Дания Жанси
Путешествия Лейлы

© Жанси Д., 2024

© Оформление. ООО Издательство «Эксмо», 2024

Часть I. Мир

Глава 1

Как тут странно и неудобно, в этой клинике. Но и легко, как никогда …

«Не волнуйся, Лейла, не волнуйся» – она боится этой фразы. Потому что в каждом тихом, нежном здесь-и-сейчас все же таится липкая паутина сомнений. И что они заладили свое: «Не волнуйся, Лейла». Будто если не волноваться, все неровности тут же сгладятся. Только мысли позитивно, заботься о себе, заботься о других. Со всем соглашайся.

Может, с ней все же что-то не в порядке? Может, поэтому лоскутки настоящего так часто расходятся с треском. Может, может … Может, все пошло не так с трагедии в Довиле. После очередного ее обморока.

Трагедия.

Для Лейлы это слово давно утратило форму и вкус, слишком часто его повторяли: на работе, пресс-конференциях, встречах с семьями погибших. Внутри она, трагедия, долго еще жила неназванной, глубоко личной. Просто затасканное слово отношения к ней больше не имело.

Грузовик на набережной. Фарс, нелепица. Показ круизной коллекции ее модного дома, того, на который она работает. Работала. Муляжи белых лилий и роз вдоль подиума, из них торчат малиновые рапиры женских шпилек, все огромное или, говоря словами пресс-релиза, экзальтированное. Тема показа отражает ценности бренда – память о корнях и открытость миру. А также посыл новой коллекции – празднование уязвимости в мужчинах и утонченной силы в женщинах. Показы идут уже пару дней, и вот шоу для Лейлиной группы редакторов и «лидеров мнений». Наконец-то, последние сутки Лейла только и делала, что решала их проблемы: в таких поездках подопечные всегда становятся как дети. Гости заполнили ряды и проходы, набережную облепили зеваки. И началось. Яркий свет, дым, труппа карликов в корпоративных цветах, белом и малиновом, танцует брейк-данс. На подиум выходят модели. Разумеется, самая капризная блогерша из группы опоздала, не увидела стул со своим именем. Окей, где коллеги из Парижа и стул? Нашли. Вот только все наладилось, только Лейла выдохнула … И началось …

Сперва приглушенные крики с разных сторон, как в кинотеатре с объемным звуком. Лейла подумала еще: такого не было в сценарии, она же читала его в самолете. Потом увидела смуглую итальянку с полными солнца кудрями. Та округлила глаза, рот – крика не было слышно, Лейла просто его видела, ощущала. Волна паники прошла от девушки к Лейле и дальше до неба, до края горизонта. Голосили теперь ясно и громко. Все еще играла фоновая музыка, модели вышагивали по подиуму. Неужели и это – часть плана? Мировая какофония становилась ближе и ближе, цеплялась угловатыми звуками и вспышками, накрывала все. Люди бежали куда-то, и Лейла тоже.

Только потом, спустя вечность, послышались сирены и хлопки. Рядом оказалась та самая блогерша, и Лейла повторяла ей снова и снова: не паникуй, все хорошо, не паникуй, все хорошо, не паникуй, все хорошо. Искала сообщения в рабочих чатах, телефон не слушался подушечек пальцев, не открывал сразу что надо. «На шоу ворвались грузовики с неизвестными». «Террористов обезвредили». «Исламские радикалы». Так потом говорили в новостях. Лейла и ее коллеги долго еще повторяли одни и те же слова – ключевые месседжи – журналистам и родным погибших. Слова о трагедии. Это стало новой работой. При каждом повторении душа готова была обжечься. Но слова эти только холодили, как большие замороженные рыбины, от которых немеют пальцы.

«Терроризм не имеет национальности и религии» – так звучал один из таких месседжей. Может, поэтому, несмотря на арабское имя, общаться с родными погибших от имени компании часто отправляли ее. Ничего не объясняли, говорили только: можешь отказаться в любой момент. Но впервые за много лет Лейла знала, что делает что-то нужное. Не переписывает, как из года в год, пресс-релизы о дерзких экспериментах и открытиях в новых коллекциях, не работает живой вешалкой одежды для блогеров и редакторов. После разговоров с ней этим родственникам становилось хотя бы немного легче, и она чувствовала свою нужность, настоящесть.

Лейла тогда много времени провела в Центре заботы о близких в Довиле. Туда приходили и звонили люди, чьи родные были на шоу и пропали. Заботу о близких организовал «мировой лидер в управлении бедствиями», чей промысел – большие трагедии в разных странах, клиенты – крупные компании и правительства, а стоимость услуг – ох. Почти все, кто работал в этом центре, были добровольцами из сытых благополучных стран, откуда часто ездят поспасать мир во время отпуска или на пенсии. Каждый день сотрудники не высыпались, сидели на месте с раннего утра до вечера, не важно, зашел ли сегодня в центр хотя бы один родственник или нет. Каждый день долго и с шумом выбирали ланч с доставкой. Каждый день их вытянутый и почти прозрачный директор, точно не доброволец, подолгу распинал такую же субтильную коллегу. Особенно разозлился, когда та вставила в отчет цифры с сайта главного конкурента, другого мирового лидера в управлении бедами.

Сотрудники центра праздновали день рождения этого директора в ресторане гостиницы, где и жили. Задорная белоруска-администратор устроила конкурс с визгами и лопанием шариков между ног, именинник вспоминал, как год назад отмечал свой день тоже во Франции, недалеко, на месте авиакатастрофы, а за год до того на взрыве молла в Кении. В том же ресторане они и без того ужинали вместе каждый вечер: в свободное время рекомендовалось не уходить далеко и не привлекать к себе внимания.

Но и этот центр, и странный праздник тоже вписывались еще в Лейлины рамки, хотя так и норовили вылезти за них. Невыносимо стало потом, когда в головном офисе все улеглось и вернулось в свою колею. А ведь ненадолго почти все стали настоящими, старались изо всех сил помогать друг другу и пострадавшим. И вот снова начали фальшивить, притворяться, ждать того же и от нее. Лейла сбегала в путешествия, книги. Решилась наконец на фэтграфтинг: когда твой жир берут из одной части тела и вкачивают в другую. Она хотела убрать бедра и добавить грудь, списалась даже с клиникой в Таиланде, вот-вот должна была туда полететь. Кто-то ушел во фриланс. А один коллега родом из Туркменистана купил красный «Порше» в кредит на несколько лет. Жизнь коротка и конечна.

* * *

Мир запросто мог сдвинуться и раньше, еще до показа, когда Лейла бродила по транзитному Сингапуру, голодная и злая. Весь перелет не кормили толком. В бизнес-классе одной из лучших авиакомпаний и партнера их показа в Довиле не нашлось второго овощного салата вместо блюда с запретными тогда углеводами. Двадцать часов из Новой Зеландии в Сингапур, пересадка в Австралии, где еду нельзя провозить даже транзитом. Еще и посадили в проходе, почти у эконома, с надменной улыбочкой спросили, умеет ли пользоваться креслом. Как будто очевидно, что Лейла не такая, как другие пассажиры здесь. Пусть и летела по служебному билету, который повысили до бизнеса только в последний момент. Сколько она уже перевидала этих кресел.

Лейла так ждала двадцать три транзитных часа в Сингапуре, так предвкушала. А пришлось долго ругаться в дорогом вроде бы ресторане, который рекомендовали все коллеги. Ее не хотели сажать одну за большие столы на террасе с видом на город, подсовывали дурацкий столик в закутке. Да она бы, может, заплатила там как за троих. Ох. И вот Лейла бродила по округе, искала и искала в трипэдвайзере другое место с хорошим видом и отзывами, не находила. Все раздражало, от голода тошнило, Лейла не спала почти сутки, много курила, а обычно почти не курила, пусть станет еще нестерпимее, пусть, и в какой-то момент … темнота, затем свет.

Пришла в себя на стуле уличной кафешки. Видела только небо, разные по цвету и форме верхушки небоскребов. Лейла и сама плыла там, высоко, пока не стала возвращаться, осознавать угрюмо, с безнадежностью, где она и кто. Не хотелось из хорошо знакомого нигде приходить обратно в себя, на соломенный стул, в мокрые теплые брюки. Что за бессилие перед телом, стыд, стоит на секунду потерять контроль. Просила помощи у компании молодых людей за соседним столиком. Только никто не откликнулся, как будто старались не замечать. Пришел официант, начал суетиться. «Nashatir, nashatir» – Лейла подносила пальцы к носу, изображала головокружение и вдох резкого запаха. Официант исчез надолго, потом вернулся зачем-то с серым хлебом и водой, застыл в послушной улыбке.

Тогда Лейла встала и пошла, ее гостиница была рядом. По пути искрился на солнце, журчал фонтан, и никогда еще не было в жизни такой радости и простоты. Яркий мир, Лейла в нем. У входа в гостиницу громко окликнул симпатичный высокий европеец или, как она позже узнала, бур из Южной Африки с корнями откуда-то из Европы. Да, точно, они летели вместе из Дубая в Стамбул несколько месяцев назад и проговорили весь полет, а по телефону он отвечал кому-то на немецком. Было в его улыбке и глазах что-то настоящее, бесхитростное, а еще он был так крепко, надежно сложен, хорошо одет.

В тот первый раз в аэропорту искал ее глазами на паспортном контроле: Лейла убежала в туалет сразу, как приземлились, и стояла в очереди позади, проверяла соцсети и почту после долгих часов полета, было не до живого общения. В другое время, в другом мире она бы приятно удивилась этой новой встрече в Сингапуре, поговорила с ним опять, оставила контакты. Но после обморока лишь помотала головой с улыбкой и побрела дальше к номеру, к кровати.

Добравшись до постели, открыла почту на смартфоне, отменила все брони и конференц-звонки на следующие два дня. Лежала без движения, без ускорения, без мыслей. Перекатывалась через пустоту и боль в голове, через слабость. Радовалась, что хотя бы сейчас можно просто лежать и смотреть на серую в тени штор стену, не надо ни к чему стремиться, не надо быть лучшей сразу во всем. Много раз потом думала: может это тогда, из обморока в Сингапуре, она и очнулась в другой реальности, как бы сотворила ее сама. И на злосчастный показ в Довиле она летела оттуда.

* * *

Или мир сдвинулся лет десять назад, когда Лейла окончательно оторвалась от земли, стала жить тут и там, в самолетах? Или совсем на днях, после другого обморока, в море, во время короткой остановки на Кипре по пути из Токио? Сколько их было: и перелетов, и обмороков. Скоро, уже скоро целый месяц никуда не лететь, целый месяц не путешествия даже, а неспешной жизни в Таиланде. Так много знакомых ездили туда на чекапы и пластику.

Душно, влажно, но Лейла обещала себе плавать или бегать каждый день. Особенно перед операцией, после которой на месяц-полтора придется исключить любые нагрузки … пришлось бы … Не поспав даже, поев только орехи с сухофруктами, спустилась к консьержу в гостинице, арендовала машину, поехала на ближайший пляж. Дикий, без людей. Как она устала от людей. Окунулась целиком, поплыла. Как всегда. Только в этот раз вода была теплая, маслянистая, она обволакивала неприятно, хотелось быстрее выйти. В сумерках и земля, и небо рябили волнами, или так виделось без очков. Лейла нащупала уже ногами песчаное дно и шла к берегу. Только бы дойти до травы и сесть, хотя бы до песка дойти. Видимо, не успела.

И она снова там, где нежность обнимает. О ней заботятся, она дома. В покое, любви, чреве матери. Надо просто расслабиться, отпустить. Нет ни времени, ни пространства: радость, счастье. Но что там было … море … трава … Лейла куда-то плывет, идет … а дальше? Что-то не бьется, не вяжется с этой идиллией. Что-то не так.

И начинаю: «Просыпайся, Лейла, просыпайся». Плыву куда-то, рвусь. «Отдайся безмятежности, не старайся, не сопоротивляйся. Нет. Просыпайся, Лейла, просыпайся». Пока не протискиваюсь, наконец, куда-то и не вырываюсь, не прихожу в себя. Со-пор-со-пор-сопор-ти-вле-ни-е.

Так она очнулась в этой клинике в первый раз, прибитая к постели, как после наркоза или ночного бреда. Тогда и появились белые сны.

Холодно, беззащитно, белым-бело. И не пошевелиться.

* * *

Каким он был, мир до белых снов? Размытым по причине и плохого зрения, и нелюбви к оптике. До вождения машины Лейла вовсе обходилась без очков или линз. С ними реальность становилась чрезмерной, наваливалась сразу: избыточная, искусственная. Вот зачем так подробно видеть вывески на обочине дороги или коллег в другом конце опенспейса, борьбу внутренних демонов ли, гормонов ли на лице шефини? Снять очки иногда было спасением. Очки или линзы, кроме как за рулем, Лейла надевала только на важные мероприятия и прогулки по новым городам или природным чудесам света. С волнением погружалась в высокое разрешение продуманного до мелочей мира, каждый раз ненадолго.

Без очков Лейла теряла в нюансах, не всегда читала между строк. Языковой барьер она давно преодолела, даже вышла за свои культурные рамки, но и в чужие загонять себя не стала. Вместе с выбранным отказом от зоркости это делало ее человеком особенным, с ограниченными социальными возможностями. Зато было легче охватить целый мир, удержать равновесие и самой не рассыпаться на кадры и картинки, без конца перескакивая из одной реальности в другую.

