равно вокруг пили, как не в себя.

– За «Победителя дракона» над Паоной! – адъютант Ожери от избытка чувств аж на бочонок вскочил. – Вырвем «павлину» хвост!

– А дриксенских «гусей» – подхватил штабной порученец, – на вертел!

– Успеется, господа… Сейчас пьем за нашего командующего!

– Которого?

– За обоих.

– Смотри-ка, выкрутился…

– Здоровье маршала Манрика и генерала Алва!

– Савиньяка забыли…

– За него отдельно!..

– Вот! И пусть Дени скажет…

Дени бы сказал. Такое, после чего хватаются за шпаги, но теньент был слишком трезв и к, тому же, сам был из этой корзины. Если ты не трус, не дезертир, не перебежчик, то почему ждешь подлости от недавних сослуживцев? А ведь ждешь.

– Дени, а ну давай сюда! Быстро!

– Да, нам нужен тост!

– Немедленно…

– Какой-то он подозрительно трезвый…

– Господа, этот Колиньяр мне вообще подозрителен! Уже четвертый час…

– А ну лезь на бочку, мы ждем!

– Дени, а ну давай про твоего генерала!

– Зачем про него? – влезть на эту кошачью бочку все же пришлось. – Генерал Савиньяк за себя уже все сказал! Дело… за другими!

– За нами!

– Эт'точно!

С тут же занятой другим бочки Колиньяр спрыгнул не слишком удачно. Упасть не упал, но по спине как палкой вытянуло, спасибо хоть никто не смотрел, то есть почти никто… Вот только этого чуда здесь и не хватало!

– Сударь, – оруженосец и родич Манрика, стараясь казаться суровым, свел бровки, – позвольте вас на пару слов.

– Ну, что такое?

– Нам лучше отойти.

Не послать к кошкам просочившегося на пьянку юнца теньенту помешало желание с этой самой пьянки убраться, изобразив срочный вызов к начальству. План был хорош, но требовал определенного такта.

– Как скажете, виконт, – подыграл будущему сообщнику Дени, увлекая паршивца подальше от столов. – Что-то случилось?

– Сообщая вам скорбную весть, я рискую. Мне нужно ваше слово, что все сказанное останется между нами.

– Как вам будет угодно, – не иначе Манрик получил письмо из Олларии, не иначе скончалась чья-нибудь бабушка. – Говорите.

– С глубоким прискорбием вынужден вам сообщить, что умер ваш покровитель генерал Савиньяк. Я выража…

– Что?! – хватать дуралея за плечи Дени не собирался, оно само вышло. – Что ты несешь?! Как?!

– От последствий… полученных в бою. Всё точно, я слышал… кэналлиец рассказывал дядюшке, дядюшка сразу вызвал Капуля… Вы обещали!

– Заткнись.

Генерал… Скончался… Немыслимо, как же так?! Все же было хорошо, ну почти. Этого не может быть, недоумок все перепутал! Алва говорил о ком-то другом, может, о старом графе Савиньяке… Тоже плохо, конечно, но все же не так!

Дорогу к палаткам командования перекрывали возы, пришлось мчаться в обход под звуки летящих со всех сторон и сталкивающихся криков, хохота, даже песен. Савиньяк?! Этого не могло быть, он же ходил, ездил верхом, улыбался… Потом ушел отдыхать, ну и что? Дени бы тоже ушел, если бы был героем с севера и мог наплевать на все эти, чтоб их, традиции…

Фуры наконец закончились и разогнавшийся теньент выскочил к проходу меж возами, за которым светлела маршальская палатка.

Здесь тоже пили. Те, кто якобы дежурил. При виде Дени орлы повскакивали и замахали руками – орать вблизи от Манрика было чревато.

– Колиньяр… – пригласил теньент конвоя и качнулся. – Д-давайте к нам!

– Не могу, вызвали!

– П-проходи! – страж лихо отсалютовал кружкой. Будь про Савиньяка правда, они бы так дурить все же постеснялись.

За стеной возов сразу стало темнее и тише, но свет у Манрика горел. Ничего удивительного, старик вечно засиживался за отчетами, а тут еще и шум, и рапорт в столицу, хотя могли и гости зайти, тот же Алва…

Палатка, в которую вечером ушел генерал, стояла дальше маршальской, и вот возле нее люди были: человек десять кэналлийцев, пеших и конных. Больше всего они походили на вернувшихся с вестями разведчиков, и у Дени от сердца почти отлегло. Подслушивавший по своему обыкновению балбес напутал, за что и получит, причем немедленно, однако убедиться, что Савиньяк в порядке, все же хотелось.

Наскоро поправив шейный платок и застегнув куртку, теньент быстрым шагом прошел мимо шушукавшихся по-своему эквестров и почти налетел на одетого по-походному Алву. Точно, новости, и как бы не новое сражение на носу.

– Колиньяр, – генеральский оклик был спокоен и деловит, – подойдите. Вы пьяны?

– Н-нет.

– Удачно. Вы должны знать Лэкюрё и тех, кто исчез вместе с ним, в лицо.

– Я знаю, – неужели нашли?! Похоже на то, и, похоже, мертвых.

– Тогда вы едете со мной.

– Да, сударь, но я должен получить разрешение моего генерала.

– Это невозможно. Генерал Савиньяк умер около часа назад.

– Так это…

Умер! Все-таки умер… Дурак не ошибся и не перепутал. Савиньяка больше нет, теперь придется слушаться других, что-то делать, куда-то ехать… Ах да, надо опознать Лэкюрё…

– Разрешите мне пройти к моему генералу.

– Нет.

– Пустите! Я все равно…

Боль в плече была дикой, но она отрезвила. Он же видел, как кэналлиец останавливал Кракла, видел и тоже попался!

– Здесь ты больше не нужен, – Алва передвинул руку, ослабляя хватку, но держать не перестал, только что-то быстро велел своим по-кэналлийски. – Ты не женщина, не старик и не можешь отложить жизнь и дела' ради смерти. Даже такой.

– У меня нет дел. Больше нет…

– Есть. Нужно принять полковника Лэкюрё с адъютантом. Ты их знаешь, и ты не пьян. Идем.

– Да, сударь, – да кому он нужен этот Лекюрё! Кому оно вообще… Генерала жаль до неистовства, а в голову лезет, что опять придется болтаться при Манрике, и Манчу теперь не выкупить… Хороший, чудесный человек умер, его нет и не будет, а ты думаешь о своих делишках. Дрянь, шкура корыстная…

– Мой генерал, позвольте… Я сейчас вернусь, мне надо за лошадью.

– Не надо, – отрезал кэналлиец, но пальцы разжал, – Манча теперь твоя, ее седлают.

Создатель, еще и это!

– Нет, она же… Я не возьму! Кровная мориска из ваших конюшен не имеет цены.

– Это подарок Арно. Он за тебя поручился, только изволь выучиться как следует ездить. Эстебан тебе поможет.

– Мой генерал, я… Я в самом деле хотел эту лошадь, я многое хотел, но если б только можно было сделать так, чтобы все было не так… Чтобы ничего не было!

– Глупости. Есть люди, которых лучше потерять, чем не знать. Арно из их числа, так что нам с тобой повезло.

Наверное, повезло, только как же сейчас скверно. Помри месяц назад Манрик, адъютанты с порученцами разве что гадали бы, кто его сменит, а ведь старик – неплохой человек, даже хороший, так что пусть живет, только Савиньяк… Пока он был, как-то не думалось, что это значило для армии, для Талига, для тебя, зато теперь все стало ясно.

Топот, звяканье железа, ночь выпускает десяток конных с двумя лошадьми в поводу. Светлый, почти туманный силуэт – жеребец Алвы, и рядом ожившая тьма со звездой на плече. Манча. Его лошадь, подарок его генерала. Просьба адъютанта – такая мелочь, но Савиньяк не забыл…

Светлый всхрапывает, валится плечом на хозяина, будто хочет что-то сказать. Может, даже говорит, потому что Алва отвечает и сразу же взлетает в седло.

– Ты можешь сидеть на пороге, – бросает он, разбирая поводья, – можешь быть в своей палатке, в Олларии, в Алвасете. Легче не будет, разве что в бою. Едем.

5

– Адъютант Савиньяка теперь будет твоим?

– Он брат Жоржа Сабве.

– Нет, Хончо, – другой бы покачал головой, Дьегаррон предпочел смотреть вдаль, – он адъютант Арно Савиньяка.

– Думай как хочешь, – Алонсо не стал ни спорить, ни продолжать разговор. – Ветер… Никак не уляжется.

– Этот ветер теперь навсегда. Сколько раз ты вспоминал Арно в Багряных Землях?

– Вообще не вспоминал, зачем? Он был, и я был, этого хватало… Разве ты думаешь, о клинке, что он не сломан, а о корабле, что он не затонул?

Заорать бы в это небо с его звездами, но ведь мы сильные, мы будем молча мотать жилы и себе, и тем, кто нас любит. И те тоже сильные, они точно так же будут мотать жилы себе и нам. И по кругу, по кругу, но иначе нельзя, пока не кончится либо война, либо жизнь.

– Разве ты думаешь о себе, что ты жив? – тезка по-прежнему смотрел в ночное никуда. – Можешь похвалить себя снова, ты опять угадал и даже больше. Алаты привезли перебежчиков и готовы их отдать, но лишь тебе. В горном Алате не хотят ни убивать талигойцев, ни умирать за Паону.

– Верно, там хотят убивать агаров. Одинокий костер их?

– Да. Старшего зовут Имре, ты его уже видел. Говори ему «ты».

Алый с золотом всадник на рыжем коне. Солнце. Ветер. Ушедший и навсегда оставшийся день.

– Хорошо. Я поехал.

Тряхнув головой, словно отбрасывая назад смиренные косынкой волосы, Алонсо послал Лирио к поджидавшей вожака свите и дальше без лишних слов к горящему наособицу огню. Алатскую карту стоит разыграть, ее нужно разыграть, хотя если глядеть с алатской стороны, карта выходит талигойской. А, как ни называй, главное, что она при удаче бьет гайифскую… Если в Уэрте заполыхает, о двух третях южной границы можно смело забыть, а значит, Первая и Вторая армии Талига смогут стать одной-единственной Южной, зато «союзные» силы без агарийской пехоты и алатской кавалерии похудеют почти на треть. Ради такого расклада можно и к чужому костру завернуть, и пока еще вражескую кавалерию отпустить без боя.

Днем на холмах Алва надеялся, что его выходку оценят, но ответ оказался слишком уж стремительным. Так могло быть лишь в одном случае: алаты почти дозрели до очередного мятежа и ищут – нет, не помощи, с чего бы? – уверенности в том, что Гайифа, сцепившись с Талигом, не полезет в уэртскую сумятицу.

Вот и костер, и несколько человек вокруг. Не заметить гостей они не могут, но как сидели, так и сидят… Нет, один поднялся и замер, скрестив руки на груди. Несколько часов назад такое уже было, но тогда подходили алаты, а ждали их эгуэстрос. Тогда еще никто не был готов к разговору, тогда Арно был еще жив, но уже умирал.

Притихшая было ярость вновь взревела, бессильно и совершенно не к месту. Алаты ничего скверного наследнику соберано не сделали, не говоря о том, что и врагами-то они оказались не по своей воле, но, стань кэналлиец конем, он бы прижал уши и оскалился. Лирио конем был и явил миру то, что давил в себе хозяин.

– Тихо, – коротко бросил, спешиваясь, Алонсо, – Стоять. Ждать.

Жеребец нетерпеливо фыркнул, он явно считал, что пора драться, но драться прямо сейчас было не с кем. Алва зацепил поводья за луку седла и, велев Дени ждать сигнала, спокойно пошел вперед.

Они сошлись на расстоянии вытянутой руки, маркиз Алвасете и высокий горбоносый человек средних лет в красной одежде с золотым позументом. Кто-то был должен заговорить первым. Заговорил алат:

– В Золотых Землях талиг знают даже те, кто его ненавидит, – начало было многообещающим. – Мы не ненавидим. Я Имре из Черной Алати.

– Я Алонсо из Кэналлоа, ты хотел разговора, я здесь.

– Ты здесь, – согласился Имре. – Прежде чем говорить, скотину сбежавшую вернуть хочу. Ваше было, пусть вашим и останется.

– Скажешь, как поймали?

– Зачем ловить, сами на сакацкий разъезд выскочили. Искали агаров, нашли нас, только мы Гайифе в зубах дичь не таскаем, не псы.

– Сколько их было?

– Как было двое, так и есть, кабан да подсвинок. Смотреть будешь?

– Не я.

Вызванный Дени опознал обоих сразу же – в осанистом полковнике и впрямь было что-то кабанье, второй, белобрысый носатый парень, скорее напоминал запутавшуюся в сетях чайку. Чаек Алонсо терпеть не мог с детства.

– Дени, кто еще пропал, и что из себя представляли эти?

– Ничего… То есть как все. Третьим был капитан Квотти.

Скрученные на совесть подонки омерзительно громко дышали и старались друг на друга не смотреть. Младший наверняка уже три часа как ненавидит старшего, хотя сам ничем не лучше. Это пригодится, но начнем с полковника.

– Лэкюрё, как вы убили капитана Квотти?

– Нет! Это какая-то ошибка!

– Значит, и здесь «ошибка»? Трогательно, – знай Лэкюрё про Кракла, он бы этого слова не произнес никогда. – Есть правило. Если пропало трое, а к врагу перебежали двое, то третий убит. Будь иначе, он бы вернулся к своим.

– Я ничего не знаю! Квотти сам… Сам по себе, я ему не пастух, а мы просто ошиблись дорогой. Да, при встрече с врагами, со множеством врагов мы решили притвориться перебежчиками, но только чтобы при первой возможности бежать…

– Помолчите. Дени, как зовут второго?

– Теньент…

– Он больше не теньент.

– Фернан Сен…

– Хватит и Фернана. Кто убил Квотти и почему ты отправился с этим мерзавцем?

Больше не теньент дернул шеей, усугубив сходство с чайкой, и началось… Разумеется, во всем был виноват полковник. Разумеется, Фернан ничего не знал, не подозревал и вообще не думал. Полковник велел привести лошадей, и он привел, потом они куда-то ехали, ехали, ехали, а несчастный всё не понимал и не понимал, пока их не догнал Квотти и не объяснил Фернану, что его нагло обманули. Фернан немедленно решил вернуться, но Лэкюрё Квотти заколол и сказал, что убьет и Фернана, если он только попробует…

– Ты не попробовал, – прервал поток Алонсо. – Кого утром посылали к Савиньяку, тебя, Квотти, еще кого-то? Лэкюрё, я обоих спрашиваю.

Подонки моргали в четыре глаза. Они ни кошки не понимали, что и требовалось доказать. К Арно никто не ездил, а Лэкюрё еще утром ничего конкретного не замышлял, зато потом одна мерзость потянула за собой другую.

– Вы решили, что бой проигран, а в том, что война проиграна, вы и прежде не сомневались, – это скучно, это гнусно, но доводить до конца нужно все. – У Лэкюрё родня в Агарии, а на правом фланге стояли агарийцы, и к тому же было тихо. Вы решили перебежать, не дожидаясь конца сражения, и обрадовать Каракиса новостью о том, что командующего разбил удар.

– Это ошибка… ошибка!

– В известном смысле – несомненно, бой мы выиграли. Дени, возьми пятерых и препроводи этих господ в ставку. Немедленно. Измена налицо, так что судить их придется по всем правилам.

6

Имре из Черной Алати сидел возле костра, теперь он был один, как и Алонсо. Огонь, ночь, двое вождей-воинов, два клинка в ножнах, два стоящих чуть в стороне коня… Знать, как заключают союзы в Багряных Землях, алат не мог, он просто проявлял учтивость и угадал.

– Ты не захотел боя с нами, – разговор Имре начал с главного. – Почему?

– Мне требовалось победить, сохранив как можно больше своих. Вам победы Гайифы не были нужны никогда.

– Ты прав, – алат вытащил и открыл флягу. Похоже, это означало доверие и готовность говорить без обиняков. – Живи!

– Живи? – если б можно было такое приказать, если б можно было такой приказ исполнить… – Почему я?

– Говорят так у нас. Что-то не о том ты подумал.

– Друг у меня сегодня погиб.

И никакие победы и никакие трупы мерзавцев и дураков этого не изменят. Дыра в сердце – она и есть дыра в сердце, а сердце у человека большое, больше смерти. Вот та и отгрызает от него куски, а ты встаешь и идешь дальше; что ж, и он пойдет.

– Звали-то его как? Погибшего твоего?

– Арно.

– Тогда дважды тебе жить, за себя и за Арно, и четырежды радоваться. Чтоб все сделал и все взял, что на двоих было отмерено. Бери, тюрегвизе ее зовут. Слышал про такую?

– Теперь слышу.

Если выпить, и впрямь станет легче, только к рассвету вернутся дальние разъезды и будет нужно думать, решать, приказывать… Даже не отдай Манрик командование сам, после сегодняшнего Вторая Южная себе всадника выбрала.

– Бери.

– Не сейчас, но жить я буду.

Жить он будет, и жить долго; он привыкнет и к тюрегвизе, и к победам. Генерал, маршал, Первый маршал, регент Талига не проиграет ни единого сражения, перевернув само представление о войне, найдет и соратников, и побратима, и даже любовь. Таких баловней судьбы, как Алонсо Алва, Золотые Земли, по всеобщему мнению, еще не рождали, хотя наверняка случались люди и счастливее, просто они жили и умирали безвестными. Им не доводилось водить армии, давить мятежи, хоронить друзей, хватать за горло подонков, взнуздывать ворвавшийся в сердце холод. Среди тех, кому выпало именно это, Алонсо и впрямь останется редким счастливцем, но в ветреную осеннюю ночь на берегах Каделы он своего будущего еще не знал, не мог знать.

Вместо эпилога

«…Есть дела и письма, которые должны быть закончены, дальше я буду говорить о делах, но сперва о письме. Его заканчивает Ваш бывший адъютант, потому что Ваш сын и мой друг мертв. Он умер во сне на следующую ночь после сражения, в котором мы победили. Это первая настоящая победа за три года. Не представляю, сколько побед еще потребуется, но они будут, это я Вам обещаю.

Дальше я буду говорить, вернее, докладывать маршалу Талига графу Савиньяку о том, что произошло на берегах Каделы. Так должно быть проще нам обоим. Мне было одиннадцать лет, когда моему отцу доложили о смерти моего старшего брата, я это запомнил, хотя понял увиденное до конца лишь сейчас. Итак, я начинаю свой рапорт, одновременно продолжая письмо Арно.

Ход самого сражения, а также рассказы пленных и тайно сочувствующих нам алатов подтвердили наши предположения, сделанные накануне. И о численности „союзной“ армии, и о расстановке сил. Всего господин Каракис привел к Каделе больше тридцати тысяч, в том числе до восьми тысяч кавалерии. Надо признать, что до подхода бергеров и моего корпуса у него были очень неплохие шансы на успех. Особенно с учетом более чем двукратного преимущества в кавалерии (опять же – без учета моих красавцев), о чем Арно успел Вам написать и что, к сожалению, самым непосредственным образом повлияло на ход сражения.

Должен также упомянуть, что наши гости по каким-то своим соображениям решили не смешивать силы. Имперцы выстроились в центре и на правом фланге, явно собираясь пожать весь урожай будущей славы. Союзной Уэрте была предоставлена возможность целиком сформировать левое, наименее значимое крыло, при этом выдвинутая в первую линию агарийская пехота ничем себя не проявила, а об алатской кавалерии я расскажу позднее.

Сражение, если отсчитывать от первого пушечного выстрела, началось в половине девятого утра, а первую атаку противник предпринял в девять. Серьезное дело закрутилось лишь на нашем левом фланге, во всех остальных местах „павлины“ с союзниками удовлетворялись вялой (в силу малого количества орудий с обеих сторон: четыре десятка у них, три у нас) перестрелкой, не приносившей результата, о котором стоило бы говорить.

А вот слева все развивалось совсем иначе. Арно с самого начала понял, что Каракис полностью оправдал его предположения – главный удар наносился на нашем левом фланге. Вот чего мы не смогли предугадать, так это решительности господина доверенного стратега и степени риска, на который он, как оказалось, был готов пойти. После первых пробных атак, естественно, отбитых, Каракис пустил в ход свою лучшую кавалерию, причем всю. Гайифский стратег, делающий ставку на один решающий удар в самом начале сражения – могу признаться, это было достаточно неожиданно, но Каракис поступил именно так, сосредоточив для атаки пять тысяч кавалеристов, включая паонских латников.

