Евгения Рассказова
Гештальт-подход и психодрама в терапии «запрета проявляться»

Посвящаю моим Учителям

Психодрамы

Елене Лопухиной

Гештальт-терапии

Елене Петровой, Татьяне Поломошновой и Сергею Кондурову

Предисловие

Понятие «Запрет проявляться» я обнаружила пять лет назад, работая со своим товарищем, бизнес-тренером. Он обратился ко мне с просьбой позаниматься с ним, чтобы помочь ему начать писать. Мой товарищ – прекрасный рассказчик, весёлый человек с большим багажом историй о жизни и профессии. Он сказал, что почему-то он не может ничего записывать, у него возникает ступор, как только он садится за стол и видит перед собой лист бумаги, а писать ему для его работы очень нужно.

В качестве примера текста он решил написать сказку. Мы стали с ним обсуждать сюжет, на каждой сессии он придумывал часть истории. К следующему занятию он обещал прислать фрагмент написанного текста, но не присылал. Мы встречались снова, он рисовал персонажей на карточках, додумывал сюжет, снова собирался написать и прислать, но не писал и не присылал. Коллега сам удивлялся, что не может записать то, что уже придумано. Он объяснял, что, вроде бы, сам этого хочет, но внутри него как будто звучат два голоса. Один говорит: «Напиши! Проявись!» А другой говорит: «Не проявляйся! Тебе запрещено!» Помню, я записала эти его слова, а потом иногда открывала эту страницу тетради и смотрела на них. В какой-то момент я написала: «Запрет проявляться». Мне казалось, что это удивительно точное словосочетание, и эти слова, когда я читаю или произношу их, попадают куда-то прямо внутрь меня. И в ответ на них у меня возникает сильный выдох, как будто что-то становится очень ясным.

Кроме работы над сказкой, мы с товарищем также обсуждали события его жизни. Я надеялась понять, что запустило страх писать. Мне было странно, что именно он, такой творческий и лёгкий человек, не может писать. Я понимала, что у этого должна быть какая-то причина.

Когда мой товарищ рассказывал о себе, я записывала за ним. Он говорил, я писала, а затем читала ему этот текст. Я видела, что это на него действовало. Он говорил, что так он как будто приближается к событиям собственной жизни, лучше их видит и лучше понимает, что с ним происходило.

Шли недели, потом месяцы, пошёл пятый месяц работы, он так и не прислал мне ни одного своего текста, и я начала отчаиваться. Я думала, что у нас ничего не получится. Тем не менее, он продолжал надеяться, и его надежда придавала мне сил. Я решила, позанимаемся ещё немного. Мы продолжали придумывать эту сказку и говорить о его прошлой жизни. Однажды товарищ рассказал мне про своего деда художника, который его воспитывал. Дед воевал, а когда вернулся в свой город, обнаружил, что фашисты расстреляли всю его семью: жену, ребёнка и мать. Дед после этого окаменел. Он прекратил выражать чувства. Видимо, горе было настолько сильно, что оно его сковало. Шли годы, у него появилась новая семья, появились дети, затем внуки. А он всё так же никогда не выражал чувств. Даже в общении с любимым внуком. Когда мой товарищ дошел до этого момента в рассказе, он сам вдруг заплакал горько и неостановимо, как плачут дети. Мне тоже было больно слышать эту историю.

А через три дня он прислал мне текст сказки. Вот это была новость! Получить текст после пяти месяцев работы! Я даже задохнулась, не сразу принялась читать.

Это была новая история, не та, которую мы придумывали вместе, и она была очень хороша, мало того, она была сделана по-настоящему профессионально. В ней было достаточно ярких персонажей, внятных поворотов и эмоциональных пиков, а также неожиданный финал. История о молодом писателе и девушке, которую он спас из плена Королевы Тумана. Я подумала, похоже, мой коллега сам вышел из плена королевы туманов.

Нашу работу на этом можно было завершить.

Я продолжала работать как психотерапевт с разными клиентами, и каждый раз старалась понять, что за запрет проявляться у одного или другого человека. Кому-то нужно проявиться в действии, в профессии, в карьере. Кому-то хочется проявиться в отношениях, чтобы его увидели творческим, вдохновенным, умным, оригинальным. Чтобы его вообще увидели, какой он есть. Я понимала, что этого желания проявиться вокруг меня очень много.

Мы встретились с моим товарищем спустя полгода, и он сообщил, что стал свободно и очень быстро писать разные тексты. Он опубликовал несколько статей и даже получил предложение писать колонку в бизнес-газете. Когда я спросила, как он работает, он ответил: «Это похоже на то, когда ты смотришься в зеркало. Ты видишь свои недостатки, видишь, что у тебя уши такие, нос такой, рот такой. И ты говоришь себе: «Да, это я». И когда я пишу текст, я тоже вижу, что он не идеальный, но это мой текст. Я говорю себе «Какой я, такой и мой текст».

Я, конечно, была очень признательна своему товарищу за его упорную работу.

Прошло ещё время, и я создала проект под названием «Преодоление «Запрета проявляться». У меня никогда не пропадает энергия в том, чтобы интересоваться этой темой, может быть, оттого, что она связана с моей собственной жизнью.