В мире Лейла ориентировалась как никто, но в какой-то момент потерялась и она. Вспоминала учебу в школе для золотомажорных детей небольшого российского городка. Тогда она еще не видела других стран и жила в бывшей коммуналке. Звонить одноклассницам можно было только от соседей: худенький сосед часто ворчал, мол, открыли тут переговорный пункт, а толстая, с резким селедочным запахом соседка шикала на мужа и лоснилась от улыбок Лейле. И все учительницы в школе умилялись: настоящая татарочка, кудрявая, опрятная.

Лейла рано узнала, о чем-то лучше молчать. Например, что папа из далекой восточной страны – волшебной, казалось в детстве. Помнила и налоговые рейды в полуподвальном офисе в Москве (беги, Лейла, беги, у тебя нет регистрации). Первую «младшую» должность в международной компании, работу по двенадцать часов в день, гречку с майонезным соусом всю неделю до зарплаты, потертую шубу, оставшуюся со школьных поволжских зим. Потом сытые, яркие годы в Лондоне и Дубае, командировки и путешествия по миру. Надоевшие приемы и ужины, концерты мировых звезд, матчи, презентации, пресс-конференции, показы.

В Дубае поначалу было невыносимо беззаботно, поверхностно. Все смеялись, обсуждали какую-то ерунду: сериалы, бранчи, бассейны. Со временем Лейла втянулась, стала ценить красоту всего осязаемого – в одежде, кулинарии, архитектуре, искусстве. Научилась легкости: легкости бегства от отношений, легкости пустоты, легкости мечтаний обо всем идеальном. И только то, что всегда ранило, чего-то и стоило: мысли о ее веселом стареющем Джонни, таком нетипичном англичанине. В скольких командировках Лейла начинала плакать, стоило остаться наедине с темнотой своего номера.

Oh my love is like a white, white wine
That perfectly goes with shrimps …

Дубай – и оазис в пустыне, и новый Вавилон – обещал стать долгожданным берегом для таких как она, для нее. Полукровок, заблудившихся в идентичности и мире, дорогостоящих специалистов непонятно уже и в чем. Но для Лейлы им так и не стал. Где угодно, когда угодно, при первой возможности она ныряла и плыла: в маленьком бассейне деловой гостиницы, в холодном осеннем озере, в ночном, уже тревожном море, в незнакомом океане у скалистого берега. И только там, в воде, Лейла не слушала лекций, вебинаров и аудиокниг, не висла в рабочей почте и соцсетях.

Мир всегда был понятней с экрана телефона: отлежавшаяся, очищенная от ненужного емкость жизни на фото и видео. Или в лентах соцсетей – смотри, именно такой была твоя жизнь до этого самого момента. А еще наглядней и по-настоящему все в чужих лентах, в чужой жизни. Что там сейчас, в этих сотнях и тысячах новых постов ее френдов … Пальцы давно перестали зудеть при мысли о смартфоне, Лейла оставила мечты еще раз подержать его в руках.

Пожалуй, она скучала только по морю, по временам, когда плавала подолгу на рассветах и закатах, даже без очков или линз видя сплетения друг в друге неба и волн. Каждый раз захлестывал восторг. Одновременно темно-синяя и алая, зеленоватая, розовая, оранжевая бесконечность. Здесь, в клинике, очки и не были нужны. В пределах комнаты она хорошо все видела, а горизонт пустыни и контуры здания за окном, если прищуриться и натянуть уголки глаз, почти не менялись.

* * *

И все же, когда именно реальность скукожилась, обернулась новой и непонятной? Борьба за мир одних против мира других, обиженные и обижающие в ответ, стены между странами, простыни переписок и цифровая вечность, пылесосы-шпионы. Категоричность зашкаливает, чрезмерность душит. Президенты в развлекательных шоу, за диджейским пультом и упряжкой животных. Все в поисках себя, даже искусственный интеллект придумывает новый язык, непонятный людям. Коллапс природы и финансов. Мир сдвинулся куда-то не туда. Может, просто нового стало слишком много, даже для Лейлы?

Глава 2

Первое воспоминание о клинике: проснулась в облаке темно-золотого. Тогда сквозь марево проступила сначала люстра с канделябрами и хрустальными серьгами, чуть позже – картина на коричневой стене, пятнистая абстракция. Тело Лейлы вытянуто на узкой кушетке с цветными кнопками по бокам. Удивило скорее нелепое сочетание обстановки и предметов. Что там делала она сама, Лейла и не задумалась тогда. В последние годы доводилось просыпаться в разных местах.

Толстая игла впивалась в левое запястье и тянулась прозрачным проводком к капельнице. Шею не повернуть из-за тугого воротника. В правых глазнице и виске зарождался, наполняя все вокруг, болезненный туман, а Лейла пробивалась сквозь него наружу. Не двигалось и не думалось, как всегда после обмороков.

Скоро зашла медсестра, быстрая филиппинка с послушной улыбкой, приподняла голову Лейлы, напоила водой. Появилась легкость, захотелось встать. Пусть с капельницей, но выйти за дверь. Узнать, что там. Лейла повернулась на бок, отталкиваясь от кушетки.

– Мэм, вставать не надо. Доктор сказал, сначала покушать надо. Но нельзя пока. Через два часа. – Медсестра пела на плохом английском, заглатывая слоги.

Лейла не привыкла слушать кого-то вне стен офиса, тем более работников сервиса, поэтому рывком поднялась и села. Белым-бело. И опять, опять, опять из состояния гармонии и тихой радости ее кто-то назойливо стал тянуть. Уже две медсестры. Лейла злилась, злилась, так злилась. Хотела даже ударить, но сил не было и на пару слов. Под ней потеплело, стало предательски мокро. Филиппинки приподняли Лейлу, быстро заменили простынь, переодели в сухую рубашку, исчезли. Лейла проваливалась куда-то много раз, просыпалась. Опять медсестры, подняли спинку кушетки, покормили безвкусными рыбой и картофелем.

По клеткам кожи, как по чешуе, рябила дрожь, но с ней появлялись и силы. В комнате снова одна медсестра, она одобрительно кивнула, и Лейла аккуратно, без резких движений села. Потом привстала, осторожно шагнула. Держась за стойку капельницы, покатила вперед. Мотнула головой в сторону двери: мол, выйди. Медсестра растерянно отошла и застыла, виновато улыбалась: не положено. Хорошо, Лейла может научиться кого-то не видеть. В офисе она так делала постоянно.

За окном на солнце блестело крыло того же здания, а за ним до самого горизонта стелились пески и редкая травка, как в степях Казахстана. Неестественно белая, покатая клиника снаружи напоминала дешевые пластмассовые виниры или поселения на Марсе из фильмов. На стене в комнате висел черный телевизор, Лейла вспомнила про медсестру и пантомимой изобразила, как включает экран. Та сразу достала из кармана пульт. По всем каналам – музыка и видео с природными стихиями. Лейла оставила водопад и что-то этническое, похожее на напевы Энии. Подошла к стене. Коричневые с золотым обои на ощупь как бархат, ворсинки под пальцами влажные, проседают.

Лейла толкнула дверь у телевизора и вошла, попала во вполне обычный светлый туалет. Смотрела на себя в зеркало: кирпичные круги вокруг глаз, такого же цвета ссадина на щеке. Растрепанная прическа, колтун волос. Медсестра в зеркале подалась вперед, и Лейла остановила ее жестом, не поворачиваясь. «Странно, вроде я уже давно не красила волосы», – разглядывала темные корни на голове и опухшие как от герпеса губы. Расстегнула халат: рыжие и бордовые гематомы, ссадины. Боли не было. Тело стало как бы наливаться слабостью, тошнотой. Странное, не свое тело. Лейла развернулась, медленно прошла обратно к кушетке, подталкивая капельницу и отмахиваясь от робкой медсестры.

Думать не хотелось. Мысли скользили по стенам куда-то туда, в пустыню. Лейла уснула.

* * *

Медсестры заходили время от времени, поили таблетками и растворами, кормили безвкусными кашами, овощами и чем-то белым, похожим на соевый сыр. Вынули наконец из запястья толстую иглу и укатили капельницу: «Можете гулять теперь».

И Лейла подолгу бродила по комнате, рассматривала степь или пустыню за окном, часто просто лежала без сил. От скуки давила по кнопкам на бортике кушетки. Подшучивала над собой: вот сейчас посыплется цветное конфетти. Или вид за окном изменится на берег океана, красные крыши или хмурые высотки города. Нет, из двери выскочит один из хороших знакомых, сколько их по всему миру. С чем-нибудь дурацким в руках вроде надувных шаров, он, смеясь, расскажет про очередную непонятную традицию, известную тут всем другим, розыгрыш, ха-ха.

Но кнопки ожидаемо вызвали медсестру. В дверь вошла одна из уже знакомых филиппинок, более грузная и низкая. «Мими», – было написано на бейджике.

– Да, мэм?

Лейла хотела уже объяснить, что не вызывала медсестру, но вспомнила про работу и маму. Надо бы им написать. Не терпелось узнать, что происходит в офисе и в мире, в какие еще пока незнакомые места занесло друзей, то есть знакомых. Предвкушая погружение в яркую сладость соцсетей, впервые соскучившись даже по потокам рабочих имейлов, спросила:

– У вас лайк … нет моего телефона?

– Нет, мэм.

– И где это я эт олл?

– Вы в клинике, мэм.

– В клинике где? – Лейла выделила последнее слово.

– В клинике, мэм.

«Тупые филиппинки, – думала она, полуприкрыв веки и с шумом выдыхая, – где их вообще набирают». Опять улыбнулась, на этот раз нарочито вежливо и неприятно:

– Ну а как я сюда попала?

– Вы спросите доктора, мэм, потом, – напевала филиппинка.

– Окей, – похоже, от медсестер здесь ничего дельного не узнаешь. – Ну а есть тут какой-нибудь планшет или лэптоп? Которые я могу поюзать пока. Есть здесь вайфай?

– Простите, мэм, я вас не понимаю.

«О господи, ну кого сюда набирают! Откуда она? Хоть бы тренинг какой дали по благам цивилизации …» Вспомнила, как на позапрошлой работе долго обсуждали дизайн наклеек для самолетов, чтобы на рейсах из совсем уж диких стран люди правильно пользовались унитазом.

– Ну, интернет, веб, вэвэвэ. И лэптоп, лайк компьютер …

– Нет, мэм, такого у нас, наверное, нет.

– Послушай, ты, – Лейла стала громко, медленно говорить по слогам, как с сумасшедшей или маленьким ребенком, – ИН-ТЕР-НЕТ, «ФЕЙС-БУК»[1], ЛЭП-ТОП, – руками в воздухе открывала ноутбук, начинала на нем печатать.

– Простите, мэм. – Филиппинка казалась теперь еще более грузной и неповоротливой.

Внутри Лейла кричала от очевидного нежелания медсестры что-то делать и вместе с тем показной покорности.

– Окей, ну, может, позовешь тогда кого-нибудь из коллег?

– Да, мэм, нажмите еще раз на кнопку вызова, пожалуйста.

– Рилли … ну, ладно. Хотя почему я должна делать твою работу. – Лейла несколько раз с силой вдавила кнопку вызова.

Пришла вторая филиппинка, маленькая Лавли. Эта казалась расторопней, и с английским было получше.

– Да, мэм.

– Послушайте, ваша коллега, похоже, лайк не понимает меня.

– Извините, мэм.

– Мне нужен планшет, лэптоп или любой девайс с выходом в интернет, пожалуйста.

– Простите, мэм?

– Ох, ну что тут с вами со всеми?!

– Извините, мэм.

– Сириосли, ты меня не понимаешь или в чем вообще дело? – Злость, злость волной откуда-то снизу.

– Мэм, все будет хорошо. Вы должны отдыхать, мэм. Вам нельзя нервничать.

Ох, еще не хватало, чтобы ее поучали филиппинки.

– Давайте я принесу воду и витамины. Вы позже зададите вопросы доктору, мэм.

В голове крутилось разное. Но Лейла сдержалась, волна опустилась из груди и отошла. В конце концов, разговоры с этими двумя бесполезны. Она молча повернулась на правый бок и уткнулась в бортик кушетки, чтобы никого не видеть. Медсестры скоро ушли.

* * *

Вечером с филиппинками вошел упитанный блондин с застывшей улыбкой: «Добрый день, приветствую, ваш лечащий врач, доктор Альфредо, очень приятно». Лейла обрадовалась европейцу, хотя вслух обычно громко выступала против любой дискриминации.

Присев на кушетку, начала сыпать вопросами: где она, почему, что с ней, где доступ в интернет, какова стоимость лечения, сколько калорий в рационе, какие ей дают лекарства. Старалась выглядеть мило и в меру беспомощно. Доктор лишь мотнул головой издалека: «Все хорошо, милая, все хорошо, солнышко», продолжая деловито расспрашивать о чем-то медсестер. Подошел, внимательно осмотрел лицо, уши и рот Лейлы, оттянул воротник, прощупал шею. Его прозрачные глаза сахарились, как и улыбка. Медсестра развязала узелки на спине Лейлы, забрала рубашку, и врач долго осматривал ее голую. В комнату вошел темный сухощавый араб, тоже в белом, постоял где-то у двери и вышел. Лейла замерла, чувствуя себя морской свинкой или экспонатом на выставке: глупо, странно. Но не сопротивлялась, даже не пыталась что-то понять. Только ждала, когда все закончится и можно будет лечь.

