Джон Карр
Убийства в Белом Монастыре

"John Dickson Carr

THE WHITE PRIORY MURDERS

Copyright © The Estate of Clarice M. Carr, 1934

All rights reserved

© А. А. Липинская, перевод, 2024

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Иностранка®"

* * *

Глава первая
Отражения в зеркале

– Гм, – сказал Г. М., – получается, вы мой племянник? – Он по-прежнему угрюмо смотрел поверх очков, недовольно опустив уголки губ и сложив на пухлом животе крупные руки. Под столом скрипнуло вращающееся кресло. Г. М. усмехнулся. – Ладно, тогда угощайтесь сигарой. И выпейте виски. Эй, и что тут смешного, спрашивается? Вот наглец! Чего ухмыляетесь, черт бы вас побрал?

Племянник сэра Генри Мерривейла едва не расхохотался ему в лицо. Увы, с великим Г. М. так обращались практически все, включая подчиненных в Министерстве обороны, и это его в высшей степени уязвляло. Мистер Джеймс Бойнтон Беннет не мог не быть в курсе. Если вы молодой моряк только что со службы и впервые присутствуете в кабинете своего знаменитого дяди, который некогда управлял всеми хитросплетениями британской военной разведки, требуется определенный такт. Г. М., пусть его должность носила в тот период затишья скорее декоративный характер, все же не утратил влияния. Растревоженная Европа была источником волнения и зачастую опасности. Отец Беннета, зять Г. М. и довольно известный в Вашингтоне человек, снабдил его перед отплытием кое-какой информацией.

«Ни в коем случае, – сказал Беннет-старший, – ни при каких обстоятельствах не разводи с ним церемоний. Не поймет. Он частенько попадал в беду на политических совещаниях, по рассеянности называя секретаря Хоум-офиса[1] Боко, а премьер-министра – лошадиной мордой. Вероятно, ты застанешь его спящим, но он будет делать вид, что ужасно занят. Его главное заблуждение состоит в том, что его все преследуют и никто не ценит. Он из рода баронов, история которого насчитывает пару-тройку веков, и при этом воинствующий социалист. Он профессиональный юрист и врач и пользуется чрезвычайно неряшливой грамматикой. Голова его полна грязных мыслей, он фраппирует машинисток, носит белые носки и появляется на публике без галстука. Пусть его облик тебя не обманет – он считает себя невозмутимым, словно Будда, и сварливым, как Скрудж. От себя добавлю, что следователь из него практически гениальный».

К удивлению племянника сэра Генри Мерривейла, описание это оказалось совершенно точным. Две сотни фунтов тела грудой возвышались над большим, заваленным всякой всячиной рабочим столом, хрипя и ворча. Большая лысая голова вырисовывалась на фоне окна неприбранной комнаты, возносясь над суетой Министерства обороны. Комната Г. М., обширная, хранящая следы былой роскоши, была расположена в старейшей части сырой кроличьей норы, некогда принадлежавшей дворцу Уайтхолл[2]. Окна ее выходят на мрачную узкую полоску земли, гордо именуемую садом, на набережную Виктории и реку. На данный момент видом мешали насладиться морозные голубые предрождественские сумерки. Беннет видел отблески фонарей вдоль всей набережной и слышал, как дрожали окна, когда мимо проезжали автобусы. В видавшем виды мраморном камине потрескивал огонь. Г. М. восседал с мрачным лицом, очки сползли на толстый нос, глаза моргали. Прямо у него над головой с канделябра свисал большой рождественский колокольчик из красной бумаги.

– Ага, – проворчал Г. М. и вдруг уставился на него очень подозрительно. – Вижу, вы на него смотрите, молодой человек. Не думайте, что я сам развешиваю такие штуки у себя в комнате. Но это не в моей власти – вот так тут со мной обходятся. Это дело рук ягодки.

– Ягодки?

– Секретарши. Хорошая девушка, но сущее наказание. Вечно прерывает мои телефонные разговоры, когда я строжайшим образом предупреждаю, что занят. Я всегда занят. Но она то цветы на стол поставит, то в колокольчик зазвонит.

– Что ж, сэр, – резонно заметил Беннет, – если вам не нравится, почему вы его не снимете?

Г. М. поднял тяжелые веки, принялся издавать сердитые рыкающие звуки и бросать грозные взгляды. Потом он вдруг сменил тему:

– Ничего себе – как со мной племянник разговаривает! Гм. Вы такой же, как и все остальные. Вы же сын Китти, да? Той, что вышла за янки. Работаете? Янки те еще работяги.

– В общем, да, работаю. Но даже не знаю, как это назвать – вроде как мальчик на побегушках у отца, потому и пересек океан в декабре.

– Да? – Г. М. поднял глаза. – Только не говорите мне, что вы тоже этим занимаетесь. Даже не вздумайте! Это грязная игра. Тоска. И они форменным образом изведут вас. Хоум-офис вечно пугают необходимостью защищать боевые корабли, которых у нас нет. Вы этим занимаетесь?

Беннет взял сигару из коробки, которую ему буквально пихнули через стол.

– Нет, сэр. Но хотел бы. Я разве что готовлю коктейли для знаменитостей, заглядывающих в отцовский департамент, или таскаю записки от старика, полные банальностей, в посольства второстепенных держав. Ну, вы понимаете. Секретарь выражает свое почтение и заверяет его превосходительство, что поставленный вопрос будет рассмотрен с величайшим вниманием, и так далее. Я, вообще-то, чудом попал в Лондон. – Он замялся, думая, стоит ли дальше распространяться на эту тему. – Это из-за Канифеста, какого-то лорда Канифеста – вы его знаете? Того, что владеет несколькими газетами.

Г. М. знал всех. Его тяжеловесная фигура проламывала собой буквально все, и даже хозяйка в Мейфэре давно перестала перед ним извиняться.

– Канифест, говорите? – Он поморщился, словно запах сигары был ему неприятен. – Разумеется, я его знаю. Тот, что превозносит англо-американский альянс и проклинает японцев, которые якобы опять сглазили? Ну да, да. Этакий здоровяк, важный, словно премьер-министр, и ведет себя как всеобщий добрый дедушка, голос еще такой масляный, любит поговорить и пользуется для этого любой возможностью – он же? Такой жизнерадостный сенбернар.

Беннет был ошеломлен.

– Ну, – осторожно начал он, – скажу вам, что это стало для меня новостью, сэр. Будь он и правда таким, было бы легче. Видите ли, он прибыл в Штаты отчасти с политической миссией, насколько я понимаю. Такой, знаете, тур доброй воли. В его честь давали обеды, – сказал Беннет, вспоминая унылые банальности, источаемые Канифестом, который стоял с каменным лицом, седой, с микрофоном, перед столом, заваленным розами. – И он говорил по радио, а потом все твердили, какая прекрасная вещь братская любовь. Я в качестве помощника ездил с ним и помогал водить его по Нью-Йорку. Но чтобы он был жизнерадостным?..

Беннет помолчал, озадаченный смутными, но неприятными воспоминаниями, потом заметил, что Г. М. с любопытством его разглядывает, и продолжил:

– Признаю, в таких делах никогда не знаешь, как лучше поступить – все зависит от того, с кем имеешь дело. Видный иностранец говорит, что желает посмотреть на жизнь в Америке. Ладно. Устраиваешь бесконечные вечеринки с коктейлями, а потом выясняется, что этот видный иностранец желает лицезреть могилу Гранта[3] и статую Свободы. Канифесту хотелось задать миллион вопросов касательно состояния Америки, на которые все равно никто не сможет ответить. Однако когда прибыла Марсия Тэйт…

Г. М. вынул сигару изо рта. Он был по-прежнему бесстрастен, но теперь смотрел как-то странно, и это сбивало с толку.

– Ну и что там с этой Марсией Тэйт?

– Да ровно ничего, сэр.

– Вы пытаетесь, – он злобно ткнул сигарой в сторону собеседника, – вы пытаетесь меня заинтриговать, вот что. Вы что-то задумали, пора было мне догадаться. Пора бы мне усвоить наконец, что никто не будет навещать меня из чистой сыновней почтительности или как там ее. Вот!

В сознании Беннета замелькали воспоминания последних двух дней. Он увидел квартиру с окнами, выходящими на унылый парк, бурый бумажный пакет, Марсию Тэйт в мехах, фотографирующуюся в спортивной машине, рыжеволосого мужчину, который вдруг скрючился и сполз с барного стула. Не хватало разве что убийства – но убийство намечалось. Он заерзал.

– Отнюдь нет, сэр. Я всего лишь ответил на ваши вопросы. После визита Канифеста мой отец сделал широкий жест и вроде как отправил меня в Хоум-офис в качестве письма, дабы поблагодарить вас за услуги вашего знатного соотечественника, вот и все. Ничего более, уверяю. Я надеялся, что вернусь домой к Рождеству.

– К Рождеству? Чушь! – рявкнул Г. М., выпрямляясь в кресле и гневно глядя на Беннета. – Племянничек, проведите его с нами. Непременно.

– Вообще-то, у меня уже есть приглашение, в Суррей. И признаюсь, по некоторым причинам я хотел бы его принять.

– А, ну да, – кисло заметил Г. М. – Девушка?

– Нет. Скорее, любопытство. Даже не знаю. – Он снова заерзал. – Что верно, то верно, в последнее время случилось немало странного. Было покушение на убийство. Всякие странные люди собрались, те же Канифест и Марсия Тэйт. Все вроде мило, но, черт возьми, сэр, мне не по себе.

– Стойте, – сказал Г. М.

Сипя и что-то бормоча под нос, он приподнял свою тушу с кресла и включил лампу на рабочем столе. Зеленый свет пролился на разномастные официальные бумаги, присыпанные табачным пеплом и помятые – Г. М. имел обыкновение класть ноги на стол. На беломраморном камине Беннет заметил бюст Фуше[4] с тонким мефистофелевским профилем. Г. М. достал из высокого железного сейфа бутылку, сифон и два стакана. Казалось, что, куда бы он ни направился, все неизбежно рушилось. Близоруко продвигаясь между столом и сейфом, он умудрился опрокинуть шахматную доску, на которой, похоже, играл сам с собой, и отряд оловянных солдатиков, выстроенных для решения тактической задачи. Он не стал ничего поднимать, словно это был мусор – или порождения его странного, ребяческого, смертоносного ума. Он налил напиток, торжественно чокнулся, осушил свой стакан залпом и уселся, неподвижный, словно мрачное изваяние.

– А вот теперь, – сказал Г. М., сложив руки, – я вас выслушаю. Помните – у меня много работы. – Он наклонил голову так, словно имел в виду Новый Скотленд-Ярд, находившийся неподалеку на набережной. – Эти ребята – они все еще не могут угомониться из-за этого типа из Хэмпстеда, ну, того, что поставил гелиограф[5] на холме. Ну и пусть, какая разница. Вы мой племянник, и, кроме того, сынок, вы упомянули женщину, которая меня весьма интересует. Ну?

– Марсию Тэйт?

– Марсию Тэйт, – согласился Г. М. и как-то фривольно подмигнул. – Да-а, кино, чистый секс. Всегда смотрю фильмы с ней. – Его широкое лицо озарила недобрая улыбка. – Моей жене не нравится. Почему худые дамы вечно бесятся, если похвалишь пышные формы? Ну да, она полненькая, и что? Так вот, смешно, я знал ее отца, старого генерала, и знал хорошо. До войны[6] у него был охотничий домик по соседству. Пару недель назад я пошел посмотреть на нее в фильме про Лукрецию Борджиа, в том, что месяцами крутили на Лестер-сквер. И угадайте, кого я встретил на выходе? Старого Сандиваля и леди с той же фамилией. Леди была в соболях и исходила ядом по поводу Тэйт. Я упросил их подвезти меня домой. Пришлось заметить, что леди С. не стоит пересекаться в обществе с дочкой старого Тэйта. Правила таковы, что дочка старого Тэйта должна являться на обед прежде леди С. Ха-ха. Ее это обозлило. – Г. М. снова нахмурился, рука его застыла на горлышке бутылки. – Слушайте, сынок, – он пристально посмотрел через стол, – вы же не путаетесь с Марсией Тэйт, а?

– Нет, – сказал Беннет, – в том смысле, какой вы подразумеваете, сэр. Я с ней знаком. Она в Лондоне.

– Ну и зря, – пробурчал Г. М. и снова шевельнул рукой, так что сифон с содовой зашипел. – Всему-то вас учить приходится, что за бесхребетная молодежь пошла. Так вот, продолжайте – что она тут делает?

Маленькие бесстрастные глазки Г. М. откровенно пугали.

– Если вы ее знаете, – произнес Беннет, – то наверняка в курсе, что она начинала карьеру в Лондоне.

– И провалилась, – тихо сказал Г. М. и сощурился.