Видя, как накапливаются против него массы конных, Арно не счел возможным начинать заранее обговоренный отход: слишком велика была опасность, что отступающие эскадроны просто разнесут и удар бергеров станет бесполезным. Ваш сын решил остановить первый решительный натиск имперцев, а отступление начать сразу же после этого, пока „павлины“ будут приводить себя в порядок и перестраиваться для новых атак. К фок Варзов был отправлен гонец с предупреждением о задержке, но бергеров на месте не оказалось. В решающий момент Арно остался без поддержки тяжелой пехоты, на чем строился весь его план, и был вынужден немедленно решать, что делать, ибо имперцы уже заканчивали свои приготовления.

Если отходить нельзя, а стоять на месте – бессмысленно, надо идти вперед. Вроде бы простой выбор, но тут мало просто логически порассуждать, тут надо решиться. А потом еще и суметь не положить сразу же свои эскадроны, а затянуть бой, заставив имперцев сосредоточить все внимание на тебе, и тем выиграть время для тех, кто будет разбираться со всей этой неразберихой. У Арно все это получилось великолепно, мне остается лишь восхищаться его виртуозными действиями…

Ладно, вернусь к сражению. Как Вы уже поняли, Арно решил атаковать. У него не было и трех с половиной тысяч всадников, всего семь полков, без тяжелой конницы, но напор и дерзость, вкупе с умелым маневрированием, могут компенсировать многое. Отослав в ставку Манрика адъютанта с соответствующим донесением, Арно повел свою кавалерию вперед. Он успел ударить первым, чего „павлины“ явно не ожидали. Смешно сказать, но в результате его натиска возникла опасность прорыва к ставке Каракиса, и, как рассказали пленные, затыкать дыру стратег послал свой личный резерв.

Помимо конного сражения, на левом фланге продолжалось противостояние пехоты, где „павлины“ имели двойное превосходство в силах – их восемь тысяч против наших четырех. Вся вторая линия имперцев развернулась и двинулась назад, против Арно, намереваясь сковать его действия и ограничить в маневре. Оставшейся части наступавших полковник Арриж, командовавший там нашей пехотой, смог успешно противостоять, но это ничего не решало.

Ситуация становилась критической, но случилась очередная неожиданность – мы, я имею в виду командование армии, об этом долго не знали, – на поле боя появилась пропавшая бергерская дружина. Оказавшись вместо тыловой засадной позиции на самой передовой линии, бергеры атаковали гайифские пехотные баталии, грозившие коннице Арно. Полторы тысячи „воителей Шпрехау“ против четырех тысяч „павлинов“… Результат, не могу не признать, был превосходным: имперцы позабыли о наступлении и сами были вынуждены отбиваться. В итоге две гайифские баталии не выдержали удара и развалились, остальные отступили. Угроза с этой стороны была ликвидирована, и Арно продолжил выматывать имперскую кавалерию, намертво связав её боем. Атаковал, отступал, маневрировал и снова атаковал, в итоге Каракис остался без свежих конных резервов. Полагаю, сейчас он об этом искренне печалится.

Теперь о том, что происходило в других местах. Полученное с левого фланга сообщение вывело маршала Манрика из душевного равновесия настолько, что мы всерьез стали опасаться за его жизнь, полнокровие в таких случаях предельно опасно. Но оно же (маршальское полнокровие) предоставило мне возможность, которой я не преминул воспользоваться. Я убедил Манрика передать командование армией Вашему бывшему адъютанту.

В качестве командующего я прежде всего добился, чтобы мне не мешали здешние генералы. Наибольшую опасность представлял командовавший войсками центра Ожери, поэтому с помощью Манрика пришлось устроить его вызов в ставку и там задержать до конца сражения.

Обезопасив себя от неуместных инициатив, я смог заняться решением двух главных вопросов: как выручить Арно и выиграть сражение. Удовлетворяться чем-то одним не хотелось, так что пришлось помудрить.

Для начала я приказал изобразить отступление наших войск в центре и на правом фланге, оставив отличные позиции на холмах. Для достоверности мы даже несколько пушек бросили якобы в спешке. Замысел был прост – Каракис здесь наступления не вел, ожидая успеха своей конницы. Достигнув такового, он мог ударить и на холмы в лоб, и зайти нам в тыл, но успех откладывался, поскольку талигойская кавалерия пошла в непонятную самоубийственную атаку. Должен же Каракис ее как-то себе объяснить? Обязательно должен, это предусмотрено гайифской военной школой. Ну так вот вам очевидное объяснение: признав превосходство „союзной армии“, талигойцы отступают, а кавалерия жертвует собой, прикрывая это отступление. Выйдя из боя, маршал Манрик отведет армию непосредственно к Нифажу и попробует там защитить переправы.

Выглядит логично, понятно для паонского стратега и даже льстит самолюбию. В такую картину очень хочется поверить, а если хочется, то сами понимаете, обмануться нетрудно. А раз так, что надо делать, если хочешь без лишних сложностей перейти Каделу? Правильно, преследовать отступающих, не давая им времени закрепиться у переправ.

В исходе конного сражения Каракис не сомневался, но вот время… Я поставил на то, что времени стратег терять не захочет, а значит, можно будет его сильно удивить. Расчет мой полностью оправдался. После некоторых размышлений Каракис двинул свою пехоту на якобы оставленные нами холмы, но при этом, спасибо Арно, не смог поддержать их наступление хоть какими-то силами кавалерии.

Заблаговременно оставленные наверху гряды наблюдатели, убедившись, что имперцы купились на обман, подали сигнал нашей пехоте, ждавшей у подножья с обратной стороны. Конечно, была опасность, что перемещения сначала назад-вниз, а потом вверх-вперед превратят стройные баталии в холтийские орды, но предупрежденные о маневре командиры проявили себя на удивление хорошо, и на холмы вернулся тот же строй, что их оставил. Противник успел подняться только до середины склона, когда наши полки атаковали его сверху.

Завязался упорный бой, сначала на гряде, а потом у ее подножья, более многочисленная гайифская и агарийская пехота держалась стойко, но увязла крепко. Это был подходящий момент, и я бросил в бой своих головорезов. Часть их под командованием известного Вам Дьегаррона отправилась на выручку Арно, остальные атаковали гайифские и агарийские баталии с флангов и тыла. Их внезапное появление привело имперских командиров в растерянность, и они так и не смогли придумать достойного ответа. Пехота топталась на месте, пытаясь отражать короткие быстрые атаки эгуэстрос, и решительных действий не предпринимала. Затем кто-то догадался бросить в бой алатскую легкую конницу, до того бездействовавшую, но затея закончилась неожиданно – алаты просто не стали сражаться. Они изобразили решительный натиск, но перед самой сшибкой удивительно умело и дисциплинированно отвернули. Я, имея некоторые представления о чувствах этих подданных уэртской короны, нечто подобное предполагал и на него надеялся, а потому заранее придержал своих. Схватки не случилось, и алаты, к обоюдному удовольствию, благополучно покинули поле боя.

После этого милого эпизода нам удалось-таки побудить вражескую пехоту к отступлению. На свои позиции были возвращены пушки господина Понси, которые начали весьма действенный обстрел топтавшихся перед холмами чужих баталий. Сильный натиск пехоты, атаки кавалерии, обстрел с холмов и отсутствие какой-либо помощи от командования неприятны и по отдельности, вместе же почти наверняка обращают в бегство, что и произошло.

Одновременно имперцы отступили и на нашем левом фланге. На момент подхода Дьегаррона Арно еще держался, но был способен лишь отбиваться из последних сил. Сами понимаете: огромные потери, усталость лошадей, преимущество противника в численности и в вооружении. Появление эгуэстрос и здесь оказалось для „павлинов“ неприятной неожиданностью. Битва могла бы и продлиться, но „кэналлийский сюрприз“ и события у холмов лишили Каракиса уверенности. Полагаю, в силу растерянности он не решился сманеврировать имевшимися силами и упустил момент, когда положение еще можно было как-то выправить. Не удивлюсь, если действия, привычные для меня, Арно или Вас, Каракису представлялись слишком сложными и рискованными, в том числе и для его последующей карьеры. Как бы то ни было, господин стратег отозвал часть латников для прикрытия своего отхода, а остальная кавалерия, кое-как отбрыкавшись от эгуэстрос, начала отдельными полками и эскадронами выходить из боя, даже не пытаясь помочь пехоте. В каком-то смысле это решение себя оправдало: щит из тяжеловооруженных всадников успел прикрыть павлиньего командующего от моих сорвиголов и дал возможность безопасно убраться.

К двум часам пополудни „союзная армия“ полностью очистила поле боя и беспорядочно, но при этом быстро повалила на юго-запад, по пути отбиваясь от хватавших ее за пятки эгуэстрос. Не готов ручаться за абсолютную точность, но, на мой взгляд, непрошеные гости потеряли где-то около трех-трех с половиной тысяч пехоты, в основном во время бегства, а конницы – до полутора тысяч. Ну и любезно оставили нам весь свой обоз, о чем наверняка скоро и сильно пожалеют. Думается, в таких условиях Каракис отправится на зимовку в Уэрту, где и будет готовиться к новой кампании, если, конечно, паонские умники его не сменят. Наши потери заметно меньше: больше всех пострадала конница, где из строя выбыло более тысячи человек, в пехоте же убитых и раненых и тысячи не наберется. Таким образом, Талиг может считать битву при Каделе своей безоговорочной победой, на чем я свой доклад и заканчиваю.

Далее, согласно писанным и неписанным правилам, мне следовало бы выразить свое соболезнования и расписать свои собственные чувства, но я это делать не могу и не хочу. Вы достаточно знаете меня, а я знаю Вас, этого довольно. Скажу лишь, что приеду в Савиньяк, как только смогу оставить Вторую Южную армию, которая теперь окончательно становится моей. По этой причине я не смогу проводить Арно домой, в это время я буду делать то, что делал бы Арно, если бы погиб я, то есть добывать победу. Не представляю, сколько времени это займет, но это будет сделано. Я начал свое письмо с этого и этим же заканчиваю. И еще алатским пожеланием, которое мне кажется удивительно верным.

Живите!

Живите, господин маршал, хотя бы до нашей победы, Вы должны ее дождаться, в том числе и ради Арно.

Ваш бывший адъютант Алонсо, маркиз Алвасете».

Москва, 21 февраля – 26 июня 2024 г.

Яд минувшего

Этой жизни нелепость и нежность

Проходя, как под теплым дождем,

Знаем мы – впереди неизбежность,

Но ее появленья не ждем.

И, проснувшись от резкого света,

Видим вдруг – неизбежность пришла,

Как в безоблачном небе комета,

Лучезарная вестница зла.

Георгий Иванов

Вы боитесь моих вопросов, господин обвинитель?

Георгий Димитров

Пролог. «Десятка Мечей»[2]

Ни на солнце, ни на смерть нельзя смотреть в упор.

Франсуа де Ларошфуко

Талигойя. Ракана (б. Оллария). 400 год К. С. вечер 2-го дня Зимних Скал

1

Бокал был не первым и даже не четвертым. Робер пил выдержанное кэналлийское, словно дрянную касеру, не замечая ни запаха, ни вкуса, ни послевкусия. Что поделать, если лучшие вина и красивейшие женщины пьянят слабей беды и усталости… Франимские виноторговцы при виде того, как герцог Эпинэ глотает достойную Рассвета влагу, попадали бы в обморок или схватились за ножи, Марианна мило улыбалась. Она не была в Доре! Робер сжал зубы и налил себе еще, потом спохватился и наполнил бокал хозяйки. Баронесса улыбнулась.

– Вы порой все же вспоминаете обо мне, это радует.

– Кто вас видел хотя бы раз, тот вас не забудет, – соврал Иноходец, заливая чужую смерть и собственную ложь «Черной кровью».

– Герцог, – женщина гортанно рассмеялась, – эти слова не вызовут сомнений лишь у юной северяночки. Не забудьте угостить ими девицу Окделл.

– Она в Надоре. – Проклятье, о невесте так не говорят. А как говорят? С любовью? Но влюбленные женихи не врываются на ночь глядя к куртизанкам. Ничего, невлюбленные женихи тоже отнюдь не редкость. Эпинэ хлебнул «крови» и нашелся: – Сударыня, когда моя невеста вернется, я стану уделять ей столько времени, сколько потребуется, но сегодня я у ваших ног.

– Вы истинный рыцарь, маршал, – красавица с осуждением глянула на перевязь со шпагой, брошенную Робером на оранжевую софу, – кладете между собой и дамой меч.

– Времена рыцарей прошли. – Эпинэ наскоро допил и спровадил шпагу на пуфик, золотистый, как шкура Дракко. Голова наконец соизволила закружиться. Чуть-чуть, но и это было спасением. – Времена рыцарей, но не прекрасных дам!

– Теперь вы клевещете. На себя. – Марианна Капуль-Гизайль грациозно пересела на освобожденную от орудия убийства софу. Качнулись, поймав огонек свечи, длинные серьги, в вырезе лимонно-желтого платья вызывающе алела роза. Осенняя женщина, осенняя комната, осенняя ночь, то есть уже зимняя…

– О чем вы думаете? – В глазах баронессы плясали свечи, пахло цветами и духами. Здесь тепло и спокойно, а из городских ворот вторую ночь выползают закрытые мешками фуры, набитые покойниками. Мешков не хватает, фур тоже, из-под кое-как наброшенных тряпок вываливаются руки, ноги, головы. Жуткие лица истоптаны, измазаны засохшей рвотой, забуревшей кровью, какой-то пеной. «Погибших хоронит корона»… Хоронит или прячет?

– Я забыл извиниться за позднее вторжение. – Эпинэ поцеловал благоухающую вербеной ручку. – Но зима не лучшее время для одиночества.

– Лучшего времени для одиночества не бывает, – покачала головкой Звезда Олларии, переплетая свои пальчики с пальцами Робера, – а оправдание у мужчины одно – усталость, но его еще нужно заслужить. Вы готовы?

Готов, иначе зачем бы он явился в этот дом? Маршал Эпинэ больше не в силах думать о бредущих меж серых стен горожанах с вожделенными узелками и пустыми лицами. И о забитых досками позорных ямах. Доски не выдерживали, ямы становились могилами, наполнялись доверху телами, на которых стояли люди. На уже мертвых и еще живых…

– Сударыня, вы часто вспоминаете своих… друзей? – На то, чтоб забраться в чужую постель, его хватит. Забраться и забыть о задавленных, задохнувшихся, сошедших с ума.

– Иногда вспоминаю, но не тогда, когда у меня приятные мне гости. – Женщина улыбнулась и тронула цветок на груди, Эпинэ вновь поднес ручку с роскошным венчальным браслетом к губам. Кто купил ей браслет? Муж? А кто купил мужа и титул?

– А ваш супруг? – Можно подумать, ему есть дело до маленького барона. И можно подумать, маленький барон не знает, откуда в его доме берется золото. – Он помнит ваших гостей?

– О, – красавица томно вздохнула, – лишь самых близких. Им Коко дарит морискилл, а своих питомиц он никогда не перепутает и не забудет, кому они достались. У вас тоже будет птичка.

– В самом деле? – Робер не отказался бы забыть всех, кроме крыс и лошадей, но как выдрать из памяти Мильжу, гоганского мальчишку, дочек Эммы Маризо?! Их все-таки нашли, в тех самых ямах… – Здесь кто-то есть?

– О да, – подмигнула баронесса и легонько причмокнула алыми губками.

Из-за расшитой бабочками-фульгами занавески выскочила левретка, повела узкой мордочкой, вильнула хвостом, приветствуя очередного полухозяина. Марианна рассеянно погладила любимицу.

– Ее зовут Эвро.

– Неожиданно.

Сюзерен только что учредил орден Эвро. Кавалеры Эвро. Левретки его величества… Робер не выдержал, усмехнулся и тут же был вознагражден.

– Ваша жизнь, монсеньор, без сомнения, богаче моей. – Нежные пальчики коснулись алого цветка на груди. – Расскажите что-нибудь бедной затворнице, ведь вы так много видели…

Видел. Ноги и обрывки цепей, торчащие из-под принесенной Бирой скалы. Кровь и вышибленные мозги на мраморе у камина. Добротно одетую горожанку с измятым чужими каблуками лицом и вырванными косами. Она еще жила, запрокидывала голову, пыталась дышать, а по лбу, щекам, глазам топтались невольные убийцы.

– Сударыня, то, на что я смотрю сейчас, много прекрасней того, что я встречал за пределами вашего особняка.

– Герцог, вы удивительно немногословны, а ведь вы южанин.

Даже южанин не расскажет, как из превратившейся в смертельную ловушку канавы вытащили восьмерых мертвецов и одного живого. Бедняга ничего не понимал и только просил пить. Снизу и сверху была смерть, а он выжил. Маленький кашляющий человечек в ученой мантии, чем-то похожий на похудевшего Капуль-Гизайля.

– Вы больше не пьете? – В черных глазах отражались рыжие огоньки, превращая женщину в фульгу. – Вам надоела «Кровь»? У нас есть и «Слезы».

Лейэ Астрапэ, как же ему надоели настоящая кровь и настоящие слезы, но куда денешься?

– Я уже пьян, сударыня, – выдал желаемое за действительное Эпинэ, – пьян и счастлив.

Радушный барон любит птиц, его жена – мужчин. Или не любит, какое это имеет значение? В будуаре пахнет вербеной и померанцами, здесь можно не думать, а пить и еще целовать выпирающие из золотистой пены плечи.

– Если вы пьяны, поставьте бокал, – потребовала Марианна.

– Непременно, – пообещал Робер, – но не раньше, чем выпью за ваши прекрасные глаза.

Никола сбросит трупы в карьер Святого Павла, ему не в первый раз. Гоганы и мулы остались у леса Святой Мартины. Святой Павел, святая Мартина, святая Октавия, святая Дора, что скажут они осквернившим их имена погромами и убийствами?

– Только за глаза? – Марианна быстро облизнула губы. – А мне казалось, вас больше занимает… роза.

– Она и впрямь прекрасна, – пробормотал Робер, проглатывая вино, – а ее… ложе достойно ее красоты.

– Наконец-то вы сказали нечто приятное, – одобрила баронесса. – Мне ничего не остается, как подарить эту розу вам. Возьмите ее… Пока она не увяла.

Золотая с алмазной пылью брошь расстегнулась сразу, ей часто приходилось это делать. Освободившийся цветок упал на затканный незабудками простенький коврик, Робер нагнулся за подарком, но затянутые голубым шелком стены пошли волнами, и Повелитель Молний глупейшим образом свалился с софы под жемчужный женский смех.

– «Черная кровь» полна коварства. – Марианна протянула гостю руку, и Робер честно за нее ухватился. Слишком честно, потому что прелестная баронесса оказалась на роскошном холтийском ковре рядом с пьяным гостем. Гость извинился и принялся собирать рассыпавшиеся ландыши. Жаль вазу, но завтра он пришлет другую, серебряную, ее не разобьешь.

– Вы порезались? – Дрожащий, полный ужаса голосок. Глупышка никогда не видела настоящих ран.

– Сударыня, я готов отдать вам всю кровь, а не жалкие четыре капли.

– Не шутите так, если с вами что-то случится, я… Я не смогу жить!

– Со мной ничего не случи…

– …Эпинэ! Вам плохо?

Золотистый ковер, черноволосая женщина с широко распахнутыми подведенными глазами. Баронесса Капуль-Гизайль… Он напился, и баронесса подарила ему красную розу. Вот эту! Он напился, потому что хочет забыть Дору. И забудет, хотя бы до утра!

– Сударыня, как это ни прискорбно, я все-таки пьян. – Иноходец поднял злополучный цветок, он ничуть не пострадал, а вот рукав отчего-то сделался черным, а прежде был красным. Робер это помнил совершенно точно. Красным, обшитым золотом, нелепым и вызывающим, ничего другого в праздник Повелитель Молний надеть не вправе.

– Робер, – баронесса силилась улыбнуться, но в глазах черными бабочками бился страх, – что с вами?!

– Кто здесь? Кто здесь, кроме нас? Там, за портьерами?

– Только Эвро… Мы одни, клянусь вам!

С комнатой все в порядке, она по-прежнему золотистая, а рукав – алый. За портьерой возится левретка, в руках у него роза, а не ландыши. Откуда взяться ландышам на Зимний Излом?