Что я поняла про «запрет проявляться»? Это – «запрет существовать». Когда ты проявляешься: замечаешь и проявляешь свои чувства, свои желания, ты становишься субъектом, приобретаешь возможность что-то сделать, выразить или не выразить и сам определяешь, в какой форме. Ты решаешь, вступить в контакт или отказаться от него. Ты проявляешь себя мгновенным эмоциональным выплеском или произведением, которое создаётся годами. У тебя появляется больше власти над своей жизнью и больше энергии. Ты можешь определить цель. И тогда ты достигаешь большего. Ведь если у человека нет целей и желаний, то есть «Что воля, что неволя – всё равно», он опускает руки, сдаётся. Поэтому преодолеть запрет проявляться –для меня значит просто начать жить. И если я кому-то помогаю в этом, меня это радует.

Я признательна всем, кто в разное время помогал мне писать эту книгу. Прежде всего, спасибо моей матери Карине Антиоховне Мукосеевой и отцу Михаилу Константиновичу Зеновичу за то, что они научили меня писать. Спасибо моему мужу Дмитрию за его всемерную поддержку в процессе работы над этой книгой. Спасибо дочери Варваре, которая прекрасно редактировала мои тексты и придавала им более простую и «читаемую» форму. Спасибо моим учителям, супервизорам, коллегам и друзьям, которые поддерживали меня, помогали прояснять процессы, связанные с клиентскими работами, читали мои статьи и давали обратную связь: Ирине Байер, Ольге и Кириллу Кошкиным, Виталию Еловому, Эле Володиной, Елене Потапенко, Елене Годо, Екатерине Жереновской, Светлане Епифановой, Олегу Сироткину, Джамалу Атабаеву, Ирине Первушиной, Елене Амбарновой, Кириллу Хломову и Максиму Имассу. И, конечно, огромное спасибо моим замечательным клиентам, людям, которые работали и были упорны и честны с собой и со мной.

В этой книге вы найдёте двадцать две новеллы. В каждой описана одна сессия с клиентом. Имена и детали изменены, конфиденциальность соблюдена, согласие на публикацию сюжетов получено.

Впервые эта книга была издана в бумажном варианте в издательстве Института консультирования и системных решений в 2017 году, в ней было 20 глав. В данной редакции для онлайн –библиотеки в книгу добавлены две главы.

1. Запрет проявляться и травма аннигиляции

Когда я только начала работать со своей темой, запретом проявляться, я сформулировала несколько основных положений. Вот некоторые из них:

Терапия способности проявляться – это, прежде всего, прикосновение к травме аннигиляции, уничтожения, к моменту, когда человек оказывается в состоянии «я убит». Это требует честности и большого внимания к чувствам клиента.

Исток запрета чаще всего кроется в событии личной (иногда семейной) истории, когда человек не мог выразить кому-то свою боль и злость.

Запреты могут выглядеть по-разному, но чаще всего это невозможность действовать у человека, который прекрасно знает, как что-то сделать, но почему-то не может. Ему мешает скованность и чувство несвободы, появляющиеся тогда, когда он только хочет начать – и поэтому он даже не начинает. Его «импульс проявиться» останавливается.

Запреты такого порядка – очень тонкая материя, с ними легко ошибиться.

Например, на одном из тренингов участники рассказывали мне об очень личных проблемах. Одна женщина запрещала себе проявлять себя действующую, себя настоящую: в детстве её хвалили за послушание так много и настойчиво, что теперь она боялась быть не послушной, а какой-то другой. Другой участник боялся проявлять публично свой ум, считая, что его могут отвергнуть. Среди прочих примеров – запрет проявлять на публике свои эмоции и свою естественность; «запрет проявлять свой продукт», предъявлять какие-то плоды собственной работы и творчества; запрет проявлять свою симпатию и любовь.

Мне казалось, что я успею сделать по пятнадцатиминутной личной работе для каждого, и я по неопытности пообещала это сделать. Увы, я неправильно рассчитала силы и время и смогла заняться только половиной участников. По сути, я работала на разблокирование и проявление сильных чувств – а в результате те, на кого у меня не хватило времени, получили вместо этого только новый опыт блокирования своих чувств. Они рассчитывали на личную работу, но не получили её, и при этом почти не высказали мне претензий. Я была бы рада, если бы они ясно сказали мне о своем недовольстве, но они хорошо ко мне относились и промолчали. В результате для меня эта история – о невозможности выразить злость, если ты хорошо относишься к человеку, – оказалась большим уроком.

Такой запрет, я думаю, знаком многим. Кажется, если ты с кем-то в хороших отношениях, то ты можешь проявить к нему только любовь, только приятие, только одобрение. А если вдруг разозлишься, то ты не имеешь права выразить эту злость, потому что он отвергнет тебя. Как будто ваши отношения не переживут проявления гнева.

Но все не так. Они переживут, если выразить злость, вопрос только, в какой форме.