– Да. Полагаю, критики были чересчур суровы и намекнули, что играть она не умеет. Вот она и отправилась в Голливуд. Каким-то чудом ее приметил режиссер по фамилии Райнгер, ее как следует подготовили, держали в секрете полгода, а потом выпустили, словно ракету. Еще за полгода она стала тем, чем является сейчас. Это все работа Райнгера и журналиста по фамилии Эмери. Но, насколько мне известно, цель у нее одна – заставить Лондон пожалеть о сказанном. Она приехала играть главную роль в новой пьесе.

– Продолжайте, – сказал Г. М. – Еще одна королева, да? Играет исключительно королев. Месть. Гм… Кто продюсер?

– В этом все и дело – независимый проект. Она с удовольствием подняла на смех двоих продюсеров, которые решили диктовать ей условия. Не желает иметь с ними дела – они не поддержали ее во время того давнишнего провала. Всякие слухи ходят, и это не то чтобы ей на пользу, как сказал мне Эмери. Более того, она покинула студию до окончания срока контракта. Эмери и Райнгер в ярости, но они тоже приехали.

Беннет смотрел на островок света на столе, вспоминая другой странный свет. Это была последняя ночь в Нью-Йорке, в клубе «Кавалла». Он танцевал с Луизой. Он смотрел через ее плечо на прокуренную комнату, гротескные тени танцующих, покачивающиеся в неверных бликах, на стол, где сидела Марсия Тэйт. У нее за спиной был алый занавес, подхваченный золотым шнуром. Она была в белом. С бесшабашным видом Тэйт прислонилась плечом к колонне. Пьяная, но в здравом уме. По одну сторону от нее сидел совершенно осоловевший Эмери и жестикулировал, по другую – толстяк Райнгер, как всегда небритый и трезвый; чуть приподняв плечи, он внимательно рассматривал сигару. В комнате было жарко, слышался тяжелый ритм ударных. Жужжали вентиляторы. Сквозь искривленные тени танцующих Беннет разглядел, как Тэйт подняла тонкий бокал, Эмери взмахнул рукой, и напиток пролился ей на грудь, но она лишь расхохоталась. Из темноты возник Джон Бохун с платком.

Беннет продолжал, оторвав взгляд от гипнотического светового пятна:

– Ну и наконец люди из «Синеартс» дали ей месяц, чтобы вернуться. Она отказалась – или утверждает, что отказалась, – и говорит, что ответом станет вот это.

Он поднял сигару и нарисовал в воздухе буквы, словно делал надпись на плакате:

Джон Бохун представляет

МАРСИЮ ТЭЙТ и ДЖЕРВИСА УИЛЛАРДА

в «ЛИЧНОЙ ЖИЗНИ КАРЛА II», пьесе МОРИСА БОХУНА

Г. М. нахмурился и потер широкий нос, двигая роговые очки вверх-вниз.

– Хорошо! – сказал он. – Хорошо! Это подчеркнет ее тип красоты, сынок. Ну, понимаете, большие глаза с тяжелыми веками, смуглая кожа, короткая шея, полные губы – в духе тех шлюшек эпохи Реставрации[7] в зале Стюартов в Национальной портретной галерее. Ха! Странно, что никто раньше об этом не подумал. Слушайте, сынок, сходите как-нибудь в галерею, вас там ждет немало сюрпризов. Та, которую называли Кровавой Мэри[8], была блондинка с кукольным личиком, а Мэри, королева Шотландии[9], чуть ли не самая страхолюдная. Гм. – Он снова сдвинул очки. – Но вот что интересно в Тэйт – у нее крепкие нервы. Она не только вызывает огонь на себя, но и бросает вызов. Знаете, кто такой Джервис Уиллард? Лучший характерный актер Англии. И независимый продюсер откопал Уилларда, чтобы тот сыграл в паре с ней. Должно быть, она думает, что может…

– Так и есть, сэр.

– Гм. А что насчет комбинации «Бохун и Бохун» – все в дом, все в семью? И как это пришлось Канифесту?

– Вот тут, – сказал Беннет, – и начинается самое интересное – и все подводные течения. Эти Бохуны братья, и оба личности неоднозначные. С Морисом я не знаком – он старший, и вокруг него ходит много сплетен. Но всем, кто знает его, за исключением Джона, кажется ужасно смешным, что он автор пьесы. Марсия говорит, странно, что он вообще написал пьесу – какую угодно, разве что если в пяти актах героическим белым стихом. Но легкий непристойный остроумный фарс…

– Доктор Сухарь[10], – вдруг сказал Г. М. и поднял голову. – Бохун! Ясно! Но явно не тот же самый, сынок. Я думал не о том Бохуне. Старший проктор[11] в Оксфорде. «Лекции по политической и экономической истории семнадцатого столетия». Вы что, хотите сказать, что…

Беннет кивнул:

– Он самый. Я же рассказывал – меня пригласили на каникулы в Суррей. Там у Бохунов поместье, Белый Монастырь, недалеко от Эпсома. И по одной исторической причине, о которой скоро скажу, все отправились туда в поисках атмосферы. Ученый зануда, похоже, начал вдруг выкидывать вензеля на бумаге. С другой стороны, есть Джон Бохун. Он всегда занимался театральными постановками, но не то чтобы много сделал и ничем другим не интересовался… Так вот, Джон Бохун объявился в Америке в роли близкого друга и компаньона лорда Канифеста. Он мало говорил – он вообще немногословен. Бохун молчалив, неизменно носит с собой зонтик, такой типичный британец. Все ходил да смотрел на высотки, выказывая вежливый интерес, вот и все. Пока – и теперь сдается, что это было заранее спланировано, – пока Марсия Тэйт не прибыла в Нью-Йорк из Голливуда.

– И?.. – с любопытством спросил Г. М. – Любовный треугольник?

Это озадачивало и Беннета. Он помнил гулкий полумрак на Центральном вокзале, вспышки ламп над толпой, когда Марсия Тэйт позировала на ступеньках поезда. Кто-то держал ее собачку, она раздавала автографы, толпа приближалась и отступала, а Джон Бохун чертыхался, стоя поодаль. Он сказал, что не понимает американскую толпу. Беннет помнил, как он вытягивал шею и смотрел над головами тех, что пониже, – тощий, тычущий зажатым в узловатой руке зонтом в цементный пол. Лицо его было чуть смуглее, чем у Марсии Тэйт. Он так и продолжал чертыхаться, когда наконец пробился к ней.

– Это точно не была встреча любовников, – медленно сказал Беннет, – нет. Но атмосферу описать трудно, почти как описать жаркий день. А Тэйт несет с собой такую атмосферу. На публике она пытается, как бы это сказать, искриться, но не выходит. Вы совершенно точно заметили, что она похожа на женщин с портретов эпохи Реставрации. Тихая, задумчивая, в каком-то смысле старомодная. Нега и гром вдали. Это буквально витало в воздухе, как в очень жаркий день. Полагаю, все эти красивые слова попросту означают сексуальность, но я бы сказал, есть там что-то еще, что-то… – произнес Беннет с большей страстью, чем намеревался, – что отличало великих куртизанок прошлого. Не могу толком объяснить.

– Разве? – Г. М. заморгал поверх очков. – Ох, не знаю. У вас неплохо получается. Похоже, вы и сами не на шутку увлеклись.

Беннет был честен:

– Бог свидетель – да, пусть и ненадолго. Так случилось бы со всяким, у кого кровь содержит положенное количество красных телец. Но… – он замялся, – помимо конкуренции меня не привлекало эмоциональное напряжение, которое наверняка сопутствует влюбленности в эту женщину.

– А, ну да. И конкуренция была немалая?

– Непрекращающаяся. Даже у Канифеста глаза блестели, точно вам говорю. Памятуя о том, что вы сказали.

– И что – она встретила Канифеста?

– Она знала его еще в Англии – кажется, он дружил с ее отцом. Канифест и его дочь, Луиза, она же его личный секретарь… Так вот, Канифест, его дочь и Бохун остановились в «Бревоорте», тихое и очень приличное место, понимаете. И вот, к общему удивлению, блистательная Тэйт тоже оказывается в «Бревоорте». Мы туда поехали прямиком с вокзала. Канифеста сфотографировали, когда он пожимал руку известной артистке из Британии, сделавшей себе имя в кино, и поздравлял ее, бесстрастно и по-отечески, будто ей жал руку Санта-Клаус. А озадачился я, когда Карл Райнгер, режиссер, прибыл на следующий день и был принят почти так же восторженно, и с ним был агент из прессы. Не мое дело, я же там Канифеста сопровождал, но Бохун приехал с рукописью пьесы своего брата, и Тэйт это не скрывала. Там было что-то вроде соглашения между Тэйт и Бохуном, с одной стороны, и Райнгером и Эмери – с другой. Нравилось нам это или нет, мы все оказались вместе – взрывоопасная смесь. И в центре – Марсия Тэйт, спокойная, как никогда.

Глядя на лампу на столе Г. М., Беннет пытался вспомнить, когда впервые почувствовал это пугающее напряжение, неловкость, которая царапала нервы в этой разношерстной компании. Жара. Как бой ударных, приглушенный музыкой, в клубе «Кавалла». Это напряжение царило в свите Тэйт в ту ночь, когда приехал Райнгер. Старомодная свита в старинном отеле, где повсюду позолота, плюш, хрусталь и газовое освещение, а за окнами бледное мерцание Пятой авеню. Жаркая красота Тэйт очень подходила к такой обстановке. Она была в желтом и сидела в причудливом кресле под лампой. Бохун, казавшийся еще более тощим и сутулым в черном и белом, готовил коктейль. Канифест, зануда, пытавшийся вести себя по-отечески, елейно вещал, не умолкая. Рядом сидела его дочь на стуле, почему-то казавшемся ниже других, – молчаливая, деловитая, веснушчатая. Луиза была неприметной девушкой, чему в немалой степени способствовал ее отец; ей позволили выпить лишь один коктейль. «Наши спартанские матери, – заявил лорд Канифест, всюду умудрявшийся найти мораль, – не знали ничего подобного, нет». Вскоре раздался звонок.

– Джон Бохун, – продолжал Беннет, – выпрямился и бросил на телефон резкий взгляд. Он собирался ответить, но Марсия Тэйт не дала; на ее лице появилась едва заметная равнодушная улыбка, в ярком свете волосы ее казались не черными, а каштановыми. Она сказала: «Очень хорошо», а потом повесила трубку, все еще улыбаясь. Джон Бохун спросил, кто это был, таким же равнодушным голосом – и скоро получил ответ. Кто-то быстро постучал во входную дверь и распахнул ее, не дожидаясь приглашения. Вошел тихий человечек, пухлый, но вовсе не забавный – он был разгневан и небрит. Не обращая внимания на остальных, он тихо сказал: «И какого черта вы добиваетесь тем, что ушли от нас?» Марсия Тэйт попросила разрешения представить Карла Райнгера.

– И это, – добавил Беннет, – случилось почти три недели назад. В каком-то смысле это было начало. Но вот в чем вопрос. – Он подался вперед и ткнул пальцем в стол Г. М. – Кто из нашей компании послал Марсии Тэйт коробку отравленных конфет?

Глава вторая
Слабый яд

– Кто-то из вас, да? – задумчиво промолвил Г. М. – Послал ей отравленные конфеты. М-да. И она их съела?

– Я немного забегаю вперед. Отравленные конфеты появились только вчера утром, а Тэйт прибыла в Нью-Йорк почти месяц назад. Понимаете ли, я не ожидал, что поеду в Англию, и уж тем более после возвращения в Вашингтон не ожидал встретить всю компанию, тем более что не был особенно дружен ни с кем из них. Но эта проклятая атмосфера… Она просто из головы не шла. Не хочу, чтобы все казалось уж слишком витиеватым…

Г. М. фыркнул.

– Ба! Витиеватость, – произнес он, – это всего лишь склонность говорить очевидные вещи на языке, который никто не понимает. И тем более нет ничего витиеватого в попытке отравления. Выпейте еще. Так как же вы потом оказались связаны с этими людьми?

Как попытался объяснить Беннет, самым странным было преображение Джона Бохуна. Едва этот мальчик на побегушках вернулся в Вашингтон, и его немедленно отправили в Вестминстер в качестве «посла доброй воли». Работы у него не было – разве что по любому поводу изрекать нечто мудрое, правильное и рассудительное. Он отплыл на «Беренгарии» в промозглый день, когда горизонт казался дымчато-багровым, с бликами света, и шумную гавань насквозь продувал ветер. На борту Беннет заметил, что все более обыкновенного болтливы и возбуждены. Едва исчезли вдали платки, которыми им махали с пирса, он столкнулся лицом к лицу с Марсией Тэйт. Она была в затемненных очках, то есть пыталась сохранить инкогнито, закутанная в меха, улыбающаяся. Рядом с ней шагал Бохун, по другую сторону – Канифест. Канифеста уже явно укачало, в обед он удалился к себе в каюту и не вернулся. Райнгер и Эмери тоже практически не выходили, пока лайнер не оказался в одном дне пути до Саутгемптона.