– Почему вы молчите? Что-то случилось? Что-то плохое?

– Говори мне «ты». Только «ты», договорились?

– Мне страшно.

– Не бойся. Я сумею защитить тебя.

– Но не нашу любовь. Они никогда не согласятся, никогда!

– Нам не нужно ничье согласие, мы будем вместе.

– Или умрем.

– Умрем? Нет, маленькая, мы будем жить вечно. Что с тобой?

– Холодно… Окно в спальне, я закрою.

– Боишься замерзнуть?

– Я боюсь потерять тебя. Ты поможешь мне закрыть окно? Его надо закрыть, надо…

– Я не войду в спальню своей невесты до свадьбы. Лучше я закрою дверь.

Двустворчатая дверь со смешными пляшущими человечками, ручка в виде цветочной гирлянды, голубые портьеры… Голубые? Золотые с алыми бабочками!

– Сударыня, что за этим занавесом? Дверь?

– Ложная… Успокойтесь, Коко в отъезде, и он не ревнив, а Эвро я заперла.

– Там двустворчатая дверь, и за ней кто-то есть.

– В моей спальне? Вы шутите! – Хозяйка звонко расхохоталась, вскочила и отдернула занавес. Закатным пламенем сверкнули бабочки-фульги, в окно ударил пахнущий сиренью ветер.

– Смотрите, герцог!

Одностворчатую дверцу украшают виноградные гроздья, костяную ручку-шар поддерживают белые кошачьи лапки с золотыми коготками.

– Первый маршал Талигойи удовлетворен?

– Дверью – да, – лучше казаться пошляком, чем сумасшедшим, – но не в двери счастье.

– Тогда вам следует съесть этот персик! Надеюсь, в моей спальне сегодня кто-то и впрямь будет. И этим «кем-то» станете вы.

Золотистый пушистый шарик в холеных ручках, лукавая улыбка, тихий смех.

– Сударыня, персик хорош, но вы – прекрасны!

– Я знаю…

Розовые губы пахнут земляникой, в фиалковых глазах тает весенняя ночь. Они впервые вместе. По-настоящему вместе, одни, не считая весны и ландышей. Он нашел свою девочку в окошке и не выпустит даже на мгновенье. Родня переживет, и король переживет, и весь мир, а кому не нравится, могут убираться к Змею.

– Есть в этом доме что-то, без чего ты не можешь жить?

– Ты… Только ты… Я не могу без тебя!

– Тогда идем.

– Куда?

– Разбудим какого-нибудь клирика. Завтра я представлю ко двору свою супругу.

– Так сразу? Я никогда не смогу. Отец…

– Отец простит, ему ничего не останется. Ты пойдешь или понести тебя на руках?

– Пойду… Только… Ты не смейся, но я надену другое платье. Я быстро…

– Ты, и в этом лучше всех.

– Старое платье – дурная примета.

– Ты справишься или позвать Линду?

– Не надо Линду… Создатель!

Треск за спиной, живое, трепещущее тепло у плеча, сдавленный крик. Закатные твари, их все-таки выследили.

– За меня! Слышишь, за меня! Быстрей!

Распахнутые дверные створки, сорванное голубое полотнище, опрокинутый столик, перевернутая шкатулка с бисером. В дверях – десяток человек с обнаженными шпагами. Лица под масками, но одежду и осанку не спрячешь. Это не «висельники», это дворяне. Родичи или заговорщики? За ней или за ним?

– Доброй ночи, господа. Как вас много…

Молчат и готовятся, молчат и прячут лица и голоса, но второй слева знакомо сутулится, а тому, кто рядом, не хватает ладони роста. Даже с каблуками. Родичи оказались заговорщиками, а заговорщики – родичами.

– Вы отказываетесь здороваться? Вы невежи или все-таки трусы?

Шаг вперед и в сторону, поклон, улыбка, родное тепло за спиной. Старое платье – «дурная примета», но малышка будет жить! Значит, к Леворукому отправятся убийцы, сколько б их ни заявилось.

2

Перед глазами – шелковые бабочки, в руке – обнаженная шпага. Бред! И вино тут ни при чем, он не пьян, до такой степени не пьян, что самому странно. Бедная Марианна, такого гостя у нее еще не было.

– Герцог, полагаю, я просто обязана подарить этих мотыльков вам. Вы без них просто жить не можете.

– Сударыня, прошу меня простить.

Нужно засмеяться, вложить клинок в ножны, налить вина, сказать что-то куртуазное, только почему внутри все орет об опасности? Почему чудятся ландыши и голубые глаза?

– Вы не знаете, здесь кого-то убили? – Теперь его точно прогонят, и поделом!

– В этом доме? – не поняла хозяйка. – Когда?

– Весной. – Что за чушь он несет? Ему точно пора в сумасшедший дом.

– Весной? – Баронесса улыбается из последних сил; она испугана, и красавицу можно понять: сумасшедший в спальне – это неприятно. – На моей памяти нет, но, монсеньор, вы так и не съели персик.

– Я искуплю свою вину. – Взбунтовавшиеся пальцы нипочем не желают отпускать эфес, улыбка на личике Марианны застывает, превращается в маску, сквозь золото стен рвется голубизна.

– Робер, ну что же вы…

Шаг, но не к женщине на ковре, а назад, к двери, и она распахивается. На самом деле. С треском. Люди в масках топчутся на пороге, сжимая шпаги и дубины…

Наступают полукругом, медленно, с опаской, хотят взять в кольцо… А луну вы часом не желаете? А солнце?

Кресла, столик, цветы в вазе… Как кстати! Воду в глаза первому, вазу в грудь – второму, и вперед. Удар, и еще, пока не опомнились! Не убил, но задел! Обоих… А теперь назад. Три шпаги бьют в пустоту. Что теперь? Ага, задумались, сбились плотнее. Пока мнутся – малышку в угол. Не надо меня держать! Не надо! Обернулся, успел… Кресло – в ноги тем, кто посередине, сам в сторону и вперед. Сбить в кучу, отвлечь. Скатерть… Намотать на руку, пригодится.

Мы выживем, родная, выживем, Леворукий нас побери! Назло твоим дядьям и моим «друзьям»!

– Сударь, мы, кажется, где-то встречались?

Ждать удара глупо, полшага вбок и в атаку.

Взмах скатертью и укол. Из-под бархатной тряпки – в грудь. Есть! А вы предсказуемы, господа! Предсказуемы, как нищие на ярмарке. Стягиваете кольцо? Ну-ну… Пируэт, левой – отмахнуться от ближайших клинков, еще и портьеру на них… Сапоги топчут ландыши… а теперь еще и чью-то ступню. Сейчас твой черед… Есть… Второй! Передай привет Карлиону!

Эпинэ с силой выдернул шпагу из тощей груди. В лицо плеснула чужая кровь, Иноходец отпрянул. Там, где он только что был, пролетела дубина. Среди хрустящих осколков кто-то корчится, зажимает лапой брюхо. Лэйе Астрапэ, он же только что вскочил. Когда он успел? Как?!

Труп на ковре, умирающий в углу, под ногами кровь, вино, фрукты… Марианна вжалась в стенную нишу, на лице – ужас. А дверь оказалась настоящей… Не знала?

Пыхтенье убийц, острый запах боя и страха, в голове грохочут кагетские барабаны, левое плечо саднит, зацепили-таки. Ерунда, царапина! Сколько же их тут? На ногах четверо. Это здесь, в будуаре, а в доме? Слуг нет, иначе прибежали бы уже. Ни слуг, ни мужа, только убийцы и левретка.

Комнатка маленькая, не побегаешь, нужно уходить. Через другую дверь. Хватать баронессу и уходить. Четверо на одного не так уж и много.

– Марианна! Сюда, быстрее!

На бледном лице удивленье и страх. Не перед разбойниками – перед ним!

– Баронесса!

Двое с дубинками, двое со шпагами, лиц нет, вместо лиц – тряпки. Не дворяне и даже не солдаты, отребье, грабители с улиц… Поодиночке – дрянь, вместе – стая. Ничего, четверо не дюжина! Жаль, спальня так высоко, а то бы высадить окно и на улицу.

– Марианна, за меня! Прячьтесь за меня!

Стройная жилистая фигура двинулась вдоль стены. Шпагу держит как положено, серая куртка, серая маска… Главный? Убить его, и остальные разбегутся. Может быть…

– Габриэль, осторожней. Осторож…

Леворукий, только не это! Что угодно, как угодно, только не это!

Скользящий удар по голове, несильный, глупый, женский… Отбить удар, обернуться… Марианна, но за что?!

И это высокие чувства и великие дела? В смысле – восемь на одного. А могло быть и двадцать, но разговор будет потом. Хороший разговор, большой, а сейчас – вырваться. Пока еще нет ран…

Визгливо взвыла Эвро, стройный разбойник перескочил через опрокинутый пуф, за ним метнулся второй, с дубиной, третий зачем-то рванул к трюмо.

Скользнуть за чужую спину… и ударить в нее. Вы не хотели дуэли, господа, и не надо! Получайте убийство.

Бюро, осколки от вазы, запертая дверь… Сюда, Габриэль, сюда! Споткнулся? Ну так падай! Под ноги приятелям. Слева в шею – отвели, скатерть пока спасает… Упавшего – носком сапога в висок, так быстрее.

Господа задумались? Еще бы, четыре трупа способствуют размышлениям… Здесь все? Вряд ли! Кто-то на лестнице, кто-то у двери, вопрос – сколько… О, еще один смельчак! Не повезло…

Парировать… Еще раз, и еще, терция, перевод… Какой, однако, бойкий раненый… Был! Отступили, теперь перевести дух и вперед… Эта рана вряд ли заживет, но за что? За что?! Нашел время думать, выживешь – разберешься!

Вторая дверь! И вторая компания, еще гаже первой. Десятка полтора! Весело. И дверь завалили шкафом, соображают… Значит, назад, в обитель любви. Уклон, отвод левой, вращение; эфесом – в лицо, нырнуть под руку, этого – в голову, этого – каблуком в колено… Еще один готов, но двадцать шпаг даже для отца было бы слишком.

Не замирать, мы танцуем, танцуем под «райос». Неужели не вырваться? Похоже на то! Сутулый, кто бы ты ни был, проваливай в Закат!..

Иноходец сам не понял, как шарахнулся в сторону и кувырком ушел из-под набрасываемой сети, тело слушалось так, словно в него не влили ни стакана… Они что, хотят взять живьем?! Робер перескочил через пуф и развернулся к ловцам. Один сзади, трое спереди, то есть двое…

Плечо! Квальдэто цэра, достали-таки! Мерзко, но это еще не смерть. Не его смерть! Зато это твоя последняя удача, погань!

– К двери! Уходит!

– Сюда, все сюда!

– Леворукий!

Какой же он Леворукий, он просто переложил шпагу… Проклятое плечо, но до твоей смерти еще дюжина чужих. На меньшее он не согласен.

– Осторожней, Ксавье! Во имя Создателя… – Этого покойника звали Ксавье…

Шпага тяжелеет, глаза заливает пот, голубые стены розовеют и крутятся, крутятся, крутятся вместе с безликими крысами. Откуда здесь крысы?

– Скорее, ну скорее же!

– Берегись!

Поздно беречься. Тебе поздно… Кошки с ней, с этой любовью! Была бы жизнь, остальное приложится. Его ждут, он должен вернуться в Торку! Или хотя бы избавить мир от десятка мерзавцев, жаль, мелких…

Уходить все труднее, под ногами трупы, сколько же их? В бою с мертвыми проще, в настоящем бою… Обожгло спину… Уклон, шаг вбок, горло открыто, коротышка? Он попался, но он не один!

– Я еще могу убивать, слышите, вы?! И я буду!..

Робер перепрыгнул через скребущее золотой ковер тело, увернулся от брошенного кувшина и вышиб, наконец, дверь. Четверо отлетели вглубь комнаты. Снова четверо!.. Маленький, большой и двое так себе. Тоже в масках. Переглядываются, но вперед идут. Что им нужно? Вряд ли деньги. Может, заговорить? Лэйе Астрапэ, а вдруг…

Старое, новое, забытое, знакомое. Тени мечутся, но звука нет, звук куда-то делся. Кто жив, а кто уже в Закате? И где он сам? Лечь бы сейчас. Или прислониться к стене. На минуту, на миг, закрыть глаза и прислониться… Нельзя – остановишься, и конец. Ты убит, дружок, убит, с такими ранами не живут, но пока не упал, пока дышишь, дерешься, ненавидишь, ты есть!

А вот этот без маски, потерял… Так и есть… Брат… Несостоявшийся… Ладно, какая теперь разница…

Чужой клинок глухо стукнул о гарду. Звук вернулся – глухой, ватный, но и на том спасибо. Выпад с четвертой… Рука сама парирует. Круговое движение, атакующий клинок уходит вверх. Перехватить чужую рапиру, задержать на мгновенье, теперь – в горло. Опять кровь… Опять в глаза… Плечо горит, правая рука вовсе онемела, зря он схватил клинок. Некогда жалеть, некогда!

Отводя предплечьем чужую шпагу, крутануться и с разворота – рукоятью в висок. Продолжая вращение – принять на гарду удар следующего. Ногой по чужому колену, и дальше, дальше – так танцуют со звездами. Не останавливаясь, уходя от тех, что сзади, – только не мешкать, иначе достанут, – пройти плечистому за спину… Проклятье, не успел ударить, но некогда… Ритм, держать ритм… полоснуть по мелькнувшей сбоку маске и дальше, дальше, не глядя, попал или нет… Если б не рана…

Промахнулись сразу двое… Ложный удар, поворот, одним движением запястья шпагу вниз, вбок! Клинок вязнет в чем-то… в ком-то, вязнет и вырывается из рук, все плывет, ничего не видно… Нужна шпага, хоть какая-нибудь! Или нож. У Ксавье в спине медвежий кинжал, но где он, этот Ксавье?

Живчик с длинным ножом мешком рухнул на порог, двое уцелевших разбойников переглянулись и с топотом ринулись вон, навстречу выстрелам и грохоту. Кто-то пришел? Надо же… И где Марианна?

Туман все краснее и краснее, прямо закат какой-то. Жаль, рассвета не увидеть, нога скользит, что-то, звеня, отлетает в сторону. Рапира! Не важно чья, только бы поднять. Голубое и алое мчится к глазам, рука влетает в теплую лужу…

– Упал!

– Слава Создателю!

– Быстрее!

Кто упал? Пальцы сжимаются на липкой рукояти, перед глазами серые сапоги, над ними – штаны, камзол, руки и клинок, выше не разобрать. Стальное острие выползает из тошнотворной мути, зависает, плывет вниз… Перекатиться по испятнанному ковру, не выпуская эфеса, и ударить. Снизу вверх. Враг без плеч и головы отшатывается, зажимает живот, шпага падает, надо подобрать… Взять и подняться.

Красная струя, красные брызги, роса на красных лепестках, гранатовые рощи на склонах, алые рощи Алвасете. Ветер путает волосы, зеленые прозрачные волны обнимают скалы… Утром его найдут. Если хозяева не позаботятся спрятать трупы. Им придется много таскать…

Робер, не выпуская шпаги, прислонился плечом к изящному трюмо, «украшенному» несколькими большими зарубками. Болела рука, ныли спина и колено, во рту было солоно от крови, рубаха насквозь промокла, но серьезных ран вроде не было, разве что в очередной раз принялось кровить запястье.

Десяток уже в Закате, на остальных не хватит сил. На всех, но эскорт у него будет внушительный!

– Кто хочет… прогуляться… к Леворукому… приглашаю… Ты?

Знакомая манера – сделать вид, что локоть не закрыт. Карл, и этот здесь! Думает, я туда и ударю?

– В глаза! Смотри в глаза, тварь!

Смотрит, а куда он денется? Смотрел… Метнули кинжал, и удачно, но сердце все еще бьется, а клинок звенит. Эве рэ гуэрдэ сона эдэрьенте… Он еще утянет за собой одного, а лучше двоих. Нет, троих! И ни мерзавцем меньше.

Шороха за спиной Иноходец не услышал, просто тело само собой развернулось, и Повелитель Молний оказался лицом к лицу с двумя громилами и пистолетным дулом. Времени на раздумья не оставалось, и Робер нырнул в ноги разбойнику с пистолетом. Словно в омут.

Красно-серые волны, качающаяся палуба. «Каммориста»? Откуда… «Каммористы» больше не будет. У тебя не будет, а у других будет все, и пусть! Пусть живут! Твоя смерть – она ведь только твоя!

Сколько можно топтаться… Смешно, но они хотят жить, потому и медлят. Знают, что троим не вернуться. Или четверым? Нет, четверых не взять, рука совсем плоха, и ноги не держат. Закатные твари, что там еще?

– Леворукий!

Опять… Сколько можно?

Как жарко. Что-то горит или пришло лето? А пол все-таки качается. Качка, жара, красное марево, кастаньеты, как же они трещат! И еще барабан. Зачем привели музыкантов? Глупо…

Убийца без лица спиной вперед влетает в комнату, валится у порога, что-то круглое подскакивает вверх, катится по полу. Голова… Голова в маске… Хлещет кровь, сколько же ее тут пролилось. В красно-черной дыре ночным факелом вспыхивает фигура. Высокая, яростная, словно сорвавшаяся с обезумевшей картины. Бешеное лицо, в руке – меч. Не шпага, не сабля – меч, и на нем кровь… Клирики не врали, Он все-таки есть. И Он пришел.

3

– Монсеньор! Монсеньор, вы целы?

Офицер-пехотинец. Незнакомый, и откуда только взялся? Упрямый подбородок, хмурый взгляд, сзади – солдаты.

– Господин Первый маршал, это вы… Вы сражались один?

Кровь, вода, смятые истоптанные цветы, тряпки, осколки и трупы. Кровь, уже не алая, загустевшая… Парусами надуваются занавески, роятся, жужжат дорвавшиеся до смерти мухи, а в голове даже не жужжит, воет. Ничего не понять, не вспомнить, но стольких он убить не мог. И выжить не мог, с такими ранами не живут, но дыра в животе исчезла, правый бок тоже цел. А спина?

Рука не желает подчиняться, с плечом, по крайней мере, он не ошибся. Так, сведем лопатки. Вздохнем… Ничего! Неужели примерещилось, но мертвецы – вот же они! Он не мог перебить всех. Половину, да, половину он положил, но остальные его почти добили.

– Один… – Эпинэ, словно вынырнув из омута, ошеломленно оглядел дело рук своих. Полдюжины тел валялось вперемешку с раздавленными фруктами и битыми вазами, а он ничего не помнил, то есть помнил какую-то муть с ландышами и Леворуким.

– Монсеньор! Вы целы? Ответьте! – Это не мухи, это скулит собачонка. Разве у нее была левретка?

Пальцы в крови, отвратительно липкие, вокруг ногтей черно-красная кайма, у самого лица тело без головы. Из расстегнутого воротника выглядывает шея. Кровь вытекла, осталось мясо, кости да какие-то слизистые дырки. Как у курицы, только больше…

Сквозь тающее кровавое марево проступают женские глаза. Испуганные, огромные, черные – Марианна! Забилась в угол, бессильно опустив руки. Платье залито то ли кровью, то ли вином, волосы растрепаны. Чей она враг, его или Альдо? Чей друг?

– Грабители. – Робер поймал встревоженный взгляд офицера. – Сюда ворвались грабители. Помогите мне.

Дойти до кресел он может и сам, но этого мало. Нужно собраться с мыслями, перевязать запястье и дурацкую царапину на плече, добраться до дома и лечь, иначе он околеет.

– Вам нужен врач, – подает голос баронесса, – и вам нужно лечь!

– Потом! – В этом доме он не уснет даже под охраной, и дело не в убийцах. – Теньент… Назовите ваше имя.

– Льюис Грейндж.

Парень полон рвения. Хороший офицер, но лучше б сюда явился какой-нибудь болван.

– Вы из Надора?

– Из Корды.

– Я там бывал. – Тошнота подкатывает волнами, в которых барахтаются Марианна, теньент Грейндж, левретка Эвро…

– Мой маршал, умоляю, вспомните, что произошло. – Этот не отцепится, он и сам бы не отцепился. – Нужно найти преступников.

– Я мало чем могу помочь. – И я не хочу вам помогать. – Возможно, госпожа баронесса заметила больше. Мы… ужинали и беседовали. Потом залаяла собачка, я не обратил внимания… Госпожа Капуль-Гизайль настояла, чтоб я проверил, я взял шпагу, и тут они ворвались.

