Джон Карр
Убийства в Чумном дворе

"John Dickson Carr

THE PLAGUE COURT MURDERS

Copyright © The Estate of Clarice M. Carr, 1934

All rights reserved

© И. Ю. Куберский, перевод, 2024

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Иностранка®"

* * *

Убийства в Чумном дворе

Глава первая

Старина Мерривейл, этот проницательный и словоохотливый чурбан, сидящий в Военном министерстве, закинув ноги на стол, снова бубнил, чтобы кто-нибудь написал историю убийств в Чумном дворе; главным образом, как полагают, для того чтобы прославиться. В наши дни ему явно не хватает славы. Его отдел перестал называться службой контрразведки, отойдя просто к Министерству внутренних дел, и работать тут не опасней, чем фотографировать памятник Нельсону.

Я объяснил ему, что никто из нас не имеет никакого отношения к полиции и что, поскольку я уволился с его службы еще несколько лет назад, мне даже не нужно оправдываться. Кроме того, нашему другу Мастерсу – ныне главному инспектору Департамента уголовного розыска – это может не понравиться. Таким образом меня и втянули в этот покер, дабы уяснить, кто же возьмется за перо – я или кто-то другой. Не помню насчет другого – но во всяком случае это был не сэр Генри Мерривейл.

Моя собственная связь с этим делом началась дождливым вечером 6 сентября 1930 года, когда Дин Холлидей вошел в курительную комнату клуба «Крестики-нолики» и сделал свои поразительные заявления. И следует подчеркнуть один факт. Если бы не череда смертей, которые преследовали всю его семью – смерть Джеймса тому подтверждение, – или, возможно, не приступы запоя у Дина в бытность в Канаде, он никогда бы не дошел до опасного нервного срыва. В клубе это был жилистый и энергичный мужчина с песочного цвета усами, моложавым лицом и рыжеватыми волосами, под тяжелым лбом – сардонические глаза. И все же неизменно чувствовалось, что на нем лежит какая-то тень, какая-то метка из прошлого. Однажды, в одной из непринужденных дискуссий, кто-то разглагольствовал перед нами о новейших научных терминах для обозначения безумия; и Холлидей внезапно заявил, прервав разговор: «Разве о нем что-нибудь известно наверняка? Вот мой брат Джеймс теперь…» – И он рассмеялся.

Я был знаком с ним еще до того, как мы подружились. Мы обычно заводили непринужденную беседу в курительной комнате клуба. То, что я знал о Холлидее – а мы никогда не говорили о личных делах, – было почерпнуто мной у моей сестры, которая оказалась хорошо знакома с леди Беннинг, его теткой.

Выяснилось, что он был младшим сыном импортера чая, который разбогател настолько, что мог отказаться от cвоего статуса и заявить, что его фирма слишком стара для такого рода занятий. У старика, отца Дина, были бакенбарды и нос как у индюка. Он был достаточно суров со своими коллегами, но довольно снисходителен к своим сыновьям. Однако настоящим главой семьи была леди Беннинг, его сестра.

Дин прошел через несколько этапов возмужания. До войны он был одним из обычных студентов Кембриджа. Потом началась война. Как и многие другие, этот разгильдяй внезапно стал на удивление хорошим солдатом. Он уволился из армии с огнестрельным ранением и множеством осколков внутри, а потом начался настоящий ад. Случилась неприятность – на него подала в суд некая сомнительного происхождения особа за нарушение им определенного рода обещаний. Семейные портреты перекосило от ужаса, и в счастливых традициях британского оптимизма, согласно которым от дурных привычек лучше всего избавляться на чужбине, Дина отправили в Канаду.

Тем временем после смерти старика его брат унаследовал компанию «Холлидей и сын». Брат Джеймс был любимцем леди Беннинг – Джеймс то, Джеймс се, Джеймс образец мягкой прямолинейности и аккуратности… Правда заключалась в том, что Джеймс был испорченным маленьким хлыщом. Обычно он отправлялся в якобы деловые поездки и по две недели безмолвно валялся, одурманенный, в публичных домах, а затем тихо возвращался на Ланкастер-Гейт, снова причесанный и смиренно жалующийся на свое здоровье. Я отчасти знал его – улыбчивый человек, всегда слегка вспотевший, неспособный долго усидеть на стуле. Все это, возможно, сошло бы ему с рук, если бы не то, что он называл своей совестью. Вскоре эта совесть одолела его. Однажды вечером он вернулся домой и застрелился.

Леди Беннинг была убита горем. Ей никогда не нравился Дин – я думаю, вполне вероятно, что каким-то непонятным образом она считала его ответственным за смерть Джеймса, – но теперь было необходимо отозвать его как главу семьи из девятилетнего изгнания.

Он образумился, но в нем все еще сидел прежний черт, составлявший ему по части юмора неплохую, но довольно опасную компанию. Он повидал людей и места. Научился на многое смотреть сквозь пальцы. Кроме того, в нем чувствовались свежая жизненная сила и откровенность, которые, видимо, нарушили сонную атмосферу Ланкастер-Гейт. У него была приятная усмешка. Он очень любил пиво, детективные рассказы и покер. Во всяком случае, казалось, что у вернувшегося блудного сына все шло хорошо; но я думаю, что он был одинок.

Потом что-то произошло – более чем неожиданно, потому что незадолго до этого я услышал от своей сестры, что, как «предполагалось», он помолвлен и собирается жениться. Упомянув имя девушки – Мэрион Латимер, – моя сестра оживила вечер, по-тарзаньи быстро облазив ее генеалогическое древо. Когда все его ветки были протестированы, моя сестра мрачно улыбнулась, зловеще посмотрела на канарейку и сказала: мол, надеюсь, все обойдется.

Но что-то произошло. Холлидей был одним из тех, кто всегда окружен собственной аурой. Мы почувствовали перемену в клубе, хотя он общался с нами как обычно. Никто и словом не обмолвился об этом; Холлидей бросал на нас пронзительные взгляды и изображал из себя весельчака, но он явно был чем-то смущен. Что-то было не так с его смехом. Тасуя карты, он иногда просыпал их на стол, поскольку не следил за ними. Так продолжалось неделю или две, и это все выглядело не очень-то приятно. Затем он вообще перестал приходить.

Однажды вечером после ужина я коротал время в курительной комнате. Я только что заказал кофе и погрузился в одно из тех вязких болот скуки, когда окружающие кажутся на одно лицо. Шел дождь, и большая, обитая коричневой кожей курительная комната была пуста. Тупо уставившись в газету, я праздно сидел у камина, когда вошел Дин Холлидей.

Что-то в его походке заставило меня немного приподняться. Он неуверенно огляделся и остановился.

– Привет, Блейк, – сказал он и сел поодаль.

Мы оба испытывали неловкость от молчания. То, что было у него на уме, витало в воздухе, ощущалось повсюду, было таким же осязаемым, как огонь, на который он смотрел. Он хотел меня о чем-то спросить, но не решался. Я заметил, что его ботинки и края брюк были заляпаны грязью, как будто он долго шел пешком. Казалось, он не замечал, что зажатая в пальцах сигарета уже погасла. Теперь на его лице не осталось и следа от прежнего юмористического настроя.

Я смял свою газету. Вспоминая об этом впоследствии, полагаю, что именно тогда мой взгляд упал на небольшой заголовок внизу первой полосы: «СТРАННАЯ КРАЖА В…», но в тот момент я не обратил на это внимания.

Холлидей расправил плечи и совершенно неожиданно поднял голову.

– Послушай, Блейк, – торопливо сказал он. – Я считаю тебя довольно разумным парнем…

– Ну так что там у тебя случилось? – спросил я.

– А… – Он откинулся на спинку стула и пристально посмотрел на меня. – Только если ты не примешь меня за безмозглое трепло. Или за болтливую старуху. Или…

Когда я покачал головой, он нетерпеливо махнул рукой:

– Подожди, Блейк. Подожди немного. Прежде чем я расскажу тебе об этом, позволь узнать, готов ли ты помочь мне в деле, которое иначе как идиотским не назовешь. Я хочу, чтобы ты…

– Продолжай.

– …провел ночь в доме с привидениями.

– Что в этом идиотского? – спросил я.

Он хмыкнул:

– На такое начало я и не надеялся! Короче, не хотелось, чтобы ты посчитал меня сумасшедшим. Видишь ли, меня не интересует это чертово дело, во всяком случае не интересовало. Они могут вернуться, а могут и не вернуться. Я не знаю. Все, что я знаю, это что если все будет продолжаться в том же духе, то – я не преувеличиваю – двумя жизнями на этом свете станет меньше.

Затем он сник и, глядя на огонь, заговорил каким-то отрешенным голосом:

– Видишь ли, месяцев шесть назад все это показалось бы диким абсурдом. Я знал, что тетушка Энн собиралась к медиуму или к медиумам. Я знал, что она убедила Мэрион пойти с ней. Что ж, черт возьми, я не вижу в этом ничего плохого. – Он поерзал на стуле. – Полагаю, если я и подумал тогда об этом, в чем не уверен, то не более как о чудачестве, вроде игры в пазлы. Я, конечно, предполагал, что Мэрион при этом, по крайней мере, сохранит свое чувство юмора… – Он поднял глаза. – Скажи, Блейк, ты веришь в спиритизм?

Я сказал, что всегда буду готов принять весомые доказательства его существования, но пока что с этим ни разу не сталкивался.

– Интересно, – задумчиво произнес он. – Весомые доказательства. Ха. И все-таки, что это за чертовщина? – Короткие пряди его каштановых волос упали на лоб; глаза были полны горячего недоуменного гнева; скулы напряглись. – Думаю, что этот человек – шарлатан. Ну да ладно. Но я сам пошел в богом забытый дом, один – там больше никого не было, никто не знал, что я пойду. – Он помолчал. – Послушай, Блейк. Я мог бы рассказать тебе всю историю целиком, если ты не против. Я не хочу, чтобы ты оставался в неведении. Но я бы предпочел, чтобы ты ни о чем не спрашивал. Я хочу, чтобы ты отправился со мной сегодня вечером в один дом в Лондоне и сказал мне, видишь ли ты или слышишь что-нибудь такое… А если что-то увидишь или услышишь, сможешь ли объяснить это естественными причинами. Попасть в этот дом не составит никакого труда. На самом деле, он принадлежит нашей семье… Пойдешь со мной?

– Да. Значит, ты ждешь какого-то трюка?

Холлидей покачал головой:

– Я не знаю. Но не могу выразить словами, как я был бы тебе благодарен. Полагаю, у тебя нет никакого опыта в таких делах? Старый пустой дом, какие-то вещи… Боже милостивый, если бы я только знал побольше людей! Если бы мы могли взять с собой кого-нибудь, кто был бы в курсе всех этих трюков… Над чем ты смеешься?

– Тебе нужно хорошенько выпить чего-нибудь крепкого. Я не смеялся. Я просто подумал, что у меня есть один человек, если ты, конечно, не будешь возражать…

– Возражать?

– Детектив-инспектор из Скотленд-Ярда.

Холлидей напрягся:

– Ну, это чушь. Меньше всего я хотел бы, чтобы в этом деле была замешана полиция. Забудь об этом, говорю тебе! Мэрион никогда бы мне этого не простила.

– Да пойми, он был бы в качестве неофициального лица. Для Мастерса это скорее хобби.

Я снова улыбнулся, подумав о невозмутимом Мастерсе, Мастерсе – охотнике на призраков, большом, крепком, вежливом человеке, который был обходителен, как карточный шулер, и циничен, как Гудини[1]. Во время спиритического поветрия, охватившего Англию после войны, он был сержантом-детективом и занимался главным образом разоблачением фальшивых медиумов. С тех пор его интерес перерос (что простительно) в хобби. В мастерской своего маленького домика в Хэмпстеде, окруженный любящим потомством, он изготовлял хитроумные приспособления для салонной магии и в целом был очень доволен собой.

Я объяснил все это Холлидею. Сначала он задумался, взъерошив волосы на висках. Затем повернул ко мне раскрасневшееся мрачное лицо, выражающее явное нетерпение.

– Да ради бога, Блейк, возьми его, если получится!.. Только пойми, что нам сейчас не до медиумов – мы всего лишь отправляемся вроде как в дом с привидениями…

– Кто сказал, что там водятся привидения?

Наступила пауза. За окнами было слышно, как перебивают друг друга пронзительные автомобильные гудки.

– Я сказал, – тихо ответил он. – Ты можешь немедленно связаться с этим парнем?

– Я позвоню ему. – Я встал, засовывая газету в карман. – Знаешь, мне придется рассказать ему кое-что о том, куда мы направляемся.

– Рассказывай ему что угодно. Да, вот что… Скажи ему… Если он что-нибудь знает о лондонских привидениях, – мрачно усмехнулся Холлидей, – просто скажи ему, что это дом в Чумном дворе. Это будет для него приманкой.

Дом в Чумном дворе! Когда я вышел в вестибюль и подошел к телефону, во мне шевельнулось какое-то смутное воспоминание, но не более того.

Неторопливо звучавший в телефонной трубке низкий голос Мастерса излучал приятное здравомыслие.

– Да! – сказал он. – Да, сэр! Как у тебя дела? Не виделись целую вечность. Ну, что там у тебя?

– Кое-что интересное, – сказал я после обмена любезностями. – Предлагаю отправиться на охоту за привидениями. Сегодня вечером, если у тебя получится.

– Хм! – откликнулся ничуть не удивленный Мастерс, как будто я пригласил его в театр. – Знаешь, это мое слабое место. Так что если я пригожусь… Так в чем там дело? Куда нам следует отправиться?

– Мне было поручено сообщить тебе, что это дом в Чумном дворе. Что бы это ни значило.

– Чумной двор! Ты уже что-то узнал? – довольно бесцеремонно осведомился Мастерс. Теперь его голос звучал на редкость профессионально. – Это как-то связано с тем делом в Лондонском музее?

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, Мастерс. Какое, черт возьми, отношение имеет к этому Лондонский музей? Все, что я знаю, – это что мой друг хочет, чтобы я сегодня вечером исследовал дом с привидениями и, если это возможно, привел с собой опытного охотника за призраками. Если ты приедешь сюда, я расскажу тебе все, что знаю. Но Лондонский музей…

Еще одна заминка, затем Мастерс прищелкнул языком:

– Значит, ты не читал сегодняшнюю газету? Нет? Что ж, почитай. Найди отчет о деле в Лондонском музее и попробуй сделать выводы. Мы думали, что «повернувшийся спиной худощавый мужчина», возможно, был плодом чьего-то воображения. Но возможно, это было не так….Да, я успею на метро – ты говоришь из «Крестиков-ноликов»? Отлично! Встретимся там через час. Мне не нравится это дело, мистер Блейк. Мне это совсем не нравится. До встречи.

Мои пенни звякнули в телефонной трубке и исчезли.

Глава вторая

Час спустя, когда портье вошел сообщить, что Мастерс ждет нас в комнате для посетителей, мы с Холлидеем все еще обсуждали ту заметку, что пропустили в утренней газете. Это была одна из серии статей на актуальные темы, озаглавленная «Сегодняшняя странная история – № 12».