– А это, – произнес Беннет, – означало, что Марсия, Бохун и я с неизбежностью должны были встретиться. И вот что меня озадачило: Бохун был словно другой человек. В Нью-Йорке он чувствовал себя явно не в своей тарелке, а теперь разговорился, и у него даже обнаружилось чувство юмора. Напряжение прошло, лишь когда мы остались втроем. Я вдруг обнаружил, что у Бохуна с этой пьесой связаны совершенно безумные планы. Насколько я понимаю, они с братом сильно увлечены семнадцатым веком – и неспроста. Белый Монастырь[12] принадлежал Бохунам еще во времена Карла Второго. Тогдашний Бохун держал «веселый дом», дружил с королем, и когда Карл приезжал в Эпсом на скачки, он останавливался в Белом Монастыре.

Г. М., снова наполнявший стаканы, нахмурился:

– Странное место этот Эпсом. Веселый дом… гм. Это не тот, где Нелл Гвинн[13] жила с Бакхерстом, пока ее не подобрал Карл? И этот Белый Монастырь – стойте-ка, мне сдается, я читал о каком-то таком доме или павильоне неподалеку от него, куда не пускают туристов…

– Есть такой, его называют Зеркало Королевы. Бохун уверяет, что идея ввозить мрамор в Англию и строить стилизованные храмы посреди пруда восходит именно к Бохунам. Но вообще-то, все это началась лишь через сто лет, в восемнадцатом веке, хотя Бохун уверен в другом. В любом случае, судя по всему, его предок Джордж Бохун построил Белый Монастырь году примерно в 1664-м для леди Каслмейн, очаровательной любовницы Карла. Это мраморный павильон, там только две или три комнаты, и стоит он посреди небольшого искусственного озера, откуда и название. Там происходит одна из сцен пьесы Мориса.

Джон описал его мне однажды под вечер, когда мы (он, Марсия и я) сидели на палубе. Он скрытен и, полагаю, беспокоен по натуре. Всегда говорит: «Морис у нас умный, а я – нет, жаль, что я не могу написать такую пьесу» – и загадочно улыбается, глядя на собеседников (по большей части на Марсию), будто ждет, что они с ним поспорят. Но он умеет красочно описывать и производить эффект. Думается, он чертовски хороший режиссер. Когда он замолчал, нам буквально мерещилась тропа, идущая вдоль вечнозеленых кустарников, и чистая вода с кипарисами по краю берега, и призрачный павильон, в котором еще не выцвели шелковые подушки леди Каслмейн. Потом он сказал, будто обращаясь сам к себе: «Боже, я бы сам хотел сыграть роль Карла. Мог бы, но не стал». Марсия как-то странно взглянула на него и тихо сказала, что, вообще-то, у них есть Джервис Уиллард. Он обернулся и посмотрел на нее. Мне не понравилось выражение его лица и то, как она прикрыла глаза, словно думая о чем-то недоступном ему, и я спросил Тэйт, не видела ли она когда-либо Зеркала Королевы. Бохун улыбнулся. Он накрыл ее ладонь своей и произнес: «О да, именно там мы и познакомились».

Я вам скажу, это ничего не значило, но в тот момент меня немного встревожило. Мы были одни, внизу ревело море, стулья скользили по палубе, и эти два лица, словно с картин в старой галерее, смотрели на меня в полумраке. Но тут объявился Тим Эмери, слегка позеленевший, но очень решительный. Он пытался привлечь к себе общее внимание – без особого успеха, но Бохун хотя бы заткнулся. Бохун презирал их обоих – Эмери и Райнгера – и даже не пытался это скрывать.

– Касательно господ Райнгера и Эмери, – задумчиво изрек Г. М. – Вы хотите сказать, высокооплачиваемый режиссер, сам по себе достаточно известный, бросил хорошую работу и помчался через океан с этой девицей?

– О нет. У него был отпуск – впервые за два года. И он решил потратить этот отпуск на то, чтобы убедить Марсию не делать глупостей. – Беннет замялся, вспоминая толстое, лишенное выражения лицо, стриженые черные волосы и внимательные, все подмечающие глаза. – Возможно, кто-то да знает, о чем он думает, – но точно не я. Он умен, словно ваши мысли читает, и циничен, как водитель такси.

– Но интересуется Тэйт?

– Не исключено.

– Заметны признаки сомнения. Вы так наивны, сынок. – Г. М. потушил окурок сигары. – Гм. А этот тип, Эмери?

– Эмери поразговорчивее остальных. Лично мне он нравится. Вечно заводит со мной какие-то разговоры, потому что остальные им пренебрегают, а он их откровенно ненавидит. Такой шустрый тип, которому на месте не сидится, – и он обеспокоен, потому что его работа зависит от того, сможет ли он вернуть Тэйт в студию. Вот почему он там.

– Как насчет отношений?

– Вроде бы у него жена в Калифорнии, и ее мнение он вворачивает при любом разговоре. Нет, он интересуется Тэйт так, как интересовался бы ею покойный мистер Франкенштейн[14]: для него она плод его трудов. Так вот, вчера… Отравленные конфеты…

Раздался тяжелый гул Биг-Бена и пронесся по набережной. Это было напоминание. Другой город с его голубыми сумерками и мертвенным светом, где из-за цилиндров лица казались похожими на маски и где приязнь Марсии Тэйт столь же ненадежна, как и в Нью-Йорке. Лайнер причалил позавчера. В толчее, когда поезд прибыл на вокзал Ватерлоо, у Беннета не было возможности попрощаться. Но Джон Бохун протолкался по коридору, чтобы пожать ему руку. «Смотрите, – сказал он, корябая что-то на карточке, – вот адрес». Погрузившись в атмосферу Лондона, Бохун снова стал самим собой – быстрый, деловитый, с веселыми глазами, потому что здесь он был у себя дома. «Марсия остановится в „Савое“ на одну ночь, для прикрытия, но завтра утром уедет по этому адресу. Никто об этом не знает. Ведь мы же увидимся?»

Беннет сказал: разумеется, да. Он знал, что Бохун и Марсия очень спорили из-за этого адреса, прежде чем сообщить его Райнгеру и Эмери. «Но лорд Канифест тоже будет знать?» – сказала Марсия Тэйт. Проталкиваясь к такси, Беннет обернулся и увидел, как она выглядывает из окна поезда, в клубах дыма, улыбается, ей вручают цветы и она жмет руку какому-то мужчине, стоящему спиной к нему. Кто-то сказал: «Это Джервис Уиллард» – и замелькали вспышки. Лорд Канифест, тихий и покладистый, фотографировался под руку с дочерью.

Быстро проезжая по мосту Ватерлоо желтым декабрьским вечером, Беннет задумался, увидит ли их еще. Корабельное братство обычно немедленно распадается и покрывается забвением. Он отправился в американское посольство, где царила торжественная обстановка и все жали ему руку, потом в Уайтхолл, дабы исполнить свою миссию, и там было все то же самое. Он управился за пару часов. Ему предоставили двухместный «моррис», и он принял еще два или три необходимых приглашения. Потом ему стало чертовски одиноко.

На следующее утро Беннет был подавлен еще сильнее, Марсия Тэйт не шла из головы. На лайнере была такая непринужденная обстановка, и оттого город теперь казался еще более унылым. Он думал, не пойти ли в дом 16А на Гамильтон-плейс, по адресу, указанному на карточке, и бесцельно слонялся по площади Пикадилли, когда все решилось само собой. В начале Шефтсбери-авеню он услышал, как кто-то громко позвал его по имени и дружелюбно выругался, и тут же его едва не переехала большая желтая машина. Массивная посеребренная крышка радиатора и буквы «СТУДИЯ СИНЕАРТС» на боку были достаточно приметными даже на вкус Тима Эмери, сидевшего за рулем. Он заорал Беннету, чтобы тот садился в машину. Эмери явно был не в духе. Беннет покосился на его резко очерченное лицо с поджатыми губами и песочного цвета бровями, и они помчались к Пикадилли.

– Боже, – сказал Эмери, – она не в себе. Эта женщина решительно не в себе, говорю вам! – Он ударил кулаком по рулю и тут же резко свернул, чтобы не попасть под автобус. – В жизни не видел ее такой. Как приехала в город, вообразила себя бог знает кем. Никакой публичности, говорит. Никакой публичности, понимаете? – Он почти кричал и был явно растерян и обеспокоен. – Я только что ездил повидать наших английских коллег. Коллег с Уордор-стрит[15]. Вот уж кто поможет так поможет! Даже если она провалится, я все равно должен позаботиться о шумихе в прессе. Представьте, вы только представьте себе, любая женщина, которая…

– Тим, – сказал Беннет, – это не мое дело, но вы должны понять, что теперь она полна решимости сыграть в этой пьесе.

– Но почему, почему?

– Ну, чтобы отомстить. Вы видели утренние газеты?

– Слушайте, – с ужасом сказал Эмери, – она точит зуб на этих менеджеров-бриташек, да? Это ей точно не на пользу. Но какая разница, что говорят в городе, когда она легко может собрать две тысячи в неделю в хорошем месте? Боже, вот что не дает мне покоя! Будто у нее… гм… – Эмери что-то буркнул себе под нос. – Женщина, у которой есть Цель. Вот это была бы роскошная передовица, такая история непременно заинтересовала бы публику. Если бы я только мог запустить процесс. Вот только я не могу. Я должен это прекратить.

– Тут разве что приложить ее по голове и похитить, – сказал Беннет. – Не представляю, что еще вы можете предпринять.

Эмери покосился в сторону. У него были красные глаза, он дышал перегаром. Беннет заметил признаки неловкого и театрального, пусть и неподдельного, приступа сентиментальности.

– Похитить ее, говорите? – сказал Эмери, тяжело дыша, – Да я бы не дал и волосу с ее головы упасть, я бы и мизинец ее не повредил ни малейшим образом, и помоги бог тому, кто рискнет сделать подобное, – вот и все, мне больше нечего сказать. Да, я люблю эту женщину, как свою Маргариту, и хочу, чтобы у нее было все на свете…

– Следите за дорогой, – резко сказал Беннет. – Куда мы едем?

– Поговорить с ней, если она там. – Он снова отвернул бледное, пугающе серьезное лицо. – Утром она ходила за покупками – в парике, представляете? В парике. Так вот, если она хочет сняться в фильме про этого Карла Второго – ладно, почему нет? Будет огромный кассовый успех. «Рэдиант Пикчерс» сняли что-то похожее в прошлом году, и фильм был на первом месте в списке «Вэрайети». Это же про Нелл Гвинн, да? Я так и думал. Хорошо. С Бауманном уладим. Вложим в производство миллион долларов. Миллион долларов. – Эмери смаковал слова. – Да, и, если получится, привлечем этих ребят из Оксфорда в качестве консультантов. Думаете, мне нужно создать произведение искусства? Ну да, этого я и хочу, – с нажимом сказал он, и машина снова дернулась. Он был полон решимости. Дернув головой, Эмери продолжал: – Если она этого хочет, она это получит. Но не здесь. Что за тип этот Бохун, я вас спрашиваю? Он вечно меняет мнение. Рохля. Этот Бохун. И вот чего они добиваются – забрать ее у меня в случае, если я смогу ее образумить. Они увезут ее туда – и мы ее потеряем, понимаете? Но меня это не затронет. Пусть едет. Можно подпортить им игру прямо тут, в Лондоне.

– Как?

– По-разному. – Он наморщил лоб и заговорил вполголоса: – Слушайте, между нами: кто вкладывает деньги в это шоу, знаете?

– Ну?

– Канифест. О, наш поворот.

Он пробился сквозь пробку на углу Гайд-парка и свернул во двор белокаменного дома. Надавил на портье, чтобы тот не называл их имена, потом с ворчанием сунул ему банкноту. Было темно, как в соборе. Они вышли на лестничную площадку, квартира номер 12 была открыта.

– Как на похоронах, – сказал Эмери, вдыхая тяжелый запах цветов.

Услышав голоса, вошел внутрь. В голубой гостиной с большими окнами, озаренной ярким зимним солнцем, было трое мужчин. Один из них, куривший сигарету у подоконника, был незнаком Беннету. На столе среди помятых орхидей лежал развернутый бурый пакет с яркой лентой и кричащих цветов нагой сиреной на крышке пятифунтовой коробки шоколадных конфет. По одну сторону стола стоял Джон Бохун, по другую – Карл Райнгер. Глядя на них, Беннет почувствовал тревогу. Достаточно было войти в комнаты Марсии Тэйт и оказаться среди вещей, которые ей принадлежали и к которым она прикасалась, чтобы ощутить, как снова сгущается эта проклятая атмосфера.

– Не знаю, известно ли вам, – голос Джона Бохуна прозвучал резко, как жужжание осы, – но принято, чтобы люди сами открывали предназначенные им посылки. Иногда это называют хорошими манерами. Вы про такое вообще слышали?

– О, не знаю, – бесстрастно ответил Райнгер. Он сжимал в зубах сигару и не сводил глаз с коробки. Протянул руку, коснулся ленты. – Мне было интересно.

– Да ладно, – сказал Бохун и подался через стол. – Отойдите от этой коробки, друг мой, а то вам прилетит по толстой физиономии, понятно?