– О, – прошептала Марианна, – это было так ужасно… Вас могли убить!

Могли, но не хотели, и об этом, сударыня, мы еще поговорим, но позже. Сейчас Первый маршал Талигойи ничего не соображает.

– Сударыня, – Эпинэ поймал бархатный взгляд, – все обошлось. Постарайтесь вспомнить, что можете, потому что я не успел ничего разглядеть.

– Спасибо, герцог… Я обязана вам больше чем жизнью. Льюис… Теньент Грейндж, я, увы, не очень наблюдательна. Грабители вбежали через дверь, которую я всегда считала ложной.

– Неприятное дело, – насупился настырный теньент. – Не хочу вас пугать, сударыня, но, боюсь, разбойников в дом впустили. Как давно живут в доме слуги?

– Личные слуги нам преданы, – щеки Марианны слегка порозовели, – но на кухне и на конюшне люди часто меняются. О них лучше говорить с моим супругом…

– Без сомнения, сударыня. – Грейндж хотел докопаться до сути, но Робера это никоим образом не устраивало.

– Господин теньент, – похмелье, усталость и боль словно с цепи сорвались, а в голове гремел перепившийся оркестр, – проводите меня домой, мои люди сейчас заняты. Что до грабителей, то это в ведении цивильного коменданта Олларии. Герцог Окделл – добрый знакомый… барона Капуль-Гизайля. Без сомнения, он сделает все от него зависящее, а мы с вами – военные, а не стражники.

– Да, монсеньор. – Лицо офицера стало виноватым. – Но не лучше ли пригласить врача сюда?

Если он не встанет сейчас, он не встанет до вечера, но нужно уйти и увести солдат. И еще получить несколько часов покоя. Без потайных дверей, королей, левреток и разбойников. Коронация, приемы, Дора, головорезы в масках… Это слишком для одного человека.

– Теньент, вам доводилось перевязывать раны?

– Конечно, монсеньор, – заверил офицер.

– Я могу помочь, – вызвалась баронесса Капуль-Гизайль. – Если я не упала в обморок раньше, не упаду и сейчас.

– У вас есть корпия, чистое полотно и хлебное вино? – немедленно осведомился Грейндж.

– Разумеется. – Баронесса, бестрепетно перешагнув через труп, скрылась за дверью. Той самой, которой якобы не было. Теньент проводил женщину восхищенным взглядом. Славный парень, но как же не вовремя он явился!

Робер стиснул зубы и положил многострадальную руку на столик для фруктов. Снимать обручальный браслет – дурная примета, но иначе не получится, и потом, их с Айрис помолвка – просто уловка. Эпинэ закусил губу и глянул на окровавленное золото. Надорский герб и имя невесты исчезли, на гладком золотом обруче отчетливо проступал знак Молнии. Такой же, как на отобранном истинниками браслете Мэллит.

Часть I. «Мир»[3]

Чтобы вступить в заговор, нужна непоколебимая отвага, а чтобы стойко переносить опасности войны, хватит обыкновенного мужества.

Франсуа де Ларошфуко

Глава 1. Талигойя. Ракана (б. Оллария). 400 год К. С. Утро 3-го дня Зимних Скал

1

Степь горела; над иссохшими мертвыми травами стелился остро пахнущий дым, ел глаза, забивался в нос, в горло… Полный пепла ветер гнал пламя прямо на Ричарда. Мимо, спасаясь от огня, мчались, летели, бежали, ползли степные твари, а юноша стоял над упавшей Соной, глядя в отчаянные лошадиные глаза, не в силах ни бросить мориску, ни подарить ей последний выстрел.

Сона захрапела, силясь подняться. Куда там, нога была безнадежно сломана… Кобылу пришлось бы пристрелить, даже окажись они в королевском парке.

Справа что-то прошелестело: ызарги, целая стая, родные братья вылезших позапрошлой осенью из полыхавшего красноягодника. Тогда огонь спас от мерзких тварей погибших птиц, теперь укроет сперва мориску, а потом и ее хозяина – пешком от пожара не уйти, так стоит ли длить агонию?

– Монсеньор! Монсеньор! – Из горячего марева вынырнуло встревоженное лицо. Джереми!

– Что случилось? – юноша быстро сел на постели, понимая, что все, почти все было сном. – Пожар?

– Пожар? – удивился слуга. – Нет, монсеньор. Напали на герцога Эпинэ.

– Убили?! – Ричард схватился за одежду.

Только не это! Иноходец должен жить, должен поверить в победу, научиться радоваться. Если он мертв, это несправедливо! Несправедливо и подло!

– Господин Первый маршал ранен. – Камердинер поднял свалившийся пояс и с поклоном подал хозяину. – Возможно, монсеньор захочет выслушать офицера, который привез известие?

– Конечно, – почти выкрикнул Дикон, – где он?

– Я его проводил в Ореховый кабинет.

Ричард наскоро взмахнул гребенкой, приглаживая вздыбившиеся вихры, и, на ходу застегивая камзол, выскочил из спальни. Бедный Иноходец! Вчерашнее раздражение растаяло, сменившись чувством, очень похожим на вину. Неужели их последней встречей станет ссора? Святой Алан, только бы обошлось!

– Господин цивильный комендант, – худощавый невысокий офицер, явно не южанин, четко отдал честь, – теньент Грейндж. Явился по распоряжению Первого маршала Талигойи.

По распоряжению? Уже легче. Если Робер может распоряжаться, он хотя бы в сознании.

– Рана опасна?

– Первый маршал легко ранен в плечо. К сожалению, во время боя открылась старая рана на запястье, началось кровотечение.

Плечо и запястье… Судьба вновь смилостивилась над последним из Эпинэ, но везение не может быть вечным. Иноходец болтается по городу почти без охраны, кирасу и ту не носит. Альдо ему говорил не раз и не два, но Робер вбил себе в голову, что он дома. Как же! В Олларии из-за каждого угла если не выстрелят, то нож метнут… Ричард огляделся, в глаза бросился франимский кувшин.

– Хотите выпить? – Он не станет больше злиться на Робера, чтобы тот ни говорил. Иноходец потерял семью и восемь лет жил в шкуре загнанного зверя. Чего удивляться, что он на всех рычит, но это рано или поздно пройдет.

– Благодарю, – офицер лихо щелкнул каблуками, но на лице проступило сожаление, – мое дежурство еще не окончено.

– Тогда шадди, – решил Дикон и дернул звонок. – А теперь садитесь и рассказывайте. Подробно. В каком состоянии вы оставили маршала и где?

– Я доставил его в особняк Эпинэ. По его приказу. На пороге Первый маршал потерял сознание.

– Потеря крови?

– Лекарь говорит, обычная лихорадка. Первый маршал явился к господину Капуль-Гизайлю, уже будучи больным.

Робер приходил к Марианне?! Тогда он точно не в себе. Иноходец чурался женщин даже в Сакаци, а ведь красотка Вица ему только что на шею не вешалась. Айрис не заслуживает такого мужа, но когда это счастье улыбалось достойным?

– Отвечайте по порядку. Где на герцога напали? Когда?

Кто?

– На монсеньора напали в доме барона Капуль-Гизайля. Хозяина не было в городе, баронесса предложила гостю ужин…

– Вы хотите сказать, все произошло в доме Капуль-Гизайлей?!

– Да, – подтвердил офицер, – убийцы ворвались через дверь, которую баронесса считала ложной. Видимо, их впустил кто-то из слуг. Если бы не левретка хозяйки, маршала застигли бы врасплох.

– Сколько их было?

– Человек восемь или девять. Четверых господин маршал уложил на месте, еще одного смертельно ранил, остальные бежали. Двое выскочили прямо на нас, мы их взяли, но негодяи ничего не знают. Обо всем договаривался вожак, а ему удалось удрать.

– Сторонники Олларов или кэналлийцы?

– Отребье со Двора висельников, – теньент брезгливо скривился, – вдевятером на одного, как раз по ним.

– А что говорит Мари… госпожа баронесса?

– Герцог Эпинэ запретил расспросы. – На лице Грейнджа мелькнула досада. – Расследование подобных преступлений находится в ведении цивильного коменданта столицы. Монсеньор велел доложить обо всем вам.

– А капитан, то есть генерал, Карваль? Ему сообщили?

– Господин Первый маршал не счел нужным.

Перестал доверять? Это было бы слишком хорошо. Просто Робер тоже хочет мира, вот и дал понять, что кошмар в Доре не вина нового цивильного коменданта, а преступление старого. И это так и есть!

– Спасибо, теньент. – Если понадобится, он перетряхнет всю Олларию, но убийц отыщет. – Сейчас подадут шадди, и мы отправимся на место происшествия. Вы покажете, где и как все произошло, передадите мне пойманных разбойников и можете быть свободны.

2

Тонконогая большеглазая собачка припала на передние лапки и зарычала, защищая хозяйку. Марианна слабо улыбнулась и подхватила левретку на руки.

– Доброе утро, сударь. Простите Эвро, она совсем растерялась… Вы наконец-то нашли время для старых друзей? Как мило.

– Счастлив видеть вас живой и невредимой, – совершенно искренне сказал Ричард и, спохватившись, добавил: – Увы, обстоятельства нашей встречи весьма печальны.

Марианна покачала головой:

– Если б не они, я бы вряд ли вас принимала, так что я почти благодарна этим грабителям.

– Я был занят, – промямлил юноша, стараясь не вспоминать о рассыпавшихся по ковру черешнях и золотой розе в вырезе платья. Сейчас Марианна была в черном, а приснопамятные ковры убрали. Наверное, их испортилакровь.

– Цивильный комендант и должен быть занят, – ровным голосом произнесла красавица, и Ричард почувствовал себя лживой дрянью. Выкрикни он баронессе и всем женщинам мира, кем занято его сердце, Марианна бы поняла и приняла.

– Сударыня, вы можете говорить? – Вопрос прозвучал глупо, ведь они уже говорят.

– Смогу. – Баронесса подняла ресницы, ее глаза были по-прежнему прекрасны. – Только скажите, как чувствует себя герцог Эпинэ. Я… Я обязана ему жизнью!

– У Робера лихорадка, – начал Дик и понял, что женщине нужно совсем другое. К счастью, Джереми был рядом. Ричард окликнул камердинера:

– Отправляйтесь в особняк Эпинэ, узнайте, как чувствует себя герцог, и возвращайтесь. Немедленно. Баронесса ждет вашего доклада. Вы поняли?

– Да, монсеньор. – Слуга по военной привычке щелкнул каблуками и исчез.

– Скоро мы все узнаем, – заверил Дик, – но, насколько мне известно, жизнь Робера вне опасности.

– Слава Создателю. – Марианна устало вздохнула и поднесла к виску руку. Бессонная ночь и пережитый страх давали себя знать все явственней.

– Скоро вы сможете отдохнуть, – заверил женщину Ричард. – Нокс, я расспрошу госпожу Капуль-Гизайль, а вы примите у теньента Грейнджа преступников. Потом мы вместе займемся слугами.

– Слушаюсь. – Лицо полковника[4] осталось бесстрастным, но Дик не сомневался: северянин не испытывает ни малейшего желания возиться с грабителями. Военные чураются грязи. С какой готовностью все они, даже сюзерен, свалили черную работу на Айнсмеллера, и чем кончилось? Убийствами невинных и пятном на репутации Раканов. Подручные мерзавца под стать бывшему начальнику, их придется менять по ходу дела, а пока Нокс с Джереми, нравится им это или нет, станут искать пособников Олларов и ловить разбойников.

– Ваш офицер недоволен, – тихо сказала баронесса, – и я его понимаю. Давайте обо всем забудем, ведь непоправимого не произошло.

– Мой офицер будет делать, что ему приказано, – отрезал Ричард. Марианна удивленно и грустно раскрыла глаза, и юноша пояснил: – Я не могу полагаться на людей Айнсмеллера, особенно когда речь идет о вас. И я не могу оставить вас со слугами, один из которых предал.

– Спасибо, – прошептала красавица. Любопытно, где ее барон? Не вылетел же он в окно вместе со своими пичугами. Как бы Капуль-Гизайль ни перетрусил, ему пора появиться. Баронесса вымученно улыбнулась.

– Если допроса не избежать, я предпочла бы исповедоваться перед вами. Только, если можно, в другой комнате.

– Разумеется. – Как он сам не сообразил, что ей страшно в разгромленном будуаре! – Куда вам будет угодно?

– Может быть, Янтарная спальня? – свела брови баронесса. – Я вправе предложить цивильному коменданту шадди или вина?

– Сударыня, – поклонился Дик, – я покорный слуга вашей красоты и готов идти за вами хоть в Рассвет.

– Вам рано в Рассвет. – Женщина покачала головой и опять попробовала улыбнуться. – Этот мир еще не одарил вас всем, чего вы достойны, но прошу вас.

Зеркальная прихожая… Дик был здесь лишь однажды, когда Ворон играл в карты с Килеаном. Юноша невольно тронул возвращенное кольцо, один камень напоминал о другом, найденном и потерянном. Жива ли маленькая ювелирша? Нужно расспросить тех, кто прибирал в Доре, не находили ли они толстушку в костюме ангелочка. Отчего-то казалось, что девочка жива и карас все еще при ней. Робер распорядился переписать уцелевших, вчера это казалось лишним, но, остыв и подумав, Дик признал, что Эпинэ действовал правильно. Просто они все устали, вот и наговорили друг другу глупостей, а через несколько часов Иноходец едва не погиб. Они могли никогда больше не увидеться, и последними сказанными друг другу словами остались бы взаимные упреки… Это было бы чудовищно!

– Вот моя келья, – баронесса отворила полускрытую золотистым шелком дверцу, – я здесь прячусь, когда устаю от… общества.

Комната была прелестной. Все оттенки желтого и оранжевого, аромат роз и померанцев, щебет неизбежной морискиллы превращали спаленку в уголок позднего лета. Женщина устало опустилась на круглый пуф.

– Я готова. – У Марианны не глаза, а карасы, а бледность ей только к лицу. – Я хочу все рассказать раньше, чем упаду и усну. Или умру.

Иногда, чтобы защитить человека, приходится его мучить. Бедняжка хочет забыть кровавый кошмар, но он заставит ее вспомнить. Смог бы он так поступить с Катари? Никогда, но Катари подобной ночи не пережила бы.

– Вы предлагали вино, – разговор не должен стать допросом, – оно сейчас пришлось бы кстати.

– В кувшине «Черная кровь», – поежилась Марианна. – Ваша должность позволяет вам ее разлить или позвать слугу?

– Позволяет.

На алатской шпалере пышно цвели розы и летали алые с золотом бабочки. В Сакаци висели похожие вышивки, а сама баронесса напоминала сразу и Матильду, и Вицушку. Может ли быть, что госпожа Капуль-Гизайль из Алати? Дикон наполнил два узких бокала:

– Ваше здоровье, сударыня!

– Постойте! Не пейте. – Баронесса выхватила из рук юноши бокал, пригубила и виновато улыбнулась. – Теперь никто не скажет, что я пыталась отравить гостя.

– Марианна, – не выдержал Ричард, – что вы?! Никто… Никто никогда не подумает!..

– Но это было в моем доме, – выкрикнула женщина, – в моем! Маршал Эпинэ пришел как друг, а на него напали…

– Ты в этом не виновата. – Дикон сам не понял, как схватил собеседницу за руки. – Это могло случиться с каждым!

– Нет, – баронесса мягко, но настойчиво освободилась, – только с теми, кто не слишком разборчив и излишне доверчив. Что я должна рассказать?

– То, что запомнила. – Грудь Марианны высоко вздымалась, и Дик с трудом отвел взгляд от черного атласа. – Как вышло, что в доме никого не оказалось?

Ворон – странный человек. Почему, при всей своей неразборчивости, он отказался от Марианны? Уж не потому ли, что боялся уронить свою репутацию непревзойденного любовника?

– Барон уехал за город. – Белые руки на фоне платья казались фарфоровыми. – Сейчас так трудно найти достойное вино. И не только вино, приходится договариваться с пригородными трактирщиками. Большинство слуг сопровождает… мужа. Мы подумали, что во время королевских приемов наш скромный дом гостей вряд ли привлечет. Барон воспользовался случаем и решил пополнить запасы.

– Когда он вернется? – Бледность и тревога превращали уверенную в себе куртизанку в испуганную лань. Это было намного… намного лучше.

– К вечеру. – Марианна взглянула на обручальный браслет и усмехнулась. Бедный барон, женившийся на красавице. Бедная красавица, связанная со смешным, расфуфыренным человечком. Удо готов забыть о прошлом Марианны, но олларианские браки еще не отменены.

– Сколько человек было в доме?

– Я отпустила камеристку к матери. – Женщина ссадила с колен левретку и поправила платье.

– Итак, вы отпустили служанку?

– На праздники. Ваннина мне верна… Она бы кричала, пыталась их прогнать, и ее бы убили. Из-за меня…

Она все-таки разрыдалась, по-детски спрятав лицо в ладонях. Испуганно заскулила забившаяся под стол собачка, из высокой прически выпало несколько черепаховых шпилек. Ричард их поднял, баронесса судорожно всхлипывала, потом, не поднимая головы, попросила платок. Платок Дик протянул, стараясь не глядеть на стройную шею, над которой трепетало несколько закрутившихся колечками прядок. Марианна вслепую нашарила клочок батиста, ненароком коснувшись пальцев Ричарда, и юноша не выдержал, поцеловал склоненный затылок. Баронесса вздрогнула и сильней сжала его запястье, от теплых волос пахло розами.

– Успокойся! – Дикон осторожно обнял мягкие плечи, привлекая женщину к себе. Марианна что-то прошептала, она не отбивалась и не завлекала. Они были одни среди золотых шелков.

– Ричард, – пробормотала Марианна, – заприте дверь… Ключ на шее.

Когда Удо узнает, что случилось, он примчится, позабыв и гимнетов, и Совет, но граф пока не знает. И маленький барон не знает, а Робер болен.

– Я запру. – Руки сразу нашарили тоненькую золотую цепочку. Ключик неохотно покинул свой трон. – Я сейчас…

Ричард заставил себя разжать объятия. Он еще шагнул к дверце, но та распахнулась сама.

– Монсеньор. – Выросший на пороге солдат уставился на растрепанную баронессу, и Дику захотелось пристрелить болвана на месте. – Тут разбойник один… Про вас орет. Говорит, он у вас вроде как на службе.

Губастого «висельника» Дик вспомнил, едва увидев. Прошлым летом негодяй поклялся Слепой Подковой разыскать убийц герцога Окделла. И что с ним теперь прикажете делать?

Ричард уселся в кресло, разглядывая вора, которого поздняя осень не сделала менее смуглым. С Марианной вышло некрасиво, но кто мешает нанести баронессе приватный визит через несколько дней? Госпожа Капуль-Гизайль не только хороша, но и умна. Да, сегодня она не в себе, но это понятно: пережить нападение, узнать, что в твоем доме завелся предатель… Неудивительно, что красавица рванулась к тому, кто может ее защитить, но губастый возник вовремя. Что бы было, застань кто-нибудь цивильного коменданта с баронессой?! Поползли бы слухи, а Спрут озаботился бы донести их до Катари. Почему все же королева отказывается его принимать? Стесняется или дело во взбесившейся Айрис?..

– Монсеньор! Монсеньор, вы меня помните?!

Опять губастый. Никуда не денешься, нужно покончить с этим делом, а потом навестить Робера и сообшить о нападении Катари. Сегодня она просто не сможет его не выслушать.

– Вы меня помните?!

– Разумеется, – подтвердил юноша, – но это ничего не значит. Если ты совершил преступление, ты за него ответишь.

– Я только стоял у входа, – зачастил негодяй. – Я не знал, кто тут… Мне не сказали…

– Тогда что ты знал? – В ворье и вправду нет ничего достойного, ызарги и есть ызарги. – И где этот, как его, Джанис?

Сзади что-то звякнуло, и Ричард вспомнил, что они с «висельником» не одни. Впутывать незнакомого теньента в свои дела не хотелось, но, если не объяснить, Грейндж, чего доброго, вообразит, что герцог Окделл якшается с отребьем.

– Этот человек видел того, кто когда-то хотел меня убить.

– Я его узнаю, если услышу, – встрял губастый, – я поклялся… Монсеньор знает. И Тень слышал…

– И где же он? – Если на Робера поднял руку Джанис, он поплатится, но чего искал вожак «висельников», золота или крови? Тень обязан Ворону жизнью и властью, забывать о таком опрометчиво.