СТРАННАЯ КРАЖА В ЛОНДОНСКОМ МУЗЕЕ

Оружие, пропавшее из Камеры смертников

Кто был этот «повернувшийся спиной худощавый мужчина»?

Вчера днем в Лондонском музее, Ланкастер-хаус, Стейбл-ярд, Сент-Джеймс, произошла одна из тех краж реликвий, которые иногда совершают любители сувениров; но в данном случае обстоятельства были необычными, озадачивающими и вызвали некоторые опасения.

История кровопролитий и злодейств окружает многие экспонаты в подвале этого знаменитого музея, где выставлены макеты Старого Лондона работы Торпа.

В одном большом помещении, используемом в основном для демонстрации тюремных реликвий, находится модель камеры в натуральную величину для осужденных в Олд-Ньюгейтской тюрьме, сделанная из железных прутьев и досок первоначальной камеры. На стене, без этикетки, висело то, что описывается как стальной кинжал грубой работы длиной около восьми дюймов, с корявым щитком и костяной рукояткой, на которой были вырезаны буквы Л. П. Он исчез вчера между тремя и четырьмя часами пополудни. Никто не видел вора.

Наш корреспондент побывал там и признается, что был поражен реалистичностью камеры смертников. Вся комната достаточно мрачная – низкая и тускло освещенная. Здесь находится оригинальная решетчатая дверь Ньюгейта, с увесистыми ржавыми засовами, привезенная сюда в 1903 году. Здесь есть ручные и ножные кандалы, огромные проржавевшие ключи и замки, железные клети, орудия пыток. На одной из стен в аккуратных рамках висят афиши и популярные газетные полосы, посвященные казням за несколько предыдущих столетий, – все на черном фоне, с размытым шрифтом, с ужасными гравюрами на дереве, изображающими кровавые расправы, и с благочестивым резюме: «Боже, храни короля».

Камера смертников, встроенная в один из углов помещения, не для детского восприятия. Я уже не говорю о настоящем «тюремном запахе», который, кажется, витает в ней; о настоящем ужасе и отчаянии, которыми веет от этой гнилостной дыры. Но я хочу поздравить художника, создавшего эту восковую, со сморщенным лицом фигуру в лохмотьях, которая, кажется, встает с кровати, когда вы заглядываете внутрь.

Однако бывшего сержанта Паркера, который проработал здесь смотрителем одиннадцать лет, все это не волнует. И вот что он рассказывает:

– Это было около трех часов дня. Вчера был День открытых дверей, и в музей пришло много детей. Я слышал, как их компания довольно шумно проходила по соседним комнатам. Я сидел у окна, на некотором расстоянии от камеры, и просматривал газету. День был пасмурный, туманный, с плохим освещением. Я полагал, что в моем помещении больше никого не было.

Затем у сержанта Паркера возникло «странное чувство», как он объяснил. Он поднял глаза. Ведь он был уверен, что здесь никого нет, но…

– Вон там, у двери камеры, спиной ко мне стоял джентльмен и заглядывал внутрь. Я не могу описать его, за исключением того, что он был очень худым и одет во все темное. Он двигал головой медленно и как бы рывками, будто хотел хорошенько рассмотреть камеру, но у него болела шея. Я удивился, как он оказался там, а я ничего не услышал, вероятно, он вошел через другую дверь. Я снова вернулся к чтению газеты. Но странное чувство не отпускало меня, поэтому я на всякий случай, как раз перед тем, как вошли все дети, встал и сам заглянул в камеру. Сначала я не мог понять, в чем дело, а потом до меня дошло: того ножа, который висел над восковой фигурой, не было. Мужчина, конечно, исчез, понятно, что с ножом, и я сообщил об этом.

Сэр Ричард Мид-Браун, куратор музея, позже дал комментарий: «Я надеюсь, что вы передадите через вашу газету просьбу оказать содействие, дабы прекратить акты вандализма в отношении ценных музейных реликвий».

По словам сэра Ричарда, кинжал числился в списке подарков Дж. Дж. Холлидея, эсквайра, и был найден в 1904 году на территории его земельных владений. Предполагается, что кинжал принадлежал некоему Льюису Плейджу, служившему помощником палача в городке Тайберн в 1663–1665 годах. Однако, поскольку подлинность данного предмета не была установлена, он никогда не выставлялся как экспонат.

По заявлению сержанта Макдоннелла из детективного отдела полиции с Вайн-стрит, никаких следов похитителя так и не удалось обнаружить.

По мне, если хотите, это был дешевый журналистский трюк, дабы высосанным из пальца репортажем оживить скучный день. Сначала я прочел этот отчет после звонка Мастерсу, стоя в вестибюле клуба, а потом подумал, имеет ли смысл показывать его Холлидею.

Но, вернувшись в курительную комнату, я сунул ему в руки газету и наблюдал за выражением его лица, пока он читал этот репортаж.

– Спокойно! – сказал я, потому что по мере того, как он читал, лицо его принимало разные выражения и на нем стали проступать веснушки. Затем он неуверенно поднялся, мельком глянул на меня и швырнул газету в огонь.

– О, все в порядке, – ответил он. – Не беспокойся. Это только разгружает мои мысли. В конце концов, это всего лишь человек, разве не так? Меня взволновало кое-что другое. За всем этим стоит Дарворт, медиум, и весь план, каким бы он ни был, в любом случае дело рук человеческих. Но предположение, содержащееся в этой чертовой статье, абсурдно. Что автор пытается сказать? Что Льюис Плейдж вернулся за своим собственным ножом?

– Мастерс едет, – сказал я. – Тебе не кажется, что было бы лучше, если бы ты немного просветил нас?

Он с силой сжал челюсти.

– Нет. Ты мне дал обещание, так что изволь сдержать его. Пока я тебе ничего не скажу. Когда мы отправимся в это адское место, я заеду домой и покажу тебе кое-что, что многое объяснит. Но я не хочу, чтобы ты увидел это сейчас… Скажи-ка мне. Считается, что душа на низшем плане, злобная душа, всегда настороже и всегда коварна. Что этот конгломерат смертельного зла только и ждет возможности завладеть живым телом и заменить слабый разум своим собственным, подобно тому, как оно наполняет собой дом. То есть не кажется ли тебе, что этот сгусток мог завладеть?..

Он замолчал. Я все еще вижу, как он стоит в свете камина, со странной осуждающей улыбкой на лице, но со свирепым взглядом карих, с красноватым отблеском, глаз.

– Ты несешь чушь, – резко сказал я. – И ты запутался в своих фактах. Завладеть! Кем или чем именно?

– Мной, – тихо ответил Холлидей.

Я сказал, что ему нужен не ловец призраков, а специалист по нервным болезням. Потом я потащил его в бар, где он проглотил пару порций виски. Он присмирел – им даже овладело что-то вроде злобного веселья. Когда мы опять и опять возвращались к газетной статье, он снова казался прежним – этаким ленивым весельчаком.

И все же было облегчением увидеть Мастерса. Он стоял в комнате для посетителей: крупный и довольно дородный, с приветливым умным лицом, в пальто спокойных темных тонов и с котелком, прижатым к груди, как будто он наблюдал за церемонией поднятия государственного флага. Его седеющие волосы были тщательно зачесаны, чтобы прикрыть лысину, подбородок отяжелел, а лицо постарело с тех пор, как мы виделись в последний раз, но глаза оставались молодыми. В Мастерсе чувствовалась сила. Она проявлялась в его походке, в том, как он резко переводил взгляд с одного собеседника на другого. Однако на его лице не было той кислой мины, которая столь характерна для наших общественных защитников. Я видел, что Холлидей сразу же расслабился и почувствовал себя непринужденно в присутствии солидного, уверенного в себе человека.

– Так это вы, сэр, – с улыбкой сказал тот Холлидею после представления, – хотите завалить призрака? – Говорил он так, как будто его попросили установить радиоточку. – Мистер Блейк подтвердит, что мне это интересно. И всегда было интересно. Теперь об этом доме в Чумном дворе…

– Я вижу, вы все об этом знаете, – сказал Холлидей.

– Ну нет, – сказал Мастерс, склонив голову набок, – только кое-что. Дайте подумать. Дом перешел в собственность вашей семьи сто с лишним лет назад. Ваш дед жил там до семидесятых годов прошлого века, затем он совершенно неожиданно съехал и отказался возвращаться… И с тех пор это был белый слон или чемодан без ручки, то есть дом, который никто из ваших предков никогда не мог сдать в аренду или продать. Налоги, сэр, налоги! Ничего хорошего. – Настроение Мастерса, казалось, изменилось – плавно, но убедительно и необратимо. – А теперь, мистер Холлидей, за дело! Вам остается признать, что я в силах вам немного помочь. Так что думаю, вы не будете возражать, чтобы отплатить мне тем же. Строго неофициально, конечно. Да?

– Все зависит от обстоятельств. Но я думаю, что с моей стороны не будет возражений.

– Вот именно, вот именно. Как я понимаю, вы читали сегодняшнюю газету?

– А!.. – усмехнувшись, пробормотал Холлидей. – Возвращение Луи Плейджа, вы это имеете в виду?

Инспектор Мастерс вежливо улыбнулся в ответ и сказал, понизив голос:

– Ну а теперь не могли бы вы вспомнить кого-нибудь – возможно, кого-нибудь из ваших знакомых – любого реального человека из плоти и крови, кто мог бы быть заинтересован заполучить этот кинжал? Это мой вопрос как мужчины мужчине, мистер Холлидей. Вы поняли?

– Это идея, – признался Холлидей. Присев на край стола, он, казалось, что-то обдумывал. Затем вдохновенно и проникновенно посмотрел на Мастерса. – Прежде всего, я задам вам встречный вопрос, инспектор. Вам известен некто Роджер Дарворт?

Ни один мускул не дрогнул в лице Мастерса.

– Возможно, вы сами его знаете, мистер Холлидей?

– Да, но не так близко, как моя тетушка, леди Беннинг. Или как мисс Мэрион Латимер, моя невеста, или как ее брат, или как старина Физертон. Круг его знакомых. Лично я категорически настроен против Дарворта. Но что я могу сделать? С ними не поспоришь; они только мило тебе улыбаются и говорят, что ты не прав. – Он закурил сигарету и погасил спичку – сардоническое выражение исказило его лицо. – Я только хотел спросить, не знал ли, случайно, Скотленд-Ярд что-нибудь о нем? Или об этом его рыжеволосом парнишке?

Собеседники молча обменялись понимающими взглядами. После чего Мастерс осторожно ответил:

– У нас нет абсолютно ничего против мистера Дарворта. Вообще ничего. Я встречался с ним: очень любезный джентльмен. Очень дружелюбный, ничего показного. Ничего лишнего, если вы понимаете, что я имею в виду…

– Я понимаю, что вы имеете в виду, – согласился Холлидей. – И правда, в наиболее экстатические моменты этот старый шарлатан кажется тетушке Энн «похожим на святого».

– Вот как, – кивнул Мастерс. – И все же скажите мне. Хм! Извините за неделикатные вопросы и все такое, но не кажется ли вам, что эти ваши леди слишком того… кхе-кхе?

– Легковерны? – по-своему истолковал Холлидей странные звуки, которые Мастерс извлек из темных глубин своей гортани. – Боже милостивый, нет! Совсем наоборот. Тетушка Энн – одна из тех старушенций, которые выглядят мягкими, а на самом деле – это кремень. А Мэрион… Ну, видите ли, Мэрион – это Мэрион.

– Именно так, – снова кивнув, согласился Мастерс.

Биг-Бен пробил полчаса, когда швейцар вызвал нам такси, и Холлидей велел ехать на Парк-лейн – ему надо было кое-что забрать из своей квартиры. Было холодно, и все еще шел дождь. Черные улицы сверкали раздробленными отблесками огней.

Вскоре мы остановились у одного из выросших среди респектабельного Парк-лейн новых многоквартирных домов из белого камня, с зеленой и никелевой отделкой (которые почему-то похожи на книжные шкафы в стиле модерн). Я вышел и принялся расхаживать взад-вперед под ярко освещенным навесом, в то время как Холлидей поспешил внутрь. Темный парк дышал дождем, и – не знаю, как это лучше выразить, – лица казались нереальными. Перед глазами стоял тот тошнотворный образ, который был описан в газете: худой плешивый мужчина, повернувшийся спиной, вглядывающийся в условную камеру смертников и медленно двигающий головой. Человек тот казался тем более ужасным, что служащий назвал его «джентльменом». Когда Холлидей похлопал меня сзади по плечу, я чуть не подпрыгнул от неожиданности. Он сунул мне в руки плоский пакет, завернутый в коричневую бумагу и перевязанный шпагатом.

– Не открывай его сейчас. Здесь кое-что, возможно, касающееся того самого Льюиса Плейджа, – сказал он.

На нем был застегнутый на все пуговицы тонкий непромокаемый плащ, который Холлидей носил в любую погоду, на один глаз была надвинута шляпа. На лице играла улыбка. Он дал мне мощный фонарик; Мастерс уже был снабжен таким же. Когда он забрался в кабину рядом со мной, в меня уперлось что-то твердое, лежащее в его боковом кармане. Я подумал, что это еще один фонарик, но ошибся – это был револьвер.

Когда находишься в Вест-Энде, легко разглагольствовать о всяких там ужасах, но, честное слово, мне было не по себе, когда мы ехали по улицам среди рассеянных огней. Шины сонно шуршали по мокрому асфальту, и я почувствовал, что должен поговорить.

– Ты мне ни слова не сказал о Льюисе Плейдже, – начал я. – Но полагаю, что было бы нетрудно восстановить его историю по сообщению в газете.

Мастерс только хмыкнул, и Холлидей пробормотал:

– Ну-ка?

– Обычная история, – сказал я. – Льюис был палачом, и его боялись. Нож, скажем так, был тем самым, которым он резал своих клиентов… Как тебе такое для начала?

– Получается, что ты по обоим пунктам не прав, – категорично ответил Холлидей. – Я не против того, чтобы все было так просто и обыденно. И вообще, что такое ужас? Что это за штука, на которую ты натыкаешься внезапно, как будто открыл дверь, и у тебя начинает кружится голова, холодеет в животе и хочется бежать куда глаза глядят, лишь бы подальше от этого? Но ты никуда не можешь убежать на своих ватных ногах и…

– Продолжайте! – хрипло сказал Мастерс из своего угла. – Похоже, вы действительно что-то видели.

– Видел.

– О! Так вот оно. И что он делал, мистер Холлидей?

– Ничего. Это нечто просто стояло у окна и смотрело на меня… Но ты, Блейк, говорил о Льюисе Плейдже. Он не был палачом. Для этого у него была кишка тонка, хотя думаю, что иногда он по команде палача дергал за ноги повешенных, если они слишком долго корчились в петле. Он был кем-то вроде подручного и держал инструменты, когда дело касалось четвертования, а потом мыл и убирал за палачом и его жертвами.