– Как вас зовут? – прозвучало, как только медсестра опять надела на нее рубашку.

В голове Лейлы откуда-то возникло, что называть свое имя сейчас никак нельзя. Но и придумывать ничего не хотелось. Так и сидела молча, с усилием раздвигая уголки губ в улыбку, не уверенная, что получается.

– Где вы? Какой сейчас год? Откуда вы? – продолжал Альфредо.

Лейла терялась, загнанная, как дикая лань или первый слоненок Джамбо, которого приручил и передал в зоопарк суровый охотник. К чему эти расспросы, не надо никакой конкретики, только страх едва позвякивает внутри. Как бывает, когда проверяют на сайтах, что не робот, простыми, но с подвохом заданиями. Чуть придя в себя, Лейла сжала лоб пальцами и соврала:

– Сорри, болит голова. Надо прилечь.

Доктор наговорил ласковостей и вышел вместе с медсестрами. Чуть позже кто-то приглушил свет, потемнело.

Хочу написать другу, когда-то соседу по Холланд-парк: все хорошо. И родителям. Только не пошевелиться. Что-то яркое, белое режет глаза. Рядом люди. Не вижу, чувствую их. И ни пальцами на руках, ни головой не двинуть. И не сказать ничего: язык отек, губы отекли. Тяжелые. Такая усталость, невозможная. Сопорт, сопорт ми. Ты здесь совсем одна, Лейла. Опять падаю в сон, другой. Темный, бессюжетный.

Проснулась уже наутро в палате.

* * *

Начались обследования. Лейлу будили посреди дня и ночи, куда-то катили, ничего не объясняли. Стуки и вспышки света, огромные аппараты, мокрые следы от электродов, шум, хлопки. Не спать ночью, крутить педали, смотреть на картинки, кружиться, закрыть глаза, идти. Пульс и сердце, свет в зрачки, череп, руки, ноги, разрядики тока. В каждой комнате по филиппинке или филиппинцу в голубых костюмах. Лейла не всегда уже понимала, где именно находится. Все молчат, покорно улыбаются. От этого она почти срывалась на крик, но не выпускала его, и тогда он оглушал изнутри.

Зато мир расширился до коридоров и холлов, тоже чудных и торжественных. Красных, сиреневых и темно-зеленых, с золочеными сводами, мраморными, как непрозрачный лед, полами. Огромные стеклянные люстры ярких цветов, еще нелепей, чем в палате. Скульптуры, белые или раскрашенные: женщины и мужчины в тогах, мальчик-арапчонок с фруктами. Комнаты для анализов пусть и напоминали привычную больницу, тоже были отделаны мрамором.

Возили повсюду на кресле-каталке, хотя Лейла прекрасно могла ходить сама. Но это не важно, все далеко, все не важно. Никого, кроме работников клиники, она по пути не встречала, отчего нарядность залов казалась особенно надуманной, ненужной.

Только переходы между зданиями дышали легкостью, воздухом и светом. За толстым стеклом стен белели крылья необъятной клиники, а в промежутках – желтый песок, стеклянные коридоры и большие кубы с зеленой растительностью внутри. Редко, издалека Лейла видела других пациентов в коридорах или кубах и, глядя на привычную оранжевую пустыню, думала о базе на Марсе или секретной лаборатории в Сахаре. Куда это ее занесло …

* * *

Время от времени заходил доктор Альфредо. Лейла пыталась еще пару раз узнать, где она и как надолго, но в ответ ей только бессвязно излагали что-то непонятное медицинское. Говорил врач медленно, до приторности мягко. Как с ребенком или ненормальной какой, подумала Лейла. Тут же кольнула мысль, что и она так говорила с филиппинками.

Альфредо этот был избыточен, неопрятен и совсем не располагал к себе. Он часто пытался ее растормошить, спрашивал, что удается вспоминать о жизни перед клиникой. Но даже свое имя Лейла так ему и не назвала. Хотя иногда начинала вести беседу, проверять, как звучат ее слова и мысли.

– Так, так, интересно, интересненько … Говорите, вы невероятно много летали? Потеряли даже счет времени? Не всегда отдавали себе отчет, где именно находитесь? Интересненько … Выросли в России, родились в Союзе, каком Союзе? Интересненько. Ага, Советском … так … и это часть России? А, наоборот? Окей, занятненько.

Со слов Лейлы доктор увлеченно записывал что-то в блокнот, с энтузиазмом поддакивая. Круглая шея краснела, а белые кудри смешно качались в такт голове. Даже в очках взгляд казался размытым и прозрачным, да и весь этот Альфредо был как патока. Может, дело в том, что Лейле итальянцы не нравились в принципе, особенно в самой Италии. Ни дать ни взять все поголовно – прямые потомки Цезаря, осколки великой империи. Столько апломба, даже у мороженщика с тележкой на углу улицы.

– А ваши родители, драгоценнейшая моя?

– Скажите лучше лайк, где я сейчас и что все это вообще значит? – Лейла опять не увидела в ответ никакой осмысленности во взгляде. – А про родителей – лонг стори.

– Расскажите-ка-расскажите, я весь внимание.

– Уф-ф. Ну, если кратко: мама живет в одной стране, у нее лайк новая семья, папа в другой, но я его и не видела толком. Такой вот гостевой папа. Я в третьей. Ну … в разных. Хотя вот где я сейчас, это вы мне расскажите, плиз.

– Так, так, любопытно, занятненько. А в Палестине вы уже бывали, значит?

– Ну, я была в Израиле один раз и по арабской части немного гуляла, ай мин, думаю, это считается, что и в Палестине была … во всяком случае, я ее отметила …

– Интересненько, гениальненько … Так, то есть, возможно, были, но не уверены?

– Думаю, что была. Экчуалли, я побывала в пятидесяти четырех странах.

– То есть вы, моя замечательная, не уверены, в каких странах были или нет, но точно знаете, что были в пятидесяти четырех?

– Ну да, я как раз считала в аппликейшине на телефоне недавно, знаете, есть такое, лайк спешл?

– Эм-м … поясните, прекрасная наша… – Лицо Альфредо задвигалось, на миг оживилось.

– Ну, это такое приложение, не помню, как называется.

Доктор кивнул, Лейла продолжила безучастно:

– Вы пойнт … отмечаете страны, которые посетили, телефон их автоматически суммирует, ну, считает.

– Что, телефон что-то считает?

– Ну, не телефон, приложение… – Лейла устала от показной дружелюбности и отсутствия смысла.

– Приложение к чему, моя драгоценная?

– Э … приложение на телефоне, – закатила к потолку глаза, как с медсестрами, когда те не понимали очевидного, – ну, давайте я вам покажу. Можно воспользоваться вашим телефоном, пожалуйста?

– Простите?

– У вас нет телефона? – Лейла невольно повысила голос, хотелось быстрей закончить с этим.

– Есть, разумеется, есть, но здесь, боюсь, воспользоваться им не получится никак. Не волнуйтесь. Не волнуйтесь.

Лейле стало не по себе. Не любила она эти «не волнуйтесь».

– Ох, слушайте-ка … И лайк, какое вы имели право забирать мой? Да что это за буллшит вообще? – Внутри рос огненный шар, готовый вырваться наружу.

Что за идиоты, в самом деле. Может, они вообразили, что находятся где-нибудь в штаб-квартире Пентагона? С чего все здесь делают вид, что мобильной связи не существует? Допустим, нельзя проносить телефоны внутрь здания, такое бывает, но дураков-то зачем из себя строить, а тем более из других. Больше всего, даже после многих лет в корпоративном мире, Лейлу задевало именно это вежливое игнорирование.

– А вдруг мне срочно надо кому-то написать? Ну вдруг?! – почти кричала она. Откуда им знать, что по большому счету и писать некому. Или уже залезли в голову. – Вотс гоинг он? Где мы вообще? Может, все-таки ответите на мои вопросы? Еще и спрашиваете непонятно что.

– Вы, вы … вам надо успокоиться.

Лицо Альфредо стало красным, оно лоснилось и подрагивало. Рыбьи глаза раздувались через линзы очков.

– Вам надо успокоиться, не волнуйтесь, не волнуйтесь, не переживайте, – повторял он, как в трансе.

В ее горле и груди клокотало. Несмотря на ощутимую дрожь, Лейла вдруг ясно осознала, что разговор пошел не туда и может слететь в кювет. Повернулась снова к доктору и почти ровным тоном, каким говорила бы с не вполне адекватными коллегами или партнерами, выдавила:

– Да, окей, вы правы, у меня болит голова, надо отдохнуть. Давайте поговорим немного позже.

Она терпеть не могла непрофессионализм в любом проявлении. Это доктор, не она, перешел сейчас какую-то черту. В конце концов, Лейла – пациент, она отвечала на его вопросы, нравилось ему, что он слышит, или нет. В любом случае, окей, это Лейла будет вести себя как на работе.

Доктор Альфредо кивнул, сминая блокнот:

– Спасибо, мы отлично поработали сегодня. Отдохните теперь, расслабьтесь.

Он встал и вышел с нарочито серьезным видом.

* * *

Итальянец еще несколько раз заходил и спрашивал что-то. Лейла не вникала, отвечала короткими фразами. Не надо спорить, здесь она явно не в выгодном положении, хотя у нее и вызывало сомнения ментальное здоровье других. Говорите, думайте что хотите, Лейла будет вежлива и отстраненна. Хотя медсестры-филиппинки все больше раздражали.

В потоке ничегонеделания пришла, казалось, остроумная идея. Лейла надавила на кнопку вызова, а когда вошла медсестра, тоном недовольного покупателя спросила:

– А вы можете позвать вашего супервайзера? Ну, то есть не вашего лично, а всех врачей вообще? Лайк менеджера, а?

Филиппинка, на этот раз шустрая Лавли, как всегда послушно кивнула. «Опять со всем соглашаются и ничего не сделают», – досадовала про себя Лейла. Но спустя пару часов медсестра вернулась, а с ней – тот подозрительного вида худощавый араб, Лейла уже видела его мельком. В дверях остановился и доктор Альфредо, вперился в комнату круглыми стеклянными глазами, потом ушел.

Вошедший представился: доктор Даниэль Натансон, владелец клиники. Расспрашивал о самочувствии, а она млела от благородного низкого голоса и красиво построенных фраз. Мудрое, злое, совсем негармоничное лицо – дохнуло холодом картин любимого художника Врубеля. Лжеараб напомнил отца и одновременно бывшего бойфренда, Джонни. Что долго потом удивляло Лейлу, этот доктор сразу назвал ее по имени, еще до того, как она успела представиться.

Даниэль с ходу объяснил, что у нее небольшая травма головы, тело заживает после ушибов и гематом, что в целом она легко отделалась. Что она пока на сильных обезболивающих, и потому все может казаться необычным. Что должна быть к себе добрей, дать организму время на восстановление. Что все будет хорошо и о ней позаботятся.

– Вас нашли выброшенной на берег Средиземного моря, почти как Афродиту.

Лейла впервые за многие дни засмеялась, поймала взгляд доктора. Думала теперь, что же понравилось больше – шутка, комплимент или тот, от кого они исходили. Встрепенулась:

– Но это же точно входит в мою страховку, ю шуа? У меня международная страховка «Алрозан». Мне же не надо будет потом ни за что платить самой, правильно?

– Не стоит ни о чем беспокоиться. Вы наш особенный гость, – успокоил Даниэль, – оплачивать вас ничего не попросят.

Отлично, хотя бы по одному вопросу ясность. С этими медицинскими счетами надо осторожней, где ни окажешься. Посыл нового доктора тоже казался здравым: все отпустить и быть к себе добрей. Довериться надежным рукам опытного врача, которому и она, кажется, понравилась. Даниэль объяснил: они продолжат обследования, чтобы убедиться, что с ней все в полном порядке. Но не надо пока думать ни о чем, гораздо важнее набираться сил. Доктор добавил, что все это в знак уважения к их общему другу-художнику.

– Видишь, даже здесь его картина. Чтобы как дома. – Он указал на большое полотно напротив кушетки. Лейла и раньше подолгу всматривалась в эту абстракцию, похожую то на пустыню и оазис, то на экзотический берег у моря.

– Да, спасибо, – хотя совсем не понимала, о ком или о чем идет речь. Иногда случалось, что на английском Лейла не до конца улавливала некие тонкости, очевидные для остальных, и она не любила этого показывать.

– Доктор, подскажите, лайк а все-таки могут мне дать какой-нибудь девайс с выходом в интернет, пожалуйста?

Тот уже стоял в дверях:

– Все хорошо, Лейла, не волнуйтесь, вам нужно отдыхать, направьте силы на восстановление.

* * *

Появилось новое развлечение – каждый день Лейла выходила в сад рядом с палатой. То, что все здесь и она сама называли садом, было малюсенькой оранжереей в прозрачном кубе, с черными шлангами, тянущимися к рядам цветов и пальме. Растения тоже были будто под капельницей. За стеклами день ото дня передвигались барханы, едва меняя форму, но сохраняя направление песчаных волн. Много отдыха и сна, легкая еда, тишина и какой-никакой, но садик с цветами. Вакуум покоя, пусть все идет как идет. Лейла смаковала все новые оттенки «от тебя ничего не зависит». Никто ничего не ждет. Она нежилась в пустоте мыслей, в мягких мелодиях, которые играли повсюду. Только бы не пошатнуть волшебное ничего-в-нигде.