– Монсеньор, – слегка запыхавшийся Джереми не забыл щелкнуть каблуками, – герцог Эпинэ спит. Врач говорит, можно не опасаться.

– Сообщите об этом госпоже Капуль-Гизайль. – При всех прощаться с Марианной не стоит. – Засвидетельствуйте баронессе мое почтение, я навещу ее при первой же возможности.

– Слушаюсь, монсеньор, – поклонился Джереми, и тут губастый с неожиданным проворством рванулся вперед, вцепившись камердинеру в рукав.

– Это он, – завопил воришка, тыча пальцем в Джереми, – это он платил за ваше убийство! Я его узнал, точно узнал…

– Этот человек говорит правду? – Грейндж ухватил слугу за плечо. – Ты платил за убийство герцога Окделла?

– Да! – орал «висельник». – В одеяло замотался, чтоб за жирного сойти, только голос не подменишь!

Ночная дрянь не лгала, Ричард это понял, едва взглянув на побелевшего камердинера.

– Что ты можешь сказать в свое оправдание? – Так вот почему ему неуютно в собственном доме. Он подпустил к себе змею и чувствовал это.

– Монсеньор, – глаза Джереми смотрели твердо, – этот вор не лжет. Я действительно по поручению генерала Люра заплатил убийцам. Я прошу лишь об одной милости, о разговоре с монсеньором наедине.

– Хорошо. – Святой Алан, неужели за ним охотились по приказу Симона, но почему?! – Выйдите все!

– Монсеньор, я должен остаться. – Грейндж был хмур и решителен. – Мое дежурство еще не кончено.

Этот не уйдет. Выставить силой? Чтобы он побежал к Карвалю? И потом, цивильный комендант должен быть вне подозрений. Любых.

– Оставайтесь, – разрешил Ричард. – Я слушаю.

– Я был ординарцем генерала Люра. – Грейндж был ближе, но Джереми смотрел только на своего господина. Бывшего господина. – То есть не совсем так… Генерал меня спас и взял к себе. Я… Я немного пошалил с девицей, она не имела ничего против, но ее отец…

– Где эта девица теперь? – зачем-то спросил Дикон.

– Она моя жена, – просто ответил камердинер, – осталась на севере с дочерью.

У Джереми есть жена и дочь? Бич никогда о них не говорил. Он вообще был неразговорчив.

– Значит, за мою смерть платил Люра. Почему?

– Приказ тессория. – Висельник или мещанин ползал бы на коленях, Джереми стоял навытяжку. – Леопольд Манрик хотел получить Надор. Титул, земли и дорожный откуп. Леонард Манрик должен был жениться на сестре монсеньора, а дальше Оллар объявил бы его новым герцогом.

– Симон Люра это знал?

– Да, – подтвердил камердинер. – Правду сказать, генерал тогда и решил, что хватит с него морд этих рыжих. Сначала он отказаться хотел, да только с тессорием не потягаешься. Люра лямку с самого низа тянул, куда ему против Манриков идти было, да и толку-то. Один отказался – дюжина согласится.

– Значит, он согласился?

– Для виду. А потом Маршалу Запада доложил, только что фок Варзов, что Манрики из одной миски едят. Фок Варзов, даром что хорошего рода, а сказал, что из крапивного, прошу прощения, семени вишня не вырастет. И что хватит с него, прошу простить, надорской заразы. Тогда генерал и придумал. Велел найти самых негодящих разбойников, а к вам человечка приставил, чтоб приглядывал.

Как все просто и понятно. Манрики захотели Надор, а Олларам плевать на право крови. Между титулом и рыжим генералом стоял только сын Эгмонта. И совесть Симона Люра.

– Джереми, – подался вперед Ричард, – это ведь был ты? Ты стрелял в убийц?

Бывший капрал молчал, в первый раз за все время опустив глаза.

– Это был ты! – повторил Ричард, и Джереми нехотя кивнул.

Глава 2. Талигойя. Надор. 400 год К. С. 3-й день Зимних Скал

1

Небо было чистым, только на юго-западе горизонт затягивала легкая пелена, больше похожая на кружевную вуаль, чем на облака. Снег и свет выбелили старые крыши и стены, превратив прокопченный холодный Надор в нечто пристойное, разумеется, если глядеть издали и сверху. И все равно лезть на здоровенную нависающую над замком скалу было верхом глупости. Умный человек прикупил бы в трактире сносной говядины, вина и хоть каких-то приправ, а заодно пообедал, но влюбленные графы не думают о пище телесной, им подавай родовые святыни! Влюбленные графы мнутся с ноги на ногу и бормочут о каких-то каменюках, на которых что-то зиждется или покоится.

Мороженые булыжники притягивали Луизу, как репа кошку, но Эйвон был таким трогательным, не огорчать же человека. Не прошло и недели, как госпожа Арамона согласилась подняться в полдень на заветную вершину, благо Айри с Селиной отправились на конную прогулку, а Мирабелла засела в церкви. До ужина драки не предвиделось, и дуэнья с чистой совестью удрала на свидание. Должна же она хоть раз в жизни услышать настоящее признание, женщина она, в конце концов, или подушка?!

Не очень юная и совсем не прекрасная дама перепрыгнула с одного обломка на другой, и в животе самым непристойным образом заурчало. Святая Октавия, когда она в последней раз ела мясо, а не солдатские подметки?! Тогда же, когда в последний раз видела приличный хлеб! Желудок откликнулся на неуместные воспоминания новой трелью, и Луиза остановилась – представать перед поклонником под подобную музыку не хотелось.

Женщина втянула живот, нагнулась, разогнулась, глубоко вздохнула, как учила маменька, и усмехнулась: Аглая Кредон при виде надорских разносолов лишилась бы чувств, а господин Креденьи вышвырнул бы на улицу поваров. Только где они сейчас, маменька с господином графом?

Луиза ночь за ночью твердила себе, что бояться нечего: обитатели улицы Хромого Цыпленка вне опасности и празднуют в свое удовольствие. Сидят себе в одном из поместий Креденьи, едят, пьют, разбирают подарки… А вдруг маменька на старости лет затащила графа к алтарю? С нее сталось бы упереться и не трогаться с места без обручального браслета, а господин Креденьи свою тесемочницу любит, что бы он ни говорил.

Понимал ли отец, что за медовая змеюка ему досталась? Раньше Луизе казалось, что мать напрочь заморочила любовнику голову, но последний разговор все изменил. Граф Креденьи с ходу раскусил дочь, которую и видел-то раз в год по обещанию. Неужели за сорок с лишним лет он не разобрался в любовнице?

Ноги начинали замерзать, и капитанша полезла вверх. Слева громоздились утыканные облетевшими кустами скалы, справа тянулся пятнистый от осыпей обрыв, под которым струилась дорога. На север поедешь – найдешь Савиньяка, на юг – вернешься в Олларию… Если Раканышу ничего не свалилось на голову, он уже при короне.

Под каблуком хрустнул ледок, послышалось негромкое журчание – до источника Вепря, о котором говорил Эйвон, было рукой подать. Женщина ускорила шаг, стараясь не думать о кэналлийце и помирающей Катари. Вот бы расчетвериться и, не покидая Надора, попасть сразу в Фельп, Креденьи и Олларию… Или хотя бы раздвоиться…

Тропка обогнула чудовищный, белый от времени и инея мертвый ствол и растаяла среди припорошенных снегом руин. Грубо обтесанные глыбы мешались с беспорядочно разбросанными валунами, среди которых пробивался родник. Подходящее место для разыгравшихся котят. Соберись Айрис бежать с возлюбленным, она наверняка бы затащила избранника на эту скалу вместе с лошадьми. Дурочка, да что она знает о любви? Что она вообще знает?

Госпожа Арамона медленно побрела к украшенной ледяными наплывами скале, из которой и бил ключ. Тихо шуршал гравий, цвел радужными искрами иней, игриво плескались хрустальные струйки. Сегодня на вершине все казалось зачарованным: сглаженные веками статуи, вцепившиеся в камень кусты, прозрачная дымка на небе и поющая вода, через которую еще нужно было перебраться.

Далеко внизу зазвонил колокол – начиналась Полуденная служба! За ужином вдоволь намолившаяся Мирабелла устроит сотрапезникам допрос с пристрастием, – и как только не надоест?! Луиза и сама знала толк в скандалах, но после них Арнольд поджимал хвост, Мирабелла же вылезала из потасовок на трех лапах и все равно не унималась.

Родник все так же резво прыгал с камня на камень, но сказка исчезла, остался страх поскользнуться. Вообще-то источнику полагалось бить в низине, а не на вершине горы, но в Надоре все через пень-колоду: свихнувшаяся хозяйка, затюканные домочадцы и холод. Замок выстыл не от зимы – от ненависти, да не простой, а протухшей. Луиза провела здесь меньше месяца, и только мысли о кэналлийце в Багерлее мешали капитанше сгрести дочь в охапку и сбежать.

Заговорщица Айрис каждый день выезжала «навстречу Реджинальду», а по вечерам если не грызлась с маменькой, то расписывала будущую жизнь с Эпинэ. Луиза слушала, готовясь хватать заговорщицу за хвост, а Эйвон вздыхал и бормотал о заповедном утесе. Это было забавно…

Госпожа Арамона выглянула из-за камней и тут же увидела сутуловатую спину: Эйвон впился взглядом в полуразрушенную лестницу. Бедняге и в голову не пришло, что его дама пройдет вдоль обрыва. Дурак! И она дура, что на старости лет потащилась на свидание. Да еще в сапожках для верховой езды.

Ларак подошел к самому краю площадки и замер. Облезлый граф с больным желудком, возмечтавший о вдовой капитанше, двадцать лет сохнущей по герцогу… Ну и пусть! Женщина с силой сжала губы, чтобы они покраснели, – еще один маменькин секрет, хмыкнула, вытащила из-под капюшона пару прядок и покинула свое убежище.

2

– Это вы? – Умный вопрос, ничего не скажешь. Нет, не она, а Беатриса Борраска!

– Разумеется, я, – с достоинством, как и полагается уважающей себя даме, произнесла капитанша. – Я перешла ручей.

– Но там так опасно! – разволновался Ларак. – Тропинка в нескольких местах осыпается.

– Я не заметила, – колокольное дребезжание нужно забыть и побыстрее, – дорога была такой красивой.

– Обопритесь на мою руку, – взгляд Эйвона стал еще более собачьим, чем всегда, – я покажу вам Камень Окделлов.

– О, я так давно мечтаю его увидеть. – Да провались он, этот камень, вместе со всем Надором!

В глазах Ларака вспыхнул благоговейный огонь:

– Будущий Повелитель Скал, – выдохнул влюбленный, – в ночь совершеннолетия проводил время прикованным к родовому камню. В полночь к нему приходил глава Дома и задавал Великие Вопросы. Сын отвечал, а ответив, приносил клятву Скалам. Последним, кто прошел посвящение, был Алан Святой.

– Оказаться здесь, ночью, одной… – Чего еще ждать от Окделлов, но какой повод испугаться. – Граф, я бы умерла от страха.

– Вы – женщина, – возвестил Эйвон, – ваш удел – красота, робость и слабость, а удел рыцаря – служение Создателю, сюзерену и возлюбленной.

Видел бы несчастный, как робкое создание колотило законного супруга и рвало патлы кухарке. Или как волокло с пожара суконный скаток.

– Не все женщины слабы, – капитанша поправила «непослушный локон», – ваша племянница сильней многих рыцарей.

– Мирабелла слишком много страдала, – заученно пробубнил Ларак. – И потом… Я ее называю кузиной, это более сообразно ее… положению. Сударыня, мы пришли. Вот он!

Знаменитый камень оказался здоровенным валуном, украшенным позеленевшими кабаньими головами, одна из которых все еще сжимала в пасти кольцо. Подслеповатые злые глазки смотрели подозрительно, и незваная гостья торопливо отвернулась. Легендарные вепри до отвращения напоминали тварей, украшавших маменькин комод, которого маленькая «Улиза» боялась до дрожи. Ей казалось, что внутри живет кто-то страшный, он рано или поздно вылезет и всех сожрет, а вот госпожа Кредон деревянное чудище прямо-таки обожала. Луиза не удивилась бы, узнав, что маменька поволокла комод с собой, но, если господин граф заставил-таки любовницу все бросить, ему по гроб жизни обеспечены тяжкие вздохи и слезки на ресницах. Что такое спасенная жизнь в сравнении с пропавшей мебелью? Ерунда!

– Потрясающее зрелище! – голосом нищего на паперти пропел Эйвон. – Не правда ли?

Надо было ахать, а в голову, как назло, не лезло ничего подобающего.

– Я вижу, вы потрясены…

Госпожа Арамона пошевелила негнущимися пальцами ног. Правильно, что временем любви считают весну, весной ничего не обморозишь, и каштаны на голову не сыплются. Благородный влюбленный терпеливо ждал, глядя то на святыню, то на свою спутницу.

– Страшно подумать, что видел этот утес, – выдавила из себя капитанша, представляя себя прикованной к маменькиному комоду. – Но как вышло, что после Алана никого не привязывали?

А стоило бы. Не к скале, так к комоду, но на целую ночь, вдруг бы да помогло!

– Алан погиб, когда его сыновья были совсем детьми. – Обычная скорбь на худом лице Ларака стала вселенской. – Он унес тайну в могилу, а его старший сын принял смерть вдали от Надора. Мой предок Люсьен Ларак привез малолетнему племяннику снятый с убитого родовой медальон, но это все, что он мог.

Ну отчего же, еще можно было приковать нового Окделла к скале и приковаться рядом со всеми чадами и домочадцами. Каменюк здесь хватает, и вообще, собирается граф объясняться или нет? Холодно же!

– Рядом с этим камнем я чувствую себя совсем маленькой. – Это даже не вранье, гаже этих замшелых булыжных морд только маменькины, деревянные. – Мне страшно!

– Как тонко вы чувствуете, – восхитился Ларак. – Поверьте, это дано немногим.

– Вы слишком добры. – Нос у нее, без сомнения, красный, но влюбленным рыцарям красные носы не страшны. – Неужели вас не пугают эти звери?

– Мы часто бывали здесь с Эгмонтом, – завел свою песню Эйвон, и Луизе захотелось его стукнуть. Капитанша уже не могла слушать про придурка, превратившего Надор в смесь склепа с сараем, а здешние обитатели всё долдонили и долдонили про то, как покойный гулял, спал, ел… Странно, что им с Селиной до сих пор не показали ночную вазу, осененную великим страдальцем.

– Сударь… – Отвалятся пальцы или нет? – Эгмонт Окделл мертв, но вы живы, так возблагодарите за это Создателя.

– Я понимаю. – Эйвон вздохнул, как уставшая лошадь, – я слишком часто вспоминаю Эгмонта, но его жизнь придавала смысл и моему существованию. Мир несправедлив, великие погибают, а ничтожества продолжают влачить тяготы бытия. Их удел – оплакивать невосполнимую потерю.

Если б невосполнимую! Красотун Альдо на пару с сынком проклятущего Эгмонта восполняют так, что выходцам тошно.

– Скажите, граф, – еще немного, и она удерет, а Ларак пусть ловит вчерашний день сколько хочет, – вам не надоело быть родичем покойного герцога?

– Я знаю, что недостоин его, – испугался граф, – я… Я говорю об Эгмонте не потому, что хочу подняться в ваших глазах.

Закатные кошки, чтоб подняться в ее глазах, нужно скакать за помощью к Савиньяку, а не ныть о незадачливом заговорщике. Жаль, нельзя заткнуть дурня своими покойниками: Ларак ей про Эгмонта, она ему про мужа-выходца. Вот разговорчик бы вышел!

– Я вижу в вас графа Эйвона, – решила проявить милосердие капитанша, – но я слышала от слуг, что здесь встречаются призраки.

– О да, – воспрянул Ларак, – я своими глазами видел тут людей с мечами. Это был самый несчастный день в моей жизни!..

И надо ж было ей сунуть палку именно в это дупло, теперь придется слушать, но призраки – это последнее, на что ее хватит. После призраков – в трактир! К горячему вину, мягкому хлебу и мясу, сочному, с хрустящей корочкой, на подушке из жареных овощей…

– Сударь, – не подхлестнешь, до вечера не начнет, – когда это было?

– Восемь лет назад, – с готовностью начал Ларак. – Эгмонт повел войска на соединение с Эпинэ. Мои родичи, друзья ушли сражаться за свободу, а я остался в Надоре. Госпожа Арамона, я никому об этом не рассказывал. Никому!

– Даже вдовствующей кузине? – подняла голову обитавшая в Луизе гадюка. – Неужели вы так скрытны?

– Никому, – простодушно подтвердил Эйвон, – но вам я расскажу все. Я был болен, но тревога и сознание собственной никчемности были страшнее болезни. Я не находил покоя, и ноги сами принесли меня сюда, на любимую скалу Эгмонта.

Небо покрылось тучами, вставал туман, было тяжело дышать. Я устал и присел на один из валунов, потом встал, чтобы идти дальше, и вдруг увидел человека. Он стоял на такой же высоте, что и я, и смотрел мне в лицо.

Незнакомец был в цветах Дома Скал, и я решил, что это гонец, поднявшийся за мной, но не желающий прерывать мои размышления. Я его окликнул, он не ответил, тогда я пошел к нему; он тоже двинулся мне навстречу, повторяя мои шаги, движения, жесты…

Когда между нами осталось всего нескольких шагов, я узнал самого себя. Признаюсь, я испугался, но постарался этого не показать. Я протянул к своему двойнику руку, он сделал то же, я закричал, и эхо четырежды повторило мой крик. Меня охватил ужас, не понимая, что делаю, я выхватил шпагу. В ответ призрак обнажил свой клинок, и тут я увидел, что это уже не я, а Эгмонт. Он смотрел на меня, я на него… Не помню, сколько это длилось, потом мне в глаза ударил солнечный луч, показавшийся алым. На мгновенье я ослеп, а когда снова смог видеть, призрак исчез.

Голова у меня кружилась, я с трудом спустился со скалы, добрался до замка и потерял сознание прямо во дворе. На шестую ночь пришло известие о гибели Эгмонта. Он погиб в ту самую минуту, когда я его увидел. Он погиб, а я…

– А вы, к счастью, живы, – перебила Луиза, – и хватит об этом.

Стало тихо, Эйвон пережевывал давнишний бред, а ноги, окончательно замерзнув, готовились отвалиться. Добродетельная вдова без ног – это безобразие, и Луиза, наплевав на приличия, повлекла молчащего спутника вдоль скачущего ручья. Шагов через десять стало легче, и дама подняла лицо к кавалеру. Кавалер страдал то ли от несварения желудка, то ли от горьких воспоминаний, то ли от любви. Ну и пусть: хватит загонять петуха в курятник, пусть сам дорожку ищет.

Камень с мордами остался позади, и на том спасибо, а плеск воды напоминал о ручейке в Кошоне. Весной Герард мастерил из щепок лодочки и водил малышню их пускать, а они с Селиной собирали примулы и гиацинты…

Сказал бы кто капитанше, что она станет бояться не только за детей и кэналлийца, но и за Катарину, а ведь боится! И за, с позволения сказать, жениха Айрис боится, и даже за дуру Мэтьюс с ее брюхатой дочкой, а вот Раканыша госпожа Арамона задушила бы своими руками. Жаль, руки коротковаты, только и остается, что кудахтать над девицами да искать дорожку к Савиньяку.

Над головой что-то захлопало: на щербатый валун плюхнулась ворона, выругалась и тут же сорвалась прочь.

– Весной здесь растут анемоны, – нашелся наконец Эйвон, – а ниже, вдоль ручья, распускаются незабудки.

Слава святой Октавии, о цветочках, а не о покойниках!

– В Рафиано, где я провела детские годы, – за какими-то кошками соврала Луиза, – растет трутный гриб. На пнях. А на полях – бобы, кормовые. И еще спаржа. Ее едят.

– Это прекрасно, – не очень уверенно одобрил спаржу Эйвон и вернулся к местным прелестям. – Скальный ручей впадает в Надорское озеро. Сейчас оно замерзло, но летом его берега покрыты…

– Фиалками? – с готовность подсказала Луиза. – Ландышами? Колокольчиками? Ромашками?

– Ромашками, – выбрал Ларак. – А у воды расцветают ирисы… Сударыня, вы прекрасны… Я люблю вас, нет, не люблю, я вас боготворю!