У меня пересохло в горле. Холлидей повернулся ко мне:

– Ты ошибся насчет кинжала. Видишь ли, это был не совсем кинжал; по крайней мере он не использовался как кинжал. Льюис изобрел его для работы палача. В газетной заметке не описывалось лезвие: оно круглое, толщиной примерно с грифельный карандаш и с острым концом. Короче говоря, как шило. Ну, ты можешь себе представить, для чего использовался такой кинжал?

– Нет.

Такси замедлило ход и остановилось, и Холлидей рассмеялся. Отодвинув стеклянную перегородку, водитель сказал:

– Угол Ньюгейт-стрит, шеф. Что дальше?

Мы расплатились с ним и постояли минуту или две, оглядываясь по сторонам. Все здания вокруг казались призрачными, как это бывает во сне. Далеко позади нас виднелось туманное свечение Холборнского виадука – оттуда доносился только слабый гул ночного транспорта, смешиваясь с шумом дождя. Холлидей зашагал впереди по Гилтспер-стрит. Не заметив, как мы свернули с улицы в проулок, я обнаружил, что иду по узкому и грязному проходу между кирпичными стенами.

Это называется клаустрофобией или еще каким-то причудливым словом, но человеку нравится быть зажатым в узком пространстве, только если он знает, зачем это ему нужно. Иногда вам кажется, что вы слышите чей-то голос, и именно это тогда и произошло. Холлидей резко остановился в этом плотном туннеле – он был впереди, я следовал за ним, а Мастерс шел последним, – и мы все замерли, прислушиваясь.

Затем Холлидей включил свой электрический фонарик, и мы двинулись дальше. Луч осветил только грязные стены, лужи на тротуаре, в одну из которых с нависающего карниза внезапно шлепнулась случайная дождевая капля. Впереди я увидел ажурные железные ворота, открытые настежь. Не знаю почему, но мы все двигались очень тихо. Возможно, потому, что в заброшенном доме перед нами царила абсолютная тишина. Что-то побуждало нас поторопиться, поскорее проникнуть внутрь, миновав эти высокие кирпичные стены. Дом – или то, что я мог разглядеть, – был сложен из белесых каменных блоков, теперь почерневших от непогоды. Он выглядел как выживший из ума старик, но его тяжелые карнизы были с чудовищной беззаботностью украшены купидонами, розами и побегами винограда – наподобие венка на голове идиота. Некоторые из окон были закрыты ставнями, некоторые забиты досками.

За домом возвышалась стена, огибавшая обширный задний двор. Грязный, заваленный мусором и отбросами. Далеко в глубине двора в лунном свете виднелось отдельно стоящее удлиненное строение из камня, похожее на полуразрушенную коптильню. Маленькие окошки были зарешечены. Строение выделялось среди развалин двора, а рядом с ним росло кривое дерево.

Следуя за Холлидеем, мы направились по заросшей сорняками кирпичной дорожке к разбитому крыльцу перед входной дверью. Сама дверь была более десяти футов высотой, и на одном засове все еще безвольно болтался проржавевший дверной молоток. Свет фонарика Холлидея уперся в дубовые двери, кое-где распухшие от сырости и изрезанные инициалами случайных посетителей пришедшего в запустение Чумного двора…

– Дверь открыта, – сказал Холлидей.

Внутри кто-то вскрикнул.

В этом безумном деле нам пришлось столкнуться со многими кошмарными моментами, но думаю, ни один из них не вывел нас из равновесия настолько, как этот. Мы услышали человеческий голос, и все же казалось, что этот звук издал сам дом, как старая ведьма, при появлении Холлидея. Мастерс, тяжело дыша, начал пробираться мимо меня. Но именно Холлидей распахнул дверь.

Внутри, в большом затхлом холле, из двери слева лился свет. В этом свете я разглядел лицо Холлидея – влажное, застывшее и абсолютно невозмутимое. Заглянув в соседнюю комнату, он спросил, не повышая голоса:

– Что, черт возьми, здесь происходит?

Глава третья

Не знаю, что каждый из нас ожидал увидеть. Скорее всего, что-то дьявольское, возможно – отвернувшегося худощавого мужчину. Но пока что это было не так.

Мастерс и я встали по обе стороны от Холлидея, так что, должно быть, мы до смешного походили на охранников. Мы увидели большую, с довольно высоким потолком комнату со следами былого великолепия, в которой пахло, как в погребе. Стенные панели были содраны, и над обнажившейся каменной кладкой свисали прогнившие, в комьях паутины темные клочья того, что когда-то могло быть белым атласом. Уцелела только полка над камином, в пятнах и сколах, покрытая завитками тонкой каменной резьбы. В огромном камине горел скудный огонь. Вдоль края каминной полки было расставлено с полдюжины зажженных свечей в высоких латунных подсвечниках. Они мерцали во влажной мгле, высвечивая над каминной полкой ветхие обрывки обоев, которые когда-то были пурпурными и золотыми.

В комнате находились две женщины. Та, что сидела у камина, привстала со стула. Другая, лет двадцати пяти, резко обернулась в нашу сторону – ее рука лежала на подоконнике одного из высоких, закрытых ставнями окон, выходящих на фасад.

– Боже милостивый! Мэрион! – воскликнул Холлидей.

И в ответ раздался ее голос – взвинченный, но отчетливый и приятный:

– Так это… это ты, Дин? Я имею в виду, это действительно ты?

Мне показалось, что при всей своей очевидности вопрос сформулирован несколько странно. Холлидей услышал в нем еще что-то, сугубо личное.

– Конечно это я, – скорее не сказал, а пролаял он. – А чего ты еще ожидала? Я все еще остаюсь собой. Я не Льюис Плейдж. Пока что.

Он вошел в комнату, и мы последовали за ним. Стоит отметить, что, когда мы переступили порог, я с облегчением почувствовал, что избавился от чего-то давящего, теснящего, почти удушающего, что присутствовало в воздухе прихожей. Войдя, мы повернулись к молодой женщине.

Напряженная фигура Мэрион Латимер оставалась неподвижной в свете свечей, и ее тень, казалось, трепетала возле ее ног. Она представляла собой тот тонкий, классический, довольно холодный тип красоты, когда черты лица и линии тела кажутся почти угловатыми. Несколько удлиненное лицо обрамляли темно-золотистые волны волос, глаза были темно-синими, с застывшим в них выражением тревоги и озабоченности, нос небольшой, рот чувственный и решительный. Она стояла как-то скособочившись, будто хромоножка. Одна рука была засунута глубоко в карман коричневого твидового пальто, другую руку она убрала с подоконника и потуже запахнула воротник. Руки у нее были тонкие, гибкие и красивые.

– Да. Да, конечно… – пробормотала она и попыталась улыбнуться. Она подняла руку, чтобы вытереть лоб, а затем снова запахнула пальто. – Мне… мне показалось, я услышала шум во дворе. Поэтому я выглянула наружу сквозь ставень. На твоем лице был блик света, всего мгновение. Мне просто почудилось. Но как так вышло, что ты… как?..

Эта женщина производила сильное впечатление: в ней чувствовались подавленные эмоции, стремление к чему-то бестелесному, нематериальному – сбивающее с толку и озадачивающее качество, которое иногда превращает женщину в старую деву, а иногда – в настоящую оторву. Она была полна жизни, и это ощущалось то ли в глазах, то ли в фигуре, то ли в квадратной линии подбородка. Она тревожила – вот единственное слово, которое приходит мне на ум.

– Но тебе не стоило приходить сюда, – сказала она. – Это опасно – сегодня ночью.

– Да, это опасно, – донесся от камина негромкий, без эмоций голос.

Нам улыбалась маленькая старушка, сидевшая у тусклого и дымного огня. Она была одета по последней моде. На Бонд-стрит ей тщательно уложили седые букли; вокруг шеи, там, где кожа начала темнеть и обвисать, была повязана черная бархатная лента. Но на маленьком личике, напоминавшем восковые цветы, морщин не было, за исключением уголков глаз, и оно было сильно накрашено. Взгляд был нежным – и жестким. Хотя она улыбалась нам, ее нога медленно постукивала по полу. Она явно была потрясена нашим появлением; ее украшенные драгоценностями руки судорожно сжимали подлокотники кресла, и она пыталась умерить свое дыхание. Вы, несомненно, читали о персонах, чем-то напоминающих французских маркиз восемнадцатого века кисти Ватто. Энн Беннинг – современная, в здравом уме и памяти пожилая леди – походила на такую маркизу. Кроме того, у нее был слишком большой нос.

Она снова заговорила:

– Зачем ты пришел сюда, Дин? И кто эти люди с тобой?

Голос был тонким и неприятным. Ее черные глаза не отрываясь смотрели на Холлидея, и она сохраняла ту же деланую улыбку. В ней было что-то болезненное.

Холлидей выпрямился.

– Я не знаю, не приходит ли вам в голову, – сделав над собой усилие, сказал он, – что это мой дом. – (Она заставила его защищаться, что, как я полагаю, делала всегда. На его замечание она только рассеянно улыбнулась.) – Я не думаю, тетя Энн, что мне нужно ваше разрешение, чтобы прийти сюда. Эти джентльмены – мои друзья.

– Представь нас.

Он так и сделал, сначала – леди Беннинг, а затем – мисс Латимер. Это выглядело безумно – церемония представления в пропахшей подвальной сыростью комнате, среди свечей и пауков. Обе они – холодная прелестная молодая женщина, стоявшая у камина, и похожая на рептилию, кивающая головой псевдомаркиза в красном шелковом плаще – были настроены враждебно к нам. Во многих смыслах мы были незваными гостями. Обе они пребывали в экзальтации, которую можно было бы назвать самогипнозом, в едва сдерживаемом нетерпеливом ожидании, как в каком-то странном духовном эксперименте, который они однажды провели и надеялись повторить. Я украдкой взглянул на Мастерса, но его лицо оставалось таким же бесстрастным, как и всегда. Леди Беннинг глянула на меня широко открытыми глазами.

– Мой дорогой, – прошептала она мне, – конечно же, ты брат Агаты Блейк. Дорогая Агата. И ее канарейки… – Ее голос изменился. – Боюсь, что другого джентльмена я не имею удовольствия знать… А теперь, дорогой мальчик, может, ты расскажешь мне, почему вы здесь?

– Почему? – повторил Холлидей. Его голос надломился. Он боролся с приступом гнева и протянул руку в сторону Мэрион Латимер. – Почему? Лучше посмотрите – посмотрите на самих себя! Я терпеть не могу эту муть. Я нормальный здравомыслящий человек, и вы спрашиваете меня, что я здесь делаю и почему пытаюсь прекратить этот бред! Я скажу вам, зачем мы пришли. Мы пришли, чтобы исследовать этот проклятый дом с привидениями. Мы пришли сюда, чтобы схватить за репу это ваше чертово привидение и разнести его на мелкие кусочки раз и навсегда. И клянусь Богом!..

Голос его звенел вызывающе и отдавался эхом, которое все мы слышали. Лицо Мэрион Латимер побелело. Снова стало очень тихо.

– Не дразни их, Дин, – сказала она. – О мой дорогой, не дразни их.

А маленькая старушка только снова пошевелила пальцами, положив ладони на подлокотники кресла, полуприкрыла глаза и кивнула.

– Ты хочешь сказать, что-то побудило тебя прийти сюда, дорогой мальчик?

– Я хочу сказать, что я пришел сюда, потому что, черт возьми, сам так решил.

– И ты хочешь изгнать эту сущность, дорогой мальчик?

– Если вам угодно так это называть, – мрачно ответил он, – то да. Послушайте, только не говорите мне… только не говорите мне, что вы все здесь из-за нее?

– Мы любим тебя, дорогой мальчик.

Воцарилась тишина, в камине вспыхивали маленькие голубые язычки пламени, а дождь мягко шуршал по крыше дома, рассыпая брызги и отдаваясь эхом в его таинственных уголках. Леди Беннинг продолжала голосом, исполненным невыразимой сладости:

– Здесь тебе нечего бояться, дорогой мальчик. Они не могут войти в эту комнату, но другие места им доступны. И что тогда? Они могут овладеть ими. Они овладели твоим братом Джеймсом. Вот почему он застрелился.

– Тетя Энн, вы что, пытаетесь свести меня с ума? – тихо, спокойно и серьезно спросил Холлидей.

– Мы пытаемся спасти тебя, дорогой мальчик.

– Спасибо, – произнес Холлидей. – Это очень любезно с вашей стороны.

Его хриплый голос снова взял неверную ноту. Холлидей оглядел окаменевшие лица.

– Я любила Джеймса, – сказала леди Беннинг, и ее лицо внезапно избороздили морщины. – Он был сильным, но не мог им сопротивляться. Так что они придут за тобой, потому что ты брат Джеймса и ты жив. Джеймс сказал мне об этом, и он не может… Видишь ли, мы здесь для того, чтобы дать ему покой. Не тебе – Джеймсу. И пока эта сущность не будет изгнана, ни ты, ни Джеймс не сможете спать.

Ты пришел сюда сегодня вечером, – продолжала она. – Возможно, это хорошо. В этом круге тебе ничего не грозит. Но сегодня годовщина, вот откуда опасность. Мистер Дарворт сейчас отдыхает. В полночь он пойдет один в маленький каменный домик во дворе и еще до рассвета наведет там порядок. Даже молодой Джозеф не пойдет с ним. Джозеф обладает великими способностями, но и он уязвим. У него нет знаний, необходимых для изгнания нечистой силы. Мы подождем здесь. Возможно, мы встанем в круг, хотя это может только помешать ему. Думаю, мне больше нечего добавить.

Холлидей взглянул на свою невесту.

– Вы обе пришли сюда вместе с Дарвортом? – резко спросил он.

Она слабо улыбнулась ему. Похоже, присутствие Холлидея успокаивало ее, хотя она немного его побаивалась. Она подошла ближе и взяла его за руку.

– Мой дорогой, – сказала она, и в этом буквально проклятом доме ее голос впервые наполнился человеческой интонацией. – Знаешь, ты поднимаешь настроение. Когда я слышу, в какой манере ты тут выражаешься, мне кажется, что это все вокруг меняет. Если мы бесстрашны, то нам нечего бояться.

– Но этот медиум…

Она сжала его руку:

– Дин, я тысячу раз говорила тебе, что мистер Дарворт – не медиум! Да, он экстрасенс. Но он больше интересуется причинами, чем следствиями. – Мэрион Латимер повернулась ко мне и Мастерсу. Она выглядела усталой, но старалась вести себя легко и непринужденно, чуть ли не вызывающе. – Я полагаю, если Дин не знает, то вы что-то знаете об этом. Объясните ему разницу между медиумом и исследователями психики. Такими, как Джозеф и мистер Дарворт.

Мастерс тяжело переступил с ноги на ногу. Он был бесстрастен, но я, хорошо его знавший, смог уловить необычную нотку в медленном, терпеливом, задумчивом тоне его голоса.

– Ну да, мисс, – произнес он. – Исходя из того, что мне известно, могу сказать вам, что я никогда не видел, чтобы мистер Дарворт занимался… манипуляциями. То есть лично.

– Вы знаете мистера Дарворта? – быстро спросила она.