Идиллию эту иногда нарушала то едва уловимая, то нарастающая неправильность. Но чего только Лейла не повидала уже, без остановки летая между разными точками на планете. Впечатления нагромождались завалами фото в архивах телефона или давно заброшенной полупрофессиональной камеры. Слишком много нового, яркого, так похожего на чужие мечты. За одной вспышкой такое-бывает-только-раз-в-жизни следовало много других, а она в этом хаосе старалась просто жить, надеясь когда-нибудь отоспаться. Странным образом мечта сбылась. Даже филиппинки не казались теперь такими невыносимыми.

Часто заходил доктор Натансон. При первом взгляде мрачный и насупленный, в разговоре он всегда преображался. Совсем не хотелось спорить с ним или перебивать его. Филиппинки обычно держались рядом с доктором, но на почтительном расстоянии.

– Вы делаете большие успехи в лечении. – Он всегда хвалил, а Лейла раскрывалась, как цветок в оранжерее. – Но слышал, у вас были какие-то конфликты здесь. Расскажите.

– Да ну, просто мисандерстендинг с персоналом. – Лейла думала о вязком Альфредо и медсестрах, но во время прогулки с Даниэлем даже они казались терпимыми. – Да неважно. Скажите, могу я все же воспользоваться интернетом тут где-нибудь, хотя бы отправить письма родным и на работу?

– Лейла, без проблем, давайте отправим письма вашим родным, я попрошу кого-нибудь помочь. – Доктор рассеянно смотрел на один из шлангов или траву вокруг него. – А насчет работы не беспокойтесь, у вас точно нет никаких проектов в ближайшие полгода. Так куда вы хотите отправить письма?

– Ну лайк как куда, на почту.

– Это я понимаю, а в какие страны?

– Эм-м … какая разница. Допустим, в Бельгию … эм … Ливан. Еще Россию и Англию. И в Эмираты… в Дубай.

– Вот это разброс, – растерянно улыбался доктор. – Вы меня озадачили, Лейла, честно. Так. В Ливан будет легко, и в Аравийский Союз … в Бельгию тоже. В Россию можно попробовать, но что там происходит на самом деле – только их царь и знает. А вот с Англией я бы на вашем месте был осторожней.

– Эм, простите? – удивилась Лейла. Возможно, английский совсем забылся за последние недели, или же она опять понимает что-то не так.

– Только вы уверены, что нужно отправлять все эти письма, вы помните точные адреса с индексами и префиксами? Может, лучше пока отложить, отправите потом из дома? Я обязательно попрошу, чтобы вам помогли.

– Да я про электронную почту… – Лейла еще надеялась, что недопоняла или не так сказала что-то. – Мне просто нужен любой компьютер с доступом в интернет, и все.

– Лейла, дорогая, я не знаю, что вы имеете в виду под электронной почтой. А то, другое название, которое вы употребили, советую забыть и больше не повторять. Я имею небольшое представление о нем совершенно случайно и в силу … впрочем, неважно. Все равно никто не поймет, и это может только доставить вам неприятности, поверьте.

Лейла пыталась тянуть губы в улыбке, но лицо не слушалось. Доктор тоже застыл, только складка меж бровей стала глубже, а зрачки быстро двигались вправо и влево. Несколько секунд не покидала уверенность, что она находится в затянувшемся эпизоде реалити-шоу с шутками и розыгрышами. Или ее обожаемый доктор, как и другие здесь, не вполне адекватен. Или Лейла оказалась внутри закрытой Северной Кореи, а там на самом деле вот так. Один вариант из трех.

– Простите, Лейлочка, я даже забыл о вашем нездоровье, настолько удивился. – Даниэль через мгновение взял себя в руки, от него повеяло привычной расслабленностью и покоем. – Вы, по всей видимости, где-то услышали это слово. Знаете, мы получаем осознанно только небольшую часть информации, остальное поступает в мозг, минуя сознание. Может, еще и последствия вашей травмы. С вами все в порядке? Не молчите же.

– Эм-м … да… – Лейла видела новое в Даниэле, фальшь или, наоборот, что-то подлинное. Он суетился и не казался уже таким мудрым и всемогущим.

– Все хорошо? Не беспокойтесь, все прояснится с вашим выздоровлением.

– Да, спасибо, доктор Натансон. Лайк ясности в голове и правда пока не хватает.

Не хотелось врать или ставить Даниэля в неловкое положение. Лейла пыталась смотреть с одобрением, уважением, не показать, что тот сказал что-то не то. Интуиция подсказывала: он по-настоящему заботится.

Его слова про интернет были бредовыми, но какой смысл спорить дальше. И даже хорошо, что пока не надо непрерывно проверять телефон в страхе пропустить важное сообщение или имейл. Политические новости или посты «френдов» тоже совсем уже не интересовали. Да и писать-то на самом деле некому … Разве что шефине перед началом очередного сезона. Ох, нет. Кстати, а что такое имел в виду Даниэль, говоря про ее работу? Неважно, к своим дурацким фешен-шоу и проектам с блогерами она точно не рвалась. В голове – долгожданная пустота, в теле – расслабление, пусть и с тошнотой иногда. Точно как после обморока.

* * *

– Лейла, а вы интересно сказали тогда, помните? Что мир вокруг стал как бы сходить с ума? А вы перестали за ним поспевать. – Доктор смотрел по-особенному, хотелось верить, что только на нее так. – Когда вы в первый раз почувствовали это?

Они гуляли вместе по садику, вжатому между стенами здания, как делали каждые несколько дней, когда заглядывал Даниэль. Похоже, он навещал ее всякий раз, как приезжал в клинику. Разговоры шли легко, доктор как бы угадывал и точно формулировал ее собственные мысли. Лейла давно мечтала о таком собеседнике или наставнике и не находила. Всегда в аккуратном халате, накинутом на костюм, с холеными руками, приятно пахнущий, он напоминал папу. Того героя из детства, который врывался несколько раз еще в Ташкенте в их с мамой жизнь. Не другого, затухающего и не интересного ни себе, ни окружающим старика, чужака в собственной стране. Хотя ей ли судить кого-то.

– Не знаю даже … ивенты, много ивентов, разных … чрезмерность, ту мач всего, излишества. Я, если пробую вспомнить что-то, отсчитываю года лайк теми фешен-шоу, на которые ездила или которые делала сама. А сколько их было… – Лейла поймала чуткий взгляд доктора, продолжила: – Только вот одно из последних … Так много было работы, хэлл оф работы, и уже без всякой магии. Каждая деталь до скуки знакома. Только кто же знал, что все пойдет не так, совсем не так. Это … эм-м …

– Что-то случилось тогда, расскажите?

– Эм … по… – Лейла замолчала, а дальше четко и старательно выговаривала каждое слово, – погибли люди. Несколько грузовиков вылетели на набережную, стали всех давить. Вы слышали в новостях, наверное, про Довиль?

Заглянула доктору в глаза. Тот легко покачал головой.

– Нет? Тогда это звучит странно, может, виерд. Или даже циникал. Но так ведь и было. Бежали карлики, их обгоняли … они танцевали там, в начале шоу. А люди все рвались в эти кабинки для переодевания, с именами знаменитостей. Только двери были ну … блокд. Много людей погибло. Страшная тр-р… – Лейла замолкла.

– Действительно, страшная трагедия, мои соболезнования, – закончил фразу Даниэль. – Вы видели погибших?

– Нет. Ай мин, во всяком случае, не помню. Что-то бережет от самых тяжелых моментов. – Вдруг она затараторила: – А еще, если говорить про сюр. Как-то я сидела ночами в офисе, еще в Лондоне, в пиар-агентстве, вычитывала русскую версию репорта о крушении самолета. Был у нас очень специфик клаент, компания по управлению катастрофами. Правда, потом, уже на новой работе, это я стала их клиентом. Но не важно … Я тогда лайк так сильно влюбилась: такая была матрешка из чувств внутри и еще страх. Так боялась, что опять поверю, а это окажется иллюзией, выдумкой. Глупо звучит, наверное …

– Расскажите про этого человека, похоже, это важно для вас.

Лейла осознавала, что говорит путано, но доктор на удивление хорошо ее понимал.

– Он был старше и уехал как экспат в другую страну, ну, работать. То мы переписывались целыми днями, то он исчезал. А ночами я вычитывала эти отчеты об авиакатастрофе. И там все повторялось про со-ма-то-гра-фи-че-скую иллюзию. Слышали про такое?

– Напомните, пожалуйста.

– Это когда все пять органов чувств говорят одно, а на самом деле все по-другому. Ну лайк … например, пилот уверен, что самолет задрал нос вверх, толкает штурвал от себя что есть сил, чтобы выровнять угол, но только уходит в крутое пике и через секунды … краш … носом в землю … Но то просто изначально ложные ощущения, слишком много усилий не в том направлении. Я так много об этом читала и писала тогда. – Лейла удивилась, сколько всего наговорила, что никогда еще не произносила вслух. – И вот так же бывает в отношениях, наверное … Ох, я в таком отчаянии была в те дни, даже спросила один раз в сообщении: не иллюзия ли он, мы?

– И как? – улыбнулся Даниэль.

– Ну, эт лист, я его не выдумала, – Лейла усмехнулась, – но потом да, была моя личная катастрофа. Но уже потом. И уже в другой части света.

– Расскажите, Лейла, я вас внимательно слушаю.

– Наверное, не стоит, доктор Натансон, извините, мэйби, в другой раз.

– Понимаю, не беспокойтесь. А было еще такое, когда реальность … расходилась по швам? Хорошо вы это сказали.

– Спасибо. Ю ноу, еще про моменты, когда все – сюр. Так было, когда я лет в восемнадцать попала в Мемориал Холокоста в Вашингтоне.

– Где-где?

– В Вашингтоне, который Ди Си, столица Америки, не штат, – объясняла Лейла.

– Америки, которая другой континент?

В вопросах доктора звучала необычность, но Лейла продолжала, так хотелось выговориться:

– Ну да. Меня привела туда одна подруга намного старше, чер … афроамериканка, ей тоже кто-то показал этот музей в восемнадцать лет. Там было лайк четыре или пять этажей, и все про эту катастрофу.

– Какую катастрофу?

– Ну как какую, Холокост. Ай мин, я и до слышала что-то про это, конечно, но отрывочно. А там все было так наглядно. Столько документов, фото, видео, даже товарный вагон тех времен. Но особенно поразили фильмы, агитационные фильмы нацистов. Рилли. Ты смотришь и вроде соглашаешься с каждым доводом: да, да. Но вот ролик заканчивается, а ты с ужасом понимаешь, к чему это все привело тогда, всего пятьдесят лет назад. А вот если опять кто-то сумасшедший, забавный поначалу, придет к власти, и все повторится. Так было страшно от этой мысли. Я потом много разного и с разных сторон узнала про весь этот кошмар. Но тот первый шок. Не понимала, до сих пор не понимаю: какой урок человечество должно усвоить – и все никак.

– Лейла, дорогая, не старайтесь думать сразу за человечество. У вас богатый духовный мир, вы творческая и ранимая. Я глубоко очарован вами. Только вы не допускаете, что все это, может быть, лишь плод вашего воображения?

– Ну о чем вы, доктор? Лайк, что вы имеете в ви-ду? – Она уже искала слова для начала следующей истории, из Израиля, но запнулась.

– Такого не было и не могло быть. Во всяком случае, в мире, который известен мне, ученым, да и всем вокруг. Может, это были сны? Ваши прекрасные сны? Во сне мозг тоже проделывает огромную работу.

– Не очень-то прекрасные. Ну ладно, мейби. – Лейла замолкла, встрепенулась опять: – Ну нет, не понимаю как это. И я вообще-то делюсь очень личным, – услышала в своем голосе капризные нотки.

– Я понимаю. Вы можете допустить, что ваш мозг пытается так уйти от каких-то других воспоминаний, возможно, более тяжелых? О которых и подумать боитесь.

– Не знаю. – Лейла задумалась о своей мимике, насколько она под контролем сейчас. Заморожена. Дистанция между ней и доктором стала вдруг огромной, как и со всеми другими. – Может, мне об этом почитать? Книги-то еще существуют?

– Лейла, старайтесь не перегружать себя, у вас сильная тяга к информации. Отпустите это. Дайте мозгу время для восстановления, ему и так пока тяжело. Все сложится само собой, но позже, поверьте. Не нужно для этого изучать энциклопедии, природой все уже придумано.

– Но вы же не хотите сказать, что лайк все, о чем я рассказала сейчас, это были сны?

– Возможно.

* * *

Сны. В клинике она видела их часто. Полеты над бесконечными зелеными долинами с реками и водопадами, свобода, счастье. Ветер, брызги воды. Лейла определенно летала так сама когда-то наяву, может, в парке виртуальной реальности? Грезила прогулками по городам, где бывала, по выученным наизусть Лондону и Москве. И тот самый, идеальный город с гостиницей за поворотом от площади, в которой на средних этажах – воздушный холл с видом на небо и крыши внизу. Она много раз видела сны про эту гостиницу, узнавала, но так и не могла вспомнить, где это. Было так и с большой, как из каменных замков, гостиной, на удивление уютной и теплой – в углу там горел настоящий огонь в настоящем камине. Дом.