3

Ну вот он и пробил, великий миг! Прекрасная Луиза в алом плаще возвышается над фамильным ручьем, а перед ней преклонил колени самый настоящий граф. Теперь никуда не денешься, придется скреплять. Поцелуем.

– Эйвон, – произнесла Луиза, кусая губы, а непрошеный то ли смех, то ли плач выгрызался наружу амбарной крысой, – не говорите так.

– Я знаю, что недостоин вас. – Родич великого Эгмонта шумно вздохнул. – Я не могу ничего предложить в обмен на зажженный вами свет, озаривший мою убогую жизнь.

Тут не возразить: жизнь в Надоре и впрямь убогая, озаришь и не заметишь.

– Встаньте, сударь, – потребовала Луиза, переминаясь с ноги на ногу. Дернуло же ее не замотать лапы, хотя в меховых сапогах по скалам не попрыгаешь. Решено, когда в нее влюбится маркиз, пусть объясняется или летом, или у камина.

– Я готов оставаться здесь вечно, – лицо Ларака стало вдохновенным, – только б видеть вас, слышать вас голос, чувствовать ваше дыхание!

Еще немного, они тут навечно и останутся. Луиза с трудом сдержала рвущийся наружу чих.

– Граф, – заботливо проворковала она, – вы можете простудиться, давайте продолжим разговор в тепле. Мы могли бы спуститься к тракту.

Про трактир пока лучше не говорить, трактир – это низменно!

– Что значит болезнь и даже смерть в сравнении с вами, – начал Эйвон. Нет, так просто он не уйдет, остается одно.

Госпожа Арамона торопливо облизнула губы и облапила влюбленного, вынуждая встать. Именно так она заставляла перебравшего мужа доползти до кровати, а ведь, останься старой девой, растерялась бы!

У поднятого с колен Эйвона пути к отступлению не оставалось. Он еще пытался что-то бормотать, но Луиза решительно пресекла разговоры, впившись в колючие усы.

Целовать Эйвон не умел, но от него пахло целебными травами, а не тинтой. А ты хотела «Черной крови» и шадди? Обойдешься!

– Сударыня, – Ларак сжал Луизу в объятиях, стало немного теплее, но не ногам, – я никогда не изменял жене… Никогда.

– Я тоже, – призналась женщина. Не изменяла, хотя сны были. Сны, в которых она видела над собой синие глаза.

– Мы убежим, – бубнил Эйвон, – убежим… далеко… Мы будем вместе до конца времен…

– Убежим, – пообещала Луиза задыхающемуся влюбленному, – но вы сбреете бороду.

– Сбрею, – в свою очередь пообещал тот. Точно так же он поклялся бы умереть или достать с неба парочку звезд.

Глава 3. Талигойя. Ракана (б. Оллария) Ардора. 400 год К. С. 3–4-й день Зимних Скал

1

– Что ты знаешь о разбойниках? – безнадежно спросил Ричард красноносого толстого повара.

Повар знал то же, что и все, а именно ничего, и это «ничего» растянулось на добрых полчаса.

– Хорошо, – перебил излияния Дикон. – Тебя заперли вместе с остальными слугами, и ты ничего не видел. Что ты можешь сказать о пропавшем истопнике? Как он себя вел? С кем разговаривал? Кто к нему приходил?

Повар пошевелил румяными губами и сообщил то, что цивильный комендант уже знал. Сбежавшего мерзавца звали Гильермо Паччи, и он доводился племянником удалившемуся от дел истопнику, который его и привел.

Паччи-старший объяснил, что получил в наследство постоялый двор, распрощался и уехал. Где получил? Где-то в Рафиано. Добраться до новоявленного трактирщика было не проще, чем до племянника.

– Гильермо был хорошим истопником? – подал голос сидевший у двери Нокс.

– Ох, сударь, – колыхнул пузом кухонный владыка, – откуда ж мне знать? У него один огонь, у меня другой.

– Хорошо, – велел Окделл, – можешь идти.

Повар убрался. Дикон с тоской глянул на безнадежно пустой бумажный лист. От слуг не было никакого толка. Все более или менее важное юноша услышал от Марианны и первого же допрошенного лакея. Остальные на разный лад талдычили то же самое.

Что делать дальше, юноша не представлял. Уцелевшая прислуга подозрений не вызывала, спасшая Робера баронесса – тем более. Оставалось повесить пойманных разбойников, объявить награду за головы сбежавших и успокоиться, но этого-то юноша и не мог. Покушение на Эпинэ слишком напоминало охоту за ним самим. Кому-то очень хотелось, чтобы в Талигойе не осталось Повелителей, и его следовало найти. Легко сказать!

Дикон с отвращением допил остывший шадди – четвертая чашка за утро, а спать все равно хочется – и перевел взгляд на молчащего Нокса: полковник был подтянут и непроницаем. Ему не пришлось задыхаться в Доре, а потом два дня кряду вместе с сюзереном принимать посольские соболезнования.

– Полковник, я не понял вашего последнего вопроса.

– Простите, монсеньор. Мне подумалось, что этот Паччи был не истопником, а «висельником». Иметь своего человека в доме очень удобно.

– Я тоже так считаю, – кивнул Дикон.

Все верно. Гильермо, улучив подходящий момент, дал знать сообщникам и сам же их впустил. Вместе они заперли слуг, ворвались через потайную дверь в будуар. Все сходится! Только кто за этим стоит?

– Я не помешаю? – Мягкие шаги, аромат духов. Марианна так и не легла. И не ляжет, пока они не закончат.

– Сударыня, – как же она все-таки хороша! – скоро мы освободим вас от своего присутствия.

– Монсеньор, – баронесса уже взяла себя в руки, однако вздернутый подбородок и спокойный голос могли обмануть Нокса, но не Ричарда, – я всегда рада видеть вас в своем доме. Может быть, еще шадди?

– Благодарю, сударыня. – Еще одна чашка – и тошнотворная горько-сладкая жидкость хлынет из ушей. – Это было бы прекрасно.

– Я сейчас распоряжусь.

Шуршащие шелка, запах роз, тихий стук потайной дверцы… В Янтарной спальне тоже пахнет розами, но сначала – дело.

– Джереми, сколько осталось?

– Трое, – с нескрываемым облегчением доложил северянин, – камеристка и конюхи.

– Сперва камеристку. – Сейчас он в шестнадцатый раз услышит про наследство в Рафиано.

– Да, монсеньор. – Все, что случилось с Иноходцем, от выстрела в Эпинэ до нынешнего нападения, – звенья одной цепи. Надо ускорить свадьбу. Повелителю Молний нужен наследник, и чем скорее, тем лучше.

– Камеристка, – невозмутимо доложил Джереми, – зовут Ваннина.

– Монсеньор. – Похожая на щуку шатенка сделала книксен. Прошлым летом она подавала им с Марианной шоколад. Прямо в постель.

– Во время нападения, – сухо уточнил Ричард, – ты была у родных?

– Да, монсеньор, – затараторила «щука», – госпожа меня отпустила. Кабы я знала, что такое случится, ни за что бы не ушла, но кто мог подумать…

– Ваннина, – прервал словесный поток Дикон, – пропал истопник. Что ты о нем можешь сказать?

– Он крался, как кот, – глаза Ваннины стали злыми, – как кот-вор. Он все вынюхивал, везде шнырял. Его дело – камины, затопил и спи, так ведь нет! Везде норовил пролезть, то дымит у него, то растопки мало…

– Все? – Эта злюка сейчас навспоминает, утонешь. – Больше ничего не заметила?

– Невежа он был, – отрезала камеристка, – грубиян. Обхождения деликатного не понимал. Дориан, камердинер господина барона, он сейчас в отлучке, говорил, что обтешется, да деревенщина деревенщиной и подохнет. Уж вы меня, монсеньор, простите, только нечего проходимцев всяких подбирать. Толковала ведь я Дориану, что истопнику в парадных залах не место, а мне в ответ, что не моего ума это дело. А у господина барона сердце доброе и понятий об жизни, словно у евойных воробьев. Ну и кто прав?

– По всей вероятности, ты, – подал голос Нокс, только лучше б он этого не делал.

– Я гаденышей за хорну чую. – Ваннина сделала книксен полковнику. – Вот хоть господина Салигана взять… Вроде маркиз, а об обхождении никакого понятия! Ни одеться тебе, ни помыться. Какой он кавалер, когда ровно из хлева вылез, а туда же, на госпожу глаз положил, только госпожа баронесса грязи не любят, они к чистоте привыкли. Уж если они кавалера привечают, то у него все на месте – и обхождение, и личико, и одет как положено, да монсеньор и сами знают…

Служанка многозначительно улыбнулась, это было неприятно. Кому еще она наболтала? И ведь не уймешь…

– Ваш шадди. – Старичок с подносом появился удивительно вовремя.

– Передайте мою благодарность баронессе. – Дикон поднес невесомую, расписанную бабочками чашечку к губам. Навязчивый горький запах вызывал тошноту, а ведь некоторые от этого пойла в восторге. Юноша поставил шадди прямо на пустой лист. Пора было заканчивать.

– Итак, ты Гильермо не доверяла и говорила об этом камердинеру господина Капуль-Гизайля, а он внимания не обратил. Это все?

Это было не все. Далеко не все.

– Господин Дориан много о себе полагает. – Баронский камердинер явно не давал Ваннине покоя. – Еще был бы он камердинером монсеньора… Или господина Эпинэ, или господина Марселя, а он кто? Да никто, а носом сейчас луну сшибет… А все с того, что госпожа баронесса совсем барона разбаловали. И птички ему, и черепки всякие. Оно понятно, деток нет, деньги есть, чего не побаловать, только лучше б они в строгости дом держали.

Господин Салиган, тот тоже хорош! Пакость всякую таскает, а хозяин и платит. И чего не заплатить, денежки-то не его. Муженек-то к нам голодранец голодранцем подкатился, только добра и было, что клетка с воробьем этим желтым да свистульки. Правда, человек он добрый, свое место знает, только лучше б он…

Вошла Марианна, тихо села рядом с Ноксом. Нокс покосился на баронессу и неожиданно поправил воротник.

– Сударыня, – полковник наиучтивейше наклонил голову, – мы почти закончили. К сожалению, ничего важного узнать не удалось, но герцог Окделл не теряет надежды.

– У вас есть более важные дела, – негромко откликнулась Марианна, – но, когда выдастся свободная минутка, вспомните, что в этом доме вам рады. К вам, господин Нокс, это тоже относится.

– Благодарю. – Служака растерялся, и Дику впервые за последние три дня стало смешно.

– Полковник Нокс, – как мог торжественно объявил юноша, – отныне лично отвечает не только за мою безопасность, но и за вашу.

– Будет исполнено, – отчеканил северянин. – Сударыня, вы под защитой Скал.

– Я тронута, – женщина благодарно улыбнулась, – но это, поверьте, излишне. Вряд ли разбойники вернутся, а у вас столько дел.

– Служить вам – наш долг, – не согласился Нокс. – Ваша камеристка утверждает, что пропавший истопник вел себя подозрительно. Она говорила о нем с камердинером вашего супруга, но тот не обратил на это внимания.

– Глупости, – улыбнулась Марианна, – у Ваннины очень живое воображение, и она никогда не ладила с Дорианом. Теперь, когда Гильермо исчез, она найдет, что вспомнить, когда же он был в доме, Ваннина находила его общество весьма приятным.

Если так, неудивительно, что истопник сбежал. Ричард поймал бархатный взгляд и улыбнулся в ответ. Как же она перепугалась в эту ночь и как держится. Удивительная женщина, просто удивительная!

– В таком случае не смею долее мешать вашему отдыху. Благодарю за объяснение и за… шадди.

– Что вы, – как мало слов и как много сказано, – это я ваша должница. Ваннина, ты свободна.

Лицо служанки стало упрямым.

– А монсеньор меня не отпускал. Монсеньор еще не знает, что Гильермо сговаривался с господином Салиганом. Вот так-то, сударыня! Я-то думала, они о плошках бароновых шепчутся, а они на вас нацелились. Уволочь хотели, только господин Эпинэ помешали…

2

Удачу нужно обмывать, а то иссохнет, как жаба в жару. Нельзя возвращаться на корабль со всеми деньгами, море скаредов не терпит: не поделишься с трактирщиком, отдашь все крабьей теще.

– Еще можжевеловой. – Юхан Клюгкатер с достоинством стукнул о дубовый стол пустым стаканом. – Нам с другом Леффером!

– Бу'сделано, – проорал сквозь грохот бубна подавальщик. – А закусить?

– Мясо? – повернулся Добряк к лейтенанту, чин чином засвидетельствовавшему трагическую гибель груза и сопровождавшего его интенданта.

– Свинину, – постановил Леффер. – На углях!

– Питер, а тебе чего? – Племянничек взгромоздил на колени первую в своей жизни девку и ни устрицы не соображал, но спросить-то надо. Родная кровь как-никак.

– Тинты, – булькнул Питер, – для Нэлл… И леденцов!

– Тащи им тинту и ключик от спаленки, – заржал Юхан, подавальщик кивнул и скрылся в сизом чаду.

«Одноухий боцман» был полон – зимние праздники задержали в порту десятка три купцов. Известное дело, Излом не уважить – до другого не доплыть!

– Здесь хорошо кормят? – осведомился Леффер, притопывая в такт музыке: в центре зала дюжина матросов, обняв друг друга за плечи, лихо отплясывала «крабиху», остальные хлопали, стучали кружками и стаканами, раскачиваясь в такт разухабистому мотиву. Все ходило ходуном, только в нишах у окон было чуть потише, здесь можно было разговаривать.

– Уж получше, чем у кесаря. – Добряк подпер щеку рукой и растроганно шмыгнул носом. – Люблю Ардору… И «Боцмана» люблю, душевное местечко… Сплясать, что ли?

Свистели флейты, бил бубен, заходилась в плаче алатская скрипка. Трактирные подружки в красных чулках трясли юбками, хохотали, просили тинты. Им наливали, целовали в накрашенные губы, смачно шлепали пониже спины.

– Кто ни разу не был пьян, – ревела таверна, – того проклял Адриан. Кто глядит в чужой стакан, того проклял Иоанн…

– А в чужой карман? – Юхан подмигнул Лефферу. – Что будет с теми, кто залез в карман его величества Готфрида?

– Это преступники! – твердо сказал Леффер. – Их надлежит казнить на Большой королевской площади. Вот так! Ваше здоровье, шкипер!

– Ваше здоровье! – Лейтенанту и его солдатам пришлось отвалить треть выручки, и все равно вышел хороший фрахт. Они не просто сохранили и головы, и лоханку, они заработали, а кто еще может похвастаться заработками на кесарской службе? Может быть, молодой Браунбард? Или дурень с «Серебряной розы» со своим генералом? Ну и где они все? Крабов радуют. И «Селезень» бы радовал, возьми выскочившие из дыма фрошеры малость левее.

– Стой! – Юхан ухватил за фартук красномордого подавальщика. – Тинты музыкантам… «Найерелла-лерела»… Плачу! За тех, кто ушел и не вернулся!

– Сейчас, шкипер. – Красномордый сгреб талл. – Как же ушедших не помянуть, обязательно помянем!

– Это только морской обычай? – деловито осведомился Леффер. – Или в нем могут принять участие и солдаты?

– Могут. – Добряк вытащил флягу с рыбодевами. Стаканы стаканами, а хвостатые подружки где только с ним не побывали!

– Парус поднять и плыть, найерелла, – затянул высокий страдальческий голос.

– Нам плыть далеко, – подхватили трое или четверо. – Неси, красотка, вино, Найерелла-лерела, Нам плыть далеко…

Еще бы не далеко! От Хексберг до Ардоры против сорвавшегося с цепи швана… Они крались вдоль берега, прятались, лавировали и ведь дошли, господа селедки! Дошли и пьют, а свернувшие на север – на дне!

Кружку поднять и пить, найерелла,
Нам пить до утра, пока отлив не настал,
Найерелла-лерела,
Нам пить до утра!..

– Это вы Юхан Клюгкатер? – Незнакомый человек в простом темно-зеленом платье уселся на служащий стулом бочонок.

– Ну я, – буркнул Добряк, досадуя на гостя за испорченную песню, – дальше что?

– Дальше, – странный гость махнул подавальщику, – кэналлийского, милейший… Красного. Начальник таможни полагает вас человеком умным и деловым. Он посоветовал мне вас разыскать.

– С чем вас и поздравляю. – Если по делу, сам скажет, на шею кидаться не станем.

– Благодарю. – Незнакомец и не подумал обидеться. – Я хочу услышать о сражении.

– А чего о нем говорить? – Юхан пожал плечами и убрал рыбодев от греха подальше. – Все без меня разболтали. Шкипер еще по таможням прыгает, а команда уже по кабакам языками чешет…

– Моряки – люди душевные, – согласился чужак, – чем больше пьют, тем больше вспоминают. Ваши матросы вторую неделю клянутся, что разглядели герцога Алва на борту талигойского корабля. Это правда?

– Правда. – Еще бы не правда! Под Ворона хоть армию списывай, хоть эскадру, хоть интенданта с солониной и полотном. – Вот лейтенант соврать не даст, он со мной был, когда на мою посудину их зверюга выскочила. Трехпалубная, пушек десятков восемь, не меньше, а на юте – он, Ворон. Без плаща, без шляпы, в руке – шпага, волосы дыбом… Как сейчас перед глазами стоит.

– Как же вы спаслись?

– Свезло. Фрошеры пушки перезаряжали, только верхними разок саданули, и все. Подвернулась посудина покрупнее, на нее они и насели, а нас Создатель укрыл и спас. Только груз за борт покидать пришлось, мели в бухте, сами знаете…

– Я не знаю. – Гость ловко ополовинил стакан. – Но мой друг из таможни говорит, что берега у Хексберг и в самом деле дурные. А где были дриксенские адмиралы, когда на вас напал Алва?

– Дрались где-то. – Нашли дурака болтать про Бермессера, проще на бочку с порохом взгромоздиться и запал поджечь. – Дыму было много.

– Герцога Алва вы разглядели даже в дыму.

– Разглядел, – огрызнулся Добряк Юхан, отворачиваясь от надоеды. – Попробуй такого не разгляди!

– В самом деле.

Подвыпивший здоровяк налетел на подавальщика, тот пошатнулся, кувшин с тинтой грохнулся на пол, разлетелся вдребезги, по доскам растеклась роскошная темно-красная лужа. Дурная примета, теперь пьянчугу до Весеннего Излома не возьмут ни на один корабль…

– Шкипер, – голос гостя стал ласковым, словно у монаха, – расскажите, что вы видели на самом деле. Поверьте, говорить правду выгодно. Даже выгодней, чем торговать воинскими припасами.

Зеленый рукав метнулся к поясу, Добряк напрягся, но гость вытащил всего-навсего кошелек и дернул тесемки. На столешницу, звеня, посыпались таллы. Зрелище было, прямо сказать, красивым, но Юхан был Добряком, а не дураком. Откажешься от своих слов, а потом куда? Сидеть в Ардоре и трястись при виде дриксенского флага?

– Нет, – отрезал шкипер, почти без сожаления глядя на золотую россыпь, – не возьму греха на душу. Что видел, то видел, а видел я Ворона, а не Бермессера. Вот этими вот глазами видел, чтоб мне крабьей теще достаться!

– Господин Клюгкатер, – нахмурился незнакомец, – вы меня обижаете. Если вас едва не утопил Кэналлийский Ворон, так и говорите. Чем больше, тем лучше. Считайте, что я взял во фрахт ваш язык и языки ваших матросов. Вы не видели Бермессера, вы видели Алву и чудом уцелели, потеряв груз…

– Именно, – пробормотал Юхан, и гость исчез, оставив золото, кошелек и онемевших собеседников.

Добряк чихнул и потер виски. Вокруг по-прежнему гуляли. Между сдвинутых столов двое моряков изображали что-то гайифское. Один, с бумажной розой в зубах, мелко перебирая кривоватыми ногами, нарезал круги вокруг здоровенного матроса. Тот под гогот зрителей отворачивался, жеманно отставляя похожие на коленки локти. На голове его был облезлый имперский парик в бараньих завитках.

– Я бы на вашем месте убрал выручку, – пришел в себя Леффер, – она привлекает внимание.

– Отсчитайте треть, вы в доле. – Кто был этот зеленый? А, не все ли равно! Добряк сгреб свою часть со стола и крикнул подавальщика, но подошел хозяин. Надо же, как у них тут шустро.