Дело в том, что злость (как и боль, кстати), однажды появившаяся у человека в качестве реакции на какое-то действие другого человека, не исчезает бесследно. У нее есть только два пути: быть выраженной вовне или загнанной внутрь. Часто для выплескивания злости на кого-то используется деструктивный метод, отвержение: «как ты меня достал», «пошел ты», «видеть тебя не хочу» – такая форма выражения злости может прекратить отношения. Если же объяснить свое состояние, постараться найти точные слова для описания того, что происходит внутри от этих злости и боли, вероятность быть услышанным, принятым и понятым гораздо выше – а главное, есть шанс сохранить контакт. Если запрет на проявление злости сработал и человек не выразил ее сразу, она будет проявляться позже, уже, возможно, менее осознанно – претензиями по другим поводам, опозданиями, отвержением.

Тогда, на тренинге, я все-таки попросила участников сообщить об их состоянии. Половина из них, те, с кем я не успела поработать лично, не глядя мне в глаза, говорили о своей разочарованности и растерянности. Я все-таки узнала, что с ними происходит. А хорошей новостью стали для меня отклики тех людей, с кем я сделала работы. Они сообщали о том, что для них произошло что-то очень важное, они лучше себя чувствуют, как будто они сделали важный шаг к отмене этого запрета, им легче двигаться и дышать.

Что нового я узнала о запрете проявляться? Что он связан с отказом очень близких людей видеть нас и признавать наше существование в моменты, когда мы испытываем сильные чувства.

Вот одна из историй, с которыми я работала в тот раз.

Молодая женщина, та самая, которая не имела права проявлять свою злость и отвращение, а должна была всегда выглядеть «только хорошей», пережила уход любимого отца из дома, когда ей было пять лет. Отец приехал из другого города, она ждала его, но он собрал вещи и стал уходить. Она побежала за ним, умоляя остаться, но он не обращал на неё внимания. Она цеплялась за его ноги, выбежала с ним к лифту, но он вошёл в лифт, двери закрылись – а она упала на пол и осталась лежать. Она была разрушена, «убита». Своим поведением отец как будто сказал ей: «Я не вижу тебя». «Тебя для меня нет». «Ты для меня не существуешь».

В психологическом смысле это и есть аннигиляция, уничтожение – боль настолько сильная, что в психике вырабатывается некоторый блок, барьер, запрет проявляться. Внутри человека, которому сделали настолько больно, рождается агрессия, но направляется она не на того, кто причинил боль, а внутрь себя, как будто соглашаясь с тем, что причинило боль – «когда мне плохо, когда я плачу, меня не существует, я не буду проявляться». Таким образом создаётся запрет, чтобы мы могли выжить. И это хорошая вещь – для определённого периода жизни: запрет защищает от повторного переживания настолько сильной боли. Но эта же вещь потом мешает нам добиваться чего-то очень важного, забирает силы и лишает возможностей.

Через какое-то время отец вернулся в семью, они продолжили жить вместе, общаться, но при попытке дочери обсудить с ним случившуюся некогда ситуацию по-прежнему не замечал ее, ту девочку, которой пять лет, которая рыдает, хватает его за ноги и без чувств падает на пол. И сама возможность в течение тренинга хотя бы в терапевтической реальности, во-первых, выразить ему все чувства, а во-вторых, получить признание того факта, что это произошло, – сама возможность терапевтична. Важно пережить этот момент снова, вернуться в него, выразить боль и гнев таким образом, чтобы почувствовать, что его это наконец-то задело, что он наконец-то увидел вас. И не менее важно самому заметить в себе эти чувства и дать заметить их группе. Это позволяет разблокировать запрет, начать дышать, двигаться, ориентироваться в травмировавшей некогда ситуации – отменить запрет и дать себе право проявляться.

2. Потерянный человек и запрет на близость

Маленькие дети обычно готовы идти на контакт: они смотрят в глаза и искренне радуются, когда им отвечают словами, жестами, принятием. Контакт и общение – вообще самое свежее и радостное, что есть в жизни человека.

К началу пубертатного возраста эта готовность становится гораздо меньше, сказывается опыт отвержения, который каждый получает в большей или меньшей степени. А еще бывает, что отвержение приходит к ним с семейными историями, ярко окрашенными страхом, приходит и вроде бы забывается, но многие годы может исподволь влиять на выросшего уже ребенка. Влиять таким образом, что человек будет неосознанно запрещать себе строить близкие отношения.

Чтобы проиллюстрировать свои слова, я расскажу вам об одном эпизоде, связанном с потерянным человеком.

       Одна девушка (назовем ее Мария) уже год ходила ко мне на терапию для того, чтобы найти мужа и создать семью. В её жизни были мужчины, но ни с одним она не решилась завести постоянные отношения.

За время нашей работы происходило много всего: мы разбирались в её отношениях с родителями, старались понять, что из событий детства могло повлиять на её личную жизнь – к примеру, был момент, когда она поняла, что не оставляет в своей жизни места для мужчины; мы обсуждали, как Мария вступает в контакт с мужчинами, и она рассказывала, что сильное волнение мешает ей проявить желание близости, поэтому она избегает контакта, как только встречается глазами с мужчиной и понимает, что он заметил её.

И вот на очередную сессию Мария пришла в замечательном настроении. Я была рада видеть её такой. Она собиралась в путешествие и думала о том, что это для нее – новая возможность встречи. Она много работала, и у неё было мало времени, чтобы встретить кого-то.