Человек у подоконника произнес:

– Смотрите!

Он быстро потушил сигарету и встал. Райнгер попятился от стола. Он был по-прежнему спокоен, взгляд неподвижен.

– Сдается мне, Джон, – заметил третий мужчина с ноткой юмора, способной растопить лед любой враждебности, но только не сейчас, – вы пытаетесь закатить истерику, верно? – Это был крупный мужчина с неторопливыми движениями. Он подошел к столу, потом задумчиво покосился через плечо на Райнгера. – И все же, мистер Райнгер, это всего лишь коробка конфет. Вот карточка – от поклонника, не знающего сомнений. Разве мисс Тэйт получает так мало подарков, что этот вызвал ваши подозрения? Неужто вы вообразили, будто в нем бомба?

– Если этот идиот, – Райнгер ткнул сигарой в Бохуна, – достаточно вменяем, чтобы дать мне объяснить…

Бохун шагнул вперед, когда Эмери легко постучал в открытую дверь и торопливо вошел. Беннет последовал за ним. Остальные обернулись на них. Это вторжение мгновенно сняло напряжение, но все равно казалось, что в комнате полно ос – даже жужжание было слышно.

– Привет, Тим, – сказал Райнгер, безуспешно пытаясь подавить в голосе злобу. – Доброе утро, мистер Беннет. Вы как раз вовремя, сейчас услышите кое-что интересное.

– Кстати, Райнгер, – спокойно заметил Бохун, – не уйти ли вам отсюда?

Тот поднял черные брови:

– С какой стати? Я здесь тоже в гостях. И меня интересует Марсия и ее здоровье. Вот почему я хочу объяснить даже вам и, – он сымитировал манеру собеседника, – мистеру Уилларду: с этими конфетами что-то не так.

Джон Бохун остановился и снова посмотрел на стол. То же самое сделал и человек по фамилии Уиллард, прищурив глаза. У него было квадратное умное веселое лицо с глубокими складками у рта. Выступающий лоб и копна седеющих волос.

– Не так? – медленно повторил он.

Райнгер продолжил неожиданно резким тоном, устремив на собеседников немигающие глаза:

– Их прислал не какой-то безвестный лондонский поклонник. Взгляните на адрес. Мисс Марсия Тэйт, квартира двенадцать, Хертфорд, Гамильтон-плейс. Лишь с полдюжины человек знали, что она собирается сюда приехать. Даже сейчас это мало кому известно, а коробку прислали вечером, когда ее вообще тут еще не было. И это сделал один из ее, скажем так, друзей. Один из нас. Зачем?

После небольшой паузы Бохун с яростью произнес:

– Мне это кажется шуткой самого дурного вкуса. Все, кто знаком с Марсией, в курсе – она не ест конфет. Тем более такую дрянь, с обнаженкой на крышке.

– Да. Думаете, – Уиллард постучал по коробке костяшками пальцев, – это было что-то вроде предупреждения?

– Вы хотите сказать, – буркнул Бохун, – что эти конфеты отравлены?

Райнгер уставился на него.

– Ладно, ладно, – произнес он и пожевал сигару с каким-то неприятным весельем. – Никто об этом не говорил. Никто, кроме вас, не упоминал о яде. Вы либо совсем дурак, либо слишком проницательный. Что ж, если вы думаете, что с ними все в порядке, отчего бы вам одну не отведать?

– Ладно, – сказал Бохун. – Ей-богу, попробую!

И он открыл коробку.

– Спокойно, Джон, – произнес Уиллард и засмеялся; его непринужденное веселье на миг вернуло им здравомыслие. – Смотрите, старина, нет смысла городить огород без малейшего на то повода. Ведем себя как сборище глупцов. Возможно, это просто коробка конфет. Если вы сомневаетесь, отправьте на экспертизу, если нет – ешьте на здоровье.

Бохун кивнул. Он взял подтаявшую конфету из коробки и не без любопытства окинул взглядом остальных. Затем слабо улыбнулся:

– Хорошо, тогда все съедим по одной.

В обшарпанной комнате Министерства обороны послышался бой Биг-Бена, который звучно отбил четверть часа. И Беннет аж подскочил. Воспоминание было абсолютно реальным – настолько же, насколько этот свет, падавший на стол Г. М. Беннет снова бросил взгляд на круглое лицо Г. М., моргавшего в полумраке.

– Разрази меня гром! – загремел Г. М. так же хрипло, как часовой колокол. – Из всех отборных придурков, о каких я когда-либо слышал, этот Джон Бохун – худший. Значит, всем по одной, да? Чушь какая. То есть если бы кто-то отравил конфеты, которые лежали сверху, и этот человек находился бы в комнате (что, кстати, отнюдь не доказано), он не стал бы их есть? Гмм. Если бы лежащие сверху конфеты были отравлены, то пострадали бы все. Если бы была отравлена лишь половина, что, видимо, уже более вероятно, ясное дело – виновный был бы дьявольски осторожен, чтобы не попасться на свой же крючок. Бредовая идея. Хотите сказать, Бохун заставил их сделать это?

– Ну, сэр, мы все были порядком взвинчены. И все смотрели друг на друга…

– И вы что, тоже?

Г. М. широко открыл глаза.

– Пришлось. У меня не было выхода. Райнгер возразил – сказал, что уж он-то разумный человек.

– И он был прав – в какой-то мере.

– Было видно, что он сам себя накручивает. Назвал несколько веских причин, почему он не станет в этом участвовать, и чуть не сорвался с катушек, видя, как улыбается Бохун. Эмери, более пьяный, чем можно было подумать по его виду, обозлился и пригрозил в случае отказа запихнуть ему в глотку все до единой. Наконец он взял одну, и Эмери тоже, и Уиллард, которого эта ситуация откровенно развеселила. И я тоже. Я впервые видел, как Райнгер лишился своего циничного бесстрастия. Надо признать, – Беннет поежился, – все это походило на какое-то абсурдное представление, но мне было совсем не смешно. Я откусил шоколадку, и вкус у нее был такой странный, что я мог бы поклясться…

– Гмм. И что случилось?

– Тогда – ничего. Мы стояли и смотрели друг на друга, и всем было скверно. Мы все бог весть почему презирали одного человека – Райнгера, а он курил и тошнотворно ухмылялся. Потом кивнул и любезно сказал: «Надеюсь, этот эксперимент окажется удачным для всех вас», надел шляпу и пальто и удалился. Вскоре вернулась уходившая инкогнито за покупками Марсия, и мы почувствовали себя детишками, застигнутыми за кражей варенья. Уиллард расхохотался, и это восстановило равновесие.

– Вы ей сказали?

– Нет. Мы же не были уверены в том, что конфеты отравлены, понимаете? И когда мы услышали ее шаги в коридоре, Бохун сгреб коробку и обертку и спрятал под плащом. Потом мы отобедали. Вчера в шесть вечера Бохун позвонил мне в гостиницу и пригласил в больницу на Одли-стрит на военный совет. Часа через два после ужина Тим Эмери упал в баре, и доктор диагностировал отравление стрихнином.

Воцарилась тишина.

– Нет, – сказал Беннет в ответ на незаданный вопрос, – не умер и не при смерти, не так уж много он проглотил. Его вытащили, но после этого маленького эксперимента у всех нас было неприятное чувство. Вопрос был в том, что теперь делать. Никто не хотел вызывать полицию, кроме Эмери, да и тот не ради себя. Все бубнил, что это прямо событие века и что оно должно попасть во все газеты. Его заткнул Райнгер. Он сказал, что, если вызвать полицию, будет расследование, и тогда, вероятно, они не успеют вернуть Тэйт в Штаты в трехнедельный срок, назначенный студией. И они оба фанатично ухватились за это соображение.

– А Тэйт?

– И ухом не повела. Вообще-то, – смущенно добавил Беннет, вспоминая слабую улыбку на полных губах и темные глаза под тяжелыми веками, – она была даже довольна. И она чуть не заставила расплакаться доброго сентиментального Эмери, так над ним хлопотала. Кстати, Бохун, похоже, разволновался больше всех. В то утро состоялся еще один военный совет, и было выпито слишком много коктейлей. Мы пытались представить дело как нечто незначительное, но все понимали, что кто-то из присутствовавших…

Он сделал многозначительный жест.

– Гмм, да. Погодите, так конфеты в итоге сдали на экспертизу?

– Бохун сдал. Две в верхнем слое, включая ту, что съел Эмери, были отравлены. В обеих вместе содержалось чуть меньше смертельной дозы стрихнина. Одна была немного помята, будто отравитель был человеком не слишком умелым. И они находились так далеко друг от друга, что один человек мог съесть обе сразу лишь благодаря какому-то исключительному невезению. Другими словами, сэр, Уиллард, вероятно, оказался прав – это было предупреждение.

Кресло Г. М. скрипнуло. Он прикрыл глаза ладонью, и большие очки тускло блеснули из тени. Он долго молчал.

– Ага, понимаю. И что решили на военном совете?

– Морис Бохун должен был появиться в Лондоне после обеда, чтобы отвезти Марсию в Белый Монастырь и заодно посмотреть сценарий. Уилларду следовало сопровождать их на поезде. Джон поедет сегодня поздно вечером на своей машине, у него дела в городе. Хотели, чтобы я поехал вместе со всеми, но я тоже не скоро освобожусь – очередной прием.

– Поедете сегодня?

– Да, если прием не слишком затянется. Вещи соберу заранее. Вот какова ситуация, сэр. – С минуту Беннет разрывался между чувством, что выглядит полным идиотом, и ощущением, что это как раз не самое худшее. – Я отнял у вас столько времени, причем, возможно, совершенно зря.

– Или нет. – Г. М. задумчиво подался вперед. – А теперь послушайте меня.

Биг-Бен отбил половину шестого.

Глава третья
Смерть в зеркале

На следующее утро в полседьмого Беннет погрузился в изучение маленькой, но замысловатой карты при свете приборной доски, его била дрожь. Проехав тридцать миль по лабиринту Лондона, он уже успел заблудиться и бог весть сколько раз сворачивал не туда. Двумя часами ранее, когда шампанское еще не выветрилось, ему казалось прекрасной идеей отправиться в Белый Монастырь и прибыть туда снежным декабрьским утром. Прием был скучным и чопорным, и Беннет присоединился к компании молодых англичан, которым хотелось наконец расслабиться. Задолго до окончания они направились на частную вечеринку. Потом Беннет лихо выехал из Шепердс-маркета в сторону Суррея, но приятным был только первый час.

Теперь ему хотелось спать, он приуныл и замерз, в голове было пусто – такое странное ощущение возникает от постоянно мелькающих перед глазами фар в белом, словно нереальном, мире.

Близился рассвет. Небо на востоке посерело, и звезды погасли. Он чувствовал, как тяжелеют на холоде веки. Вышел и потоптался на месте, чтобы согреться. Узкая дорога, присыпанная снегом, бежала впереди между голых живых изгородей из боярышника. Справа поднимались призрачного вида леса, небо над которыми еще было черным. Слева в полумраке, поблескивая снегом, лежали бескрайние поля, переходящие в таинственные низины. Игрушечные шпили, игрушечные трубы виднелись вдали, но дыма еще не было. Беннету стало неспокойно без какой-либо видимой причины. Он снова сел за руль, и рев мотора казался слишком громким для этого мертвого мира.

Беспокоиться было не о чем. Как раз напротив. Он пытался вспомнить, что Г. М. говорил накануне, но обнаружил, что мозг не в состоянии работать. В бумажнике у него было два телефонных номера. Один – личный номер Г. М. в Уайтхолле, другой – добавочный сорок два к известному «Виктория, 7000», по которому можно было в любой момент дозвониться до старшего инспектора Хамфри Мастерса, недавно назначенного начальником отдела уголовного розыска за его (и Г. М.) расследование убийства в Чумном дворе. Бесполезные номера. Все в порядке.

Стремительно проезжая по змеившейся дороге, он вспомнил тяжелое, непроницаемое лицо Г. М. и его рокочущий голос. Г. М. сказал, что причин для тревоги нет. Узнав о покушении на Марсию Тэйт, он почему-то усмехнулся. По-видимому, Г. М. было что-то известно.

Марсия наверняка еще спала. Глупая затея – явиться в это время и всех перебудить. Он надеялся, что кто-нибудь уже встал. Только бы выбросить из головы эту проклятую коробку конфет – даже лента на манишке прошлым вечером напоминала ему о лентах на коробке и о толстой жеманной красотке на крышке. Впереди из серого полумрака возник белый указатель. Беннет притормозил, разбрасывая снег, и сдал назад. Это была нужная ему дорога, та, что вела налево, по сути, просто узкая тропа, мрачная, по обе стороны заросшая деревьями. Когда Беннет переключился на пониженную передачу, мотор загудел.