– Ох! Нет, мисс. То есть не совсем так. Но мне не хочется перебивать вас. Вы ведь говорили о том, что…

Несколько озадаченная, она снова посмотрела на Мастерса. Мне стало не по себе. Что он из полиции, было так же очевидно, как если бы у него на спине было это написано, и я подумал, раскусила ли она его. Ее холодный, быстрый взгляд изучающе задержался на его лице, но она отбросила свои догадки.

– Но я же говорила тебе, Дин. Мы, конечно, здесь не одни, тут мистер Дарворт и Джозеф. Какие могут быть возражения… – (Не знаю, что это было. Холлидей что-то пробормотал и дернул головой, тогда как она пыталась добиться от него понимания с деликатной, но очевидной настойчивостью.) – Какие могут быть возражения, – повторила она, расправляя плечи, – но, собственно говоря, Тед и майор тоже здесь.

– Что? Твой брат, – сказал Холлидей, – и старина Физертон? О господи!

– Тед верит в призраки. Будь осторожен, мой дорогой.

– Потому что ты веришь. О, я в этом не сомневаюсь. Я прошел через то же самое в Кембридже в его возрасте. Самый здоровый лейб-гвардеец не застрахован от этого. Мистический аромат благовоний – вокруг атмосфера любви и славы Божьей. Я думаю, в Оксфорде им приходится еще хуже. – Он запнулся. – Но где же, черт возьми, они тогда? Разве не бросают вызов эманациям?

– На самом деле они в маленьком каменном домике, – как можно непринужденней ответила она. – Разжигают камин для мистера Дарворта перед его приходом. Тед разводит огонь. Что не очень хорошо, не так ли? О, мой дорогой, что с тобой?

Холлидей начал расхаживать взад-вперед, так что пламя свечей колебалось в такт его шагам.

– Ладно! – сказал он наконец. – Это напомнило мне, зачем мы пришли. Вы, джентльмены, наверняка захотите осмотреть дом и этот маленький источник зла во дворе…

– Ты собираешься туда выйти?

Его рыжеватые брови поползли вверх.

– Конечно, Мэрион. Я был там прошлой ночью.

– Он сваляет дурака, – полным патоки голосом произнесла леди Беннинг, закрыв глаза. – Но мы будем защищать его, несмотря ни на что. Пусть идет. Мистер Дарворт, дорогой мистер Дарворт, сможет его защитить.

– Пошли, Блейк, – коротко кивнув, сказал Холлидей.

Молодая женщина неуверенно подняла руку, как будто хотела остановить его. Я услышал, как кольца на пальцах леди Беннинг, звякнув, заскребли по подлокотнику кресла, но это было ужасно похоже на звук что-то грызущих за стеной крыс. Маленькое точеное личико мечтательно обратилось к Холлидею – и я увидел, как сильно она его ненавидит.

– Не беспокойте мистера Дарворта, – сказала она. – Уже почти пора.

Холлидей достал фонарик, и мы последовали за ним в холл. Туда вела высокая скрипучая дверь, которую он со скрежетом закрыл за собой, просунув палец в пустое отверстие для ручки. Постояв во влажной густой темноте, мы включили три электрических фонарика. Холлидей посветил сначала мне в лицо, а затем Мастерсу.

– Ну? – сказал он с издевкой. – И что вы теперь думаете о том, через что мне пришлось пройти за последние шесть месяцев?

Щурясь от света, Мастерс снова надел шляпу.

– Ну, мистер Холлидей, – начал он, тщательно подбирая слова, – если вы отведете нас в какое-нибудь другое место, где нас никто не сможет подслушать, я, пожалуй, кое-что смогу вам рассказать. По крайней мере, то немногое, что мне известно. Сейчас я еще больше благодарен за то, что вы взяли меня сюда. – Он улыбнулся.

Судя по тому, что мы могли видеть, холл был еще более пустым, чем комната перед ним. Пол в нем был выложен каменными плитами, поверх которых когда-то лежал узорный паркет, но его давно растащили, как и деревянные панели со стен. Теперь это был мрачный квадратный склеп с громоздкой лестницей в дальнем конце и тремя высокими дверями по обе стороны. В луче света пробежала крыса и исчезла под лестницей – мы услышали, как прошуршали ее лапки. Мастерс двинулся вперед, направляя фонарик под ноги перед собой. Я и Холлидей последовали за ним, стараясь ступать как можно тише.

– Чувствуешь? – прошептал мне Холлидей, и я кивнул. Я понимал, что он имел в виду. Если вы когда-нибудь плавали под водой и, задержавшись в глубине, внезапно испытывали страх, что больше никогда не всплывете на поверхность, то вы поймете это состояние.

– Не стоит, – сказал Холлидей, – нам не стоит разъединяться.

Тем временем Мастерс, опередив нас, подкрадывался к лестнице. Затем он остановился как вкопанный возле одной из торчащих над каменным полом плит и уставился на нее. В мерцающем свете вырисовывалась его широкоплечая фигура в чопорном котелке. Наклонившись, он опустился на одно колено. Мы услышали, как он что-то пробурчал.

На нескольких каменных плитах рядом с лестницей, покрытых темноватыми пятнами, пыли не было. Мастерс протянул руку и поднял одну из них. Оказалось, что это была маленькая дверца в погреб под лестницей. При этом изнутри доносилась крысиная беготня. Несколько крыс выскочили наружу – одна из них перепрыгнула через ступню Мастерса, но он так и остался стоять на колене. Когда он посветил фонариком в маленькое грязное пространство под собой, луч отразился на его блестящем ботинке.

Я почувствовал удушье от влажного затхлого воздуха, а Мастерс уставился на меня и хрипло сказал:

– Все в порядке, сэр. Все хорошо. Это всего лишь кошка. Да, сэр. Кошка. С перерезанным горлом.

Холлидей отпрянул назад. Я наклонился через плечо Мастерса и направил свой фонарик внутрь. Кошку убили совсем недавно, и она лежала на спине, так что было видно, что шея у нее проткнута насквозь. Это была черная кошка, тощая и грязная, окоченевшая после агонии, уже скукоженная, с полузакрытыми глазами, похожими на пуговицы. Возле нее шныряли крысы.

– Я начинаю думать, мистер Блейк, – сказал Мастерс, потирая подбородок, – что, возможно, в этом доме все-таки водится нечто вроде дьявола.

Со сдержанным отвращением он снова захлопнул дверцу и встал.

– Но кому же это?.. – Холлидей оглянулся через плечо. – Ох! Вот именно. Кому же это понадобилось? И почему? Что это – проявление бессмысленной жестокости или на то была причина? А, мистер Блейк?

– Я подумал о загадочном мистере Дарворте, – произнес я. – Кажется, нам собирались рассказать кое-что о нем. Кстати, где он?

– Тихо! – поднял руку Мастерс.

До нас донеслись чьи-то голоса и звук шагов. Голоса были явно человеческие; но эхо в этом каменном лабиринте было таким, что они, казалось, отражались от стен и шелестели прямо у вас за спиной. Сначала раздалось хриплое бормотание, в котором мы смогли разобрать отдельные слова:

«Верь в эту чепуху, не верь… все равно… выглядишь форменным дураком… Вроде того…»

«Вот именно, в том-то и дело! – Второй голос был на тон ниже, беззаботней и живей. – Непонятно, почему так себя чувствуешь. Послушайте, разве я похож на какого-нибудь размазню, которого можно одурачить и загипнотизировать? Смешно этого бояться. Надо верить себе! Нам дана современная психология…»

Шаги доносились из-за низкой арки в задней части холла. Я увидел огонек свечи, зажатой в чьей-то руке, – на миг высветился коридор с кирпичным полом, затем кто-то вошел в холл. Увидев нас, человек отпрянул, наткнувшись на шедшего следом. Даже на расстоянии чувствовалось, что он потрясен. Свеча в его руке осветила приоткрывшийся рот и зубы.

– О боже… – раздался тихий голос.

И буднично, слегка приправленным злостью тоном Холлидей бросил в ответ:

– Не пугайся так, Тед. Это всего лишь мы.

Выставив вперед свечу, тот, кого назвали Тедом, устремил взгляд в нашу сторону. Он был очень молод. Огонек свечи обозначил сначала аккуратный итонский галстук, затем неуверенный подбородок, начатки светлых усов, едва заметный квадратный абрис лица. Его пальто и шляпа промокли насквозь.

– Чем пытаться напугать такого парня, как я, ты бы почаще включал мозги, Дин! – огрызнулся он. – Тьфу! Я хочу сказать: не годится шастать в таком месте и… и… – Он дышал со свистом, как после бега.

– Кто, черт возьми, эти люди? – прохрипел спутник Теда, вышедший из-за его спины.

Мы машинально направили на новое лицо три луча – человек выругался, щурясь от света, и мы опустили фонарики. За спинами этих двоих маячил кто-то третий – малорослый, худенький и рыжеволосый.

– Добрый вечер, майор Физертон, – поздоровался Холлидей. – Как я уже сказал, вам нечего беспокоиться. Похоже, я приобрел незавидное свойство заставлять всех встречных шарахаться от меня почище кроликов. – Его голос зазвенел. – Из-за моей физиономии, что ли? Раньше никому и в голову не приходили все эти ужасы, но стоило спутаться с Дарвортом, как понеслось…

– Черт подери, сэр, кто сказал, что я испугался? – возразил стоявший рядом с Тэдом. – Мне нравится ваша инфернальная дерзость. Кто сказал, что я испугался, сэр? Более того, повторю вам, как буду повторять всем встречным-поперечным, что я надеюсь остаться человеком благоразумным и что мои мотивы не будут ложно истолкованы и не станут предметом насмешек только потому, что я нахожусь… короче, потому, что я здесь. – Он кашлянул.

Голос во мраке звучал как анонимное письмо в «Таймс». Дородный спутник Теда слегка отклонился назад. Бросив на него короткий взгляд, я по изборожденным прожилками щекам и мертвенно-бледным глазам мог себе представить подержанного мачо в его былом величии, галантного кавалера восьмидесятых, затянутого в свой вечерний сюртук, как в корсет.

– Я тут только ревматизм подхвачу, – почти жалобно заметил он. – Кроме того, леди Беннинг попросила меня помочь, что еще оставалось человеку чести?

– Да уж, – произнес Холлидей и глубоко вздохнул. – Ну, мы тоже видели леди Беннинг. Я и мои друзья, как и вы, будем ждать появления призрака. А теперь мы собираемся взглянуть вон на тот маленький домишко.

– Не получится, – сказал Тед Латимер.

Юноша был похож на фанатика. На его губах застыла улыбка, как будто лицевые мышцы перестали ему подчиняться.

– Говорю же, не получится! – повторил он. – Мы только что отвели туда мистера Дарворта. Он попросил нас уйти. Он начал свое бдение. Кроме того, вы бы не осмелились при всем желании… Сейчас это слишком опасно. Они скоро выйдут. Должно быть… – его худое, с острыми чертами лицо, столь похожее на лицо его сестры, нетерпеливо склонилось над наручными часами, – да. Да, сейчас, пять минут первого.

– Проклятье, – сказал Мастерс.

Слово прозвучало неожиданно, как будто его вытряхнули из Мастерса. Он сделал шаг вперед, и прогнившие половицы в задней части зала, где на каменных плитах еще остались куски паркета, заскрипели под его ногами. Помню, я подумал с той тупой сосредоточенностью, с которой фиксируешь в такие моменты что-нибудь тривиальное, что остальная часть паркета, вероятно, состояла из ценных пород дерева. Помню высунутую далеко из рукава грязную руку Теда Латимера с заляпанными стеарином костяшками пальцев. Помню эту бесцветную фигуру рыжеволосого юноши – на заднем плане, расплывчатую в свете свечей, – он приглаживал волосы и почесывал лицо словно в какой-то необъяснимой ужасной пантомиме…

Именно к нему обратился Тед Латимер. Пламя свечи качнулось, трепеща и потрескивая. Он вдруг словно замер.

– Нам лучше пойти в гостиную, верно? – сказал Тед. – В гостиную, где безопасно и куда они не могут проникнуть, не так ли?

– Да, я полагаю, что так, – ответил бесцветный голос. – Во всяком случае, это то, что мне дали понять. Ты же знаешь, я никогда их не вижу.

Это и был Джозеф, чье имя фантастически не соответствовало его внешности и чье унылое веснушчатое лицо выражало полное безразличие. Свеча снова замигала, и тени поглотили его.

– Ты понял? – спросил Тед.

– Чудовищно! – вдруг ни с того ни с сего воскликнул майор Физертон.

Холлидей шагнул вперед.

– Пойдем, Блейк, – сказал он мне, – надо нам взглянуть на это место.

Мастерс последовал за нами.

– Я же сказал, они уже вышли! – воскликнул Тед. – Им это не понравится. Они собираются вместе, и они опасны.

Майор Физертон заявил, что, как джентльмен и спортсмен, он считает своим долгом сопровождать нас, чтобы обеспечить безопасность. Резко остановившись, Холлидей по-шутовски отдал ему честь и рассмеялся. Но Тед Латимер мрачно коснулся руки майора, и тот позволил увести себя в переднюю часть зала. Теперь они все пришли в движение: величаво-вальяжный майор, суетливый Тед и заторможенный, невозмутимо-послушный Джозеф. Наши фонари следовали за этой маленькой процессией, и кромешная тьма окружала нас, как вода; я повернул к маленькому высветленному проходу, который вел туда, где лил дождь…

– Берегись! – сказал Мастерс и прыгнул, чтобы оттащить Холлидея в сторону.

Что-то выпало из темноты. Я услышал треск – чей-то фонарик взметнулся и исчез; и, пока вибрация сверлила мне уши, я увидел, как Тед Латимер обернулся с вытаращенными глазами, высоко подняв свечу.

Глава четвертая

В луче моего электрического фонарика я увидел Холлидея, сидящего у нас под ногами, – он упирался откинутыми назад руками в каменные плиты пола и выглядел ошеломленным. Мастерс, на мгновение направив на него луч своего фонарика, перевел его затем прямо вверх, словно прожектором осветив лестницу, перила, лестничную площадку непосредственно над нами. Везде было пусто.

Затем Мастерс обратился к застывшей троице.

– Никто не пострадал, – сурово сказал он. – Вам всем лучше пройти в гостиную. И поторопитесь. Если леди встревожены, передайте им, что мы присоединимся к ним через пять минут.

Никто не стал возражать, и все вернулись в гостиную, со скрипом закрыв за собой дверь.

Затем Мастерс хохотнул:

– Это их добило. Крутые ребята, ничего не скажешь. Поверьте, сэр, – добавил инспектор несколько снисходительно, – во всей этой истории это один из самых старых-престарых трюков. Тут и говорить не о чем. Боже ты мой! Теперь вы можете расслабиться, мистер Холлидей. Я держу призрака. Он у меня в руках.