Потом Мария рассказала мне свой сон: она сажает в горшок дерево, а ее подруга наблюдает за этим и говорит – «смотри, у него же нет корней!» Мария видит, что это действительно так. А потом смотрит ещё раз и видит, что дерево из горшка уже исчезло, а на его месте растет какая-то свежая зелень.

Я спросила, с чем у неё ассоциируется дерево без корней, и она ответила: «Это о прадеде. Нет корней – значит, нет памяти». Мария сказала, что горюет оттого, что прадед бесследно исчез и никто о нём ничего не знает. Её горе было очень сильным, ещё недавно счастливое настроение улетучилось, как будто его и не было, Мария принялась жаловаться на совершенную невозможность личной жизни, на то, что всё безнадёжно. Я удивилась такой быстрой смене настроения. Что-то мешало мне быть вместе с Марией в этом её горевании, мне было трудно так быстро переключиться, и я переживала из-за этого: она сидела прямо передо мной, но оставалась одинокой в этот момент, потому что я не могла сочувствовать ей, не могла понять её. Как же так, минуту назад она была счастлива, я даже не успела порадоваться вместе с ней – и вдруг она оказалась в такой тоске. Она всё говорила об этом прадеде, о потерянном человеке в роду, о том, каким горем для её бабушки оказалось потерять отца. Она сказала: «Может быть, я боюсь заводить близких, чтобы их не потерять».

Я пыталась уйти в какие-то рассуждения и осмысление, но потом, наконец, решилась ей сказать, что что-то мешает мне, и я волнуюсь, что могу оставить её в одиночестве сейчас, а мне хочется быть с ней. И когда я в этом призналась, я увидела её: увидела, как одной рукой она поправляет воротник и дотрагивается до шеи, а другой мнёт бумажный платок, как она сидит, склонив голову набок, откинувшись и скрестив ноги. Мы смотрели друг на друга. Тогда мне стало понятно: пускай темой разговора сейчас будет именно прадед.

Психодрама позволяет поговорить с человеком, которого мы никогда не видели и о котором почти ничего не знаем. Это одна из поразительных возможностей метода. На месте «слепого пятна» может появиться жизненный сюжет, наполненный событиями и чувствами. Это делается так: мы просим клиента представить на пустом стуле человека и задать ему вопрос, а потом сесть на этот стул и говорить из принятой роли то, что всплывёт в этот момент.

И вот прадед стал рассказывать, что он умер в начале войны, в 1942 году. Его расстреляли вместе с пленными на опушке леса. Как и Мария, он тоже очень горевал – потому что ему не хотелось умирать. Он боялся – как будут жить его дети? Он не смог защитить свою жизнь, а как у них это получится? Он горевал о своём бессилии.

Мы стали спрашивать его, как он оказался один на войне, без связи. Он сказал, что ушёл из дому, «выгнанный чем-то». Что же это, чем он был выгнан? Он ответил, чувством вины: его жена считала, что он виноват, он не смог приспособиться к изменившейся власти, не смог перебороть своё чувство достоинства, пойти на поклон, найти работу. И когда дети немного подросли, он ушёл на заработки, а потом попал на войну. И даже ни разу не написал письмо жене, потому что он был неграмотный, и от неё ничего не получил – он просто исчез.

После этого Мария пошла на роль прабабушки, и та сказала, что была очень разочарована мужем, что вообще-то не интересовалась им; все ее мысли были о другом мужчине, от которого она была беременна, когда выходила замуж. Она потеряла того ребёнка и потеряла того мужчину, он умер от несчастного случая.

В завершение ролевой работы прадед обратился к своей жене, он сказал ей, что ему больно и он злится на неё за то, что она винила его во всех их бедах. Она не видела его настоящего, всё ждала какого-то принца. Только дети его любили и ждали.

Марию прадед поблагодарил за то, что она помнит о нём. И добавил: «Молодую поросль хорошо бы пересадить в землю. Пора это сделать, самое время».

Мария сидела задумчивая и спокойная. Такой эпизод семейной истории развернулся перед нами, и, правда это или неправда, но теперь вместо пустоты появился какой-то сюжет. В конце сессии я спросила – как ей кажется, что она сделала для себя сегодня? Она ответила: «Видимо, преодолела ещё одно препятствие».

«Как же так», может спросить кто-то, «женщина год ходит на терапию, и до сих пор не нашла того, за чем пришла. Есть ли гарантия, что эта работа ей поможет?» Не существует точного ответа на этот вопрос. Думая об этом, я отчасти волнуюсь, отчасти – остаюсь спокойной, и, само собой, меня поддерживает мысль о других клиентах. Как у каждого практикующего более или менее длительное время психотерапевта, у меня есть свой список событий – таких, как свадьбы, рождение детей и воссоединение семей, – к которым я оказалась причастна; я помню, что моя задача – помочь человеку восстановить свою способность к контакту, в первую очередь – с собственными чувствами. И я понимаю, что у каждого человека, находящегося в пути, есть свой темп и ритм.

3. Запрет и стыд

Есть такое состояние, которое называют «профессиональным бессилием». Человек выбрал для себя интересное дело, учился, старался, возможно, даже сделал несколько шагов по избранному пути, а дальше – затор. Окружающие, близкие люди часто упрекают за подобное поведение, поскольку принято считать, что профессиональное бессилие идёт от лени, несобранности или «распущенности». Но бывает, что за бессилием стоит стыд.