Белый Монастырь показался, когда уже совсем рассвело, на некотором расстоянии от дороги. Он был окружен каменной стеной, припорошенной снегом, с двумя железными воротами. Ближайшие ворота были не заперты. На фоне белых лужаек чернели ели, из-за которых дом, казалось, был погружен в сумерки. На фоне серых туч выделялись тяжелые шпили и трубы. Дом был длинный и низкий, в форме буквы «т» верхней перекладиной к дороге, со следами старой побелки. Арочные окна мрачно взирали на мир. Ни следа движения.

На негнущихся ногах Беннет выбрался из машины и широко распахнул ворота. Шум мотора вспугнул недовольную птицу. От ворот шла гравийная дорожка в сторону чего-то вроде современной подъездной арки у левого крыла. По обе стороны от дорожки дубы и клены разрослись так, что ветви их переплелись, и сквозь них с трудом проникал снег, поблескивая в темном тоннеле. Именно тогда, как он впоследствии вспоминал, ему стало по-настоящему не по себе. Он подъехал ближе и остановился. Рядом, накрытый брезентом, стоял седан «воксхолл», который, как он помнил, принадлежал Джону Бохуну.

И тут он услышал собачий вой.

В полнейшей тишине неожиданный звук так напугал Беннета, что его прошиб холодный пот. Лай был низкий и хриплый, но заканчивался на высокой дрожащей ноте. И было в нем что-то до отвращения человеческое. Беннет вышел из машины и оглянулся. Справа было крыльцо с навесом, с большой боковой дверью в мощной стене, и ступени поднимались к балкону. Впереди подъездная дорога, покрытая снегом, как и поля, делилась на три ветки. Одна шла за дом, вторая спускалась по покатому склону, где смутно виднелась вечнозеленая аллея, третья сворачивала влево, под низкие крыши конюшни. Именно оттуда…

Снова завыла собака, на этот раз в ее голосе слышалось нечто похожее на боль.

– Лежать! – донесся голос издалека. – Лежать! Буря! Хорошая собачка! Лежать!

Потом Беннет снова услышал, как ему показалось, собачий лай, он побежал вперед. Теперь были видны конюшни. На мощеном дворе стоял человек в коричневых подтяжках грума и вельветовом пиджаке и пытался успокоить двух бьющих копытами испуганных верховых лошадей, которых держал под уздцы. Голос грума перекрывал фырканье и топот:

– Сэр! Сэр! Где вы? Что-то…

Слабо отозвался другой голос – что-то вроде «я здесь!». Пытаясь понять, откуда исходит звук, Беннет огляделся и приметил узкую аллею вечнозеленых деревьев, переходящую в настоящую рощу, и павильон Зеркало Королевы, которые были памятны ему по описанию. И ему показалось также, что он узнал голос Джона Бохуна. Тогда он бросился бежать.

В любом случае у него уже промокли ботинки и замерзли ноги, а снега выпало всего на полдюйма. Одна-единственная цепочка следов вела вниз по склону к кустам. Это были свежие следы, совсем недавние, едва припорошенные. Беннет последовал за ними по тропе. Впереди можно было разглядеть тускло-белый павильон, стоявший посреди снежной глади площадью примерно в пол-акра. Павильон окружала низкая мраморная ограда. К открытой двери невысокого мраморного здания вела вымощенная камнем дорожка. Следы тянулись до самой двери – и других следов не было.

В дверях показалась какая-то фигура – так неожиданно, что Беннет обмер, у него бешено забилось сердце и пересохло в горле. Фигура выделялась темным пятном на сером фоне. Человек прикрыл рукой глаза и неуверенно, словно раненый ребенок, оперся о косяк. Беннет услышал всхлипывание.

Он двинулся вперед, под ногой хрустнул снег, и человек поднял глаза:

– Кто там? Кто…

С усилием выпрямившись, он немного выдвинулся из тени дверного проема. Даже на таком расстоянии и при плохом освещении Беннет разглядел бриджи для верховой езды, но лицо под низко надвинутой шляпой казалось сплошным пятном и как будто дрожало. Вопрос и ответ слабо прозвучали над пустошью. Вдалеке снова завыла собака.

– Я только что приехал, – сказал Беннет. – Я… что…

– Подойдите, – произнес Бохун.

Беннет бросился навстречу, но не стал подниматься по ступеням, которые вели от мощеной дорожки к дверям. Перед ним открылось шестьдесят футов гладкой поверхности, покрытой снегом, и Беннет решил, что это луг.

– Не ступайте туда! – крикнул Бохун. – Не ступайте, идиот. Это тонкий лед, озеро. Провалитесь…

Беннет отпрянул, сменил направление и стал карабкаться по тропке, тяжело дыша, потом поднялся по ступенькам к двери.

– Она мертва, – сказал Бохун.

В тишине они услышали, как недовольно зачирикали растревоженные воробьи, и один вылетел из-под крыши. Медленное дыхание Бохуна облачками висело в воздухе, губы его едва шевелились, глаза с тупой сосредоточенностью взирали на Беннета, щеки запали.

– Вы меня слышите? – закричал он, поднял хлыст и ударил им по дверному косяку. – Говорю же, Марсия мертва! Я ее только что обнаружил. Да что с вами такое? Скажите уже хоть что-нибудь. Мертва, и ее голова… ее голова…

Он смотрел на липкие пальцы, и плечи его тряслись.

– Вы мне не верите? Идите взгляните сами. Боже, прелестнейшая женщина, какая только была на свете, вся… вся… идите взгляните. Они убили ее, вот что они сделали! Кто-то убил ее. Она сопротивлялась. О да, бедная Марсия. Что толку… Она не выжила. Все, что принадлежит мне, – гибнет. Мы собирались покататься верхом с утра, пока никто не проснулся. Я пришел сюда, и…

Беннет пытался побороть тошноту.

– Но что она там делала? В этом месте?

Собеседник тупо уставился на него.

– О нет, – сказал он наконец, словно в его оцепеневшем мозгу всплыл позабытый факт. – Вы же не знаете, верно? Вы тут не были. Нет. В общем, она захотела переночевать здесь. Она все время была с нами. Марсия – она такая. Очень в ее духе. Но зачем ей было оставаться здесь? Я бы ей не позволил. Но меня тут не было, чтобы остановить…

– Сэр! – донесся через пустошь тихий, хрипловатый голос. Они увидели грума, вытягивающего шею и жестикулирующего. – Сэр, что случилось? Это вы кричали, сэр? Я видел, как вы вошли, а потом…

– Идите назад, – сказал Бохун. – Назад, я вам говорю! – рявкнул он, когда слуга замялся. – Вы мне не нужны. Мне никто не нужен.

Он медленно опустился на верхнюю ступеньку и обхватил голову руками.

Беннет прошел мимо него. Он не питал иллюзий и понимал, что боится туда входить, что его трясет при мысли о темноте, а ничего не поделаешь, придется. Он обругал себя, потому что правая рука его дрожала, и зачем-то схватил себя за запястье другой рукой.

– А там есть освещение?

– Освещение? – повторил Бохун. – Внутри? Ах да, да, разумеется. Электричество. Смешно – я забыл включить свет, забыл. Смешно, ха-ха! Я…

Голос его дрожал, и Беннет поспешил внутрь.

В полной темноте он сумел понять, что находится в небольшой комнате, где пахло старым деревом и отсыревшими шелками, но также присутствовал запах новых духов. Беннет слишком ясно представил себе лицо Марсии Тэйт. Разумеется, он не верил, что она и правда мертва. Эта живая прелесть, эта рука, которой ты касался, губы, которые ты (пусть лишь однажды) целовал, а потом проклинал ее за то, что она сделала из тебя идиота, – все это едва ли может легко обрести нечеткость наброска или восковую неподвижность манекена в гробу. Невозможно. Она была здесь, она была повсюду, ощутимая даже в ее отсутствии, – и она была пламенем. Тем не менее Беннета охватило растущее чувство пустоты. Торопливо ощупав стену слева от себя, он обнаружил открытую дверь. Внутри нашел выключатель и на миг замер, прежде чем нажать на него.

Ничего. И при включенном свете – ничего.

Он был в музее или в гостиной – настоящей гостиной – времен Стюартов. Ничто не изменилось, разве что атлас пообтрепался, а цвета поблекли. Тут были три арочных окна и резной камин с почерневшим каменным колпаком, пол был выложен белыми и черными мраморными плитками. И на стенах дрожали отблески свечей в бронзовых канделябрах. Иллюзия была создана столь искусно, что на миг Беннет усомнился в реальности происходящего и в том, что здесь и правда есть выключатель. И потрепанное кресло с тонкой резьбой по дубу, включавшей герб Стюартов, и зола погасшего камина – все отсылало к прошлому. В глубине комнаты была высокая дверь. Открыв ее, Беннет снова ненадолго замер, прежде чем включить свет.

В маленькой квадратной спальне горели лишь два канделябра. Он увидел тень высокой опоры красного балдахина, тусклый блеск многочисленных зеркал, а потом он увидел ее.

На нетвердых ногах Беннет подошел к ней. Действительно – она была мертва, причем уже много часов, потому что успела окоченеть. Это почему-то потрясло его больше всего.

Пятясь назад, на середину комнаты, он пытался сохранять спокойствие и здравомыслие. Это все еще было невозможно. Она лежала, скорченная, на полу между камином и изножьем кровати. В той же стене, у которой стояла кровать, было огромное окно, через которое ее лицо и тело заливал тусклый свет. Он пощадил ее лицо, несмотря на разбитый лоб и полуоткрытые глаза. На лбу и в длинных спутанных волосах запеклась кровь, но на лице Марсии Тэйт запечатлелась не боль, а страх и гнев в сочетании с уверенным осознанием собственной плотской привлекательности, что делало ее лицо почти карикатурным. Это, подумалось Беннету, и было ужаснее всего. Белый кружевной пеньюар на ней был разорван на левом плече.

Убийство. Голову размозжили – чем? Беннет снова попытался успокоиться, оглядываясь вокруг. Под колпаком камина была зола – ровно такая же по размеру кучка, как в соседнем помещении, и это производило впечатление пугающей опрятности. В золе лежала тяжелая кочерга из перевернутого набора каминных принадлежностей. Кочерга? Возможно.

В очаге и на краю серого ковра он увидел осколки тяжелого позолоченного стекла от старинного графина и темные пятна рядом. Портвейн – в воздухе еще витал несвежий сладковатый запах. Осколки одного или двух… нет, все же двух бокалов валялись в камине. Низкий японский лаковый табурет с позолотой был перевернут, как и дубовый стул с плетеной спинкой и алой обивкой. Все это было с другой стороны от камина, а рядом стоял похожий стул – напротив опрокинутого.

Беннет попытался представить, что же тут произошло. Это оказалось нетрудно. У Марсии Тэйт был посетитель, кто-то, кто сидел на стуле, оставшемся стоять. Посетитель напал на нее. Когда он ее ударил, стул, табурет, графин и бокалы разлетелись. Марсия Тэйт убегала от него. Он снова ударил и, видимо, долго бил ее по голове, прежде чем прикончил.

В душной комнате пахло разлитым вином, духами и дымом, и у Беннета закружилась голова. Воздух! Воздух, чтобы очистить голову от этих образов. Он обошел ее тело, приблизился к большому окну и обратил внимание на кое-что еще. На ковре рядом с камином лежало несколько обгорелых спичек. Он заметил их, потому что они были цветные – ярко-зеленые, красные и синие. Такие крашеные спички продаются на континенте. Но в тот момент это не произвело на него впечатления, хотя, подняв глаза, он увидел на каминной полке золотую шкатулку, открытую, а в ней – сигареты и коробок обыкновенных спичек. Шагнув к большому окну, он попытался его открыть и почти справился, когда вспомнил, что в таких случаях ничего нельзя трогать. Ну и ладно, он все еще был в одной перчатке, а холодный воздух бодрил. Беннет сделал глубокий вдох и снова закрыл окно. Венецианская штора была поднята и закреплена. Глядя перед собой, он увидел нетронутый снег в голубоватых тенях. А за озером, за рощицей вырисовывались конюшни, до которых было каких-то сорок ярдов, и домик с зелеными ставнями, где явно жили слуги. С первого взгляда и не подумаешь, что это озеро, покрытое снегом. Хорошо еще, Джон Бохун предупредил.

Тонкий лед и нетронутый снег.

Ему тут же пришла в голову ужасная и при этом бредовая идея. Снег вокруг павильона, везде, где хватало глаз, был нетронут, кроме единственной цепочки следов Джона Бохуна. Но убийце нужно было и войти, и выйти. Даже если бы павильон окружало шестьдесят футов крепкого льда, он не мог бы сделать этого, не оставив следов. Должны быть следы сзади, у другого входа.

Это была просто гипотеза. Разумеется, Марсия уже несколько часов как мертва. Убийца ушел, пока еще падал снег, и снег скрыл более ранние следы. К чему об этом думать? Однако у Беннета было смутное ощущение, что снег прекратился рано утром, судя по тому, что было в Лондоне. А, ладно…

Из прихожей донесся голос, кто-то звал его. Он поспешил туда и увидел Бохуна; тот стоял в призрачном свете свечей с еще одним позолоченным графином, который явно достал из буфета в гостиной. Бохун поднял его и выпил.