– Послушайте, – сказал Холлидей, сдвинув шляпу на затылок, – что, черт возьми, все-таки произошло? – Его голос звучал спокойно, но плечо дергалось, а глаза блуждали. – Я стоял там. И тут что-то выбило фонарик у меня из рук – я держал его кончиками пальцев. Похоже, – ощупал себя он, не вставая, – похоже, у меня онемело запястье. Что-то ударилось об пол, что-то упало сверху – бах! Ха. Ха-ха. Возможно, это забавно, но будь я проклят, если хоть что-то вижу. Мне нужно выпить. О-хо-хо.

Мастерс, все еще посмеиваясь, направил луч на пол. В нескольких футах от Холлидея лежал разбитый сосуд, такой тяжелый, что осколки не разлетелись, а валялись рядом, и треть его осталась целой. Это была почерневшая от времени емкость, выточенная из сероватого камня, нечто вроде вазы, около трех футов длиной и десяти дюймов высотой, в которой, должно быть, когда-то держали цветы. Смешок Мастерса оборвался, и он уставился на Холлидея.

– Эта штуковина… – сказал он. – Боже мой, для этой штуковины ваша голова… не крепче апельсина. Вы не представляете, как вам повезло, сэр. Конечно, вы тут ни при чем. Они в вас не целились, они тут не для этого! Это не входило в их планы. Но на фут или два левее…

– Они? – поднимаясь, повторил Холлидей. – Кого вы имеете в виду?

– Я имею в виду Дарворта и юного Джозефа, вот кого. Они только хотели показать, что силы, злые силы, выходят из-под контроля, сражаются с нами и бросают в вас эту каменную штуковину, потому что вы настояли на том, чтобы прийти сюда. Во всяком случае, это предназначалось кому-то из нас… Это верно. Ищите. Выше. Да, эта штука упала с верхней площадки лестницы…

Ноги у Холлидея оказались не такими сильными, как он думал. Он нелепо стоял на коленях, затем в приступе ярости поднялся.

– Дарворт? Послушайте, друг мой, вы хотите сказать, что эта свинья стояла там… – он указал пальцем, – на лестничной площадке – и уронила?..

– Спокойно, мистер Холлидей. Не повышайте голоса, пожалуйста, ни в коем случае. Я не сомневаюсь, что мистер Дарворт там, где они его оставили. Именно так. На лестничной площадке никого нет. Это был тот самый малыш Джозеф.

– Мастерс, я готов поклясться, что это не так, – сказал я. – Так получилось, что я все это время держал его в поле зрения. Кроме того, он не смог бы…

Инспектор кивнул. Казалось, он обладал бесконечным терпением.

– А? Дошло? Это часть фокуса. Я не совсем тот, кого вы могли бы назвать образованным человеком, джентльмены, – с видом арбитра он сделал широкий жест рукой, – но этот трюк… ну, он старый. Джайлс Шарп, Вудстокский дворец, 1649 год. Энн Робинсон, Воксхолл, 1772 год. Все это есть в моих папках. Один джентльмен из Британского музея был очень любезен. Я всего за минуту расскажу вам, как они это делали. Извините меня.

Заботливый, как стюард, он достал из заднего кармана дешевую стальную фляжку, тщательно отполированную.

– Вот, попробуйте, мистер Холлидей. Сам я не любитель, но всегда беру ее с собой, когда решаю вопросы подобного рода. Считаю, что это полезно. А? Я имею в виду для других. У моей жены была подруга, которая обычно посещала медиума в Кенсингтоне…

Холлидей прислонился к перилам лестницы и ухмыльнулся. Он все еще был бледен, но чувствовалось, что с него каким-то образом свалилась огромная тяжесть.

– Давай, свинья, – резко сказал он, вглядываясь во тьму над собой. – Продолжай в том же духе, черт бы тебя побрал. Бросай еще. – Он потряс кулаком. – Теперь, когда я знаю, что это трюк, мне все равно, что ты будешь делать. Вот чего я боялся: что на самом деле все не так. Спасибо, Мастерс. Я не хуже подруги вашей жены, но это был самый настоящий вызов… Вопрос в том, что нам теперь делать?

Мастерс жестом пригласил нас следовать за ним, и мы прошли по скрипучим половицам в затхлый мрак коридора. Фонарик Холлидея был разбит, и я предложил ему свой, но он отказался его взять.

– Смотрите в оба, нет ли еще ловушек, – тихо проскрипел инспектор. – Они могут весь дом превратить в западню… Дарворт и компания затеяли какую-то игру. Они намереваются устроить шоу, причем по не совсем понятной причине. Я хочу выяснить, в чем тут дело, но не хочу нарываться на Дарворта, – он мотнул головой, – где-то там. Хорошо бы убедиться, что он не покинет своего поста, и в то же время присмотреть за этим парнем. Кхе-кхе… Хух…

Его фонарик освещал нам путь. Проход был узким, но очень длинным и укреплен тяжелыми балками. По обе стороны – с полдюжины дверей, расположенных рядом с зарешеченными окнами, которые, очевидно, вели во внутренние помещения. Я попытался представить себе их назначение в середине семнадцатого века, когда был построен этот дом, и потом вспомнил. Это были, конечно, складские помещения купца.

Заглянув сквозь одну из решеток, я увидел что-то вроде заброшенной камеры (возможно, это была контора), на полу которой валялись забытые дрова для топки. Мне смутно представились крапчатый фарфор, муслин из Мекки, тросточки и табакерки, что любопытно, поскольку я вроде бы не читал об этих вещах. Образы возникли внезапно, смешавшись с душным тревожным воздухом. Там не было ни форм, ни лиц – только предметы роскоши, – хотя казалось, что кто-то без устали расхаживает взад-вперед по кирпичному полу. Я проклинал себя за то, что от плохого воздуха у меня кружилась голова. И, глядя на стены в подтеках, задавался вопросом, почему это место названо Чумным двором.

– Привет! – сказал Мастерс, и я резко затормозил за спиной Холлидея.

Мастерс добрался до двери в конце коридора и выглянул наружу. Дождь теперь едва моросил. Справа от нас проход поменьше вел в черный кроличий садок с котлами и выгоревшими печами. Другая дверь вела во двор. Направив фонарь вверх, Мастерс указал на маленький ржавый колокол, вставленный в железный цилиндр размером с котелок от шляпы.

Он висел на низкой крыше как раз над дверью во двор. Поскольку мне он показался всего лишь средством домашней связи из старых времен, я не нашел в этом ничего странного, пока Мастерс не направил луч фонарика чуть правее, указав, куда смотреть. Сбоку от колокола тянулась тонкая проволока, явно новая – она слабо поблескивала.

– Опять трюки? – спросил Холлидей после паузы. – Да. Это и в самом деле проволока. Она идет… сюда, вниз по стене, через это окно, во двор. Это что, еще один фокус?

– Не прикасайтесь! – сказал Мастерс, когда Холлидей протянул к проволоке руку. Он вгляделся в темноту. Прохладный ветер принес запах гнили. – Не хочу привлекать внимание нашего друга, но мне придется рискнуть и посветить фонариком. Да… Проволока выходит наружу, опускается и тянется по земле к маленькому каменному домику. Хм-хм. Что ж…

Вместе с ним мы вглядывались во тьму двора. Дождь перестал – слышались лишь какое-то слабое журчание, шорохи в водосточных трубах и мрачное кап-кап-кап совсем рядом с нами, но со двора еще доносились странные звуки, будто дождь подшучивал над нами. Я почти ничего не мог разглядеть, поскольку небо было затянуто тучами, к тому же силуэты зданий за стеной, огораживающей большую территорию, заслоняли его. Маленький каменный домик находился примерно в сорока ярдах от нас. Единственным источником света было слабое мерцание, пробивавшееся сквозь решетки расположенных под крышей маленьких амбразур, по своим размерам действительно едва ли могущих называться окнами. Он стоял одиноко, рядом с ним росло кривое дерево.

Огонек в доме снова замерцал, зловеще качнулся, словно приглашая в гости, и потух. Пропитанный дождем грязный двор был полон шепота и шебуршения, словно в нем кишели крысы.

Холлидей поежился, будто ему стало холодно.

– Простите мое невежество, – сказал он. – Все это можно принять за чье-то отличное развлечение, но в нем нет никакого смысла. Кошка с перерезанным горлом. Колокольчики с прикрепленной к ним проволокой. Тридцать с лишним фунтов каменной урны для цветов, которую бросает в тебя некто, кого нет. Я, как тот тип из министерства волокиты[2], хочу знать истину. Кроме того, готов поклясться, что в этом инциденте что-то все же было…

– Проволока на колокольчике, вероятно, ничего не значит, – отозвался я. – Это слишком очевидно. Возможно, Дарворт договорился с остальными, что это будет чем-то вроде сигнала на случай, если…

– Да. Именно. На случай чего? – пробормотал Мастерс. Он быстро взглянул направо, как будто что-то услышал. – Ах, как жаль, что я этого не знал! Жаль, что я не был готов. За ними обоими нужен глаз да глаз, и (извините меня) вы, джентльмены, не очень-то разбираетесь в этих фокусах… Только между нами и по секрету: я бы отдал месячное жалованье, чтобы взять Дарворта с поличным.

– Вы убежденный противник Дарворта, верно? – спросил Холлидей, с любопытством глядя на него. Тон Мастерса не допускал иных толкований. – Но почему? Вам же известно, что вы ничего не можете с ним сделать. То есть вы сами мне сказали, что он не гадалка с Джерард-стрит, бьющая в бубен за одну гинею. Если человек хочет заняться психическими исследованиями или попробовать провести спиритический сеанс для своих друзей в собственном доме, это его право. Тут нечего разоблачать…

– Хм. Это так, – согласился Мастерс. – При этом мистер Дарворт обладает недюжинным умом. Вы слышали, что сказала мисс Латимер. Он не ввязывается в это дело. Он не более чем исследователь психики. Он старается быть лишь покровителем домашнего медиума. Тогда, если что-нибудь случается… это означает, что его обманул мошенник, и в глазах одураченной публики, которой он подсунул своего медиума, он остается честным и незапятнанным. И получает от своего медиума деньги. И готов все повторять сначала. А теперь, как мужчина мужчине, мистер Холлидей, скажите! Леди Беннинг – богатая женщина, не так ли?

– Да.

– А мисс Латимер?

– Думаю, что да. Если это то, что ему нужно… – огрызнулся Холлидей, но затем одернул себя и продолжил: – Если это то, что ему нужно, я выпишу ему чек на пять тысяч в тот же миг, когда он согласится убраться. – Холлидей явно собирался сказать нечто иное.

– Он не стал бы заниматься этим делом. Только не он. Но вы же видите, что это шанс, ниспосланный небесами. Вот если он попытается что-нибудь сделать сам, этой ночью – притом не зная, что я здесь, – ха! – Мастерс выразительно хмыкнул. – Более того, этот парнишка меня не знает. Я никогда раньше не видел нашего друга Джозефа. Извините меня, джентльмены. Я лишь на минуту, но я хочу… гм… сходить на разведку. Стойте здесь, пока я не вернусь.

Прежде чем мы успели хоть что-то сказать, он спустился по трем ступенькам во двор и исчез. Хотя Мастерс был грузным мужчиной, он не производил ни малейшего звука. То есть двигался совершенно бесшумно, пока (примерно десять секунд спустя) под его ногой не хлюпнула грязь, что заставило его остановиться.

Далеко в правом углу двора показался луч фонарика. Мы молча наблюдали за ним под мягкий шелест снова заморосившего дождя – этот луч резко контрастировал с уродливым, провокационным красноватым мерцанием, танцующим в оконцах каменного дома. Фонарик ровно светил в землю. Затем он трижды быстро мигнул, выключился, снова вспыхнул после паузы на более продолжительное время и погас.

Холлидей собирался что-то сказать, и я подтолкнул его локтем. Спустя несколько секунд с того места, где, по моим расчетам, находился Мастерс, в ответ последовало несколько таких же вспышек, показавшихся особенно таинственными среди шорохов и всплесков.

Потом что-то прошуршало в темноте, и перед нами на ступеньках снова появилась фигура Мастерса. Он тяжело дышал.

– Это был условный сигнал? – спросил я.

– Да, от одного из наших людей. Я ответил ему. Это код, ошибки быть не могло. А вот и он сам, – сказал Мастерс ровным голосом.

– Добрый вечер, сэр, – прошептал кто-то у подножия лестницы. – Я так и думал, что это вы.

Мастерс проводил его в коридор. При свете стало видно, что это худощавый, жилистый, нервный молодой человек с интеллигентным лицом, которое поражало своей студенческой серьезностью. Поля его промокшей шляпы нелепо обвисли, и он вытирал лицо носовым платком.

– Привет, – проворчал Мастерс, – так это ты, Берт? Ха. Джентльмены, это детектив-сержант Макдоннелл. Он выполняет ту же работу, что и я раньше. – В голосе Мастерса зазвучали снисходительные нотки. – Берт – выпускник университета, один из наших новых людей. Возможно, вы видели его имя в газете – он ищет тот потерянный кинжал. Ну что, Берт? – резко повернулся он к молодому детективу. – Что ты думаешь обо всем этом?

– У меня одни лишь догадки, сэр, – почтительно ответил тот. Продолжая вытирать лицо, он, прищурившись, посмотрел на инспектора. – Сейчас расскажу. Я два часа пробыл там под этим отвратительным дождем. Я… я полагаю, мне не нужно говорить вам, сэр, что этот ваш… ваш bête noir[3] Дарворт находится где-то там?

– Ну тогда, – буркнул Мастерс, – ну тогда если ты хочешь повышения, мой мальчик, то держись старших. А? – После этого несколько загадочного заявления он немного помолчал и продолжил: – Степли сказал мне, что тебя послали навести справки о Дарворте еще несколько месяцев назад, и когда я услышал, что ты расследуешь это дело с кинжалом…

– Это вы в точку, сэр.

Мастерс пристально посмотрел на него:

– Ага. Ага. Ты можешь мне пригодиться, мой мальчик. У меня есть для тебя работа. Но сначала мне нужны факты, и как можно скорее. Ты видел маленький каменный домик, а? Какая там планировка?

– Одна довольно просторная комната, продолговатая, каменные стены, кирпичный пол. Внутренняя поверхность крыши образует потолок. В середине каждой стороны, высоко вверху, по четыре маленьких зарешеченных оконца. Дверь находится под окном, которое можно видеть отсюда…

– Есть какой-нибудь выход, кроме двери?

– Нет, сэр.

– Я имею в виду, может ли человек выбраться… тайно?

– Ни за что, сэр. То есть я так не думаю. Кроме того, он и в дверь не выйдет. Дверь заперта на висячий замок. Дарворт сам попросил запереть ее снаружи.

– Это ничего не значит. Да, это такой фокус-покус. Жаль, что я не могу заглянуть внутрь. А как насчет дымохода?

– Я изучил все это, – ответил Макдоннелл. Он старался скрыть, что ему холодно и его пробирает дрожь. – В дымоходе, как раз над камином, железная решетка. Решетки на окнах плотно вделаны в камень, и в щель даже карандаш не просунуть. Кроме того, я слышал, как Дарворт внутри задвинул засов на двери. Извините меня, сэр. Судя по вашим вопросам, мы думаем об одном и том же.