– Настойки? – Ноздри Одноухого раздувались в предвкушении выручки. – Тинты?

– Касеры! – Юхан бросил на стол два золотых. – Для всех. И «найереллу». Четыре раза!

Не зря же его, в конце концов, прозвали Добряком, а такую удачу нужно полоскать долго, тщательно и не в одиночку. Ну а дурак-интендант пусть кормит крабих, так ему и надо, нечего было спорить! Нечего лезть в море, если ты такой слабый и такой верноподданный!

– Обо всем забудь и пей, найерелла, – потребовала скрипка. – Все позабудь и пей.

– Завтра на дно пойдешь, – заорал не отличавшийся слухом Добряк, обхватывая одной лапой Леффера, а другой – вынырнувшего из чада племянника. – Найерелла-ла, найерелла-ла, поскорее забудь и пей…

3

Замурзанный особняк в конце Горчичного тупика был предпоследним домом в Ракане, куда Ричард явился бы по доброй воле, но выбирать не приходилось. Единственный след, каким бы ненадежным он ни казался, вел к Салигану.

Марианна в подслушанный разговор не верила, Дикон тоже думал, что разобиженная служанка врет. Ваннина ничего не слышала, но видеть, как Салиган шепчется с истопником, могла. Разумеется, речь шла не о похищении. Никто бы не стал нападать на баронессу, когда у нее гость, тем более такой, как Эпинэ. Ошибка исключалась, разбойники целили в Робера, и за ними кто-то стоял. В убийцы Окделла Манрики выбрали северянина, для устранения Эпинэ сгодился южанин, только совести у неряхи-ординара оказалось меньше, чем у капрала. Ричард приподнялся в стременах, рассматривая голубиную стаю на крыше. Разговор предстоял неприятный, но откладывать его не следовало.

– Джереми!

Слуга без лишних слов спешился. Солдат до мозга костей, он исполнял свои обязанности так, словно утреннего признания не было. Каким бы ординаром мог стать Джереми Бич, но сюзерен решение принял: новых дворян в Талигойе не будет. Что ж, северянин не станет бароном, но до полковника дослужится. До полковника и пожизненного коменданта Надорского замка!

– Господина Салигана нет дома, – объявил, вернувшись, будущий комендант, – он с вечера уехал.

Не ночевал дома. Это могло что-то значить, а могло быть совпадением.

– Когда маркиз вернется?

– Привратник говорит, что не знает. – Джереми лишь слегка выделил слово «говорит», но Ричард понял: Бич сказанному не верит.

– Думаешь, врет?

– Да, монсеньор.

– Осмотрим дом. Полковник Нокс, капитан, держитесь за мной.

Нокс без лишних слов придвинулся ближе, прихваченный в последнюю минуту капитан цивильников ничего не понимал и ничего не спрашивал.

– Господина нет, – слуга Салигана походил на маркиза куда больше хозяина, – господин уехали…

– Я слышал, – бросил Дикон, чувствуя за собой дыхание солдат. – Капитан, ваше дело, чтоб никто не вошел и не вышел. Где комнаты маркиза?

– На втором этаже, но господин не велели…

– Показывай дорогу!

– Слушаюсь, монсеньор. – Привратник больше не спорил, но Дик на всякий случай кивнул Джереми: пусть присмотрит.

Лестница была пологой, широкой и запущенной до предела – ни ковров, ни светильников, только мутный зимний свет, пробивавшийся в заляпанные окна. На площадке между этажами мраморная девица страстно обнимала кого-то змеехвостого, рядом ежилось давным-давно высохшее деревце в кадке, из которой торчали горлышки бутылок.

– Оставьте здесь двоих, – велел цивильнику Ричард, – мы займемся личными комнатами, а вы соберете слуг там, где я смогу их расспросить. Джереми вам поможет.

Капитан согласно наклонил голову. Он казался смышленым и расторопным, но его выбирал Айнсмеллер.

На втором этаже в ряд выстроились аж четыре кадки с ветвистыми скелетиками, на одном еще держалась пара овальных листочков.

– Налево, монсеньор, – сообщил слуга и замялся: – Прошу простить… Мне было приказано…

– Что тебе было приказано? – не выдержал Дик.

– Никого не пускать, – отрезал выплывший из коридора Салиган и зевнул. – Терпеть не могу гостей.

– Сожалею, – бросил Ричард, – у меня к вам неотложное дело.

– К вашему сведению, молодой человек, – маркиз зевнул еще раз, – я вообще не принимаю, это слишком хлопотно. Если вам захотелось скоротать вечер в моем обществе, поедемте к Марианне.

Ничего не знает? Или знает все и ломает комедию? Нокс и дюжина солдат за спиной незваного гостя к светской болтовне не располагают. Честный человек сразу спросил бы, в чем дело, а Салиган вертится ужом.

– Я уже был у Капуль-Гизайлей. – Дик внимательно посмотрел в припухшие глаза. – После чего поехал к вам.

– Оставив баронессу? – удивился хозяин. – Кто же вас спугнул? Граф Гонт, помнится, занят, граф Савиньяк за тридевять земель, а виконт Валме и того дальше.

– Вам многое известно, – Дикон постарался улыбнуться, – откуда?

– Это известно даже котам, – усмехнулся картежник. Он выглядел еще более неопрятным и сонным, чем всегда, возможно, из-за украшенного винными пятнами халата. – Хотите сыграть, возвращайтесь к Капуль-Гизайлям, а я к вам присоединюсь.

– Я не играю, – отрезал Ричард, с трудом сдерживая отвращение.

– Удивительно. – Маркиз поплотнее запахнул халат. – Тогда я тем более не представляю, зачем вы явились, да еще с таким эскортом.

– Вам известно, что произошло ночью? – резко бросил Дик прямо в опухшую физиономию.

– Произошло? – Маркиз подавил очередной зевок. – Где именно? Мир велик.

– В доме Капуль-Гизайлей.

– Значит, я ошибся, и вы ушли от баронессы в надлежащее время. – Салиган поклонился. – Примите мои извинения. И поздравления.

– Меня вызвали ранним утром. – И как Марианна терпит этого шута в своем доме?! – Очень ранним.

– И вы пошли? – восхитился хозяин. – Я на подобную галантность не способен… Так мы отправляемся к Марианне? Если да, я намерен переодеться.

– Монсеньор! – Цивильник. Надо полагать, они с Джереми собрали слуг. Очень кстати.

– Слушаю.

– Монсеньор, – негромко доложил капитан, – мы кое-что нашли. Мне кажется, вам нужно это видеть.

4

Скрученные шпалеры, раскрытые сундуки и ящики. С посудой, кубками, подсвечниками. Алатский сервиз с леопардами. Еще один с несущимися во весь опор всадниками. Хрусталь, фарфор, бронза, серебро, эмали, седоземельские меха, гайифские шкатулки с гербами: Килеаны, Ариго, Манрики, Колиньяры, Штанцлеры, Фукиано…

– Эти сервизы, – цивильник указал на идущих по алому леопардов, – были вывезены из особняка Ариго перед погромом. Их искала вся городская стража и таможенники.

Салиган связан с Ариго? Это он написал письмо, едва не погубившее Катари?!

– Откуда вы знаете про сервизы? – Ги и Иорам не стоили ни своего имени, ни своей сестры, но пусть их тайны останутся тайнами.

– Я служил при таможне, – равнодушно пояснил цивильник. – Мы искали тайно провезенные товары, но иногда приходилось заниматься и другими делами…

– Об этом позже. Итак, сервизы Ариго хранились здесь?

– Нет, – бывший таможенник был доволен, как загнавшая дичь дайта. – Их нашли в доме некоего Капотты. Он долгое время служил в Гайярэ ментором. Найденное таможня передала на хранение в тессорию. Когда Манрики сбежали, исчезло много ценностей. Считалось, что их вывезли в Придду.

Какая мерзость! Одни сражаются, другие шарят по опустевшим домам в поисках поживы. Дикон, не зная зачем, тронул алое блюдо. Теперь оно принадлежало новому графу Ариго, но он был в Торке, а в Ракане слишком много мародеров. Придется взять имущество брата Катари на хранение, благо места хватает…

– …картины кисти Альбрехта Рихтера принадлежат Фукиано. – Капитан добросовестно перечислял найденные сокровища: – Украшенный бирюзой кинжал украден из особняка Залей прошлой весной, серебро Килеанов… Тоже было передано в тессорию…

– Стойте! – Узкий серебряный футляр с гравировкой. Гроздья глицинии и сплетенные буквы «К» и «А». Ричард сам не понял, как вещица оказалось у него в руках. Нежно тенькнул замочек, на черном бархате знакомо и зло сверкнула звезда.

– Алая ройя. – Какой грубый у таможенника голос, грубый и навязчивый. – Числится в описи вещей, исчезнувших из дворца после пленения Оллара.

– Он обокрал королеву. – Ричард смотрел на кровавую каплю и не верил собственным глазам. – Королеву?!

– Всего лишь жену узурпатора. – Оказавшийся за спиной Салиган захлопнул один из сундуков и уселся сверху, закинув ногу за ногу. – Давайте остановимся на этом, в противном случае вы проснетесь со мной в одной постели. В Багерлее.

– Маркиз Салиган, – мерзавца нужно вздернуть в Занхе, как «висельника», – у вас обнаружены не принадлежащие вам вещи!

– Допустим, – отвратительное лицо расплылось в улыбке. – А сколько не принадлежащих вам вещей будет обнаружено у вас? Хотя что это я говорю? Какое там «у вас»… Своего дома у Окделлов в столице нет уже лет пятьдесят.

– Замолчите, или я за себя не ручаюсь! – Если б не цивильники, он бы знал, как говорить с этой мразью, не цивильники и не должность!

– Разрубленный Змей, вы всерьез вообразили, что у вас больше прав на вино и побрякушки Ворона, чем у меня на тарелки Ариго? Увы, мой юный друг, пред Создателем все мародеры равны, хотя ваши заслуги больше моих. Я за Ариго перчаток не таскал.

– Государь освободил нас от ложных клятв. – Святой Алан, сколько его будут попрекать Вороном?! – Сюзерен ценит настоящую верность, тебе этого не понять, слышишь, ты, вор?!

– Вор? – осклабился Салиган. – Только после вас. Вам скормили дом Алвы. Вы проглотили. Сейчас я возьму ночную вазу Колиньяров и преподнесу вам. Или вашему полковнику.

– Не смей равнять себя с государем! – заорал Ричард. – Еще одно слово, и…

– Монсеньор, – Нокс непостижимым образом оказался между Диком и Салиганом, – монсеньор, разрешите мне задать этому человеку несколько вопросов.

Полковнику легче, для него Салиган просто вор, которого подозревают в убийстве. Нокс может быть беспристрастным, Окделл – нет.

– Задавайте. – Дикон рванул воротник, чувствуя, что сейчас задохнется. – А потом – в Багерлее! За оскорбление его величества и мародерство.

– Да, монсеньор. – Ричард Салигана не видел, только две прямые, черные спины – Нокса и вставшего с ним рядом Джереми. – Салиган, ваше участие в грабежах доказано, но вы уличены еще в одном преступлении. Камеристка баронессы Капуль-Гизайль слышала ваш разговор с истопником Гильермо. Речь шла о покушении на жизнь герцога Эпинэ.

– Ваннина врет. – Какой гадкий голос, словно железом по стеклу. – Может, я и сказал истопнику пару слов. У Марианны всегда слишком жарко, все остальное – бабьи выдумки…

– Были бы выдумки, не случись бы нападения. Герцога Эпинэ спасло лишь мастерство фехтовальщика. Двое разбойников в наших руках. Они признались, что в дом их впустил Гильермо, он же показал потайную дверь в будуар баронессы, о которой не подозревала даже она.

– Марианна никогда не знала, что творится у нее в доме, – фыркнул Салиган. – Удивительная беспечность…

– Зато дом Капуль-Гизайлей знаете вы, – все тем же ровным голосом продолжал Нокс. – Показания Ваннины, захваченных разбойников и герцога Эпинэ полностью вас изобличают.

– В таком случае не я злоумышляю против Эпинэ, а он против меня, – огрызнулся маркиз. – Надеюсь, у Иноходца достанет смелости не прятаться за чужие спины.

– Повелитель Молний ранен. – Ричард отстранил Нокса и вышел вперед. – Ваше мерзкое общество ему повредит.

– Тем не менее, – торопливо произнес Нокс, – Первый маршал Талигойи засвидетельствовал, что его спасла баронесса Капуль-Гизайль. Это полностью снимает подозрение с хозяев дома, зато ваш разговор с истопником приобретает решающее значение.

– Марианна всегда предпочитала герцогов, – глаза Салигана уперлись в Дика. – Вполне понятное желание для дочери птичницы. Но, выбирая из парочки Повелителей одного, баронесса предпочтет живущего в собственном доме, учтите это.

Убить нельзя. Придется молчать, стиснуть зубы и молчать, пусть говорит Нокс, он не даст увести себя в сторону.

– Господин Салиган, – отчеканил словно подслушавший мысли Ричарда полковник, – вам остается либо признаться, что может облегчить вашу участь, либо отправиться на виселицу как вору и убийце. Почему вы преследовали герцога Эпинэ?

– Преследовал? – Кажется, до наглеца дошло, что он попался. – О нет. Я всего лишь оказал услугу одному господину, которому Эпинэ мешал.

– Кому? – рявкнул Ричард. – И за сколько?

– Представьте себе, даром, – выпятил губу Салиган. – Я всегда играл честно, а фамильных драгоценностей и лошадей при честной игре не напасешься. Герцог Окделл должен меня понять.

– Это не имеет отношения к делу!

– Имеет, – у Салигана хватило наглости подмигнуть, – причем самое непосредственное. Упомянутый господин разузнал, из каких средств я плачу долги чести. Он попросил меня об услуге, и я ее оказал. А что мне оставалось? Господин был слишком настойчив, а я не сомневался, что мой способ играть честно не найдет одобрения ни у его величества, ни у господина Эпинэ, ни у вас. И я не ошибся.

– Нет, – задыхаясь от отвращения, подтвердил Дик, – не ошиблись.

– Видите, как все сходится. – Неряха снова подмигнул. – Сначала от меня требовались сущие мелочи. Ввести в дом Капуль-Гизайлей нескольких кавалеров. Разумеется, я это сделал. Барон с баронессой были рады. Марианне нужно кормить левретку и мужа, а мужу – кормить птичек. Тем более вы, Ричард, не спешили возобновить столь очаровательное знакомство, видимо, стали более рачительны. Одно дело, когда за любовь платит эр, совсем другое – расставаться с побрякушками, которые вы считаете своими.

– Маркиз Салиган, – Нокс тоже не был каменным, – вы испытываете наше терпение. Потрудитесь не отвлекаться.

– Как вам угодно. – Салиган встал с сундука и издевательски поклонился. – Меня обещали оставить в покое, если я помогу отправить Иноходца к его братьям. Выбора у меня, как вы понимаете, не было, и я обратился к Гильермо, с которым был знаком и раньше. За сорок таллов старик Паччи согласился стать дядей. Воспитатель морискилл с ходу склевал нашу выдумку, а Марианна до истопников не снисходит. Все было готово, но Эпинэ в гости не спешил. Вчера, насколько я понимаю, он явился, но убить себя не позволил.

Похоже на правду, очень похоже. Убийцы нашли подходящее орудие, но оплошали с жертвой. Повелитель Молний оказался Олларам не по зубам.

– Вы удовлетворены? – осведомился Салиган, вновь устраиваясь на сундуке. – Или желаете что-нибудь еще?

– Вы все еще не назвали имени вашего знакомого, – напомнил Нокс.

– В самом деле? – почесал щеку маркиз. – Это потому, что я не знаю, как правильней его называть, Удо Борн или Удо Гонт?

Удо? Святой Алан, Удо!

– Ты врешь! – Неужели можно ненавидеть еще сильней, чем минуту назад. – Врешь! Это не он!

– Лучше бы вам проверить, – зевнул мерзавец. – Вранья служанки вам хватило, чтобы вломиться в дом маркиза. Надеюсь, показаний маркиза достанет, чтобы вломиться к графу. Или господин цивильный комендант отпустит убийцу друга?

– Ваши показания будут проверены, – деревянным голосом отозвался Ричард, – и пеняйте на себя, когда мы докажем вашу ложь.

5

– Господин замещающий капитана гвардии у себя, – доложил веснушчатый порученец.

– У него кто-нибудь есть? – Рыться в вещах Удо при посторонних он не станет. До утра ничего не случится, но какое же пакостное дело… И ведь не повернешься, не уйдешь! Ричард Окделл порой может отступиться, Повелитель Скал и цивильный комендант Раканы – нет.

– Граф Гонт один. – Порученец ничего не подозревал. Еще бы, такое и в дурном сне не приснится.

– Мы доложим о себе сами, – распорядился Ричард, открывая дверь. – Скажите, чтобы нас не беспокоили. Полковник Нокс, виконт Мевен, идемте со мной. Остальные ждут в приемной.

Гвардеец, красиво щелкнув каблуками, отступил, пропуская старого друга к старому другу, цивильного коменданта к командующему гвардией.

Удо сидел за столом у окна и что-то писал. Стук заставил его поднять голову.

– Я же просил… А, это ты. Что-то случилось?

Поднявшийся сквозняк пригнул язычки свечей, и Мевен торопливо прикрыл дверь. Слишком торопливо.

– Нет… Не совсем. – Святой Алан, как объявить человеку, что его обвиняют в покушении на друга? – Удо… Граф Борн… Граф Гонт, маркиз Салиган утверждает, что вы принудили его… нанять «висельников», чтоб убить герцога Эпинэ. Я понимаю, это не так, но, понимаешь… Цивильный комендант должен расследовать… Робер – Первый маршал, а Салиган… Мой долг…

– Ты, главное, не волнуйся. – Удо отложил перо и присыпал песком документ. – Так почему, говоришь, я хотел убить Иноходца?

– Ты хотел стать Первым маршалом. И еще из-за Марианны. – Лишь произнеся обвинения вслух, Дик осознал всю их нелепость. Удо внимательно выслушал и поправил воротник.

– Если достаточно моего слова – вот оно. Я не имею никакого отношения к нападению на Робера. Если нет, ничем не могу тебе помочь. Или лучше говорить «вам»?

Обиделся. А ты бы сам не обиделся, ввались к тебе Спрут с обвинениями в покушении на Альдо? Проклятая должность, а некоторые еще ей завидуют!

– Удо, – начал было Дик и замолчал, ведь они были не одни. – Граф Гонт… – Слов не находилось, но Удо понял и так.

– Хорошо, – бросил он, поднимаясь, – не собираюсь тебе мешать. Ты осмотришь только кабинет или сразу пошлешь людей ко мне домой? Я могу написать дворецкому.

– Не нужно. – Дик еще никогда не чувствовал себя так мерзко. – Довольно кабинета.

– Не довольно. – Удо прошел к камину и пошевелил угли. – Осмотреть дворцовые апартаменты и не осмотреть дом – не осмотреть ничего. Если не хочешь сплетен уже на свой счет, придется заехать в гости.

– Ты должен поехать с нами.

– Если Мевен будет настолько любезен, что объяснит Темплтону, почему я его не дождался, – холодно бросил Удо. – Мне не нужны слухи.

А кому нужны? На месте Удо может оказаться кто угодно: Мевен, Дуглас, Эпинэ, он сам. Ричард представил, как роются в его бюро, перетряхивают книги, заглядывают в сундуки и гардеробы. И все из-за вконец обнаглевшего вора!

Надо сегодня же разобрать бумаги и сжечь ненужное, особенно стихи. Они все равно никуда не годятся…

– Монсеньор, – напомнил о себе Нокс, – прикажете осмотреть комнату?

– Нет! – отрезал Ричард. – Мы уходим. Слова Гонта мне довольно.

То ли от разгоревшегося камина, то ли от ненависти к Салигану стало жарко. Ричард бросился к окну и рванул раму на себя, впуская ночной холод. Воспрянувший сквозняк плеснул занавесками, сорвал пламя с ближайшей из шести свечей, сбросил со стола недописанную бумагу, и Дикон едва успел ее подхватить…

Глава 4. Талигойя. Ракана (б. Оллария). 400 год К. С. 4-й день Зимних Скал

1

Помощник Левия Матильде не понравился, очень может быть, что из-за своего несходства с секретарем Адриана. Брат Козимо вышагивал как матерый капрал, белобрысенький Пьетро семенил хорошо воспитанной левреткой.