– Ну? – Он был теперь очень тихий и собранный. – Снег перестал, Беннет. Совсем. Думаю, нам стоит послать за врачом или как там его.

– Это убийство.

– Да. – Бохун кивнул. – Это убийство. – Он окинул тусклым взглядом комнату. – Когда я найду того, кто это сделал, – тихо сказал он, – я убью его. Серьезно.

– Но что случилось вчера вечером?

– Не знаю. Но мы же собираемся разбудить всех в доме и обрушить на них правду. Я был в городе и приехал сюда не раньше трех часов утра, примерно так. Было совсем темно. Я даже не знал, в какой комнате поселили Марсию. Она поклялась, что заночует тут, но я не понял, что она говорит серьезно. – Он снова огляделся и медленно добавил: – Полагаю, это дело рук Мориса. Однако она обещала покататься со мной верхом пораньше с утра. И я немного… немного задремал, – сказал он, глядя на Беннета измученным взглядом, – потом проснулся и разбудил Томпсона. Дворецкого. Он все равно толком не спал из-за зубной боли. Он сказал, что она здесь. Сказал, она договорилась с Локером, что в семь он приведет лошадей. И вот я явился сюда, и Локер поздоровался со мной, как раз когда эта собака… Выпьете? Или лучше кофе?

После долгой паузы, устав изображать какую-то нечеловеческую непринужденность, Бохун словно надломился и крепко закрыл глаза.

– На нее жалко смотреть, да?

– Мы его найдем, – сказал Беннет. – По крайней мере, я знаю, кто сумеет это сделать. Простите, старина. Вы были очень… очень?..

– Да. Продолжайте.

Беннет замялся. Он чувствовал себя идиотом, и к тому же его охватила тревога.

– Я просто подумал, прежде чем мы выйдем и еще наследим… Кроме ваших следов, ведущих сюда, других не было.

Бохун резко обернулся:

– О чем вы, черт побери?

– Подождите… Я имел в виду… – Беннет сообразил, как можно было истолковать его слова, но было уже поздно. – Боже правый, ох уж эта дипломатия… Поверьте, я ничего подобного не хотел сказать. Есть лишь одна возможность – убийца по-прежнему здесь.

– Что?

– А есть тут другой выход, кроме этой двери?

– Нет.

– И вы уверены, что лед тонкий со всех сторон?

Бохун не уловил суть вопроса, но смутно почувствовал, что это важно.

– Полагаю, да. По крайней мере, старый Томпсон предупреждал меня перед выходом. Сказал, какие-то мальчишки…

Он вдруг умолк, глаза его расширились.

– Вы несете чушь. Какого черта все усложнять, когда нам и так забот хватает по горло? Следы? Вы говорите, как тупой сыщик в пьесе. Это – реальность. Это – правда. Я только начинаю осознавать, что это правда, и тут вы намекаете, что это я ее убил.

– И тем не менее вы не считаете, что хорошо бы убедиться, что тут никто не прячется?

Снова воцарилась долгая пауза. Бохун шел впереди, пока они обыскивали павильон, бормоча что-то под нос и крепко прижимая к себе графин. Поиски продлились недолго. В павильоне было всего четыре комнаты, за исключением крохотного помещения, где позади спальни находилась позолоченная ванна. В дальней части здания был узкий коридор, по одну сторону – гостиная и спальня, по другую – музыкальная гостиная и пугающая копия частного салона семнадцатого века с карточными столиками из розового дерева. Все это поблекло от времени, но было аккуратно расставлено, будто для призраков. В тусклом свете свечей казалось, что кто-то устроил тут святилище.

Никого не было. И, насколько они могли судить, посмотрев из окон, на снегу не было следов.

– С меня довольно, – сказал Бохун, выглянул из окна карточной комнаты и тут же резко отвернулся. – Идемте в дом, и хватит уже валять дурака. Просто еще раз выпал снег и скрыл следы, вот и все. Хватит уже нервничать, предоставьте это мне. Когда я найду того, кто…

Но было ясно, что он нервничает сам – дергающийся рот, наигранный сарказм. Бохун обернулся. Беннету показалось, что тот едва не закричал, когда снаружи донесся слабый, но настойчивый голос, который звал Джона Бохуна по имени.

Глава четвертая
Лестница короля Карла

– Эй, вы, там! – послышалось уже ближе.

Они подошли к входной двери как раз вовремя, чтобы увидеть, как крупная фигура отделяется от кустов в девяноста футах от них и неторопливо направляется к павильону. Джервис Уиллард. Он тростью стряхивал с ветвей сухие хлопья снега. Уже настало утро, но неподвижные тускло-серые облака приглушали свет, так что был виден только темный силуэт с трубкой, торчавшей из-под разбойничьего вида черной шляпы.

Заметив их, он остановился и вынул трубку изо рта.

– Остановитесь! – крикнул Бохун. Он ощупал внутреннюю сторону двери, нашел ключ и запер павильон снаружи. Беннет увидел, что к тому возвращается обычное хладнокровие – маска водворилась на лицо, и по тропе уже зашагал Джон Бохун, известный широкой публике. На его лице при встрече с Уиллардом даже читалась холодная злоба.

– Туда нельзя, старина, – продолжал он. – Смею заметить, никому нельзя до прибытия полиции.

Уиллард застыл на месте. На миг он словно забыл, как дышать. При таком освещении его лицо казалось более морщинистым, чем обычно, и оно выглядело бы жестким, если бы шляпа не скрыла выступающий лоб и копну седеющих волос. Полуоткрытый вялый рот медленно и плотно закрылся. Немигающие глаза необычного желтовато-карего оттенка смотрели на Бохуна.

– Да, Марсия мертва, – сказал Бохун, словно нанося удары, и ссутулился. – Мертва, словно Вавилон, словно Карл… Да, ей размозжили голову, понимаете? Кто-то ее убил, и туда нельзя до приезда полиции.

– Ясно, – сказал наконец Уиллард.

Он какое-то время смотрел на землю перед собой, словно был связан и беспомощен, и все же руки двигались, будто от невыносимой боли. Затем он снова сунул трубку в рот, потом быстро заговорил:

– Я встретил вашего конюха, или грума, как его там. Он сказал, что-то случилось, но вы не позволили ему выйти. Сказал, вы собираетесь на прогулку верхом.

Бохун поднял глаза. Лицо его было мертвенно-бледным.

– Надеюсь, ее смерть была не слишком мучительной, Джон. Она всегда этого боялась. Может, вернемся в дом? Это я виноват. После той истории с ядом я не должен был позволять ей спать там. Не думал, что она в опасности. Но я не должен был…

– Вы, – тихо сказал Бохун, – кто вы такой, чтобы давать разрешения? – Он прошел немного вперед и резко обернулся. – Знаете, что я собираюсь сделать? Поиграть в детектива. Я выясню, кто это сделал. А потом?

– Слушайте, Джон. – Уиллард споткнулся о куст, когда они повернули к дому, и ухватился за руку Бохуна. – Я хочу кое-что узнать. Как оно там? В смысле, как оно там все выглядит? Как она умерла… Никак не могу объяснить, но мне…

– Кажется, я знаю. Она принимала гостя.

Они двинулись дальше.

– Очевидный вопрос, – продолжал Уиллард, тяжело дыша, – таков, что я не могу его задать даже другу. Но я боюсь, его задаст полиция. Вы меня понимаете, Джон?

– Скандал? – К удивлению Беннета, Бохун вовсе не разозлился. Он словно что-то взвешивал в уме, и на его худом лице появилось и тут же исчезло сардоническое выражение. – Возможно. Бога ради, смерть Марсии Тэйт стала бы скандалом, даже если произошла бы в монастыре. Неизбежно. Странно, но это меня как раз вообще не волнует. Она никогда не переживала из-за своей репутации, и я тоже.

Джервис Уиллард кивнул. Он словно говорил сам с собой.

– Да, – сказал он. – И я догадываюсь почему. Вы знали, что она в вас влюблена, и знали это лучше, чем кто бы то ни было. – Обернувшись к Бохуну, он словно только сейчас заметил Беннета и выпрямился. – Прошу нас извинить, мистер Беннет. У нас у всех утро не задалось.

Они молча подошли к дому. Бохун первым поднялся по лестнице к боковому входу. Машина Беннета так и стояла на подъездной дорожке. Наверху обнаружился Томпсон, дворецкий. Это был низенький, лысый, морщинистый человек с терпеливым взглядом, говорившим о том, что тот слишком давно знает семью, такой респектабельный, что можно было даже не заметить его красных глаз и отекшей челюсти.

– Библиотека, – сказал Бохун и остановился поговорить с ним, а Уиллард повел Беннета дальше.

Беннет оказался в лабиринте узких коридоров, темных, пахнущих старым деревом, устланных кокосовыми коврами. То и дело вдруг возникали ступеньки и окна с ромбовидными панелями в глубоких нишах. Беннет и забыл, что страшно замерз, пока Уиллард не привел его в большую комнату, где одна стена буквально состояла из окон времен Тюдоров, а три остальных – из книг. Интерьер был суровый: каменный пол, железная галерея по периметру, но в люстре из кованого железа были электрические лампочки, а перед камином – мебель с мягкой обивкой. В камине пылал огонь, который слепил глаза; тепло, что исходило от него, напомнило Беннету, как сильно он устал. Он развалился в пухлом кресле и уставился на сводчатый потолок, на котором плясали отблески огня. Ему хотелось закрыть глаза, он чуть повернул голову и увидел за окнами неподвижные серые облака и бурые склоны, присыпанные снегом. В доме было совсем тихо.

– Вы ее видели? – раздался голос Джервиса Уилларда.

Беннет поднялся:

– Да.

Уиллард стоял спиной к огню, заложив руки за спину. Огонь бросал на его волосы сероватые блики.

– Это было, думаю, очень кстати. – Он заговорил чуть быстрее: – Могу я поинтересоваться, как вы там оказались?

– Случайно. Я просто приехал из города. Услышал, как кричит Бохун – вроде того, и еще собака выла…

– Знаю, – сказал Уиллард и тяжело провел рукой по глазам. – Видимо, вы были хладнокровнее Джона. Вы что-нибудь заметили? Что-то, что могло бы нам помочь?

– Не особенно. Она…

Беннет кратко обрисовал картину. Пока он говорил, Уиллард, облокотившись о камин, смотрел на огонь. Беннет оценил красивый, пусть и несколько вялый профиль и подумал: вот он, светский лев довоенной поры, которому хватило ума меняться вместе со временем. В нем было что-то величественное, даже шекспировское. Разумный, логически мыслящий, не лишенный юмора Друг Семьи – если у Бохуна была племянница (и он вроде бы действительно упоминал таковую), она наверняка называла Уилларда дядей.

– По всей вероятности, – рассеянно продолжал Беннет, – она пила с кем-то портвейн, и случилась короткая драка.

– Неразумно, – сказал Уиллард, улыбаясь и глядя куда-то в сторону, – настолько полагаться на умозаключения. Вообще-то, я сам пил за ее здоровье. – Он выпрямился и быстро зашагал туда-сюда. – Шутки в сторону. Это куда хуже. Что скажете про обгорелые спички?

Он замолк, когда тихо открылась дверь. Джон Бохун подошел к камину и вытянул руки. У него на запястье все еще висел тяжелый хлыст. Он отбросил хлыст, ослабил шерстяной шарф и расстегнул твидовую куртку.

– Томпсон, – сказал он, глядя в огонь, – сейчас приготовит кофе. Джеймс, мой мальчик, ваши вещи отнесли наверх, а ваша машина в гараже. Можете принять ванну и одеться поприличнее. Кстати, а что там с обгорелыми спичками?

– Я надеялся, – тихо сказал Уиллард, – что мы все еще можем объяснить это попыткой кражи со взломом.

– Ну? – требовательно произнес Бохун.

– Когда вы осмотрели Марсию, вы не видели, что там разбросаны горелые спички?

– Меня они не интересовали. Нет. Я не зажигал света. Да что с вами такое, черт возьми? Говорите же!

Уиллард подошел и сел по другую сторону камина.

– Это были, кажется, цветные спички. Такие, если не ошибаюсь, есть в каждой комнате этого дома, с тех пор как они приглянулись Морису. Стойте! – Он поднял руку. – Полиция задаст этот вопрос, Джон, и подумать о нем более чем разумно. В павильоне таких спичек не было. Увы, я могу в этом поклясться. Думаю, за исключением собственно убийцы, я последний, кто видел Марсию живой. Когда вечером для нее разожгли камин, в доме спичек не оставили…

– Ясно, – сказал Бохун. – Служанка! Ее горничная. Карлотта! И где все это время была Карлотта?