– О том, что Дарворт попытается выбраться?

– Нет, сэр, – тихо ответил Макдоннелл. – О том, что кто-то или что-то попытается проникнуть внутрь.

Инстинктивно мы все повернулись, чтобы посмотреть на неказистый маленький домик в темноте, за оконцами которого мерцал отсвет разожженного в камине пламени. Он наполнял собой маленькое – едва ли в квадратный фут – оконце, забранное четко прорисованными поперечными железными прутьями. И в этом же оконце на мгновение показался силуэт головы. Казалось, что человек выглядывает из-за решетки наружу.

Меня вдруг как бы без всякой причины охватил ужас, и ноги стали ватными. Вроде бы Дарворт, будь он высоким мужчиной, вполне мог бы встать на стул и выглянуть в оконце. Но четкий силуэт головы двигался медленно, как будто у человека болела шея…

Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь, кроме меня, видел это, поскольку отблеск пламени угас, а Мастерс в этот момент что-то резко выговаривал Макдоннеллу. Я не все уловил, но это была выволочка слабаку, на которого произвели впечатление эти дурацкие фокусы.

– Прошу прощения, сэр. – Макдоннелл по-прежнему держался с почтением, но похоже, что тон его голоса возымел некоторый эффект. – Хотите услышать мою историю? О том, почему я здесь?

– Давай, – сухо произнес Мастерс. – Только отойдем подальше отсюда. Я поверю тебе на слово, что он заперт на висячий замок. То есть через минуту я пойду и посмотрю сам. Хм, не пойми меня неправильно, дружище.

Макдоннелл провел нас чуть вглубь коридора, наугад осветил фонариком дверь и жестом пригласил войти. Это была часть старинной кухни. Он снял свою бесформенную шляпу и закурил сигарету. Острый взгляд его зеленоватых глаз скользнул поверх пламени спички по мне и Холлидею.

– С ними все в порядке, – сказал Мастерс, не представив нас.

– Это произошло, – отрывисто продолжал Макдоннелл, – всего неделю назад, вечером, и это был первый реальный прогресс, которого я добился. Видите ли, в июле прошлого года меня послали навести справки о Дарворте, но я ничего не раздобыл. Может, он и самозванец…

– Все это нам известно.

– Да, сэр. – Макдоннелл чуть помедлил. – Но меня все это очаровало. Особенно Дарворт. Думаю, вы знаете, как это бывает, инспектор. Я потратил кучу времени, собирая информацию о Дарворте, осматривал дом и даже расспрашивал людей – тех, кого я когда-то знал. Но они ничем не могли мне помочь. Дарворт разговаривал по поводу психических исследований только в узком, замкнутом кругу. Кстати, все там были до неприличия богаты. И несколько моих друзей, которые знали его и говорили, что он полное ничтожество, даже не подозревали, что он интересовался спиритизмом. Так что можете себе представить, как это было…

Я почти забыл об этих делах, – продолжал он, – когда случайно столкнулся с парнем, которого знал по школе, моим довольно хорошим приятелем. Я давно его не видел. Мы пошли на ланч, и он сразу же начал болтать о спиритизме. Латимер, его зовут Тед Латимер. Еще в школе Тед имел склонность к таким вещам, хотя ничего особо мистического в нем не было – он был прекрасным центральным нападающим; лучше, чем он, я не встречал. Но когда Латимеру было пятнадцать, ему попалась в руки одна из не очень-то полезных книг Конан Дойла, и он пытался вводить себя в транс. Моим, как и вашим, хобби была салонная магия, так что, пожалуй, именно таким образом… Извините. Когда я встретил его на прошлой неделе, он просто набросился на меня. Принялся рассказывать об удивительном медиуме, которого открыл его друг, и этим другом был Дарворт. Так вот, я не сообщил ему, что служу в полиции. Почему я потом и чувствовал себя довольно паршиво – в некотором смысле это было подло с моей стороны, но я хотел увидеть Дарворта в действии. В общем, я начал спорить с ним и спросил, могу ли встретиться с этим образцом доблести. Он сказал, что Дарворт обычно не встречается с посторонними людьми – не хочет, чтобы они знали о его интересах, и все такое. Но следующим вечером Дарворт собирался присутствовать на небольшом ужине, который устраивал друг тетушки Теда по фамилии Физертон. Тед сказал, что попробует добиться, чтобы меня пригласили. И вот неделю назад, вечером, я попал на…

Кончик сигареты Макдоннелла вспыхнул на мгновение и припогас. Сержант выглядел на удивление растерянным.

– Продолжай. Ты имеешь в виду сеанс?.. – сказал Мастерс.

– О нет. Ничего подобного. Медиума там не было. Это мне кое-что напоминает, сэр. По-моему, этот идиот Джозеф чисто дарвортская выдумка – как это называется? – ширма. Этот маленький дьявол действует мне на нервы, но я не верю, что он понимает суть происходящего с ним. Я думаю, что его трансы – это наркотические трансы, вызванные Дарвортом, но, возможно, этот идиот действительно считает себя медиумом. Он просто марионетка, готовая принимать на себя любые нападки, тогда как Дарворт ведет свою собственную игру.

Мастерс тяжело кивнул:

– А! Здорово, мой мальчик. Если это правда, то это что-то осязаемое, что можно использовать против нашего героя. Что касается наркотиков… Ладно, продолжай!

– Минутку, сержант, – встрял я. – Из того, что вы говорили несколько минут назад о том доме во дворе, можно было понять, что вы убеждены в наличии там чего-то особенного, действительно сверхъестественного. По крайней мере, так считал и инспектор.

Огонек сигареты Макдоннелла замер во мраке, затем разгорелся, замигал и снова погас.

– Это то, что я и хотел объяснить, сэр, – сказал сержант. – Я не говорил, что это было нечто сверхъестественное. Но я действительно утверждаю, что кто-то охотится на Дарворта. Это столь же очевидно, сколь и непонятно. И позвольте добавить… У этого майора Физертона – полагаю, вы знаете, что он здесь сегодня вечером, – квартира на Пикадилли. Конечно, в ней нет никаких призраков – он гордится своей модерновой обстановкой, но все время продолжает рассказывать анекдоты о том, насколько по-другому и насколько лучше все было во времена короля Эдуарда. Тут присутствовало шестеро: Дарворт, Тед Латимер, сестра Теда Мэрион, наша давняя знакомая леди Беннинг, майор и я. У меня сложилось впечатление…

– Послушай, Берт, – едва ли не с возмущением перебил его Мастерс, – хотел бы я знать, какого рода отчеты ты составляешь? Это не факты. Кому нужны твои дурацкие впечатления – почему мы должны попусту терять время на холоде, слушая твой лепет!

– А почему бы и нет, – внезапно сказал Холлидей. (Я слышал его участившееся дыхание.) – Именно это нам и нужно. Пожалуйста, продолжайте свой лепет, мистер Макдоннелл.

Помолчав, Макдоннелл слегка поклонился в полумраке. Не знаю, почему это показалось мне чем-то фантастическим, таким же фантастическим, как и пятна света на полу от наших фонариков. Но Макдоннелл, казалось, был настороже.

– Да, сэр. У меня сложилось впечатление, что Дарворт был более чем заинтересован в мисс Латимер и что все остальные, включая саму мисс Латимер, совершенно не осознавали этого. Он никогда не позволял себе ничего откровенного – такова была его манера держаться, – и в нем есть нечто такое, что, на мой взгляд, производит неизгладимое впечатление; других таких персон я не встречал. Но все были слишком увлечены, чтобы заметить это.

Тут Мастерс кашлянул, кашлянул с протяжным «хурррр!», но молодой человек не обратил на это внимания.

– Все они были вежливы со мной, но дали ясно понять, что я вне круга посвященных, а леди Беннинг продолжала смотреть на Теда как-то странно, то есть хуже, чем просто с неприязнью. Потом Тед несколько раз что-то сболтнул – вот так я мало-помалу и догадался, что сегодня вечером здесь будет некое сборище. Они заткнули ему рот, а потом мы все перешли в гостиную, чувствуя себя довольно неуютно. А Дарворт…

Воспоминание о силуэте в освещенном красным отблеском оконце продолжало преследовать меня, так что этот силуэт мерещился мне повсюду в темноте. Не в силах отогнать это видение, я спросил:

– Дарворт высокий мужчина? Как он выглядит?

– Как… как шикарный психиатр, – ответил Макдоннелл. – Выглядит и говорит как один из них… Боже, как же мне не нравился этот человек! Извините меня, сэр. – Он одернул себя. – Видите ли, он – положительная величина. Либо вы подпадаете под его чары, либо он поворачивается к вам спиной, притом так нагло, что хочется дать ему в челюсть. Может, это из-за его собственнического отношения ко всем женщинам, из-за того, как он касается их рук или наклоняется к ним… И мне говорили, что у него их было предостаточно… Да, сэр, он высокий. У него небольшая каштановая шелковистая бородка и какая-то отчужденная улыбка, и он упитанный…

– Я знаю, – сказал Холлидей.

– Да… В общем, мы перешли в другую комнату и попытались поддержать светскую беседу о каких-то ужасных картинах новой школы, которые майор купил по настоянию леди Беннинг. Он смутился, поскольку было совершенно ясно, что он их терпеть не может, но полагаю, что он полностью под каблуком у леди Беннинг, как и она под каблуком у Дарворта. Что ж, вскоре, несмотря на мое присутствие, им захотелось устроить сеанс спиритизма, и после короткой дискуссии они убедили Дарворта попробовать автоматическое письмо. Так вот, это и есть фикция, которую, думаю, невозможно разоблачить, иначе бы Дарворт и пальцем не пошевелил. Сначала он прочитал лекцию, чтобы настроить всех на нужный лад, и, честно сказать, если бы я не держал себя в руках, то и мне стало бы страшно оказаться в темноте. Нет, я не шучу!

Макдоннелл повернулся к Мастерсу:

– Все это прозвучало у него так спокойно, так внятно и убедительно, так ловко было увязано с реальной и мнимой наукой… Единственным источником света в комнате был огонь в камине. Мы образовали круг, и Дарворт с карандашом и листом бумаги сел на некотором расстоянии, за маленький круглый столик. Мисс Латимер поиграла на пианино, а затем присоединилась к нам. Неудивительно, что все были крайне возбуждены. До такого состояния довел их Дарворт. Казалось, он получал от этого удовольствие, и последнее, что я заметил перед тем, как погас свет, была его самодовольная ухмылка. Я сидел лицом к нему. Что касается света от камина, то наши тени отрезали Дарворта от нас. Все, что я мог видеть, – это его макушка, он откинул голову на узкую спинку высокого стула, и еще отблеск пламени камина на стене прямо за его спиной. Над ним – мне было хорошо видно – висела большая картина, изображавшая обнаженную женщину зеленого цвета, раскинувшую свои конечности под ужасными острыми углами. Все это шевелилось от колеблющегося пламени камина. Мы нервничали. Пожилая леди стонала и что-то бормотала о каком-то Джеймсе. Вскоре в комнате стало как будто холоднее. У меня был дикий порыв вскочить и закричать, потому что я присутствовал на многих сеансах, но никогда еще не испытывал ничего подобного. Затем я увидел, как голова Дарворта трясется над спинкой стула. Его карандаш начал елозить по бумаге, а голова все еще продолжала трястись. Было очень тихо; только это ужасное движение его головы и шорох карандаша, который теперь описывал круги по бумаге. Прошло минут двадцать-тридцать – я не знаю сколько, – когда Тед встал и включил свет. Это было невозможно больше терпеть, и раздался чей-то крик… Мы посмотрели на Дарворта, и когда мои глаза привыкли к свету, я рванулся к нему. Маленький столик был опрокинут. Дарворт напряженно откинулся на спинку стула с листом бумаги в руке, и лицо его позеленело. Говорю вам, лицо этого шарлатана было точно такого же цвета, как и женщина на проклятой картине, висевшей у него над головой. Через секунду он пришел в себя, но его трясло. Мы с Физертоном спросили, не нужна ли ему помощь. Когда он увидел, что мы стоим над ним, он скомкал лист бумаги. Он встал, пошатываясь подошел к камину и бросил комок в огонь. То, как он контролировал свой голос, не могло не вызывать восхищения. Он сказал: «К сожалению, мне абсолютно нечего сказать. Всего лишь какая-то чепуха по поводу Льюиса Плейджа. Нам придется попробовать это как-нибудь в другой раз». Он лгал. На том листе были четкие слова – я их видел, и, думаю, Физертон тоже. Я бросил лишь беглый взгляд и не смог прочесть первую часть фразы, но последняя строка гласила…

– Ну? – нетерпеливо спросил Холлидей.

– Последняя строка гласила: «Осталось еще только семь дней».

Помолчав, Макдоннелл бросил свою тлеющую сигарету на пол и раздавил ее каблуком. В глубине дома мы услышали женский голос, переходящий в нечто вроде рыдания. Женщина кричала: «Дин, Дин!»

Глава пятая

Мы включили фонарики; Мастерс был начеку и схватил своего подчиненного за руку:

– Это мисс Латимер. Они все здесь…

– Я знаю, – произнес Макдоннелл. – Тед мне все рассказал. Я следил за ними сегодня вечером.

– И она не должна знать, что ты здесь. Оставайся в этой комнате и не высовывайся, пока я тебя не позову. Вы куда, мистер Холлидей, подождите!

Холлидей, спотыкаясь, уже направлялся к двери, но обернулся. Я видел, как, услышав эту фамилию, Макдоннелл слегка вздрогнул и щелкнул пальцами.

– Мы обещали вернуться через пять минут, черт возьми, – прорычал Холлидей. – И мы все еще здесь. Она, должно быть, чуть не умерла от страха. Кто-нибудь даст мне фонарик?

– Подождите немного, – ответил Мастерс, когда я вручил Холлидею свой электрический фонарик. – Подождите, сэр, и послушайте. Вам лучше пойти в гостиную и побыть с ней какое-то время. Успокойте ее. И скажите, чтобы они отправили прямо сюда этого парня, Джозефа, немедленно. Если понадобится, скажите, что я из полиции. Все стало слишком серьезно, тут не до шуток.

Холлидей кивнул и бросился по коридору.

– Я смотрю на вещи с практической точки зрения, – внушительно произнес мне Мастерс, – тем не менее я доверяю своему инстинкту. И инстинкт подсказывает, что здесь что-то не так. Я рад, что ты сам все услышал, Берт… Тебе ведь все понятно, не так ли? На самом деле призрак ничего не писал. Один из присутствовавших в той комнате испробовал это на Дарворте как раз в тот момент, когда он в свою очередь собирался испробовать это на них.

– Да, я тоже думал об этом, – с серьезным видом согласился Макдоннелл. – И все же в той истории есть одна огромная зияющая дыра. Можно ли, будучи в здравом уме, представить, что Дарворт испугался поддельной записи призрака? Это невероятно, сэр. И клянусь: что бы там ни было поддельным, но только не его испуг.