Снилось, как взбирается по очередным горам с пленительными видами в Бутане, странах Африки или Европы. Как скользит по широким трассам Дубая, огибает полукруги дорожных развязок, которые уходят в небоскребы, море, пустыню, всегда безоблачное небо. Как плывет в кристальном озере Охрид в окружении гор Македонии и Албании или в прозрачном океане на Мальдивах мимо вилл на воде. Как рыбы и кораллы охватывают и замыкают ее в разноцветной подводной мозаике. Может, так же приснились и Музей Холокоста, и все фешен-шоу, и Довиль, и Джонни, и отчеты о крушениях лайнеров …

Приходил и тот белый сон, сковывал холодом. Когда не могу пошевелиться. И все вокруг как по-настоящему. Только на периферии зрения люди, их скорее чувствую, узнаю смутно. Белые тени. Это, кажется, мама, это сестренка, сидят рядом, говорят. Нет, не они, и не понятно ничего, ни слова … Делают что-то с моими руками и ногами, поднимают таз, опускают. Не ощущаю этого. Вижу размыто, краем глаза, догадываюсь. Сопортивляйся, Лейла. И как под тяжелым водным одеялом. Не подать ни знака.

Лейла решила не делиться больше ничем важным и с доктором Натансоном. Отвечала в общих чертах, сама задавала вопросы. И хотя Даниэль тоже не рассказывал о себе, между ними, Лейла была уверена, оставалось что-то особенное: симпатия, родство. С доктором было легко соглашаться, хотя это «Не волнуйтесь, Лейла» страшило даже из его уст.

А что, если она действительно сумасшедшая и все придумала? Нет, просто не может быть. Но пусть даже так, Даниэль же не просил отказываться от воспоминаний, по его мнению, ложных. И если правда все то, что говорит он, то надо дойти до своей настоящей памяти. Что такого ужасного могло случиться с ней? Наверное, все это какое-то недоразумение, вся эта клиника.

Глава 3

Чувство, что или мир, или Лейла, или кто-то еще здесь точно сошел с ума, много раз появлялось раньше. Однажды ее чудом не сдала в полицию официантка перед рейсом в миланском аэропорту – за то, что Лейла сделала фото вывески и этой грубой барышни за пятьдесят для имейла с жалобой. Во время другой поездки и очередной попытки придать шатаниям по свету осмысленность, в одном из колледжей Оксфорда удивила выставка детских цветных рисунков со сквозной темой «Трансгендер – тоже женщина». В аэропорту Уганды встретился целый парк бизнес-джетов глобальной организации, которая много десятилетий решает главные африканские и мировые проблемы. А в паре километров оттуда – маленький мальчик с зеленым ведерком, который набирал воду из грязной лужи для маминой стряпни.

Во время съемок фешен-проекта на островах Занзибара к ней ночью ввалилась пьяная румынская звезда эстрады, которую как раз снимали для истории в глянцевом журнале. Та долго и грубо пыталась склонить Лейлу к интиму, а отношения портить было нельзя. Оставалось только мило улыбаться, пятиться вдоль стен своего же номера и старательно переводить тему разговора. Лейла с детства влюблялась в учительниц и актрис, и с этой дивой с самого начала тоже возникла химия, пока в реакцию не вступил сильный запах алкоголя и пота. Зато после едва не случившейся близости Лейла прозрела, что женщины ей совсем не нравятся. «Я не лесбиянка! Я не лесбиянка!» – прыгала она от радости, готовая наутро целовать и обнимать звезду за такой инсайт.

Приехав одна на Новый год в Берлин, Лейла случайно попала на домашнюю вечеринку местных богемных художников, писателей и просто мыслителей, каждый из которых в свои тридцать с хвостиком изучал какую-нибудь прекрасную дисциплину вроде «еврейства», «вопросов гендера» или «искусства ГДР», по многу лет живя на дотации государства. А едва добравшись до Иерусалима, она сразу отправилась к Стене Плача искать некоего раввина, который каждую неделю приглашал всех желающих на традиционный ужин Шаббат. Поэтому, когда в толпе ее окликнул ортодоксального вида еврей, Лейла поначалу радостно отозвалась. Пока не поняла, что суетливый мужчина приглашал ее на Шаббат вдвоем и к себе домой, а еще просил держать его при всех под локоток, как будто его жена. И все у Стены Плача в священный для евреев вечер пятницы. К счастью, нужного ей настоящего раввина она в этот вечер тоже нашла.

В Киеве Лейлу пригласили в модный ресторан, вход в который – только по паролю, через кассу сувенирной лавки в торговом центре. За секретной дверью – узкий коридор и длинная стена с десятками железных рук. Надо потянуть за правильную, «помочь разрушить диктатуру Советского Союза» и войти наконец туда, где дают еду. За стеной – несколько залов, посвященных разным этапам борьбы Украины за независимость, а также главный предмет интерьера – застрявший в стене снаряд с Майдана. Как выяснилось уже на этапе выбора железных рук, «русский язык не допускался политикой заведения», и Лейла, представляя международную компанию и придя на встречу с важным партнером, перешла на английский. Хотя за родной язык отыгралась тоже. Официантка так испугалась бойких инструкций насчет того, что нельзя использовать в готовке из-за Лейлиных пищевых аллергий, что с большой радостью заговорила на русском, забыв про все политики.

В Бутане Лейлу с подругой отвезли в деревню, где стены домов были украшены разноцветными, с виньетками, рисунками фаллосов. Им же родимым, но уже деревянным их «освятили» в местном храме, где в уголке сидели и молились символу плодородия папа с маленькой дочкой. А совсем рядом с затерянным в веках Бутаном – Китай. Когда Лейла приехала в Шанхай на пару недель к приятельнице из Лондона, та еще в аэропорту вручила местную сим-карту и маску на лицо. Лейла поначалу подшучивала над педантичной англичанкой, но, выйдя на улицу, оценила заботу. Дышать было и вправду трудно, удушающий смог преследовал почти каждый день поездки по Шанхаю и Пекину. Все вокруг кричало о невиданном экономическом росте и расплате за него.

А может, ткань мира стала разъезжаться в стороны в городе Йошкар-Ола в России? Там, вдоль длинной набережной, названной именем бельгийского города Брюгге, тянутся ряды пряничных домиков-таунхаусов во фламандском стиле. Рядом – главная башня Московского Кремля и Дворец дожей Венеции, памятник княгине Монако Грейс Келли с супругом. А вокруг обычная для российской глубинки разруха, хрущевки, покосившиеся деревянные домики начала прошлого века, большой торгово-развлекательный центр, парк с военным оркестром и танцующими пенсионерами. Лейла лет до двадцати жила в соседнем городке и всегда хотела приехать, но добралась сюда намного позже, увидев все сначала в оригинале.

Однажды Лейла гостила у племени масаи, ее отправил туда случайный сосед по креслу из самолета. Она много расспрашивала о мире вокруг и вождя, и полуслепого католического священника, тоже из масаи. Больше всего запомнился один разговор: «Вот я вроде ничего не делаю плохого, живу в ладу с совестью. Но это же грех – всегда думать „я да я“, гордиться тем, чего добиваешься?» – поделилась Лейла мучившим ее тогда вопросом. «А при чем тут ты? – обескуражил пастор. – Это Бог дает тебе что-то. Чем тут гордиться?»

* * *

Впечатления едва успевали сменять друг друга, жизнь все ускорялась, но что-то внутри Лейлы начало пробуксовывать. С каждым годом работа становилась проще и бессмысленней, а платили за нее теперь до абсурдного много. Она хорошо знала свое дело, была полезной работодателю, по крайней мере, родному департаменту пиара, негласно воюющему с департаментом маркетинга, как заведено в больших международных компаниях. Но мысли о бессмысленности такой работы и себя в целом возникали все чаще. В самом деле, что есть в мире бесполезнее, даже вреднее маркетинга? Для чего создавать все новые потребности, которые без этой профессии никогда и не терзали бы людей? Зачем, например, фешен-брендам выпускать по четыре коллекции и дополнительно по две круизные в год? Готовя очередной пресс-релиз, Лейла прочла в интернете, что в последнее время на семь миллиардов человек производили около тридцати шести миллиардов предметов одежды, большую часть которой потом уничтожали. Так и отжившие свое коллекции ее премиального бренда, уже после закрытых тайных распродаж за бесценок для сотрудников (все навалено кучами, мерить нельзя, за фото сразу увольняют), тоже превращались в неузнаваемый мусор и увозились на одну из свалок подрядчика в странах Африки. Чтобы бренд оставался премиальным и недоступным.

Мир искажался все больше, во многом из-за маркетинга, искусства даже не продавать ненужное, а делать ненужное необходимым. Весь этот мир «лакшери» легко уместился бы в зарисовку нравов на пыльных дорогах Африки. Черные приятели средних лет обсуждают новости деревни, небрежно попивая из стеклянных бутылок дорогую для них колу (сколько бы можно купить воды!). Или другую сцену красивой жизни, на Ямайке, где особый шик – обливать колой машину: могут себе позволить. Или похожие ритуалы с шампанским, пусть и не из Шампани. Полные им ванны на чьих-то фотосессиях и в мечтах, бокалы, часто пластмассовые, в руках театралов мировых и не очень столиц. В Бейруте на тусовочную Джимейзе-стрит с барами и клубами, одними из самых дорогих в мире, ливанцы приезжают на роскошных «Бентли» и «Порше», одетые в последние коллекции известных брендов. Обычно все это, включая аренду машины, – в кредит. Но, как Лейле объяснил когда-то папа, тоже ливанец, никто не может обвинять этих людей после десятков лет гражданской войны. Они научились жить лишь сегодняшним днем и уже завтра готовы снова все потерять.

Или массовый туризм, все его ненавидят, даже сами господа селфи-тут-и-селфи-там не любят быть рядом с другими такими же. Что говорить про местных в любом уголке земли. Жили себе спокойно, грустили, мечтали, сушили белье, вели беседы с соседями – как вдруг оказались посреди парка развлечений в роли ростовой фигуры Микки Мауса. Одним пасмурным утром Лейле плакалась рыжая кудрявая хозяйка дублинского домика, которая и сама сдавала комнаты через сайт. Она тоже была пиарщицей, только почти уже не работала и жила в ожидании пенсии, много путешествовала и читала. «Представь, сижу я на пороге с утренним кофе, курю, как обычно, – делилась она, – а тут раз, и меня щелкают на камеру, как обезьянку какую-то. Я даже отвернулась и не стала улыбаться», – причитала воспитанная уроженка Европы. Лейла же легко могла при необходимости быть нарочито холодной и неулыбчивой, но пользовалась этим редко.

Хотя толпы туристов … В той же поездке по Ирландии Лейла добралась до утесов Мохер, которые на всех фото выглядят идеально для созерцания океана и вечности. Вот только в соцсетях не видно, что многокилометровая линия скал целыми днями жужжит и галдит, ходит туда-сюда по огороженным тропинкам. И каждый турист перелезает за ограду, делает величественные селфи над пропастью, через минуту-две – обратно в толпу. И Лейла тоже. В «Инстаграме»[2] смотрится здорово.

Но если маркетинг – однозначное зло, то пиар в теории вполне мог бы служить людям. Только в реальном мире он часто продвигает какой-то бред, не всегда полезный и для продаж самой компании, особенно если та успела обрасти бюджетами и экспертами международного уровня. Хотя любые знания идут в дело. Например, как одни воспоминания вытесняют другие? Скажем, какой-то поворот дороги вызывает душевную боль, потому что здесь вы часто сворачивали к дому бывшего возлюбленного. Даже сам район или улица мучают своими видами. Но стоит переехать туда жить или работать, начать ездить по этой дороге каждый день по иному поводу – печаль развеется, уйдет. Самую глубокую колею страдания можно выровнять, буднично проезжая по ней снова и снова по другим делам. Так работают и с репутацией: если появились негативные новости, надо просто создать такое множество новых инфоповодов, чтобы старые потонули в недрах поисковиков.

Лейла сошлась с собой на том, что пусть она не приносила пользы миру, но и не вредила ему, получая при этом высокую зарплату. Зато много куда летала, много что видела. Правда, никак не могла это выразить: изо рта пузырями воздуха выходили только убогие банальности, куцые и поверхностные. Ломала голову, как же возможно, что, понимая и принимая сразу весь мир, она лишалась глубины в его частностях. Но в Лейлиной профессии шаблонность ценилась, за нее хорошо платили. А значит, она была на своем месте, хотя быть там уже и не хотела.

* * *

Особенным должно было стать путешествие к маме в Бельгию. За несколько месяцев до него, в разгар подготовки очередного фешен-шоу так захотелось чего-то семейного, настоящего. Поэтому Лейла впервые и очень заранее взяла длинный отпуск на Рождество с Новым годом. Еще и день рождения мамы как раз в конце декабря. Они не виделись толком несколько лет. В ожидании сказки Лейла летела в Брюссель, мчалась по широкой трассе на север. Волнами накрывало чувство ирреальности: поначалу за окнами проносились кварталы будто из арабских или африканских стран, потом совсем не украшенные к Новому году пряничные городки с крошечными центральными площадями.

Через несколько часов навигатор привел к мрачному таунхаусу. Темнело, приехала. Внутри дом оказался, однако, милым, уютным, даже немного приторным. Маме, неутомимой, нервной, знакомой до каждой мелочи, такое, казалось, должно было давно наскучить, но ей, похоже, все нравилось. Спящий на ходу муж, трехлетняя кроха, кухня, уборка и пустой зимний дворик – вот новая счастливая жизнь. В которую Лейла своим визитом только внесла неловкость и сумбур. Не стоило обманываться: теплоты и близости между ними не было и в самом глубоком детстве, откуда им взяться теперь.