Уиллард жестко посмотрел на него:

– Странно, Джон. Думал, вы знаете. Она оставила Карлотту в Лондоне. Отпуск, что-то в этом духе. Не суть. В павильоне не было цветных спичек – вообще не было. Я дал ей коробок простых, перед тем как уйти. Итак, давайте посмотрим правде в лицо. Обычные грабители не рассыпают по полу цветные спички. В этом доме творились очень странные вещи. Прошлым вечером что-то напугало дочь старого Канифеста, напугало почти до безумия. Я услышал, как она закричала, и увидел, что она лежит в коридоре рядом с ванной. От нее слова путного было не добиться: вроде кто-то ходил туда-сюда по коридору и схватил ее за руку. Но ночь она провела с Катариной.

В камине потрескивали горящие дрова. Джон Бохун открыл серебряный портсигар, но тут вдруг захлопнул его и обернулся:

– Луиза… Луиза Кэрью здесь?

– Почему нет? Она подруга Катарины, была в Америке несколько месяцев, они давно не виделись. Что вас так удивило? Бога ради, старина, не надо так дергаться, – ядовито добавил Уиллард. – Хорошо, что вы так и не стали актером. Аудитория через пять минут начала бы испытывать неловкость.

– Вот уж не знаю. – Бохун длинными пальцами поднес спичку к сигарете. Пламя высветило лихорадочное веселье в его взгляде. – Не знаю. Я мог бы стать лучшим актером, чем вы думаете. Нет, это меня не удивило. Разве что я вчера вечером говорил с Канифестом у него в кабинете, и он ничего подобного не упоминал. Ладно, ладно, может, она потревожила призрак этого дома. А другие гости есть?

– Да. Ваш дружок Райнгер.

Беннет выпрямился.

– Успокойтесь, – продолжал Уиллард, когда Бохун вынул сигарету изо рта. – Угомонитесь и послушайте меня. Вы ничего не сможете сделать. Он здесь – и Морис ему рад. Не хотелось бы об этом говорить, но, прежде чем вы соберетесь свернуть ему шею, напомню – вы младший брат. Морис рассеян, но не дай бог встать у него на пути. Они хотели держаться поближе к Марсии – и у них это получилось.

– И как этой свинье удалось этого добиться?

Уиллард весело прищурился. Он словно постепенно оправлялся от потрясения. Порылся в кармане в поисках трубки.

– Легко. Райнгер хитер, умен, и он культурный – да, не фыркайте, – он культурный человек. Он приехал сюда вчера раньше, чем мы. Когда мы прибыли, навстречу нам вышел Морис, отечески похлопывая Райнгера по плечу…

– Значит, Морис не уехал в Лондон?

– Нет. Райнгер, судя по всему, сделал ему весьма интересное предложение. Он решил, что ученые труды Мориса можно использовать в фильме, совершенно особенном, если взять Мориса консультантом. Возможно, это розыгрыш, но Морис – живой человек…

– Начинаю понимать. Танцовщицы, песни, что-то типа «Королевской вечеринки». – Бохун повысил голос. – Уиллард, хотите сказать, мой братец совсем слетел с катушек?

– Вот тут вы ошибаетесь. Смотрите, Джон, Райнгер кое-что да может. «Борджиа» и «Королеву Екатерину» он поставил чертовски хорошо. Он исторически точен настолько, насколько это вообще возможно, если не говорить при этом правду.

Бохун шагнул вперед.

– Очень этому рад. Возможно, вы еще больше им восхититесь, если я скажу, к чему привела ушлость этой свиньи. – Беннету показалось, что Бохун говорит то, в чем не следовало бы признаваться и о чем он потом пожалеет, и он сам все понимает, просто не может остановиться. – Вам рассказать, как он перешел нам дорогу? В любом случае, если бы Марсия была жива, никакой пьесы не было бы. Канифест отказался нас поддержать.

Уиллард дернулся и поймал выпавшую трубку, затем приподнялся с кресла.

– Но он…

– Он сказал мне вчера – ни единого пенни. Я видел его в офисе «Глоуб джорнал». Сидел в углу, важный, как изваяние. По зрелом размышлении (кхм-кхм) он решил, что из соображений приличия нельзя, чтобы фамилия Канифеста фигурировала на театральных афишах. Груз имени! Как вам это, а, Уиллард? Так что если вы не получите этого контракта…

Он умолк.

– Я никогда не строил из себя великого актера, Джон, – тихо сказал Уиллард. – Но не думаю, что я заслужил подобное.

Бохун помолчал и провел ладонью по глазам, потом негромко произнес:

– Прошу прощения, старина. Боже, не надо мне было этого говорить… Думаю, вы уже поняли, что я эгоистичный дурак, который обычно рта боится раскрыть, а когда все же раскрывает, то все портит. Я правда не хотел. Но произошло все это, и… хотя теперь уже не важно. Райнгер наверняка поговорил с Канифестом, вот и все. Не думаю, что Райнгер знал. Если бы только Марсия так не сглупила.

– Знал? – повторил Уиллард. – На что вы намекаете?

– Ни на что.

– На то, что наш выдающийся издатель собирался сделать Марсию леди Канифест?

Бохун закашлялся:

– Это чушь, и вам самому это наверняка известно. Думаете, она бы согласилась? С чего вы вообще это взяли?

Уиллард посмотрел на него и насмешливо отвесил поклон.

– Полагаю, это расплата за то, что я стар и дряхл. Не горю желанием играть роль отца-исповедника, но молодые дамы думают иначе. О, это не то чтобы секрет. Дочь Канифеста сказала вашей милой племяннице Катарине, а Катарина (надеюсь, с ее разрешения) сказала мне. Девушка явно беспокоится. Что я мог сделать – разве что пощелкать языком и помолчать. Бога ради, если Канифест женится на Марсии, сделанного уже не воротишь. – Он вдруг замолчал. – Она мертва. Она мертва – и я забыл об этом. Никак не могу свыкнуться, Джон. Все кажется, она может войти в любую минуту.

В комнате, казалось, стало еще более тихо и мрачно. Бохун подался к графину бренди, но остановился, распрямил плечи и обернулся.

– Итак, что же случилось вчера вечером?

Уиллард задумался:

– Факты назвать трудно. Марсия играла. Это была сила, проклятая сила, тот самый гипноз или что-там еще, то, чему невозможно противостоять, но я никогда не видел, чтобы она – в обычной жизни – играла столь вдохновенно. Она говорила, что «настраивается», и прочие глупости.

– Думаете, это были глупости?

– Да, знаю, что вы оба думаете о воздействии этого места. Она могла в это поверить, но кто-то должен был предложить ей реплики и получше. Думаю, теперь я понимаю, в чем талант Райнгера – он дрессировщик. Если бы он ставил этот спектакль, то направил бы ее силы куда надо.

Уиллард на мгновение поднял глаза и продолжил набивать трубку.

– Продолжайте, – сказал Бохун.

– За обедом, охотно признаю, она была ослепительна. Это впечатление усиливала ваша столовая – полированный дуб, свечи и большие окна, за которыми светила луна. Марсия была в серебряном платье, а волосы ее были убраны, как на портрете герцогини Кливлендской[16] над камином. Иллюзия была превосходная. Райнгер сидел с каменным лицом, но Морис буквально трепетал от восторга. Ради такого случая он надел очки с самыми толстыми линзами. А что до Катарины и дочки Канифеста, не думаю, что они были ею очарованы. Крошка Луиза, похоже, ее ненавидела. Катарина же даже сцепилась с ее светлостью, когда Марсия сказала что-то совсем уж бредовое.

– Крошка Кейт, – сказал Бохун. – Боже, никогда бы не подумал! Да я вообще сейчас не в состоянии думать. Я был в Лондоне. Отсутствовал несколько месяцев и даже не приехал сюда, не видел крошку Кейт…

Уиллард фыркнул:

– Треклятая крошка Кейт. Слушайте, Джон, вы вообще что-нибудь о ней знаете? Вы хоть о чем-то, кроме своих фантазий, думаете? Ей двадцать один, она управляет вашим домом, она весьма красива и в жизни не бывала нигде дальше Лондона. А у вас с Морисом дом держится на грезах и тенях.

– С чего вы начали? – вежливо подсказал Бохун.

Уиллард словно мысленно спорил сам с собой:

– С этого. Вы даже не знаете, какой была Марсия и почему кому-то пришло в голову ее убить. И вы, полагаю, не чувствуете дьявольщины в своем же доме. Она всюду пробуждала дьявольщину. Если бы вы ее не любили, она позволила бы вам или кому угодно себя ненавидеть. – Он ударил по подлокотнику, и его странные желто-карие глаза вспыхнули. – О да, понимаю, она бы лишь потворствовала – подгоняла бы и щелкала бичом. А что до нас, то мы, как звери в цирке, лишь прыгали в бумажные кольца, забирались на тумбы, и ей обычно достаточно было холостого выстрела, чтобы угомонить нас. Я сказал – обычно.

А теперь я расскажу вам, что случилось после ужина и почему убийство меня не удивило.

Марсия захотела осмотреть дом при свете луны, чтобы Морис нес свечу и рассказывал о тайнах Белого Монастыря. Разумеется, Морис был в восторге. Мы все тоже пошли. Райнгер слишком много шутил, был излишне внимателен к их сиятельству Луизе, Катарина была со мной. А Марсия находила что сказать нам всем. О да, иногда она забирала у Мориса свечу, дабы показать свои глаза и улыбку, и она очаровала Мориса, да что там – даже из Райнгера выбила искру, а уж он-то неподатлив, но вот подхватил же ее серебряный плащ, едва не упавший на пол. С девушками она обращалась не без покровительственного сарказма. Полагаю, я был не в духе – уж не знаю почему. Она все дразнила меня, мол, из меня вышел бы никудышный Карл II. Заметьте, именно тогда, когда я вдруг начал понимать, как нужно играть эту роль. В этих темных комнатах, которые рождали сверхъестественное ощущение, будто хозяева буквально только что их покинули, я понял, я прочувствовал роль, и такого не бывало со мной со времен, когда я играл Питера Иббетсона![17] Мне даже мнилось, что меня ждет оглушительный успех. Потом мы пришли в комнату Карла Второго…

Уиллард повернулся к Беннету:

– Боюсь, вам это покажется чушью. Комнату Карла Второго сейчас занимает наш друг Бохун. Интерьер там остался почти такой же, как был. Кроме того, там есть лестница, между внутренней и внешней стеной, и она ведет к двери на нынешнем боковом крыльце, с которого мы зашли в дом. Дверь (конечно, не секретная) находится в задней части крыльца. Ее сделали, чтобы Карл мог выходить через луг к павильону, минуя главный вход.

– Да, разумеется, – нетерпеливо сказал Бохун. – Продолжайте.

– Морис показал нам эту лестницу. Я уже ее видел, конечно, но Марсия вытащила меня на каменную площадку, когда там столпились остальные. Сквозило, да и света было лишь от свечи, что держал Морис. Там очень узкий, крутой и длинный лестничный пролет. Помню, он казался опасно похожим на обрыв. Потом… я не знаю, никто не знает, задул ли свечу сквозняк, или кто-то толкнул Мориса под локоть, или еще что случилось, но свеча погасла. Я услышал, как в темноте кто-то хихикнул. Не засмеялся, а именно хихикнул, и это было куда хуже. Потом я почувствовал толчок – и поймал Марсию, когда она полетела вниз по лестнице.

– Ее… – хрипло выговорил Бохун, – ее…

– Толкнули? Да. Точнее, попытались сбросить с лестницы.

Уиллард встал, раскурил трубку, вдохнул густой дым и ткнул мундштуком.

– Более того, она это знала. Но когда свет снова зажгли, она обернулась с такой медленной сияющей улыбкой и сказала – я, конечно, не могу изобразить ее, но помню ее слова в точности: «Надо же, какой ужас, я едва не убилась!» И она не шутила, Джон, она наслаждалась – да, самой возможностью погибнуть.

Бохун принялся расхаживать по коврику у камина. Сигарета догорела почти до самых губ, он обжегся и бросил окурок в огонь.

– Вы не знаете… не знаете… Кто?

– Понятия не имею. После этого мы завершили экскурсию, было четверть двенадцатого.

– А потом?

Уиллард замялся:

– И вот тогда она, похоже, начала беспокоиться. Ну, не то чтобы нервничать из-за случившегося, просто стала нетерпелива и рассеянна, будто ждала кого-то. – Глаза его словно подернулись дымкой, и он тихо добавил: – Возможно, вас?

– Возможно. Мне не хотелось возвращаться. Вы понимаете, что я услышал от Канифеста? Все наши планы рухнули. Я пил, если хотите знать правду. И потом поехал домой, думая, что, черт возьми, я скажу, когда приеду. – Он шумно свел ладони.

– Ну и что было дальше?

– Я должен был понять, – задумчиво отметил Уиллард, – как она отнесется… Хотя не суть. В полночь она настояла на том, что пойдет спать – рановато по меркам Марсии. Я не хотел, чтобы она шла туда – Морис предложил отправить с ней одну из горничных, но она отказалась. Мы направились в павильон. Ночь была облачная, и как раз пошел снег и подул сильный ветер. Мы ее проводили, – сказал он с нажимом, – вернулись, и Морис потащил Райнгера в библиотеку обсуждать фильмы. Морис совсем позабыл о пьесе. Райнгер как-то странно, почти издевательски пожелал мне доброй ночи, когда я сказал, что пойду к себе. – Он сдул пепел с края пепельницы. – Вообще-то, я вернулся в павильон.