– Я не слишком быстро иду? – прошелестел монашек, тряся четками. – Если ваше высочество…

– Не слишком, – отмахнулась Матильда, взбираясь по скользкой от мокрого снега лестнице. Вообще-то южной старухе при виде голубых глазок и лезущих на лоб светлых прядок полагалось рассиропиться, а было сразу противно и стыдно. За себя, семнадцатилетнюю, влюбившуюся в слезливого принца. И за белокурого внука, на второй день царствования угробившего прорву народа.

– Осторожней, здесь порог.

– Вижу. – С Левием следовало говорить раньше. Если кто и мог удержать Альдо в узде, так это кардинал, да и то до коронации. Теперь вино прокисло, остался уксус; хочешь – пей, хочешь – лей…

– Ее высочество к его высокопреосвященству.

– Спасибо, можешь идти.

Перед кардиналом следовало преклонить колени, но колени болели, да и пришла она не к духовнику, а к другу Адриана.

– Мы можем пройти в исповедальню, – кардинал выглядел краше в гроб кладут, одно слово – Дора, – а можем выпить шадди. Или моя принцесса желает чего-нибудь покрепче?

– Покрепче, – не стала ломаться Матильда, – и побольше.

Левий усмехнулся, отпер бюро и вытащил внушительный четырехгранный графин.

– Настойка на зеленых орехах, – объявил он, – помогает при болезни сердца. Или печени, или еще чего-нибудь. Главное, что помогает, но шадди я все равно сварю. Для себя – вы можете не пить.

– Совсем не ложились? – Запах шадди, дыма и свечей, такой знакомый и спокойный. Прикроешь глаза – молодость, откроешь – старость.

– Ложился, – заверил кардинал, разливая настойку в серебряные стопки, до одури знакомые. – Генерал Карваль закончил свои… благие дела еще вчера, в городе спокойно, герцог Эпинэ придет в себя завтра или послезавтра. И почему мне было не лечь?

– Выспавшиеся люди выглядят иначе, – уперлась Матильда, принимая стопку.

– Лежать не значит спать, – его высокопреосвященство пошевелил лопаткой темный песок. – Когда и думать, если не ночью?

Адриан тоже ночи напролет думал и пил шадди. И жаровня у него была точно такой же, со спящими львами.

– Юнний шадди не пьет. – Кардинал то ли проследил взгляд гостьи, то ли догадался. – И не шадди тоже. Преосвященный Оноре отдал мне жаровню Адриана и кое-что из его вещей. Из его личных вещей, их было немного. Так что вас беспокоит?

Матильда допила настойку и аккуратно поставила серебряную память на стол черного дерева. Напиток был крепким, почти тюрегвизе, только вместо перечного огня – вяжущая горечь.

– Я ничего не могу сделать, – призналась принцесса то ли себе, то ли Левию, то ли покойному Адриану, – ничего…

– Церковь дарит утешение многим, но не нам с вами, – мягко произнес кардинал. – То, что произошло, уже произошло. Вы можете что-то изменить? Я – нет! Значит, надо жить дальше. Вам сейчас плохо, но разве это первый раз?

– Не первый, – женщина потянулась за графином, но Левий ее опередил. Булькнула, полилась в серебряное наследство коричневая с прозеленью струя. Вот бы напиться до потери если не сознания, то памяти.

– Что именно вас напугало? – Его высокопреосвященство вытащил свою посудину из жаровни и теперь, сощурившись, переливал шадди в чашки. – Армии на границах? Дора? Айнсмеллер?

– Мерзавец получил свое! – Зачем она кричит? Все уже случилось, как сказал Левий. Кровавые лоскутья засыпали песком и вместе с ним вывезли. Можно было не смотреть, только она смотрела.

– Айнсмеллер заслуживал казни, – кардинал задумчиво смотрел в пустую жаровню, – но он был не казнен, а убит. В святой обители, но это не приблизит к Рассвету ни убийц, ни убитого, ни свидетелей. Вы будете шадди?

Матильда кивнула, но выпила настойки. В юности она видела, как убивали конокрадов, а однажды возле Сакаци схватили вдову, свалившую в одну могилу убитого с убийцей. На закате ведьму сожгли в собственном доме, это было правильно, это защищало живых…

Что-то мягко и тяжело шлепнуло об пол. Кошка! Соскочила откуда-то сверху, потрусила к окну.

– Ее зовут Альбина, – кардинал смотрел на гостью и улыбался уголком рта. Вдовствующая принцесса поджала и без того надежно скрытый юбками живот.

– Ваше высокопреосвященство, – сейчас она напьется и назовет кардинала Левием, да он и есть Левий, – вам не тошно в вашем балахоне?

– Не тошней, чем вам в парике, – улыбнулся клирик. – Увы, основатели Церкви попали в незавидное положение. Абвениаты расхватали все цвета, хотя, если исходить из того, что Кэртиану создали их боги, все права за ними.

– Адриан любил красный. – Матильда словно вживую увидела алого льва на сером бархате и кардинальское кольцо с рубином.

– В нашем ордене… то есть в ордене Славы, неравнодушны к алому. – Левий отставил шадди и скрестил руки. – Так повелось с Чезаре Марикьяре. Он так и не расстался с Молнией, и не он один, льву присягали многие Эпинэ.

– А Руций? – Кладбище Семи Свечей, львиное надгробие, каменные лапы, обернувшиеся руками, рыцарь, похожий на постаревшего Иноходца, было это или приснилось?

– Руций? – переспросил кардинал. – Который из двух?

– Тот, что похоронен в Агарисе. Мне показали его могилу на кладбище Семи Свечей.

– Они оба там. – Левий казался слегка удивленным. – Руций Первый был сыном ординара из Придды, Руций Второй – подкидышем. Ходили слухи, что он сын Шарля Эпинэ от какой-то мещанки. Его святейшество их не опровергал, но и не подтверждал. А в чем дело?

– Я видела на его могиле олларианца. – Спросить, что ли, считается ли соитие с ожившей статуей грехом или нет? – Сумасшедшего.

– Где? – не понял кардинал. – В Агарисе?

– Именно. – Настойка делала свое гнусное дело. – Разгуливал по кладбищу и нес всякую чушь. Вы знаете, что такое фокэа?

– Женщина, вышедшая замуж в дом Волны, теперь так не говорят. А кого так назвали?

– Меня, – не стала юлить Матильда. – Олларианец назвал, а еще он сказал, что я не проклята. Болван!

– Вы не можете быть прокляты, – сверкнул глазами Левий, – как не может заржаветь золото.

– Я не золото, – не поддалась на лесть принцесса. – И что вся эта пакость, если не проклятье?! Альдо никакой король, но балбес жив, пока сидит на троне… И он должен жить!

– Ваш внук верит в свое предназначение, – вздохнул Левий, – а удача к нему и впрямь благосклонна. Он еще не отыскал меч?

– Нет.

– Когда отыщет, я отдам ему жезл, – его преосвященство подтянул к себе чашку, наверняка остывшую, – и тогда он обретет древнюю Силу. Или, что вернее, не обретет, но с ним станет можно разговаривать, сейчас это бесполезно. Единственное, что нам остается, это хватать его величество за руки и искать меч. Вы представляете, где он может быть?

– Вы бываете в Багерлее… – Альдо от этого чуть ножки у стульев не грызет. – Спросите Ворона.

– Увы, – улыбнулся Левий, – этот человек не из тех, кто отвечает на вопросы. Если б вы его видели, вы бы поняли, но я не стал бы вас к нему пускать. Нет, не стал бы.

Ох уж этот мужской взгляд! Она помнит его лет с пятнадцати. Так смотрел юный Ферек, так глядит Лаци. Левий понял, что она заметила, и нахмурился. Сейчас вспомнит о чем-нибудь неотложном… Адриан, тот вечно о донесениях из Эйнрехта вспоминал.

– Я навещаю не столько Ворона, сколько его тюремщиков, – кардинал неторопливо отпил и еще неторопливей поставил чашку на блюдце. – Не хотелось бы, чтоб они вновь не поняли его величество или, напротив, поняли слишком хорошо.

Вот мы и вернулись, откуда пришли. К внуку, которого надо унять. Твою кавалерию, ну почему Оллар отдал Ворону меч Раканов, а не другую железяку?!

– Я был другом его святейшества, – рука кардинала накрыла ладонь принцессы. – Теперь, смею надеяться, я друг великолепной Матильды. И я уже говорил, что предпочитаю не обманывать чужого доверия…

– Я, кажется, еще ничего вам не доверяла, – громче чем нужно заявила принцесса. – И я больше не стану пить.

– Не вы. – Левий усмехнулся и поставил графин на стол. – Я обещал Адриану позаботиться о вас, вашем внуке и вашей… воспитаннице. Это одна из причин, по которой я оказался в Талиге. Есть и другая, куда менее приятная… В чем дело, Пьетро? Я занят!

– Я так и сказал, – заморгал секретарь, – но прибывший… Он спрашивает не вас, а ее высочество. Срочно.

Кого это принесло? Альдо затеял очередной совет, на нем бабка без надобности, Лаци к кардиналу за гицей не полезет, Робер болен, да и нет у них общих дел. К сожалению.

– Гость себя назвал? – тоном не голубя, но льва осведомился его высокопреосвященство.

– Его имя Дуглас Темп… – мемекнул агнец. – Темплон.

– Темплтон, – поправила вдовствующая принцесса. – Ваше высокопреосвященство, пустите его.

– Разумеется. – Кардинал тронул орденский знак. – Пьетро, пригласи Дугласа Темплтона, я его приму.

– Да, ваше высокопреосвященство. – Монах опустил глазки долу и убрался. Суслик щипаный!

– Позвольте, – кардинал с достоинством убрал настойку и стопки в бюро, но чашки оставил. – В Агарисе был этот Темплтон или другой? Отец агарисского, помнится, участвовал в восстании Борна.

– Участвовал. – Вдовица хлебнула остывшей горечи. Шадди, как всегда, напомнил о шаде, пистолетах, издохшей молодости. – А сам Дуглас – в восстании Эгмонта. Славный щеночек, не то что всякие обтрепки…

– Его святейшество полностью разделял ваше мнение об окружении его высочества Анэсти, – кротчайшим голосом уведомил Левий. Разделял? Как вежливо сказано!

– Адриан называл их тараканником, – объявила Матильда, – а они оказались клопами. Чего доброго, до пиявок разрастутся.

– Не успеют. – В глазах кардинала вновь мелькнуло нечто, заставившее остывший шадди стать горячим. Муженек так никогда не смотрел, а вот Адриан… Любопытно, пускают в Рассвет не согрешивших по дурости?

– Ваше высокопреосвященство, – вот только обменять доезжачего на кардинала не хватало! – как бы я хотела, чтоб вы оказались правы…

– А я хотел бы пройти путем его святейшества, – шепнул Левий, – и в сиянии свечей, и в тени кипарисов.

– Здесь нет кипарисов. – Все одно, как Лаци с Левием ни тасуй, Адриана не получишь.

– Сударыня! – Влетевший в приемную Темплтон походил то ли на утопленника, то ли на удавленника. – Сударыня…

– Твою кавалерию, – растерялась Матильда, позабыв, где она и с кем, – что с тобой? Ну?!

– Мевен сказал, – выпалил Дуглас, – другому б не поверил! Робер без сознания… Я заезжал к нему, куда там…

– Молодой человек, – прикрикнул кардинал, – потрудитесь сесть, выпить и рассказать по порядку.

Темплтон послушно свалился на стул. Левий извлек убранный было графин, плеснул в чашку настойки и сунул нежданному гостю чуть ли не под нос.

– В чем дело, сын мой?

Дуглас покосился на мявшегося на пороге Пьетро и замотал головой.

– Выйди, – велел кардинал секретарю. Монашек убрался, кошка Альбина на всякий случай запрыгнула на бюро.

– Ваше высочество, – собрался с силами виконт, – Удо Борн… то есть граф Гонт, взят под стражу по обвинению в государственной измене и нападении на Робера… то есть маршала Эпинэ.

– Удо? – не поняла Матильда. – Почему?

– Мевен не знает. Удо взяли люди Окделла, на него показал Салиган…

Этот неряха?! Кто сегодня с утра пьет, она или Мевен?!

– Я помню маркиза Салигана, – пальцы кардинала ласкали белого эмалевого голубка, – неприятный человек. И, боюсь, ненадежный. Что бы он ни показал, слово и репутация графа Гонта стоят много дороже.

– Я спрашивал Ричарда, – Дуглас отодвинул чашку, – он ничего не говорит. Нокс тоже молчит, а Удо… Как вспомню Айнсмеллера… А Робер, как назло, меня от своей тетки не отличит.

Тетки у Робера не имелось. Матильда одернула смявшуюся оборку и встала.

– Глупости! Нашел с кем сравнивать… Я поговорю с Альдо, все утрясется.

– Мы поговорим, – поправил Левий. – Святой Адриан учит, что верящий наветам нечист помыслами, а заподозривший друга сам готов к предательству.

– Ваше высокопреосвященство…

– Следует поторопиться. – В голосе клирика не было и следа недавнего жара, но оно и к лучшему. Матильда подобрала многочисленные юбки.

– Едем! Дуглас, выше голову, Удо мы не отдадим.

2

Офицер в лиловых полуденных тряпках торопливо преклонил колено. Гальтарские туники, дриксенские клинки и золото, золото, золото…

– Полуденные гимнеты припадают к стопам ее высочества, гимнет-теньент Кавиот…

– Доложите его величеству, кто пришел. – Левий предпочел не дожидаться, когда припадут и к его стопам.

– Его величество на Высоком Совете, – кукарекнул расшитый пальметтами и меандрами петух.

– Я, – маленький клирик смерил взглядом высокого офицера, – Левий, кардинал Талигойский и Бергмарский, желаю говорить с Альдо Раканом. И буду говорить. Если король не выйдет, мы войдем и скажем всем то, что предназначалось лишь для ушей его величества.

– Повиновение… его высокопреосвященству. – Драться с кардиналом и королевской бабкой Кавиот явно не собирался. Левий усмехнулся и в сотый раз поправил своего голубка.

– Виконт Темплтон, будет разумным, если вы уйдете.

– Ступай ко мне, пусть Лаци тебя накормит.

– Хорошо. – У Дугласа хватило смекалки по всем правилам чмокнуть кардинальскую руку. Твою кавалерию, когда все они успели изовраться? Когда из родичей и друзей превратились в… подданных?!

– Ваше высочество, – мягко произнес Левий, – могу я попросить вернуться в свои покои и вас?

– Не можете. – Не хватало спрятаться под агарисскую мантию! – Дуглас пришел ко мне, и, в конце концов…

– Любопытная фреска, – все так же мягко заметил клирик, – вернее, не сама фреска, а сюжет.

Матильда с готовностью перевела взгляд на стену, где легковооруженный всадник мчался навстречу закованному в броню рыцарю.

– Насколько я понимаю, это первая встреча Франциска Оллара и Рамиро Алвы. – Кардинал едва не ткнулся носом в стену. – Святой Адриан записал зависть в грехи. Я, грешник, всегда завидовал высокому росту и хорошему зрению.

– Вы плохо видите? – За сближающимися всадниками высились городские стены, небо над ними было синим и веселым.

– В детстве мне запрещали читать, – лицо Левия стало мечтательным, – но я читал. По ночам, с коптилкой, которую сделал сам. Я узнал много нового, но глаза испортил, поэтому так и не выучился стрелять. Вы помните, каким стрелком был его святейшество?

– Помню. – Адриан как-то признался в любви к оружию. Почему он стал церковником? Кем он вообще был?

– Умный художник, – Левий никак не мог оторваться от фрески, – не унизил своего короля ни поражением, ни ложью. Замечательная вещь, жаль будет, если сотрут.

– До сих пор не стерли, и дальше не тронут. – А Удо тронули! Салиганова вранья оказалось достаточно, чтоб взять под стражу друга.

– Слава королю! – Стоявшие у двери олухи раздвинули алебарды, пропуская его величество.

– Нам доложили о вашем визите. – Королевская физиономия не сулила ничего хорошего, кардинальская была не лучше. – Мы удивлены.

– Мы тоже, – холодно произнес Левий, – мы были очень удивлены, узнав об аресте графа Гонта.

– Кто вам донес? – рыкнул Альдо. – Темплтон?

– Слуге Создателя не доносят, но доверяют, – отрезал кардинал. – Я говорил с Дугласом Темплтоном, и не он сказал мне, но я ему. Темплтон не знает, почему граф Гонт взят под стражу. Более того, для него эта новость стала громом среди ясного неба, и теперь я спрашиваю тебя, сын мой.

– Королей не спрашивают, – набычился внучек, – и короли не отвечают.

– Короли и угольщики равно ценны в глазах Создателя, и я именем Его требую ответа. – Альдо был выше собеседника на две головы и младше лет на тридцать, при желании он мог поднять кардинала одной рукой. Не поднял.

– Граф Гонт – предатель, – изрек внук, теребя толстую, впору волкодаву, цепь. – Он покушался на жизнь герцога Эпинэ.

Этого Матильда вынести не смогла. Мевен знал Удо без году неделю, он мог повторять чужие глупости. Мевен, не Альдо.

– Сбесился? – Если б не гимнеты у двери, вдовица схватила бы внука за шкирку. – Айнсмеллер – кошки с ним, но друзьями не швыряются!

– Удо не друг, – Альдо, надо отдать ему справедливость, говорил тихо, – и никогда им не был. Он, к твоему сведению, еще и Суза-Муза. Это он нас выставил Леворукий знает кем.

– Сам ты себя выставил, Суза-Муза тебе только зеркало под нос сунул. Любуйся, голубчик! – Только бы не заорать! Только бы не заорать в голос. – И молодец, что сунул, иначе тебя не пропрешь. Глухарь на токовище и то больше соображает!

– Ваше высокопреосвященство, – Альдо предпочел повернуться к кардиналу, – мы сказали, вы слышали. Гимнеты вас проводят, а нас ждет Совет.

– Никуда ты не уйдешь, – возвестила Матильда, заступая дорогу. Проклятые юбки пришлись как нельзя кстати: обойти заполонившую проход копну было невозможно.

– Ее высочество права, – слегка наклонил голову Левий, заходя во фланг. – Разговор не кончен. Вы обвиняете графа Гонта в покушении на жизнь герцога Эпинэ и в том, что он использовал имя Сузы-Музы, но обвинения не есть доказательства. Я настаиваю на разговоре с обвиняемым.

– Нет, – огрызнулся внук. – Это наше дело.

– Да, – вздернул подбородок его высокопреосвященство. – Власть духовная превыше власти светской, отрицающий это есть еретик, подлежащий отлучению от церкви. Слуги Создателя возносят ввысь верных и праведных, и они же низвергают возгордившихся. Твоей власти, Альдо Ракан, нет и декады, она слаба и слепа, как новорожденный щенок. И ты слеп и слаб.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Хаста (кеналлийск.) – пока, до встречи.

Вернуться

2

«Десятка Мечей» – младший аркан Таро. Карта очень неоднозначна, чаще всего она означает резкий, близкий и неотвратимый конец, но хорошо это или плохо, зависит от текущей ситуации и соседних карт. В худшем варианте «Десятка Мечей» означает жизненную катастрофу, потерю веры в себя, полное крушение системы ценностей, однако, если все и так было плохо, карта может предвещать конец черной полосы. Иногда это неожиданное появление чего-то или кого-то, что ведет к полному или частичному разрыву с прошлым, иногда готовность осознать, наконец, истину, пусть и крайне неприятную. ПК (перевернутая карта) указывает на нестабильность и двусмысленность нынешнего положения и/или необходимость срочных действий ради прояснения ситуации и ее изменения к лучшему.

Вернуться

3

Высший аркан Таро «Мир» (Le Monde). Карта указывает на успешное завершение важного жизненного периода, крупную удачу, возможно, материальную, обретение высшего знания, достижение внешней и внутренней гармонии. Вероятны нужная и важная встреча, расширение горизонтов, признание былых заслуг, переход на новый, более высокий уровень, иногда дальние поездки вплоть до кругосветного путешествия. ПК предрекает крушение замыслов, невозможность добиться желаемого, застой, апатию, разочарование. Может означать сжимающийся вокруг некоего лица круг, который на данном этапе разорвать изнутри невозможно.

Вернуться

4

Капитаны гвардии Повелителей получили звание полковников армии Великой Талигойи, при этом они подчинялись лишь королю и своему господину.

Вернуться