Молодая женщина по имени Ирина, участница группы, сказала, что у нее есть запрет проявлять и предъявлять свой продукт; показывать людям то, что она создала, над чем поработала – и вот с таким запретом я столкнулась впервые на моей практике.

Когда я спросила, как ей кажется, что за событие запустило этот запрет в её жизни, она ответила: «У меня здесь очень много стыда». В этот момент её голос стал совершенно особенным, из нормального, свободно льющегося – задавленным. Как будто внутри, в груди есть что-то, что давит на самый источник звука.

Я испытываю очень большое сочувствие к людям, переживающим стыд. Я знаю на собственном опыте, что это за чувство, я понимаю, что это связано с нарушением личных границ в очень интимном пространстве. Из-за стыда человек может перестать дышать, двигаться, он чувствует подавленность, оглушённость и бессилие.

Жан-Мари Робин, гештальт-терапевт, говорил об этом так:

«В вопросах стыда существует важный аспект: когда кто-то чувствует стыд, он чувствует себя одиноким. Люди всегда говорят о стыде, как о некотором внутреннем переживании. Но мы знаем, что всегда есть еще тот, кто стыдит. Всегда! Никто не может чувствовать стыд в одиночку. И очень часто в терапевтическом процессе одно из наших первых действий со стыдом – это помочь пациенту идентифицировать стыдящего человека».

Я снова спросила Ирину, может ли она вспомнить событие или время жизни, когда у неё начались трудности с предъявлением плодов своего труда, и её ответ был: «У этого события целый коллектив авторов. Прежде всего, мои учителя». Среди прочих Ирина вспомнила учительницу младших классов и рассказала нам связанную с ней историю.

– Я была во втором классе, и мы поехали на несколько дней в санаторий всем классом. Мы жили в комнате с девочками, нас было трое, а напротив была комната мальчиков. В одну ночь случилась сильная гроза, было страшно. Я предложила девочкам пойти к мальчикам ночевать, мы вшестером сдвинули кровати и так ночевали все вместе, а к утру вернулись к себе. Но днём я услышала, что всё было подано и перевёрнуто таким образом, – и это сделала учительница, – что по моей вине мы спали с мальчиками и чуть ли не трахались с ними. Во втором классе. – В этот момент её голос стал совсем задавленным и тихим, но Ирина продолжила. – Все об этом узнали. Мне было очень стыдно. Я знала, что мы ничего плохого не делали. Я её любила. И она меня так предала.

Я предложила Ире представить себе учительницу и поговорить с ней, высказать здесь и сейчас то, что тогда, похоже, застряло, не было высказано, возможно – как раз и создало вот этот блок, запрет в её психике.

Ирина сначала сказала о двух своих чувствах, но я была настойчивой и попросила её выбрать из обширного списка эмоций и состояний как можно больше всего, что она тогда переживала. Я знаю, как важно войти в контакт со всеми своими чувствами, чтобы увидеть себя в описываемый момент будто бы со стороны, понять, как много чувств ситуация вызвала, какую бурю подняла внутри – и в итоге осознать, как много усилий и героизма потребовалось просто для того, чтобы эту ситуацию выдержать.

Ирина выбирала карточки с эмоциями и говорила: «В тот момент я чувствовала безысходность, стыд, отвращение, неловкость, гнев… я была потрясена, ошарашена, чувствовала себя потерянной и загнанной, униженной. Уязвленной. Я почувствовала потерю самоценности».

Пока длилось это перечисление, голос Ирины постепенно менялся. Где-то на слове «гнев» она вздохнула и начала говорить иначе, как в самом начале нашего занятия. В какой-то момент её голос даже зазвенел. Похоже было, что прямо сейчас что-то в ней меняется. Ирина сказала, что ей стало легче дышать, а после этого вспомнила ещё детали: «Там ещё была моя близкая подружка, которая жила в другом номере. Мне вспоминаются какие-то шуточки с её стороны. Какой-то негативный отклик. В этот момент она отделилась. Она как будто говорила: «Я в этом не участвовала, я молодец». Она отделилась от меня и присоединилась к ней».

После такого рассказа я предложила Ирине сформулировать её претензии, и мы вместе занялись этим, а потом она озвучила их пустому стулу, где «сидела» учительница: «В связи с тем, что произошло, я требую от тебя признания своей неадекватности. Признания своей вины. Признания своей ответственности. Это ты больная, а не я. Это у тебя в голове все эти фантазии. Это ты развращённая старуха, что могла подумать такое про детей. Моё самое большое чувство сейчас – это ярость. Моей ярости настолько много, что я бы тебя просто взорвала. Ты вообще недостойна воспитывать детей и учить их чему-то. Даже близко тебя нельзя подпускать. Я требую от тебя уйти из этой профессии. Сообщаю тебе, что ты не имеешь права находиться в этой профессии. Я лишаю тебя этого права. Ты предала меня, я злюсь на тебя и ненавижу тебя за то, что ты вообще заставила меня такое пережить. Это было чувство очень сильного стыда и унижения».

Наконец, я предложила ей принять на себя роль учительницы и выслушать свои собственные слова из роли. Ира села на стул, а другой человек из группы снова повторил те же самые претензии.