– Ох…

– Я был там, – очень тихо сказал Уиллард, – ровно десять минут. Ровно столько она мне позволила. Она, кажется, удивилась, когда я постучал, и не то чтобы была недовольна, но будто ждала кого-то другого. Пока мы разговаривали в спальне, она дважды успела выйти и посмотреть в окна гостиной. Она выглядела еще более неспокойной и расстроенной. Мы выпили портвейна и закурили. Но чем больше я настаивал, что кто-то совершил уже два покушения на нее, тем больше это ее веселило. Она сказала: «Вы не поняли про конфеты, а что до другого, я, разумеется, не боюсь…»

– Кого?

– Не знаю. Она лишь закинула руки за голову (помните этот ее жест?). Словно вдыхала жизнь, вдыхала с каким-то пресыщенным удовлетворением. И нет, она не играла. Через десять минут она вышла со мной через входную дверь. Она все еще была в серебряном платье, а снаружи валил снег. Больше я ее не видел.

Снег. Беннет подался к огню. В его затуманенном мозгу снова всплыл вопрос про снег.

– А вы помните, когда именно пошел снег, мистер Уиллард?

– Ну… да, если это имеет значение. Когда мы отвели Марсию в павильон, в десять минут первого.

– И вы не знаете, когда он прекратился?

Актер быстро обернулся. Он явно намеревался сказать что-то резкое, но затем будто передумал и бросил задумчивый взгляд на Бохуна.

– В принципе, да. По причинам, которые сейчас объясню, мне всю ночь не спалось. Сначала лаяла собака. Я много раз подходил к окну, хотя моя комната не в задней части дома и павильон я видеть не мог. Но я заметил, какой был сильный снег и как недолго он шел. Часа два, примерно с начала первого до начала третьего. Сколько раз я смотрел на часы этой ночью… А что?

По комнате глухо разнесся стук в дверь. Над низинами усиливался ветер и выл в трубах. Краем глаза Беннет увидел, что вошел Томпсон.

– Простите, сэр, приехал доктор Уинн и инспектор полиции, за которым вы посылали. Там… там с ними еще кое-кто…

Значит, Марсию Тэйт убили до двух часов ночи, возможно около двух, поэтому снег стер следы убийцы. Но почему это его обеспокоило? Беннет даже вздрогнул, когда снова услышал голос Томпсона:

– Другой че… другой джентльмен просил передать его карточку мистеру Беннету. Вы мистер Беннет, сэр? Благодарю вас.

Беннет взял карточку, на которой было нацарапано: «Друг сэра Генри Мерривейла хочет поговорить с вами наедине». Аккуратная гравировка гласила:

ХАМФРИ МАСТЕРС

СТАРШИЙ ИНСПЕКТОР

ОТДЕЛ КРИМИНАЛИСТИКИ

НОВЫЙ СКОТЛЕНД-ЯРД

Глава пятая
Тени в галерее

– Сообщите доктору Уинну и инспектору, – сказал тут же оживившийся Бохун, – что я сразу отведу их в павильон. Пойдете с нами, Уиллард? – Он бросил взгляд на Беннета, все еще созерцающего карточку. – Вы очень популярны, сынок, – добавил он каким-то странным тоном. – Приехали ни свет ни заря, а в четверть девятого вас уже спрашивает восемь человек. Могу я спросить, кто это?

Беннет решил быть честным, хоть и испытывал некоторую неловкость оттого, какой механизм он привел в действие. Он вложил карточку в руку Бохуна.

– Я не знаю этого человека, и мне неизвестно, как он тут оказался в восемь утра. Мой дядя…

– Я знаю, кто это, – сказал Бохун. Говорил он тихо, но веко его подергивалось.

– Простите. Да, с моей стороны это было дерзостью, но я рассказал ему про отравленные конфеты – конфиденциально. И с учетом того, что сейчас творится, вам не кажется, что это было лучшее?..

– Боже, ну разумеется, – отозвался Бохун чуть слишком торопливо. – Теперь-то мы в этом разберемся. Надо заметить, он чертовски быстр – уже здесь. Гм… частным образом, сам так сказал. Да, конечно. Томпсон, приведите сюда старшего инспектора Мастерса. Мистер Уиллард и я – мы пойдем в павильон с доктором Уинном. Нет, с инспектором мы пока говорить не будем – он просил, чтобы его не беспокоили.

Беннет почувствовал огромное облегчение, когда Бохун и Уиллард ушли. После этого напряженная атмосфера, которая всем действовала на нервы, – единственное наследство, оставленное Марсией Тэйт, – наконец разрядилась. И еще больше Беннета порадовал уютный, жизнерадостный облик старшего инспектора Мастерса.

Мастерс, грузный человек с умным лицом, был в простом сером пальто и прижимал к груди шляпу-котелок, словно наблюдал процессию с флагами. У него были живые глаза, тяжелая челюсть и седые волосы, тщательно зачесанные, чтобы прикрыть лысину. Он вошел в библиотеку, всем своим видом выражая, что должным образом восхищен обстановкой.

– Ах, сэр, – сказал Мастерс вместо приветствия.

Он пожал протянутую руку и улыбнулся в ответ. Его низкий голос действовал успокаивающе.

– Простите меня за столь ранний визит. Я обещал вашему дяде, что присмотрю за вами.

– За мной?

– Ну да. – Мастерс отмахнулся. – Просто выражение такое, понимаете? Так говорят – вот и все. Вообще-то, он позвонил мне вечером. Но я не совсем по службе. Нет. Жена местного инспектора полиции, как оказалось, моя родственница. Я был в гостях. Только между нами, – он понизил голос и осмотрелся, – я обещал сыграть роль Санта-Клауса на рождественском празднике в детской лиге методистов. А? Когда утром пришло сообщение от мистера Бохуна, я взял на себя дерзость приехать вместе с инспектором Поттером. И я хотел поговорить с вами.

Беннет с удивлением заметил, что Томпсон прикатил сервировочный столик с дымящимся кофейником, горячим молоком и чашками. Он почувствовал урчание в животе.

– Прошу, садитесь. Кофе?

– Угу, – сказал Мастерс.

– Э-э… сигару?

– Да! – с вожделением произнес Мастерс.

Старший инспектор осторожно опустился на край дивана и взял чашку.

– Ну, так вот, – доверительным тоном продолжал Мастерс, – не стану задерживать вас надолго, потому что мне тоже надо заглянуть в этот павильон. Но сначала нужно, так сказать, установить отношения. А? Ну да. Не скрою, это дело вызовет много шума. Его с некоторой вероятностью поручат Скотленд-Ярду. И я хотел бы наладить отношения кое с кем, кому, по словам сэра Генри, я могу доверять. Очень полезно. Я весьма подозрителен, мистер Беннет.

Он просиял и закивал, но собеседник почувствовал, как умные глаза оценивают его, не пропуская ни одной детали.

– Вы уже работали с сэром Генри?

– И немало! – ответил инспектор и уставился на свою чашку. – В общем, да, да. Хочу сказать, что я работал, а он обдумывал. – Инспектор едва заметно подмигнул. – Поймите его, мистер Беннет. Сэр Генри все ворчит и ворчит, пока не забывает о том, что должен ворчать, и тогда он приступает к работе, словно ребенок, строящий карточный домик. И прежде чем вы успеете опомниться, дело раскрыто, а он опять ворчит. Я ему весьма обязан – что есть, то есть. Но дела, которыми он занимается, для меня стали тяжеловаты. Не люблю такие истории, когда происходит что-то невозможное. Типа убийства Дарворта в каменном доме…

Собеседник едва ли мог догадаться, о чем он думает, но Беннет, почувствовав на себе пристальный взгляд маленьких глазок, вновь испытал неловкость.

– Остается надеяться, что это не будет еще один такой случай. Черт возьми, нет! – произнес Беннет. – Все зависит от того, когда умерла эта женщина.

Мастерс подался вперед:

– Именно. Так вот, инспектору Поттеру позвонили и кое-что рассказали… Значит, вы только что приехали на машине из Лондона, – он бросил взгляд на мятый воротничок и галстук Беннета, – когда вместе с мистером Бохуном обнаружили тело. Верно?

– Да, все верно… Ну, по большей части. Он туда вошел на минуту-другую раньше, чем я.

– По большей части… А теперь, надеюсь, вы объясните мне, что произошло. Расскажите, что случилось, – без особой на то нужды повторил он. – В деталях. – Он неторопливо раскурил сигару и стал слушать с непроницаемым лицом. Лишь к концу инспектор забеспокоился. – Ну же, ну же! Будьте точны. Только одна цепочка следов (мистера Бохуна), ведущая внутрь, – и ни одной наружу?

– Да.

– Следы были свежие?

– Да, готов поклясться, что свежие. Снег там пушистый – их протоптали незадолго до моего прихода.

Мастерс уставился на него:

– Свежие следы, а вы говорите, что тело уже успело остыть. Гм. То есть следы не могли быть протоптаны за несколько часов до того, как вы… Тише, молодой человек, тише-тише-тише, я никого не подозреваю, ха-ха-ха! И мистера Бохуна тоже, конечно. – Его улыбка казалась почти искренней. – Значит, никто не видел, как он вошел в павильон в то время, которое он указывает? Да?

– Верно… Вообще говоря, видел грум – забыл, как его зовут.

– Ну да, ну да, – кивнул Мастерс. Он поставил чашку и с непринужденным видом поднялся. – Теперь мне нужно побольше узнать о людях, которые находятся в этом доме. Понимаете? Смерть Марсии Тэйт! Вот это да – впервые случилось такое у меня под носом, с тех пор как… ну, понимаете. Простите мне мой интерес. Мы с миссис М. часто ходим в кино, мистер Беннет. – Он, похоже, был искренне удивлен, что ему повезло (или не повезло) оказаться совсем рядом с Марсией Тэйт. – Сэр Генри говорит, вы всех их знаете, вы с ними путешествовали и понимаете, что они собой представляют… А?

– Да, я с ними путешествовал, но что они собой представляют – в этом я вовсе не уверен.

Мастерс заметил, что так даже лучше, сердечно пожал ему руку и объявил, что пойдет посмотреть, как там дела у инспектора Поттера. Когда он удалился, Беннет обдумал его предположение касательно Джона Бохуна и счел его абсурдным. Но это его беспокоило и угнетало. Он нашел рядом с камином звонок, вызвал переполошившегося Томпсона и сообщил, что хотел бы пойти в свою комнату.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Хоум-офис – Министерство внутренних дел Великобритании. – Здесь и далее примеч. переводчика.

Вернуться

2

Уайтхолл – бывшая королевская резиденция, по большей части не сохранилась; улица, на которой находится дворец, названа в честь него и в свою очередь дала иносказательное название британскому правительству.

Вернуться

3

Имеется в виду мавзолей президента Улисса Гранта в Нью-Йорке.

Вернуться

4

Жозеф Фуше (1759–1820) – французский государственный деятель, весьма противоречивая персона, одно время занимал пост министра полиции.

Вернуться

5

Гелиограф – прибор для автоматической регистрации солнечного сияния.

Вернуться

6

Имеется в виду Первая мировая война (1914–1918).

Вернуться

7

В 1660 г. на британский трон вернулась династия Стюартов в лице Карла II, сына казненного Карла I.

Вернуться

8

Имеется в виду королева Англии, дочь Генриха VIII, пытавшаяся вернуть католичество в страну; прозвище Кровавая Мэри получила за санкционированные ею многочисленные казни.

Вернуться

9

Претендентка на английский престол; в литературе часто изображалась романтической страдающей героиней – например, в пьесе Шиллера «Мария Стюарт».

Вернуться

10

Доктор Сухарь – вымышленный персонаж пародийного толка, созданный В. Скоттом, ученый зануда.

Вернуться

11

Проктор – надзиратель в Оксфорде или Кембридже, фактически исполнявший полицейские функции.

Вернуться

12

Монастырем или аббатством в Англии может называться поместье, расположенное на территории бывшего монастыря, расформированного по приказу Генриха VIII, порвавшего с католичеством.

Вернуться

13

Нелл Гвинн – актриса, фаворитка Карла II.

Вернуться

14

Ироническая отсылка к знаменитому роману М. Шелли «Франкенштейн, или Современный Прометей» (1818), герой которого пытался создать и оживить человекоподобное существо.

Вернуться

15

Уордор-стрит – улица в Лондоне, в описываемое время – центр британской киноиндустрии.

Вернуться

16

Имеется в виду Барбара Вильерс (1640–1709), фаворитка Карла II.

Вернуться

17

Питер Иббетсон – персонаж одноименного романа Джорджа дю Морье (1891); в 1917 г. роман инсценировали в США, с 1931 г. пьеса шла на Бродвее.

Вернуться