Все вместе, с маминым мужем и крохой, они ездили на миниатюрную площадь городка, ели огромные порции картофеля фри с закусками из сосисок и мяса – так в этих краях заведено по четвергам. На улицах тут и там бродили старики и старушки. После Лейлиного Дубая, заполненного молодыми работниками из разных стран, это бросалось в глаза, умиляло. Только в засахаренной Бельгии и жизнь казалась замедленной, вязкой, ненастоящей.

Новый муж мамы приглашал пожить в их трейлере летом, а еще много ворчал по поводу местных чиновников. Мать, как всегда, задавала Лейле вопросы будто по списку, попутно выдавая заготовленные напутствия. Потом с облегчением шла обратно к трехлетке Элли, мужу и жизни. Почему-то с новой малышкой мама переливалась смехом и лаской, была настоящей. Никогда и нигде Лейла еще не чувствовала себя такой чужой.

Семейная идиллия делалась все более натянутой, поэтому Лейла даже обрадовалась, когда в мамин день рождения на телефоне высветилось имя поднадоевшей за год шефини. Заболел коллега, может ли Лейла в последний момент сорваться на новогоднюю вечеринку их партнера в Париже? Какой хороший повод улизнуть в привычную красивость и стерильность. Дорога обратно на юг опять шла через городки и площади, маленькие копии Аравии и Африки, через не наряженный к празднику, но милый Брюссель. Уже скоро Лейла заказывала суп из морепродуктов и бокал вина в номер, забронированный на ее имя кем-то из офиса. Смотрела из окна на Сену. Было холодно, из гостиницы, в бальной комнате которой и готовился праздник, она так и не вышла. Лежала то в ванной, то под одеялом. В новогоднюю ночь вдумчиво жевала белые гребешки и крабов на гала-ужине, время от времени заводила с соседями по столу короткие беседы, танцевала под живое пение всемирно известного, оказывается, певца. С нетерпением ждала полуночи, чтобы загадать желание под бокал шампанского, ответить на сообщения пары друзей из России, мамы и пойти наконец спать. Misérable.

* * *

Другая провальная поездка была на родину отца. Лейла долго не могла решиться, побывала в сорока пяти странах до. Ливан, или на арабском Любнан, был полон этой любви, манил сказкой из детства, оттуда приезжал нарядный папа с диковинными конфетами. Пилот, герой, он летал по всему миру еще в золотую эру авиации, он должен понимать свою дочь как никто. Отец оставил их когда-то, но попробовал бы кто выдержать характер мамы, та даже не хотела давать его контактов теперь. И ладно, Лейла все может сама. Нашла его в «Фейсбуке» среди десятков Зиядов и Хасанов, написала, отправилась в путь. С трепетом слушала приветствие капитана на борту – она летит к папе, папа тоже пилот. Вспоминала его улыбку.

Отец встретил в аэропорту. Осунулся, потемнел, съежился, совсем как полуразрушенные колониальные усадьбы, которые они проезжали по дороге к нему домой. Еще были небоскребы вдали и узкие улицы с двух- и трехэтажными пыльными зданиями, со стенами сплошь в выбоинах, как старые памятники в Риме. Папа объяснил – то следы от пуль, тут неспокойно в последние десятилетия. Были и мандариновые деревья на обочинах, как в Греции, которая через море, или в Израиле, который дальше по побережью. Лейла могла остаться и дольше чем на несколько дней и остановиться в хорошем отеле. Но хотела так: попробовать быть семьей и чтобы убежать было некуда.

Еще в машине он попросил накинуть платок на голову, уточнил: только в их районе. Под взглядами мужчин на улице они быстро прошли во двор. Надо было подняться на четвертый этаж, и лифт не работал, отец долго извинялся: «Свет отключают по полдня в этой части города, сейчас его как раз нет». Квартира была просторной и по местным меркам роскошной, с лоджии открывался вид на бейрутские кварталы, которые ступенями шли вниз к морю. Песочные шторы закрывали балконы домов вокруг, как в Италии, только не от солнца, а от посторонних взглядов, чтобы женщины могли ходить дома без хиджабов.

Отец жил со старшими братом и сестрой, они не виделись по многу лет, а к старости съехались вместе в районе детства. Сестра вышла замуж в соседней Сирии, а брат всю жизнь провел здесь же, в Бейруте, даже теперь каждое утро наряжался и шел куда-то по делам. Дядю встретили позже напротив мечети недалеко от дома, тот стоял за столиком с сигаретами, почему-то лицом к проезжей части. Он проводил так каждый день последние двадцать лет, думая, что работает. Перебрасывался иногда парой фраз с прохожими и опять деловито отворачивался. «Давай не будем его отвлекать, и дома не надо расспрашивать», – добавил шепотом отец и потянул Лейлу к улице напротив, взял за руку впервые. Теплые, сильные руки папы, героя, пилота. «Здесь есть еще одна такая, невеста, ходит по улицам в потрепанном белом платье и запыленной фате. Ее жених погиб под обстрелом лет тридцать назад. Может, увидим и ее».

Папа делился историями Бейрута, показывал город, но сам не был его частью. С тех пор, как вернулся на родину, он почти все время проводил в комнате, никуда не ходил и ни с кем не виделся, был здесь как бы чужим. А вот тетя стала своей и Лейле, и городу, и району. Пусть обе не знали родных языков друг друга, арабского и русского, пусть тетя с трудом говорила на английском, а Лейла на французском, каким-то образом они друг друга понимали. Женщина смеялась, обнимала племянницу, учила готовить пасту мутабаль, для которой баклажаны надо до копоти запекать прямо на открытом огне газовой плиты.

В последний день в Бейруте, на набережной с длинной полосой яхт, папа вспоминал племянницу Линду, дочь тети: «Она всегда была умницей и красавицей, твоя кузина. Вы похожи. Работала администратором в самом шикарном отеле, там собирался весь свет». Лейла молчала, смакуя про себя пусть неявную, но похвалу и ей. «Школа была в христианской части города, а живем мы в мусульманской, и вот она каждый день переходила через блокпосты туда и обратно, представляешь. Но детей спокойно пропускали, да и надо же им было где-то учиться». «Отважная девочка. А где она сейчас?» – Лейла смутилась. Папа как-то отстраненно ответил про теракт, в котором убили их премьер-министра. «Это случилось как раз в том отеле, вон там, где пустырь. Многие тогда погибли, и Линда тоже».

В торговом центре Лейла увидела выставку об истории Палестины и Израиля, об увеличении доли евреев в населении этой земли с трех процентов в конце XIX века до абсолютного большинства сейчас, притеснениях палестинцев и насилии над ними на своей же земле. Из всего тяжелого, выталкиваемого из памяти осталось то, что в наши дни на каждого израильтянина выделяется питьевой воды в разы больше, чем на палестинца.

– Неужели, убивая дракона, всегда обязательно самому становиться таким же? Ну как так? Ну почему?

Лейла долго еще роптала, но папа был на удивление безучастен.

– Знаешь, тут об этом не принято говорить, но ведь многие палестинцы поначалу сами продавали землю евреям.

Они общались потом через «Фейсбук». Отец всегда отвечал, что сидит дома, ждет, когда закончится очередной невыносимо длинный день. На приглашения приехать в гости отнекивался. Написал однажды, что тетя умерла, но нет, прилетать не стоит, ничего особенного не планируется. А дядя, наверное, до сих пор торгует сигаретами у мечети, про него папа не писал.

* * *

По большому счету Лейле нравилось быть эдаким космополитом, оставаться над всем и вне всего. Для этого часто приходилось выходить из уже привычного, уютного пространства в новое, поначалу необъятное и холодное. Будто любое понимание мира – только мыльный пузырь того или иного размера и прозрачности. И вот ты расширяешься, выходишь за пределы своего мозга, тела, города, культуры. Бросаешься в другие. Один мир, другой, потом третий, четвертый и пятый – остановиться невозможно. Скользишь между реальностями: сегодня тут, завтра там, обыденно и привычно, просто вариантов настоящего много, везде они свои.

Или тяжелой работой души соединяешь их все. Только как возвратить умение видеть мир вокруг через линзу одного только пузыря, когда захочешь вернуться куда-то, чтобы уже остаться. И предстоит еще много таких погружений и открытий: через путешествия, книги, дружбу, любовь. Что угодно усвоишь в оболочке влюбленности в кого-то или что-то, самый тяжелый опыт пройдет легко. И это постоянное расширение, познание, преодоление своих заблуждений – такой величайший на свете кайф, что, наверное, и не замечаешь, как вовсе отрываешься от земли, корней и чего-то настоящего, твердого. Этого Лейла иногда боялась.

Она так много летала из страны в страну в последние годы, что реальность превратилась в клиповую смену ярких картинок. Каждое место на земле предлагало свой лучший сезон, архитектуру, природу и еду. Только доступность чего угодно убивала саму магию странствий, чувство избыточности и пустоты никуда не исчезало. Когда Лейла путешествовала одна, полость эта заполнялась еще не изученной местной жизнью, случайными собеседниками, оперой, картинами и скульптурами, целительной природой. Получалось занырнуть целиком, познать то, что обычно скрыто от глаз чужаков.

Если спрашивали, откуда она, Лейла терялась. Родилась в Узбекистане, выросла в русской культуре, с детства слушала мамины песенки на французском, не любила этот язык, жила в Лондоне и Дубае. В любой точке земли местные принимали за свою, это была ее суперспособность. С мамой татаркой и папой ливанцем она походила и на испанку, и на бельгийку, и на еврейку, и на арабку, точнее, на метиску из Азии или с Востока с примесью европейской крови, или наоборот.

Комфортнее всего было в Дубае, многое в старой части города напоминало Узбекистан из раннего детства. Здоровались тут: «Ас-салам алейкум – алейкум ас-салам», – часто повторяли: «Йа Алла» или «Бисмилля». Держали мусульманский пост. Совсем как ее дедушка с бабушкой в Ташкенте, эби и бабай. Ребенком Лейла тоже один день постилась с ними: проснулась до рассвета, затемно поела жирный суп с бараниной. Наверняка и ливанским бабушке с дедушкой все это было хорошо знакомо – просто родителей папы она не знала.

Может, Лейла и потерялась немного. Но вовсе утратить связь с миром, не было такого. Доктор Натансон не похож на сумасшедшего, только и Лейла прекрасно помнит, кто она и какой он, мир вокруг. Она-то успела его повидать. А может, это путаница из-за ее постоянных обмороков? Мороки и обмороки – случались они с самых ранних лет. Особенно когда что-то давно пора было менять, и реальность вокруг истощалась, начинала изживать саму себя, как старые, ломкие декорации. А ведь по-настоящему хорошо и спокойно Лейла ощущала себя только внутри этих обмороков. Она была своей в любой точке мира, желанной гостьей, что на деле не принадлежала ни одному из мест до конца.

Глава 4

Быстро постучав, доктор Натансон вошел с результатами анализов. Сказал, что Лейла идет на поправку и ей хорошо бы развеяться за пределами клиники.

– Завтра мы выходим с друзьями на морскую прогулку, – добавил тише обычного, опустил глаза в бумаги, – будет здорово, если вы присоединитесь к нам.

Приглашение звучало странно. Только неживая клиника порядком надоела, да и провести целый день, слушая Даниэля, это ли не счастье? Лейла кивнула.

– Всех нас вдохновляют картины Ади, мы и его самого нежно любим, хотя, как вы увидите, не все в этом признаются. – Доктор перешел на привычный по-отечески теплый, насмешливый тон. – Но вам точно будут рады!

– Хорошо, окей, – пожала плечами в ответ.

– Тогда я пришлю кого-нибудь за вами с утра.

Лейла понятия не имела, кто такой этот Ади, но предвкушала день на море с интересными людьми, а какие еще могут быть друзья у Даниэля. Представляла почему-то большую деревянную лодку на веслах, корзину с булочками, маслом и фруктами, себя в сарафане и соломенной шляпе. Только что это за художник Ади? Может, пересекалась с ним на сафари или йога-ретритах … Она и в музеи-то заходила только в поездках и, скорее, чтобы запостить в соцсети что-нибудь возвышенное, отметив очередную известную галерею. Самые знаменитые картины Лейла узнавала, у некоторых могла стоять подолгу, хотя названия и имена художников часто путала.

Только … и впервые за пару недель в палате стало зябко, неуютно. Обожаемый доктор Даниэль со своими друзьями, наверняка не менее умными, быстро ее раскусят. Поймут, что явно приняли за кого-то другого.

* * *

Наступило завтра. Вместе с гранолой и йогуртом филиппинка Лавли принесла бумажный пакет и сумку в виде плоской соломенной корзины. Лейла с изумлением выложила из пакета на кровать голубой купальник, белье, соломенную и с широкими полями, именно такую, как представляла накануне, шляпу, очки, цветастое парео, целых два сарафана, изумрудный и бежевый, сланцы, крем от загара и записку: «Надеюсь, все подойдет. Даниэль». Даже не закончив с едой, принялась за примерку: и правда сидело отлично. Напоминало ретроколлекции «Холстона», который вне мира фешен только ее Джонни, наверное, и помнил, напел как-то даже песенку про ботинки этого бренда, популярную лет тридцать назад. Но на всем содержимом пакета не было ни одной бирки или надписи. Зеленое платье делало Лейлу воздушной, казалось, руки, ноги и даже бабочки в животе были готовы к танцу или полету. Или морской прогулке. Через полчаса медсестра зашла опять, чтобы проводить Лейлу к машине.