Мастерс хмыкнул. Он сделал несколько шагов взад-вперед, наткнулся на что-то и выругался.

– Немного света, – прорычал он. – Нам нужно немного света – должен признаться, мне все это не нравится. И эти разговоры в темноте…

– Минуточку, – сказал Макдоннелл. Он исчез на несколько секунд, в коридоре мелькнул свет его фонарика. Вернулся он с картонной коробкой, в которой лежали три или четыре большие свечи. – Дарворт сидел в одной из этих комнат, – продолжал он, – отдыхал перед тем, как пойти в тот домишко. Он окликнул Теда и майора Физертона, когда они возвращались после того, как разожгли огонь в камине – естественно, он не стал сам этого делать, – и они отвели его туда… – Макдоннелл протянул мне фонарик. – Это, очевидно, принадлежит Дарворту, сэр. Он был в коробке от свечей. Вам лучше взять его.

Когда зажгли свечи, сумрак не развеялся, но по крайней мере мы могли разглядеть лица друг друга, и груз темноты стал не таким пугающим. Тут мы услышали крыс. Макдоннелл обнаружил в помещении длинный обшарпанный стол, похожий скорее на столярный верстак, и расставил на нем свечи. Единственным, на что можно было сесть, оказался ветхий упаковочный ящик – Макдоннелл нашел его и поставил перед Мастерсом. Щурясь и моргая, мы стояли на грязном кирпичном полу, в унылой кухне, стены которой когда-то были побелены. Наконец мне удалось хорошо разглядеть Макдоннелла – это был начинающий лысеть, худощавый, неуклюжий молодой человек. У него был длинный нос и привычка оттопыривать нижнюю губу большим и указательным пальцами. Чрезвычайно серьезное выражение лица смягчалось тем, что он как бы с иронией прикрывал зеленоватые глаза. Это было лицо истинного интеллектуала.

Меня по-прежнему тяготила окружающая атмосфера, и я дважды оглянулся через плечо. Не было ничего противнее состояния ожидания…

Мастерс казался взъерошенным, но действовал методично. Он поднял ящик, встряхнул его и раздавил ногой выскочившего паука. Затем сел за рабочий стол и положил перед собой блокнот.

– Ну что, Берт. Давай-ка вместе подумаем. А? То есть займемся этим липовым сообщением призрака.

– Отлично, сэр.

– Итак! – сказал Мастерс и постучал карандашом по столу. – Что же мы имеем? У нас есть группа из четырех невротиков. – Казалось, это последнее слово он смакует, как приятный сюрприз. – Четверо невротиков, Берт. Или давай исключим старого майора и оставим троих. У нас есть молодой Латимер, мисс Латимер и старая леди Беннинг. Странные случаи, Берт. Так вот, этот трюк можно было бы исполнить несколькими способами. Листок с надписью мог быть подготовлен заранее и подложен к бумагам Дарворта, врученным ему перед тем, как погас свет. Кто протянул ему эти бумаги?

– Между прочим, это был старина Физертон, – ответил Макдоннелл с серьезным видом. – Он просто взял их со стола и передал. Кроме того, сэр (извините меня), Дарворт наверняка был осведомлен об этой давно известной хитрости. Он прекрасно знал, что писал это не майор.

– Было темно, – продолжал Мастерс. – Для одного из этих людей не составило труда выйти из круга с подготовленной бумагой; опрокинуть маленький столик – вы сказали, что он был опрокинут, – положить написанное сверху и вернуться.

– Да-а, – заерзал Макдоннелл, пощипывая нижнюю губу. – Да, возможно, сэр. Но остается в силе то же самое возражение. Если Дарворт – лишь фикция, он бы знал, что и этот сеанс – тоже фикция, но тогда, повторяю, во имя всего святого, почему все это напугало его до смерти?

– Можете вспомнить, – вставил я, – можете вспомнить, что еще было на той бумаге, кроме «Осталось еще только семь дней»?

– Я всю неделю гадал об этом, – ответил Макдоннелл, и по его лицу пробежала какая-то судорога. – Я мог бы поклясться, что что-то видел, и все же… Я видел текст лишь мельком и прочел только потому, что последняя строка, написанная размашистым почерком, была немного крупнее остальных. Возможно, на бумаге было написано также чье-то имя, потому что я, кажется, помню заглавные буквы. Кроме того, где-то там было слово «похоронен». Но за это я не могу ручаться. На вашем месте я бы допросил майора Физертона.

– Какое-то имя, – повторил я, – и слово «похоронен».

Мне пришла в голову ужасная мысль, поскольку я задался вопросом, что бы сделал один из этих четверых или троих невротичных неофитов, если бы вдруг обнаружилось, что Дарворт – самозванец и шарлатан.

– И Дарворт, – продолжил я, – Дарворт, изрядно сбитый с толку, сказал, что это как-то связано с Льюисом Плейджем. Из чего можно сделать вывод, что он сболтнул то, что было у него на уме. Кстати, здесь поблизости никто не похоронен?

Мощная нижняя челюсть Мастерса затряслась от тихого смеха. Он с сочувствием посмотрел на меня:

– Только сам Льюис Плейдж, сэр.

Думаю, я был раздражен и в довольно резких выражениях объяснил, что все, похоже, знали о том, что здесь происходило, все делали издевательские намеки, но никто не давал никакой информации.

– Да ведь об этом есть целая глава в книге, хранящейся в Британском музее, – сказал Мастерс. – Хм. Разве мистер Холлидей не передал тебе какие-то книги, или посылку, или еще что-нибудь? – Он увидел, как моя рука потянулась к карману, где лежал пакет в оберточной бумаге, о котором я забыл. – Хм. Так оно и есть. Осмелюсь сказать, Блейк, у тебя будет достаточно времени, чтобы прочитать это сегодня. Ты, наверное, догадался, что название Чумной двор, которое происходит от искаженной фамилии Плейдж[4], прижилось после всех выходок того типа. Эх, он был редким экземпляром в своем роде, – сказал Мастерс не без восхищения и в то же время сдержанно. – Но давай перейдем к фактам, Берт. Что здесь произошло сегодня вечером?

Макдоннелл заговорил быстро и лаконично, пока я доставал сверток в оберточной бумаге и взвешивал его в руке. Руководствуясь информацией, полученной от Теда Латимера, Макдоннелл затаился во дворе – ворота были открыты – для того, как он выразился, чтобы устроить самую невероятную охоту на диких гусей. В половине одиннадцатого вошли все шестеро: Дарворт, Джозеф, леди Беннинг, Тед Латимер, его сестра и майор. Пробыв в доме некоторое время (Макдоннеллу не удалось заглянуть внутрь), Тед и майор Физертон открыли заднюю дверь и занялись каменным домиком.

– А колокол? – спросил Мастерс. – Тот, что в коридоре?

– Верно! Извините, сэр, да, я был очень озадачен, когда увидел, как они возятся с ним. По указанию Дарворта Тед прикрепил проволоку к колоколу, затем протянул ее через двор, забрался на ящик и просунул один конец в окошко того домика. Дарворт вернулся в одну из ближних к нам комнат, чтобы отдохнуть, а остальные суетились в каменном доме, разжигали огонь в камине и зажигали свечи, передвигали мебель или что-то еще – я не мог разглядеть, что там внутри, – и переругивались. Я так понял, что колокол предназначен для подачи сигнала тревоги, на случай если Дарворт решит, что ему нужна помощь. – Макдоннелл кисло улыбнулся. – Вскоре они вернулись, и Дарворт сказал им, что он готов. Он, казалось, совсем не нервничал. Если он и испытывал страх, то не от этого. Остальное вам известно.

Мастерс на мгновение задумался. Затем он встал.

– Пойдем, Берт. У нашего Холлидея, похоже, небольшие проблемы, я заберу у них этого медиума. Да. И задам несколько осторожных вопросов, а? Ты пойдешь со мной, но я буду держать тебя подальше от посторонних глаз. – Он взглянул на меня.

– Если ты не возражаешь, Мастерс, – сказал я, – мне лучше остаться здесь на несколько минут и посмотреть, что внутри этой посылки. Позови меня, если я тебе понадоблюсь.

Под взглядом Мастерса, с любопытством наблюдавшего за происходящим, я достал свой перочинный нож и перерезал бечевку.

– Что? – резко спросил он. – Что ты задумал, позволь тебя спросить? В последний раз…

Я, пусть не совсем искренне, сказал, что у меня нет никаких задних мыслей. Мастерс ничего не ответил, так как не поверил мне, и кивнул Макдоннеллу. Когда они ушли, я поднял воротник пальто, сел на освободившийся ящик и положил сверток перед собой. Вместо того чтобы открыть его, я раскурил свою трубку.

В голове у меня вертелись две мысли – обе очевидные, и они противоречили друг другу. Если Дарворт не был напуган какой-то липовой записью, сделанной призраком, из этого следовало, что он был напуган чем-то подлинным, обыденным, человеческим, скажем, какой-то тайной угрозой. Это могло быть чем-то сверхъестественным (хотя я пока не был готов допустить подобное) или же неким ловким трюком, как описал Мастерс. В любом случае это обладало разрушительной мощью и значением и получало дополнительную силу от того, какое о нем сложилось представление. С другой стороны, данная сущность, вероятно, не имела никакого отношения ни к этому дому, ни к событиям, которые сейчас здесь происходили.

С моей стороны это было чистой воды теоретизирование, и все же мне казалось, что, если бы Дарворт был настолько охвачен паникой из-за угрозы, связанной с этим домом, он вряд ли поступил бы так, как сегодня вечером. Он единственный, кто был спокоен и уверен в себе. Ему одному нравилось возиться со своими марионетками и сидеть в одиночестве в темных закутках. Если бы запись на листе бумаге действительно касалась Чумного двора, он, по всей вероятности, показал бы ее остальным. Он упомянул Чумной двор, потому что это было «пугалом» для других, но не для него.

В этом предположении, как вы понимаете, и крылась суть конфликта. Все туманные страхи адептов Дарворта сосредоточились вокруг этого дома. Они верили, что здесь существует связанная с землей смертоносная сила, которую необходимо изгнать, чтобы она не завладела человеческой душой. В том, что рассказала нам леди Беннинг, было так много бессмыслицы, что спиритизм, казалось, нарушал свои собственные правила. И по-видимому, Дарворт лишь перемешал их с туманными намеками дельфийских оракулов. Он мог сделать неопределенность еще более пугающей. И все же, хотя Дарворта как мистика это нисколько не тревожило, Холлидея, человека трезвомыслящего и практичного, это повергло в панику.

Я наблюдал, как дым от трубки вьется вокруг пламени свечей, и все помещение словно перешептывалось с моими малосимпатичными мыслями. Резко оглянувшись, я сдернул оберточную бумагу и увидел тяжелую картонную папку для писем, открывающуюся, как книга, – в ней шуршала бумага.

Внутри я обнаружил большой сложенный лист, тонкий и в коричневатых от времени пятнах, короткую газетную вырезку и пачку писем, таких же старых, как и первый лист. Последнее письмо настолько выцвело, что из-за желтых пятен его невозможно было прочесть, но там была более свежая копия, написанная от руки и в сложенном виде засунутая под ленту, которой была перевязана пачка.

Большой лист, который я не стал разворачивать полностью, потому что боялся его порвать, являлся деловым документом. В начале листа паучий почерк был настолько крупным, что я мог разобрать участников сделки: «Томас Фредерик Холлидей, джентльмен, купил этот дом у Лайонела Ричарда Молдена, лорда Сигрейва из Сигрейва, что засвидетельствовано 23 марта 1711 года».

Заголовок из газетной вырезки гласил: «ИЗВЕСТНЫЙ ГОРОЖАНИН покончил с собой», под ним была блеклая фотография мужчины с выпученными глазами в сюртуке с высоким воротничком. Казалось, он испугался фотокамеры. На этом снимке Джеймс Холлидей, эсквайр, ужасно походил на доктора Криппена[5]. У него были такие же очки с двойными линзами, такие же вислые усы, такой же кроличий взгляд. В вырезке кратко рассказывалось, что он застрелился в доме своей тети, леди Энн Беннинг; что в течение нескольких недель он был встревожен и подавлен, «казалось, постоянно что-то искал в доме»; что все это было очень таинственно и что леди Беннинг дважды теряла самообладание на дознании.

Я отложил вырезку, развязал ленту и вытащил остальные документы. Копия этих мятых, выцветших, истлевающих листов была озаглавлена: «Письма. Лорду Сигрейву Джорджу Плейджу, стюарду и управляющему его поместьями, вместе с ответом. Расшифровано Дж. Г. Холлидеем, 7 ноября 1878 года».

Я начал читать при неверном свете свечей в этой мрачной комнате, время от времени обращаясь к оригиналу. Не было слышно никакого шума, кроме шорохов, которые всегда бывают в старых домах, но в двух случаях мне почудилось, что кто-то вошел и читает через мое плечо.

Вилла делла Треббия,

Рим,

13 октября 1710 года

Плейдж,

твой учитель (и друг) слишком болен и рассеян, чтобы писать так, как ему подобает, и все же я хотел бы с мольбой попросить тебя, поскольку ты любишь своего Бога, рассказать мне правду об этом ужасном событии. Вчера пришло письмо от сэра Дж. Толлфера с известием, что мой брат Чарльз умер дома, наложив на себя руки. Больше Толлфер ничего не сообщил, но намекнул на какое-то темное дело, и когда я вспомнил все, что говорят о нашем доме, я чуть не сошел с ума; здоровье миледи Л. ухудшается, и это чрезвычайно беспокоит меня, и я не могу вернуться домой; хотя ученый доктор медицины говорит, что ее можно вылечить. Поэтому я прошу тебя рассказать мне все, Плейдж, ведь ты был с нашей семьей с детства, а до этого – твой отец, и Богом молю, чтобы сэр Дж. Толлфер ошибся.

Поверь мне, Плейдж, теперь я больше твой друг, чем хозяин,

Сигрейв.

Лондон,

21 ноября 1710 года

Мой господин,

если бы Богу было угодно предотвратить несчастье, постигшее Вашу светлость, да и всех нас, мне никогда бы не пришлось делать это признание. Ибо я действительно считал, что это было всего лишь преходящее бедствие, но теперь я знаю, что это не так. И на меня возложена сейчас трудная задача, поскольку, видит бог, я чувствую тяжесть своей вины. Я должен рассказать сейчас Вашей светлости больше, чем Вы просили, и о событиях, произошедших, когда мой отец служил у Вас во время Великой чумы; но об этом я расскажу позже.

О смерти моего хозяина Чарльза я должен сказать Вам следующее: Ваша светлость знает, что он был тихими и прилежным юношей с добрым нравом, все его любили. За месяц, предшествовавший его смерти (которая произошла в четверг, 6 сентября), я действительно отмечал, что он бледен и встревожен, но я решил, что это у него от чрезмерной учебы. Дж. Битон, его личный слуга, сказал мне, что по ночам Чарльза бросало в пот; и однажды Битон, разбуженный криком и поднявшийся с лежанки, обнаружил, что Чарльз отдернул полог кровати и схватился за шею, как будто испытывая ужасную боль. Но на следующее утро господин Чарльз ничего об этом не помнил.