Я спросила, как ей в роли учительницы слышать это. «Учительница» ответила: «Я не признаюсь, но я себя чувствую какой-то загнанной в угол. Меня к стенке прижали, но я до последнего не признаюсь. Я сильно сопротивляюсь. Но где-то в глубине души – да, я признаю, что я не в норме».

Когда мы с Ирой закончили эту работу, остальные участники поделились своими чувствами: они очень сопереживали ей, чувствовали огромное напряжение, одна женщина призналась, что была тронута настолько сильно, что в какие-то моменты почти не дышала; сейчас все они испытывают облегчение. Ирина ответила, что тоже испытывает теперь огромное облегчение, и только по его силе понимает, насколько много напряжения было в ней во время работы.

После группы я шла и вспоминала свою учительницу математики, классную руководительницу. Только месяц назад мы навестили её с двумя моими подругами. Я не видела её два десятка лет – и вот мы пришли в гости и пробыли с ней целый вечер. Я думала о том, как много нежности и признательности я чувствую по отношению к ней. Вспомнила, как задала ей вопрос: что она думает о людях после того, как всю жизнь проработала учителем? А она ответила – не совсем на этот вопрос, но с чувством: что если бы снова начать жить, она снова стала бы учителем, настолько она любит эту работу.

Так сложилась, что некоторое время спустя я оказалась на одном бизнес-мероприятии, где Ирина представляла свою работу, то есть именно тем и занималась, что «предъявляла свой продукт». Нельзя сказать, что всё шло гладко, она волновалась, сбивалась, нервно смеялась, иногда отвечала невпопад… Но все-таки она делала это – запрет, вызванный когда-то стыдом, если и не исчез окончательно, стал влиять на ее жизнь гораздо меньше.

4. Запрет и разрешение любить

Вы помните историю «Снегурочки» Островского? Девушка не умеет любить, просит Весну дать ей любви, влюбляется и тает. Для меня в школе это был сюжет немыслимой силы. Я не подозревала, что такое бывает на самом деле.

Первое признание «не умею любить» я услышала во время учебы в институте, на учебной группе. Помню, я прямо задохнулась, как же так, не может быть! Но человек спокойно объяснил: не рождается никакого волнения, ни тепла, ни счастливых фантазий, ничего. Вижу и слышу, как другие рассказывают о любви, а сам не могу. Мне понадобилось время, чтобы поверить в то, что он говорит правду.

На очередном семинаре о запрете проявляться на сессию в кругу вышла молодая женщина, назовём её Татьяна, и сказала, что у неё «запрет любить». Я переспросила: «Вы не можете проявлять любовь или чувствовать её?» Она сказала: «Именно чувствовать».

Я стала расспрашивать, сколько она помнит себя в таком состоянии, было ли когда-то другое. Она сказала, что это началось, кажется, лет в десять, а до того она умела любить. Я спросила, что произошло такого в её десять лет, что могло быть связано с такой переменой. Она не могла ничего вспомнить, но сказала, что сама перемена произошла в отношениях с папой. Мы договорились, что она покажет сцену обычного общения с отцом.

Таня показала, как она сидит на диване, смотрит телевизор. Вечер, папа пришёл после работы и входит в комнату. Папа спрашивает её: «Как жизнь?» Она отвечает ему: «Нормально». При этом, когда она видит его, она радуется, она его любит. Он задаёт ей следующий вопрос: «Какие новости?» Я вижу, что улыбка сходит с лица Тани, спрашиваю, что она чувствует. – «Разочарование. Я ожидала, что что-то изменится, что он наконец проявит тепло и любовь ко мне, но этого не происходит».

Когда Таня была в роли отца, она сказала, что чувствует пустоту, а это чувство часто возникает в связи с утратой или с тем, что человека не любили. Из роли отца она объяснила, что в многодетной семье было не до любви. Дальше отец заговорил о своем отце, Танином дедушке, который в 17 лет был угнан немцами в плен, питался там опилками, еле выжил. Он вернулся домой, женился, у них с женой родились дети, а потом он рано умер от рака. Таня запомнила бабушку женщиной, которая все время страдала.

Я решила дать Тане возможность поговорить с дедом, которого она никогда не видала (что интересно, на роль деда она взяла женщину с запретом общаться с мужчинами).

Таня представила, как они с дедом сидят на скамейке рядом с бабушкиным домом. Она сказала дедушке, что помнит его и очень сильно переживает о том, как они страдали с бабушкой, как рано он ушёл. А дед стал говорить ей, что он знает о ней и любит её. Хочет, чтобы она была счастлива. Что если она будет только страдать, она никому этим не поможет.

Татьяна чувствовала злость от того, что произошло с дедом, у неё сжимались кулаки, но она не знала, что с этим делать, на кого злиться. Злиться ведь не на кого, просто так сложилась жизнь!

Тут я объяснила, что когда злость рождается, важно её выразить. Таня принялась бить кулаками воздух. Я предложила группе присоединиться; обычно все по-разному реагируют, но в этот раз все встали и вместе с ней заколотили по воздуху. Даже ветер в комнате поднялся.