Они долго брели по коридорам и стеклянным переходам, как по гигантскому аэропорту перед вылетом. Зашли в просторный, полный света холл с небольшими диванами и столиками, здесь Лейла еще не была. За стеклянными дверями желтым и красным переливалась пустыня. Когда они подошли, двери раздвинулись и сразу обдало жаром и влагой. Лейла огляделась по сторонам в поисках источника горячего воздуха, мотора или турбины, но быстро поняла, что это атмосфера вокруг. Вспомнила летний Дубай и то, как при первой возможности старалась улетать из сорокоградусной жары.

Почти сразу подъехал покатый черный внедорожник, похожий на «Порше», но без значка на капоте. Медсестра открыла дверь, и Лейла села внутрь. На заднем сиденье приветливо улыбался Даниэль, а за рулем был очередной филиппинец. Неприметный трикотажный костюм делал доктора обыкновенным, настоящим. Поражала стерильная чистота кожаного салона – не было даже запаха новой машины. Даниэль, в самом начале быстро расспросив о самочувствии, все больше молчал. Скорее Лейла поддерживала разговор, хотя это было и непривычно в новой обстановке.

Она старалась не показывать, что пейзажи за окнами интересовали ее больше, чем собеседник. По обочинам скользила пустыня: бесконечная, уходящая в горизонт. Скоро вдалеке показались полные солнца стекляшки зданий, и почти сразу машина въехала в район с небоскребами разной высоты и формы. Что-то похожее Лейла видела раньше на Ближнем Востоке и в Юго-Восточной Азии.

Покружив по окрестным улицам, машина остановилась у прозрачного квадратного строения. Даниэль вышел первым, открыл дверь Лейле. Сразу за входом в здание спускалась широкая лестница, по ней они вышли на небольшую крытую террасу, за которой начиналась пристань. Многочисленные яхты и катера носами утыкались в причалы и отсвечивали на солнце. На другом берегу канала виднелись все те же разномастные высотки.

За единственным столиком на террасе их ждали мягкая круглая женщина, как оказалось позже, британка Этани, и яркий, красивый араб Ахмед. Доктор представил улыбчивых друзей и «ту самую Лейлу» друг другу, уже вместе они прошли по одному из причалов на двухпалубную яхту, почти все лодки вокруг были поменьше размером. Лейла поддакивала разговорам, стараясь не показать растерянности, а новые знакомые, кажется, делали вид, что не замечают гематомы и все еще шершавую ссадину на ее лице. Она и не чувствовала боли, только хотелось иногда потрогать, убедиться, что и ссадина, да и она сама настоящие.

Все по очереди запрыгнули на борт и прошли внутрь лодки, расселись на креслах и массивном диване посреди салона. И здесь обстановка удивляла немыслимой чистотой: казалось, никто никогда сюда не заходил. Две филиппинки в аккуратной бело-голубой униформе предложили гостям воду и кофе.

– Лейлочка, показать вам лодку? – как всегда невозмутимо спросил Даниэль.

Она согласилась: похоже, хозяин гордился яхтой и с радостью ее показывал. Из салона они вдвоем спустились в тесный коридор с четырьмя небольшими дверьми. По бокам узкие каюты, а дверь посередине вела в две большие спальни: первая с огромной кроватью («Комната моих детей», – пояснил Даниэль), рядом его собственная комната поменьше. На стенах висели разноцветные грамоты и фотографии пяти-шестилетних мальчика и девочки.

– А это ваши дети, да? – обрадовалась Лейла.

– Да, только они уже выросли. Сын, Антоний, работает юристом в Париже, а дочка, Анабель, получает степень магистра по медицине в Швейцарии. – Даниэль в этот момент стал еще больше походить на обыкновенного человека, совсем не такого идеального, каким казался раньше. Детьми он гордился и любил их точно не меньше лодки.

– «Танцующая со скрипкой» Ади, узнаешь? – рукой показал на полотно над кроватью. Красные, белые, синие и зеленые линии на черном фоне, если присмотреться, сплетались в силуэты девушки и скрипки.

– Нот рилли. Если честно… – Лейла испуганно смотрела на доктора, врать не хотела. Казалось, тот знал и понимал все лучше ее самой и только великодушно подыгрывал.

– Это ничего, не волнуйся, все будет хорошо, – поддержал и в этот раз. – Надо просто отдохнуть и восстановиться, все будет хорошо. Это африканский период Ади, потом вспомнишь. Ничего, что на ты, кстати?

– Окей, – кивнула Лейла, ничего не понимая.

* * *

Внутри все тоже казалось стерильным, как в образцовой модели, к которой никогда не прикасались даже в перчатках. Доктор проводил Лейлу в одну из маленьких кают, предложил оставить вещи и пояснил, что сюда можно будет вернуться, чтобы переодеться или отдохнуть. Попросил использовать кремы или спреи только на палубе, потому что они портят кожаную обивку мебели. Позвал в туалет каюты и показал, как пользоваться унитазом: сначала нажать на зеленую кнопку, потом на красную, именно в таком порядке.

Лейла и доктор вернулись наверх и прошли мимо его друзей дальше на палубу. Британка и палестинец, отвлекшись лишь на короткие улыбки, продолжали беседовать. Уже на палубе Даниэль открыл прозрачную дверцу холодильника, забитого бутылками разных цветов. «Можешь брать все, что захочешь, кроме вон той воды», – показал на верхнюю полку с синими бутылочками, добавил: «Это моя». «Хорошо, поняла», – Лейла не подала вида, насколько беседа показалась ей нелепой.

Они вернулись в салон. Даниэль сразу прошел к капитанскому штурвалу, начал обсуждать маршрут и необходимые разрешения для навигации с двумя матросами-филиппинцами. Белая униформа с яркими голубыми полосками придавала им вид мультяшных персонажей. Даниэль раздавал поручения уверенно и буднично, так же, как и в клинике.

Лейла села на краешек дивана и пыталась вклиниться в разговор Этани и Ахмеда, но получалось неловко. Те говорили о чем-то заумном и непонятном, о Швейцарии как главном конкуренте Палестины, или о том, как дорого ездить на лечение на Синай из Европы. Так бывало, что Лейла не улавливала что-то важное, когда другие по умолчанию все понимали. Видимо, чтобы не смущать, ее стали расспрашивать о самочувствии и клинике. «Все хорошо, вежливый персонал, красивое здание», – цедила слова Лейла. Показное радушие и вежливость Этани вгоняли в ступор. Без солнечных очков был заметен возраст той: вокруг глаз на загорелом лице расходились лучики белых морщинок. Что-то в британке заставляло очаровываться, настолько вся она была милая, плавная, только это же и настораживало. Ахмед располагал к себе и держался просто, хотя, когда Лейла спросила о работе, сказал, что управляет крупной гостиничной сетью здесь, в Палестине. Да, похоже, все они находились в Палестине.

Ахмед расспрашивал Этани о недавнем курсе по креативному письму, та сыпала в ответ незнакомыми терминами, а Лейла кивала и изображала, что внимательно слушает. Посматривала на доктора: тот продолжал что-то говорить матросам, иногда тоже бросал на диван отрывистые взгляды. Ахмед теперь смеялся, видимо, шуткам Этани о преступниках и не доплывших до берегов южных штатов нелегалах, о засилье евреев в торговле. Лейла тоже улыбнулась на всякий случай. Все слова и фразы в комнате были вроде и знакомыми, но непонятными. Лейла путалась в услышанном, ей становилось не по себе – и она поддакивала.

Из разговора стало ясно, что они ждут дочку Этани с подругой, чтобы отчалить. Вскоре девушки приехали, и все вышли из салона на палубу встретить их. Сначала на борт прыгнула длинная сутулая блондинка и громко представилась: Эмили. Было удивительно, до чего она была похожа на Этани миловидными чертами лица. Вместе с тем сразу бросалась в глаза дочкина размашистость, чрезмерность. А вот ее подруга, невысокая мулатка в неброском платье, шляпе и огромных солнечных очках, напротив, настолько гармонировала со всем вокруг, что Лейла и не заметила, как та очутилась рядом. Улыбнулась: «Анна-Кармелия, очень приятно».

Когда все прошли в салон и гостья сняла шляпу и очки, в висках Лейлы что-то будто треснуло, а изображение на миг исказилось. Как в старых телевизорах, когда сбивается настройка канала и рябят черно-белые полоски. Что-то не так … да, это была Кармелита, которую Лейла хорошо знала по своей прошлой работе в пиар-агентстве в Лондоне. Только чуть-чуть другая. Какое счастье увидеть знакомое лицо!

– Кармелита! – крикнула Лейла и бросилась в сторону девушки. Та отпрянула и выглядела растерянной.

* * *

Поскольку до этого Лейла в основном молчала и улыбалась, все взгляды устремились на нее. А она в упор смотрела на оторопевшую мулатку. Возникла неловкая пауза.

– Да это же наша, одна на миллион, Лейла, – послышался елейный голос пожилой британки. – Она много работала с самим Ади в Европе, а сейчас поправляет здоровье в клинике доктора Натансона. Она там самый выдающийся пациент, – приобняла за талию Лейлу, та вытянулась. – Эмили уже рассказала вам про нашу замечательную гостью?

– Добрый день, очень приятно. – Кармелита расплылась в улыбке, чуть хулиганской и мальчишеской. Такая бывала на ее лице каждый раз во время долгих ужинов в общих командировках, когда она сплетничала про очередных любовников или сотрудников и клиентов агентства. Только эта новая Кармелита была размыта, как акварель, лишена обычной раскованности, будто запугана. А на голове ее вились беспорядочные мелкие кудряшки – сколько Лейла помнила, та их тщательно выпрямляла. А еще теперь щурилась, как будто плохо видела.

– Спасибо. – Лейла не двигалась. Она и раньше часто робела именно перед Кармелитой. – Мне кажется, мы знакомы, нет?

Кармелита отошла на полшага, насколько позволяли палуба и люди вокруг.

– Я много слышала о вас, знаю работы Ади, но думаю, пока не имела удовольствия видеться. – Девушка улыбнулась буквально на секунду, и на это короткое мгновение стала собой, сумасшедшей Кармелитой из Лондона.

Повисла пауза, Лейле полагалось что-то ответить, но она молчала. В беседу вмешалась Этани:

– А наша Анна-Кармелия – девушка с золотым сердцем, работает на авиационной Почте Хайфы и часто выручает нас всех. Их курятником тоже заправляют евреи, само собой. – Женщина нарочито беспечно и громко засмеялась, подмигнув вернувшемуся на палубу Даниэлю.

Тот ответил воздушным поцелуем и объявил ровным, не допускающим возражений тоном:

– Отлично, раз мы все собрались, я предлагаю подняться наверх. Выпьем по бокалу розе́ за ее сиятельство Этани, евреев, нашу Лейлу и за сегодняшнее путешествие!

С шуточками и смешками все по очереди поднялись на верхнюю палубу. Яхта тронулась и стала медленно проходить через длинный канал, окруженный небоскребами. Даниэль усадил Лейлу в кресло рядом со своим, капитанским: «Вы же у нас впервые». Остальные гости расположились на обитых мягкой кожей длинных лавках позади. Филиппинки в полосатых платьишках и белых фартуках принесли на подносе длинные извилистые бокалы и бутылку розового игристого вина.

Лейла пыталась поймать взгляд Кармелиты, но безуспешно. Было непонятно, почему та ее игнорирует. Может, бывшая коллега обиделась на что-то еще пару лет назад, они и не общались толком, как только перестали работать вместе. Или Кармелита не хочет обнаруживать их знакомство именно перед этими людьми, или все это дурацкая постановка. Поневоле лезли мысли, не повредилась ли сама Лейла и вправду головой. Но не время и не место для рефлексий – ее в первый раз выпустили из того странного госпиталя куда-то к живым, смеющимся людям.

Даниэль повернулся к гостям, поднял в воздух бокал.

– Чин-чин! Здоровие! – второе слово на ломаном русском.

Все подняли бокалы, произнесли: «Чин-чин!» И Лейла тоже, а потом добавила, улыбнувшись: «Здоровие!»

Забавно, по всему миру иностранцы, узнав, что она из России, поднимали тост Na Zdorovie, думая, что именно так принято говорить в ее стране. Однажды кто-то рассказал, что виной всему сцена в старом голливудском фильме про русских. Лейла улыбнулась и этой мысли.

Яхта продолжала идти по каналу, по сторонам которого высились бесконечные небоскребы. Вдоль берегов люди сидели за столиками уличных кафешек, гуляли. Их было много, выглядели они вполне обычно.

– Ой, знаете, в России, когда пьют, всегда говорят какой-нибудь тост: за любовь, за мир, за прекрасных дам, и каждый раз что-нибудь новое. То есть у нас пьют только осмысленно и со смыслом. – Лейла повторила хорошо отработанную в разных компаниях шутку. Нынешняя публика тоже разулыбалась, и она продолжила:

– Ну и вот, мой тост за прекрасные дни, лайк такие, как сегодня! Спасибо за этот день доктору Даниэлю и всем вам! – Она высоко подняла бокал, в котором отражались искорки солнечного дня. Доктор улыбнулся в ответ по-особенному, вода, воздух и все вокруг светилось вместе с Лейлой.