Он не носил шпаги, но казался всегда беспокойным и что-то ищущим под своим длинным плащом, и был еще более бледным и усталым, чем обычно. Помимо того, он взял в привычку сидеть у окна своей спальни, которое, как хорошо известно Вашей светлости, выходит во двор за нашим домом, и делал он это, как правило, в сумерках или при восходе луны. Однажды он вдруг закричал из этого окна и, указывая на молочницу, которая возвращалась в дом, крикнул мне, чтобы я, ради Христа, запер эту девушку и что он видит большие язвы на ее руках и теле.

Теперь я должен попросить Вашу светлость вспомнить об одном каменном доме, который стоит во дворе и соединен с ним крытой беседкой.

Этим домом никто не пользовался более пятидесяти лет. Причина, приведенная отцом Вашей светлости и его отцом, такова: этот дом был построен, по несчастью, над выгребной ямой, и все, что там внутри, заражено. Его не стали сносить, а вдруг действительно выгребная яма отравит нас всех; и там нельзя было хранить ничего из провизии, кроме сена, зерна, овса и тому подобного.

Тогда у нас служил некто по имени Уилберт Хоукс, нанятый в качестве привратника, парень с неприятным лицом, который так плохо ладил с другими слугами, что не хотел спать с ними в одном помещении и искал себе подходящее место. (Всего этого, заверяю Вас, я тогда не знал.) Он поклялся, что не верит ни в какую выгребную яму, поскольку там никогда не было дурного запаха, и что это лишь я так решил – не допустить, чтобы у честных слуг была хорошая постель на чистом сене. Ему сказали, что это запрещено. Тогда он заявил: «Что ж, я буду по вечерам снимать ключ от висячего замка с кольца у проныры Плейджа, когда хозяин повесит его на ночь, и каждое утро пораньше вставать и возвращать ключ на место».

И он так и сделал, притом что был сезон дождей и сильных ветров. И когда его спросили, как он спал и хороша ли была постель, он ответил: «Да, вполне хороша. Только кто из вас вздумал подшутить надо мной: пробовал ночью открыть дверь, легонько стучал в нее, шастал возле дома и заглядывал в окна? Только вам не удастся одурачить меня, делая вид, будто это сам хозяин что-то вынюхивал и пытался открыть дверь».

На что остальные слуги только рассмеялись и сказали, что он лжет, поскольку в доме никого нет настолько высокого, чтобы он мог заглянуть в те окна. Они заметили, что Хоукс стал бледнее и предпочитал не ходить по поручениям после наступления темноты, но продолжал спать в том же месте, несмотря на насмешки.

А потом настала первая неделя сентября, с сырой и ветреной погодой, и началось то, о чем я Вам и расскажу: мастер Чарльз не вставал с постели, будучи больным, и за ним ухаживал сам доктор Ханс Слоун.

В ночь на 3 сентября слуги пожаловались, что в доме кто-то, казалось, задевает их в темных коридорах. Более того, они сказали, что им было трудно дышать и их тошнило, но они ничего конкретного не видели.

В ночь на 5 сентября некая Мэри Хилл, служанка, была послана после наступления темноты в коридор, мимо кладовых и конторы, чтобы полить герань в каменных вазах, стоящих там на подоконниках. Итак, она вышла – эта часть дома теперь пуста – со свечой и лейкой, хотя ей и было боязно. Она долго не возвращалась, и все сильно встревожились и начали криками звать ее, после чего я сам пошел за ней и нашел ее лежащей там в обмороке, с потемневшим лицом.

До утра она не проронила ни слова (рядом с ней пришлось сидеть двум женщинам), но наконец сказала нам, что, когда она поливала герань, между прутьями зарешеченного окна перед ней просунулась рука. Что эта рука была сероватого оттенка, очень худая и покрытая большими лопающимися язвами. Что эта рука слабо дернулась в цветах и попыталась схватить ее свечу. Что была еще одна рука, державшая нечто похожее на шило или нож, просунутый в окно, но в этом она не уверена, потому что больше ничего не помнит.

Я молю Вашу светлость простить меня за то, что полностью пишу о произошедшем следующей ночью, 6 сентября. Ближе к часу ночи нас разбудил крик, доносившийся снаружи. И когда я вышел с пистолетом и фонарем, а за мной последовали другие, мы обнаружили, что дверь маленького каменного дома заперта изнутри. Хоукс, который там спал, вскоре открыл ее, но мы не могли добиться от него ничего вразумительного. Он лишь самым жалобным образом просил нас не впускать это внутрь – не впускать, ради Бога. А потом он сказал, что оно царапало решетку своим шилом, пытаясь проникнуть внутрь, и он видел его лицо.

Это было той ночью (или, скорее, ближе к утру, как сказал Дж. Битон констеблям), когда господин Чарльз скончался, перерезав себе горло, в своей постели. Я скажу с должной осмотрительностью и в надежде на понимание Вашей светлости, что некоторые припухлости, которые я заметил на его лице и теле, полностью исчезли к тому времени, когда женщины пришли обмывать…

Я заметил, что мое сердце сильно бьется и мне жарко, несмотря на сырой воздух. Эти люди жили до меня: бледный юноша, сидящий у окна, управляющий, мучительно пишущий свой отчет, – и тени того страшного, мрачного времени возвращаются в проклятый дом.

Затем я встал, чувствуя, как от страха у меня подергивается мышца на ноге, ибо, готов поклясться, кто-то прошел по коридору мимо моей двери. Я лишь краем глаза отметил этот промельк – и вышел, чтобы успокоить себя. Каменные вазы на подоконниках? Сейчас их здесь не было, хотя об одной разбитой я помнил. Коридор был пуст.

Вернувшись и машинально вытирая руки о пальто, я подумал, не следует ли мне позвать Мастерса и показать ему это письмо. Но оно захватило меня.

…И теперь мне надлежит, хотя и с болью и сомнением в сердце, пролить, насколько я могу, свет на эти события… Кое-что из этого я наблюдал сам, но о большем узнал позже от своего отца, потому что мне тогда было всего десять лет, а случилось это в год Великой чумы, то бишь в 1665-м.

Несомненно, Ваша светлость слышали разговоры людей об этом времени, поскольку сейчас в живых осталось много тех, кто не бежал из города, но все же выжил.

Мой отец, который был добрым и благочестивым человеком, обычно собирал нас, своих детей, и громким голосом читал псалом, в котором говорилось: «Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днем, язвы, ходящей во мраке, заразы, опустошающей в полдень. Падут подле тебя тысяча и десять тысяч одесную тебя; но к тебе не приблизится». Это было в августе и сентябре, худших месяцах – самых жарких. Даже запершись в нашей комнате, я слышал, как из верхних окон соседних домов доносились крики женщин, нарушавшие великую тишину, царившую в городе. Однажды мы с сестрой выбрались на черепичную крышу, на головокружительную высоту, и увидели горячее мутное небо, и что дым из труб не поднимался, и людей, спешивших по середине улиц, и стражников с красными жезлами перед домами, на дверях которых под словами «Господи, помилуй нас» были начертаны красные кресты. Только однажды я видел чумную повозку, когда ночью подкрался к окну: она остановилась неподалеку, и глашатай звонил в колокольчик и орал в сторону окна верхнего этажа, и стражник тоже кричал, а факельщик держал факел повыше, так что перед моими глазами предстала повозка, полная покрытых язвами тел. Каждую ночь я слышал грохот этих повозок.

Однако это было позднее, о чем я расскажу ниже. Чуме (которая разразилась в приходе Сент-Джайлс) потребовалось так много времени, чтобы добраться до нас, что люди говорили, будто она вообще не придет; и, возможно, мы были обязаны своими жизнями предусмотрительности моего отца. Ибо мой отец, как и другие, менее удачливые люди, обращал внимание на Божьи знаки и предзнаменования. Когда появилась большая комета и тускло и вяло засияла в небе, он пошел к сэру Ричарду – то бишь к дедушке Вашей светлости – и рассказал ему об этом. (Это было в апреле месяце.)

Тогда личным кабинетом сэра Ричарда, отделенным от его конторы и складов, был вышеупомянутый каменный дом. Здесь сэр принимал знатных людей, которые приходили к нему за покупками: внутри, у камина, в прохладную погоду и снаружи под деревьями – в хорошую. Сэр Ричард являл собой внушительную фигуру в своем огромном парике и строгой меховой мантии, с золотой цепью на шее, но его не оскорбил совет моего отца.

Мой отец посоветовал ему прибегнуть к мерам предосторожности, которые, как он слышал, были приняты голландской семьей на Олдерсгейт-стрит, а именно: в доме следует запастись хорошей провизией и запереться в нем, чтобы никто не мог ни зайти, ни выйти, пока бедствие не утихнет. Сэр Ричард выслушал его, ущипнул себя за подбородок и погрузился в глубокое раздумье. Ибо у него была любимая жена, которой вскоре предстояло родить, а также любимая дочь Маргарет и сын Оуэн, родной отец Вашей светлости. Затем он сказал: да, план разумный, и, если чума не ослабнет в течение двух недель, так и будет сделано. Потому что они не осмеливались покинуть город из-за его жены.

Вашей светлости хорошо известно, что поветрие не утихало; более того, с наступлением теплой погоды и появлением мух оно усилилось (хотя все птицы улетели из города). Чума устремилась на север, к Холборну, вниз по Стрэнду и Флит-стрит и обрушилась на нас, и повсюду были люди, обезумевшие от страха, бегущие из пострадавшего города со своим скарбом, сложенным в телеги и фургончики. Они ломились в ворота особняка милорда мэра, выпрашивая пропуски и справки о состоянии здоровья, без которых ни один другой город не позволил бы им въехать и ни одна гостиница не позволила бы им там пребывать. Некоторых чума одолевала медленно – сначала были боли и рвота, затем набухающие язвы, и это продолжалось неделю, прежде чем люди умирали в конвульсиях; других чума поражала в жизненно важные органы, и человек просто падал замертво на улице.

Сэр Ричард приказал запереть дом, уволив почти всех своих слуг и оставив только самых необходимых. Он хотел, чтобы его сын и дочь уехали и присоединились ко двору (который бежал в Хэмптон), но они этого не сделали. Поэтому никому не разрешалось выходить наружу, то есть за пределы нашей ограды. За исключением моего отца, который, хотя я был против, мужественно предложил доставлять куда нужно любые послания, сделанные по воле сэра Ричарда. Но на самом деле он считал бы себя счастливчиком, если бы не одно обстоятельство: его сводный брат Льюис Плейдж.

Теперь, по правде говоря, мне становится дурно, когда я пишу об этом человеке, который разбил мои мечты. Я видел его всего два или три раза. Однажды он смело пришел в дом, требуя встречи с управляющим – своим братом, – но слуги узнали, кто он такой, и убежали от него. Он поймал мою младшую сестру, и, когда мой отец наткнулся на него, Льюис ужасно выкручивал ей руку, смеялся и рассказывал ей, как вчера в Тайберне зарезали человека. (Ваша светлость, должно быть, знает: он был помощником палача, что было ужасом и позором для моего отца и что он старался скрыть от сэра Ричарда.) У него не хватало смелости или умения выполнять обязанности палача, однако он мог находиться рядом и…

Некоторые подробности я пропущу – лучше их вовсе не упоминать…

Мой отец сказал, что если бы однажды Льюис Плейдж осмелился сделать все, что ему хотелось, то, вероятно, он был бы настолько грешен, что не смог бы умереть, как другие. С виду это был невысокий мужчина, с каким-то обрюзгшим лицом. Он носил на жидких волосах засаленную широкополую шляпу, надетую набекрень, а вместо шпаги на боку у него висел странный кинжал с лезвием, похожим на толстое шило, которым он очень гордился, потому что сделал его сам, и который он называл Дженни. Он использовал его в Тайберне для…

Но когда на нас обрушился ужасный мор, мы его не видели, и, по моим догадкам, отец мой надеялся, что он мертв. Затем однажды (это было в августе) отец уехал из дому с посланием, а когда вернулся, то сел рядом с моей матерью на кухне и обхватил голову руками. Потому что он видел своего брата Льюиса в переулке неподалеку от Бейсингхолл-стрит: его брат стоял на коленях и тыкал во что-то своим оружием. Рядом с ним стояла ручная тележка, полная маленьких пушистых тел, как оказалось, это были кошки. (Ибо Ваша светлость должны знать, что, по приказу лорд-мэра и олдерменов, не допускалось содержание свиней, собак, кошек или ручных голубей, являющихся переносчиками заразы. Со всеми нужно было покончить, и для этой цели были назначены убийцы)…

Почему-то, когда мой взгляд упал на это предложение, я поймал себя на том, что киваю, как бы в подтверждение, и говорю: «Да!» И уверен, что помню, как видел приказ, который был обведен черной каймой и вывешен возле таверны, а люди перешептывались по этому поводу.

…И, увидев это, мой отец поспешил бы дальше, но Льюис окликнул его, он смеялся и говорил: «Ну как, брат, боишься ли ты меня?» А кот все еще извивался, так что Льюис наступил ему на шею и пошел по грязи переулка, тощий и грязный, а поля его шляпы колыхались на фоне мутного неба. Когда мой отец спросил его, не боится ли он сам, тот ответил, что у него есть зелье, полученное от могущественного некроманта в Саутворде, которое защищает его.

Хотя у многих действительно были зелья, и чумные воды, и амулеты (так что знахари разбогатели), все же это их не спасало, и их складывали в повозку для умерших, с этими амулетами на шее. Но похоже, оберег Льюиса был от дьявола, поскольку все эти безумные дни он был в безопасности и терял голову от того, что осмеливался делать с мертвыми и умирающими. Всего этого я повторять не буду, разве что скажу Вашей светлости, что он превратился в существо, которого избегают, как самой чумы, и ни в одну пивную его не пускали.

Однако мой отец забыл о нем, потому что 21 августа мастер Оуэн – отец Вашей светлости – заболел.

Сэр Ричард приказал перенести мастера Оуэна в каменный дом, чтобы другие не заразились. Здесь было велено застелить кровать лучшими гобеленами сэра Ричарда, и мастер Оуэн лежал, стеная, среди лакированных шкафчиков, золота и серебра, а сэр Ричард словно обезумел. Было решено (хотя это и противоречило приказу), что Городскому совету не следует докладывать о присутствии сэра Ричарда и моего отца при заболевшем, а с хирурга взяли клятву хранить тайну.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Гарри Гудини (1874–1926) – американский иллюзионист, филантроп и актер. Прославился разоблачением шарлатанов и сложными трюками с побегами и освобождениями.

Вернуться

2

Отсылка к роману Ч. Диккенса «Крошка Доррит». – Здесь и далее примеч. переводчика.

Вернуться

3

Черный зверь, глупец (фр.).

Вернуться

4

Чума (англ.).

Вернуться

5

Хоули Харви Криппен (1862–1910) – врач, который убил свою жену, а затем какое-то время избегал ареста, фигурант одного из самых громких уголовных дел ХХ в.

Вернуться