Находясь в своей собственной роли, Таня сказала, что ей хочется обнять дедушку. Она обняла женщину-«деда», и какое-то время они сидели, обнявшись. Я предложила группе дотронуться до них, просто чтобы почувствовать, что это значит – быть вместе. Общее движение – очень объединяющее.

Во время шеринга (обмена чувствами) все участники говорили о том, как они тронуты. Потом оставалось одно упражнение, я предложила Тане наблюдать, а не участвовать: все показывали взаимодействие со своим запретом, нужно было найти физический способ вывернуться из лап запрета, и все много смеялись. После все делились, и Таня сказала, что прямо любила их в этот момент, ей показалось, что в ней открылся какой-то источник.

А еще был один мужчина, пусть его будут звать Сергей, к которому мое внимание было приковано с самого начала этой группы. Сергей сказал, что у него запрет на общение с женщинами. Сначала мне казалось, что он будет так же активно принимать участие в работе, как остальные. Но упражнения шли одно за другим, и я видела, что Сергей не очень-то активен.

Например, когда я предложила участникам ответить на вопрос «какие семейные послания с темой можно/нельзя проявляться вы слышите от родных», люди вспоминали не очень-то веселые послания, вроде «ты должна быть полезной, а то будешь нахлебницей», «ныть нельзя», «не высовывайся», «мне за тебя практически всегда стыдно», а Сергей сказал – нет, у меня все было в порядке, мое послание – иди и общайся. После, во время драмы с Таней, он был единственным, кто не дотронулся до героини с дедушкой, когда они обнимались; он не стал вообще участвовать в телесном упражнении, и чем дальше, тем больше я волновалась – происходит ли что-то для него? Все ли возможное я сделала для того, чтобы для него тоже что-то происходило?

Потом был финальный шеринг, где он не ответил (опять единственный из всех) на один из вопросов, и тогда я спросила – произошло ли что-нибудь важное для него сегодня на тренинге? «Да, – ответил Сергей, – во время работы с Таней я понял, что моя проблема намного глубже, чем мне казалось».

И для меня это было о разрешении по-новому думать и, возможно, по-новому чувствовать.

5. Гнев как способ найти правду

Удивительно, насколько часто люди стараются не признавать, что они злятся. Этим они лишают себя возможности быть ясными и понимать правду о том, что происходит. Потому что если ты можешь поймать ощущение злости в тот момент, когда она возникла, это значит, что ты можешь понять, где нарушаются твои границы, можешь их оперативно, прямо сейчас регулировать. Например, пресечь вмешательство в твои частные дела. Или не дать кому-то занять твоё личное пространство больше, чем ты готов выдержать. Вплоть до того, чтобы не дать насиловать себя.

Я вела сессию с Алёной, которая ходила на терапию уже полгода. Это была сессия после пропуска, то есть в прошлый раз она не пришла. Я тогда позвонила ей, она извинилась и сказала, что оплатит сессию.

Когда Алёна пришла в следующий раз, она начала плакать и говорить, что всё бесполезно. Вся терапия бесполезна, потому что она совершенно никчёмная. Это задело меня. Мы проработали за прошедшее время много травматичных эпизодов её жизни. Она не раз сообщала, что стала лучше себя чувствовать, улучшились её отношения с родными – и вдруг такое. Я видела, как алёнина грудь сотрясается от рыданий. Казалось, её телу больно от атаки на себя. И в то же время это была атака на меня.

Обычно в начале сессии я слушаю очень внимательно, с чем пришёл клиент, но в этот раз мне хотелось обязательно поговорить о пропуске. В гештальт-терапии есть такой принцип: мы работаем с тем, что есть прямо сейчас. А прямо сейчас есть, собственно говоря, наши отношения. И если мы придем к ясности относительно того, что происходит между нами, значит, она сможет добиваться ясности с другими людьми.

Я сказала Алёне, что, возможно, она злилась на меня, но не пропускала это чувство в сознание. Может быть, она чего-то ожидала от меня, а я этого не сделала? Алёна ответила, что нет, ни в коем случае она на меня не сердилась. Но она сердится на саму себя за то, что у неё ничего не получается.

Я спросила, что еще она может чувствовать ко мне, если не гнев. Может быть, раздражение? Но в раздражении есть доля гнева. Может быть, это разочарование? Но в разочаровании тоже есть доля гнева.

Мне было сложно. Я вспоминала несколько последних случаев, когда я спрашивала своих знакомых во время разговоров: «Ты злишься?» Они говорили: «Ты приписываешь мне злость! Ничего такого нет!» Поэтому настаивать на том, что я вижу злость, мне было трудно. Но что я знала точно – я была задета. Задета тем, что она забыла о встрече, а я пришла и ждала её в кабинете.

Одним из признаков её злости было для меня то, что Алёна не смотрела мне в глаза, избегала взгляда. Она сообщила, что начинает засыпать, просто проваливается в сон. Потом ушла от темы, рассказала содержание своего сна. Переборов искушение поисследовать её сон, я твёрдо решила держаться линии прояснения наших отношений.

Я продолжила говорить о злости – о том, что выражение злости клиентом меня радует, что я вообще такой специально обученный человек, который рад контакту со злостью.

Я дублировала клиентку, предлагала варианты, как можно сформулировать её претензии ко мне. Например, «я столько времени хожу на терапию, а в моей жизни так мало перемен». Тогда она сказала: «Может быть, я немного злилась на вас за то, что в прошлый раз предложила проработать ещё одну свою травму, а мы ушли на разговор о чём-то другом. Я не настаивала, думала, вам виднее, что для меня лучше, и поэтому мы ушли на другую тему». Мне полезно было это услышать.

Ясность в общении, когда человек честно и без уверток сообщает, чего он хочет от тебя, способствует доверию, близости, дарит чувство безопасности. Когда я спрашиваю кого-то, злится ли он, мне на самом деле искренне интересно, что произошло. Может быть, я задела или уколола человека, и тогда я готова признать это, чтобы восстановить контакт. У меня нет желания игнорировать присутствие другого человека. В отношениях с клиентом я не только имею право, но и обязана всё прояснять, ведь если человеку ясны отношения в терапии, у него есть точка, на которую он сможет опереться и совершить изменение в своей жизни. Терапевтические отношения обязаны быть точкой опоры для человека. Собственно, за это мне платят деньги.

На сороковой минуте сессии клиентка сказала: «Я правда злюсь на вас. За то, что я столько хожу к вам, а до сих пор не достигла ни одной своей цели – ни работу не нашла, ни с мужем не развелась». В этот момент она перестала плакать и спокойно смотрела мне в глаза, и это было очень ясно для меня. В этот момент у нас был контакт – я ощутила уверенность, устойчивость, даже тепло, почувствовала, что Алёна пошла мне навстречу, о чём я и сообщила ей. Я также удивилась и порадовалась тому, как она сформулировала сейчас свои цели – прежде я о них не знала. «Да», сказала Алёна, «может быть, я неясно говорила о своих целях».

Потом она добавила: «На самом деле, мне кажется, у меня так много гнева, боюсь, он может разрушить и меня, и моих близких». Для меня это означало, что сейчас она чувствует свой гнев. Весь, полностью.

В конце она поблагодарила меня за то, что я поддерживала эту тему, не ушла с неё. Я тоже сказала ей спасибо – за то, что она шла мне навстречу и позволяла говорить об этом. Она поверила мне, что эта тема важна, и сама постаралась не свернуть с неё, хотя у неё были возможности. Она была вместе со мной, как ей ни было трудно, как она ни засыпала, как ни злилась, она осталась в контакте со мной.

Я всегда хочу, чтобы клиент знал: он может свободно сообщить мне о своей злости. Например, если я чем-то нарушаю его границы. Или в те моменты, когда я веду разговор не туда. Я тоже человек. Я могу начать расспрашивать человека не о том, как бы я ни старалась попадать в самую суть запроса. Но если клиент знает, что может сказать: «Нет. Мне важно не то, что ты спрашиваешь, мне важнее обсудить вот это», – тогда я спокойна, что всё пройдёт более осмысленно, что я буду выполнять свою роль точнее. А моя роль – это помогать человеку справиться с чем-то, с чем без меня он справиться не смог. И я очень радуюсь, когда слышу неожиданные признания собственных целей, узнаю, что вызывает в человеке отвращение и гнев. Потому что если клиент признает перед терапевтом свои чувства, значит, он смог перешагнуть через то, что ему мешало, и сказать правду в первую очередь самому себе.

6. Разорвать удавку. Преодоление запрета выступать публично

Выступать публично – рискованное и зверски трудное дело. Иногда помогает хороший учебник или курсы ораторского искусства. А иногда не помогает ничего. Но это не значит, что нужно опускать руки.

Вера обратилась по поводу запрета проявляться публично. Её статус в профессии достаточно высок – при этом она не выносит мысли о том, чтобы опубликовать свою фотографию, не пишет текстов, не в состоянии записать интервью. А на конференции с ней перед выходом на сцену случилась паническая атака.

Когда я попросила Веру нарисовать свой запрет, она нарисовала виселицу и себя, висящую на виселице – сказала, у нее бывает ощущение, словно горло сдавлено удавкой. Я спросила, с каким событием в жизни, как ей кажется, связан этот образ. Она вспомнила, как в 12 лет папа держал её на коленях и говорил, что они с мамой расходятся. Вера не понимала, что это значит. Отец разговаривал с ней, как с соседской девочкой, без эмоций, как будто это не его дочь; он не горевал, что останется без неё. А когда она поняла, что отец бросает ее, у неё появилось ощущение сжатия на горле, словно её подвесили.

Следующим шагом стало выразить свой гнев отцу в связи с тем, что он бросил их семью, и Вера выразила его очень эмоционально – она никогда раньше не могла себе такого позволить. В конце сессии она сказала, что дышать стало немного легче, а я понимала, что это только начало работы.

На вторую сессию Вера пришла веселая, улыбаясь, рассказала о свежих впечатлениях, связанных с работой, и захотела обсудить отношения с мамой. Она вспомнила, как после развода родителей жила с матерью, и та иногда отпускала её навестить отца. При этом она требовала в красках рассказать отцу о ярких и многочисленных несуществующих поклонниках – то есть требовала, чтобы дочь говорила отцу неправду, при том, что в другие моменты жизни Вера должна была говорить только и исключительно правду.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.