* * *

Хорошо было в этот день, легко, пусть так же непонятно и путано. Казалось, все люди на земле были радостны, находились вне времени и пространства, как и Лейла сегодня. Вскоре лодка вышла из канала в открытое море, берег с небоскребами начал удаляться. Филиппинки забрали пустые бокалы. По приглашению доктора гости спустились и прошли на носовую палубу. Там, в тени белоснежного навеса, их ждал как по волшебству накрытый стол.

Лейла села на одной лавке с дочкой британки и Кармелитой. «Почему она меня игнорирует, как будто и не знает? И как так может быть? Сестра? Двойник? Но с таким же именем? А в общем, неважно». И она начала ловить искорки от морских волн и солнца в бокал, радовалась смеху и голосам вокруг. На столе появлялись все новые разноцветные салаты и соленая рыба, белые и оранжевые сыры, овощи, огромные креветки на гриле, много розового игристого вина. Лейла сосредоточенно прожевывала еду и слушала, хотя по-прежнему не улавливала бо́льшую часть сказанного другими. Надо было все же понять, где она и что это за люди.

Из разговоров пока не складывалось ясной картины, только отдельные, не связанные друг с другом мазки на огромном белом холсте. Они в Палестине, и сюда сложно попасть, поэтому в клинику доктора Даниэля едут исключительно самые знаменитые европейцы и китайцы. Сам Даниэль из Австрии, но давно уже живет здесь, он хорошо знаком с ближайшим окружением первых лиц Палестины, России и других стран. Лодка плывет сейчас по Средиземному морю, а прозрачные ломтики соленой рыбы – египетское блюдо. Пока получалось, что Палестина состояла из зеркально гладких, отражающих солнце небоскребов, огромной клиники посреди пустыни, тротуаров вдоль длинного канала и пристани с белоснежными яхтами.

Девушки рядом долго обсуждали упражнения для лица, и Лейла переключилась на разговор Даниэля с Этани. Те говорили про развитие районов вокруг как медицинского хаба и привлечение богатых пациентов из ближайших Египта и Файзаловской Аравии.

– Подождите-ка, а где евреи? – вопрос Лейлы врезался тупым ножом в податливую массу общего гомона.

Даже Эмили и Кармелита притихли. Все вокруг засмеялись.

– И эта туда же. – Этани делано поморщила нос и улыбнулась. – Как это где? Здесь, там и везде. Один сейчас перед тобой. – Она приобняла Даниэля за острые плечи, с легким смешком добавила: – Чтобы наверняка, поищи в руководстве любой крупной компании. Правда, дорогой друг? – ласково взглянула на доктора.

Лучше бы Лейла ничего не спрашивала. Она повернулась обратно к своим соседкам по лавке и стала поддакивать новой беседе, на этот раз – о дыхательных упражнениях. Кармелита все это время избегала взгляда Лейлы, а обращаясь к ней, быстро произносила фразу и смотрела куда-то в сторону. С Эмили и другими гостями она держалась свободнее.

Вполуха Лейла слушала спор англичанки, палестинца и доктора о конституционной монархии в России, ее вечном противостоянии с Англией, рассаднике социалистических проеврейских идеалов, о постоянных конфликтах и гонке вооружений между странами. Наверное, Лейла что-то не так поняла, потому что получалось, что революция и рассадник были в Англии, а монархия – в России. Впрочем, даже после многих месяцев в Лондоне она не научилась как следует улавливать эти «фоновые» разговоры. Возможно, опять недопонимала что-то из-за языка или усталости, тем более все было так странно в последние недели. Иногда сильно хотелось вставить слово, растормошить всех, особенно Кармелиту. Что за бессмыслицу они несут. Лишь тонкая улыбка Даниэля удерживала от этого, он точно был настоящим и в своем уме, не кривлялся, ничего не изображал.

Даниэль предложил всем освежиться в море, лодка остановилась, и гости стали вставать из-за стола и переходить на заднюю палубу. Эмили и Кармелита позвали Лейлу переодеться. Она сначала вошла с ними в салон, но вспомнила, что уже надела купальник под сарафан, и вернулась на палубу. Там скинула одежду и открылась солнцу. Услышала откуда-то сверху голоса пожилой британки и палестинца, прислушалась.

– Не знаю, Ахмед, я намерена странствовать по свету и писать книги всю вторую половину жизни, только вот выстрою сначала всех своих уток в ряд.

– А кто же будет платить за эту дольче вита? Когда таких долгожителей станет действительно много? Уже сейчас ресурсов хватает не всем и не всегда. Безусловно, я не о Палестине, но есть же и другие места на земле.

– Дорогой Ахмед, за десятки лет омолодилось менее одного процента людей, не надо тут искать ни леса, ни деревьев, оставь ты.

– Информация непременно просочится, рано или поздно она или станет общедоступной, или спровоцирует большие социальные волнения. Мне ли говорить тебе про историю, которая повторяет сама себя.

– В Палестине никто ничего устраивать не будет, полно тебе, мой друг, всем нужно такое вот сокровенное место. Нам повезло жить в прекрасном оазисе посреди вечного хаоса. Давай поблагодарим вашу гостеприимную землю и лучше попросим еще розе́.

Лейла опять не вполне разобрала услышанное, подумала, что перегрелась на солнце, поэтому подошла к краю лодки намочить волосы. Этани окликнула ее с верхней палубы и широко помахала. В руке у англичанки была синяя бутылочка с водой, одна из тех, которые доктор Даниэль называл своими и просил не трогать. Через пару минут Этани спустилась, предложила помочь нанести крем от загара. Лейла застыла от мягких и одновременно сильных касаний, было непривычно, тело как бы впитывало тактильную заботу. Постепенно на палубу подтягивались другие гости уже в купальных костюмах. Матросы-филиппинцы выбросили в воду большие надувные круги и матрасы, привязанные к лодке.

Даниэль вышел последним, быстро всем улыбнулся. Они с Этани спустились в воду и поплыли к самым дальним надувным кругам, расположились на соседних и начали о чем-то тихо говорить.

Две подруги-англичанки с визгом запрыгнули в воду, потом забрались на надувные матрасы почти у лодки и молча загорали. Ахмед и Лейла расположились на задней палубе у входа в море, полулежа в воде.

– Витамин Д – лучшее лекарство от всего! – выкрикнул в сторону гостей доктор. – Я не понимаю, почему все прячутся от солнца. Впрочем, как и от любви, и от других даров небес! – продолжил громко и, оценив внимание к своей небольшой речи, снова вернулся к тихому разговору с Этани.

Лейла засмотрелась на смуглого, ладного Ахмеда, хорошо, что была в солнечных очках и не выдала себя. C крупным медным телом, кудрями, природной вальяжностью и при этом по-детски непосредственной улыбкой, он наверняка считался привлекательным мужчиной. Его богатую на шутки речь иногда сложно было понимать, слова и окончания сливались, как у англичан из высшего общества, говорил он практически как Этани. Лейла хотела что-нибудь разузнать: наедине не так страшно ляпнуть что-то не то, да и расположить к себе собеседника легче.

– Ты отсюда? Расскажи о своей стране.

– Что ж … Хорошая страна. Знаешь, за последние десятилетия все так невообразимо изменилось, я иногда и сам задаюсь вопросом: какая она, моя страна?

– И как, что-нибудь придумал? – Лейла пыталась ободрить его улыбкой, поймала себя на мысли, что флиртует.

– В моем детстве, даже юности, она была еще совсем другой. Это странное чувство, осознание, что того места, которое ты помнишь как дом, по сути, больше нет.

– Ох, бин зэа, как я тебя понимаю, – выдохнула Лейла.

– Твой дом тоже сильно поменялся?

– Да, точнее, я меняла дома ту мач, так, наверное, правильнее сказать, – про себя Лейла подумала, что в клинике и вовсе считали, что у нее не все дома, усмехнулась. – А что случилось с твоим домом?

– Сам он остался таким же, только вокруг теперь сплошь музеи да рестораны. Дом родителей – единственный жилой во всей округе, они так и не согласились отдать его государству и переехать. К слову, мы можем съездить туда, в район моего детства на вершине Яффо. С нашей террасы открывается волшебный вид на море! – Идея его явно воодушевила.

– Спасибо, саундс грейт. – Лейла даже смутилась. – А в каких странах ты был? – продолжила вопросом, обкатанным в сотнях пустых бесед.

– Я много странствовал: был в Аравийском Союзе, Египте, Судане, в Англии, когда там учился … оттуда плавал во Францию … а с отцом мы ездили в Хадж в Мекку. – Ахмед посматривал на ее реакцию.

Лейла одобрительно кивнула, как, она чувствовала, ждал собеседник, но про себя удивилась, что тот был в таком небольшом количестве стран. Судя по всему, он принадлежал к обеспеченной части местного общества. Мало ли, может, не нравится быть в дороге или просто влюблен в родной край, встречались и такие.

– Ты, наверное, любишь свою страну? – поддержала беседу.

– Не описать словами как. У нас, к слову, есть еще большая ферма и сад с оливковыми деревьями в Нью-Яффо. Давай тоже как-нибудь поедем туда к родителям в гости. Это недалеко, час-полтора отсюда.

– С удовольствием, спасибо, – откликнулась Лейла, хотя стало не по себе, с чего он так настойчиво ее всюду приглашает. – Что ж, давайте наслаждаться солнцем.

* * *

Через некоторое время Даниэль вернулся из воды и позвал всех в салон, переждать пару часов полуденной жары за бокалами розе́. Гости с радостью согласились, только девушки попросились еще недолго побыть в воде.

Зайдя внутрь, все молча рассыпались по каютам переодеваться, будто исполняя много раз отрепетированный танец. Лейла поняла уже с первой поездки, что доктор не позволит сидеть на диванах в мокрых купальных костюмах. Она зашла в каюту, где оставила вещи, быстро приняла душ и переоделась. Вернулась в салон. Никого еще не было, только одна из филиппинок разливала игристое вино в бокалы на столике.

В какой-то момент гости почти одновременно стали выходить, даже две подружки, которые оставались в море. Показался и Даниэль. Теперь все обсуждали современное искусство, картины этого Ади, а Лейла опять только улыбалась. Каждый, произнося очередную бессмыслицу, посматривал на Лейлу, словно искал подтверждение или одобрение своим словам. Она же понятия не имела, о чем шла речь, и только кивала в ответ.

– Все-таки каков провокатор этот Ади, – елейно говорила пожилая британка.

– Да ты сама разве не делилась вот совсем недавно мыслью, что настоящий художник… – тут Эмили перешла на плавную тихую речь, пародируя маму, – должен выталкивать нас за пределы зоны комфорта?

Девушке было уже явно за двадцать пять, но с матерью она вела себя как подросток, который ставит под вопрос любые слова взрослых.

– Несомненно, художник должен искать новые формы и смыслы, выходить за рамки привычного. Но если поиск подменяется вызовом ради вызова, если вызова становится слишком много … В любом случае это не моя чашка чая, – отвечала Этани одновременно дочери и всем вокруг. Женщине внимание аудитории явно было привычно и даже нравилось.

– Если говорить конкретно про Ади, он чувствует нерв эпохи и передает его, – добавил Даниэль. – Бесспорно, я не вполне беспристрастен. Но, что называется, голосую ногами, точнее кошельком … я собрал небольшую коллекцию его картин, и цена … да и ценность … только растут.

– Что ж, тогда тоже надо поднакопить денег и приобрести его работы, пока они не стали стоить предплечья и ноги. Кто-кто, а наш Даниэль не станет разбрасываться деньгами. – Этани издала смешок, совсем не вульгарный, наоборот, милый, способный заполировать любые трещинки.

– Это да, – вступил в беседу Ахмед. Он больше отмалчивался в общих разговорах, как и Лейла, может, поэтому сразу ей и понравился.

– А вы, что думаете вы, его имя же сейчас, пожалуй, известно в каждом домохозяйстве Европы, да, Лейла? – растекался медовый голос Этани.

– Эм, наверное, да, скорее да, чем нет, – зачем-то ответила Лейла, хотя понятия не имела, о чем идет речь. Она поеживалась под холодной волной кондиционера, да и разговор казался совсем уж бессмысленным, но не хотелось подвести Даниэля, поэтому она подыграла.

– В прошлом году его выставка в Англии наделала много шума, – добавила Кармелита.

– Да, я читала в газетах, он выставил картину с двумя целующимися ко … полицейскими, ох уж этот Ади. – Этани закатила глаза.

– В доброй старой Англии? Вы шутите? Я о таком даже не слышал, – вмешался Ахмед. – Что ж, это и вправду сверх …

– Он бы еще поехал в Америку просвещать толпы беженцев, ха-ха-ха, – разошлась Эмили. Ее смех, как и все замечания, часто шли вразрез с течением основной беседы, и особенно со словами матери.

– А вы слышали вообще, что заявил первый министр Шотландии на днях? – продолжила дылда. – Что в Шотландии геев нет. А если и есть, то пусть их отправят в Америку вместе с прочими отбросами.

Кармелита, и так немного заторможенная в этот день, замерла. Ее подруга сидела рядом и оживленно следила за реакцией людей в ответ на сказанное.

– Честное слово, становится неловко даже, что он говорит от имени нашей страны. Он еще и в спортивном костюме был во время эфира, представляете. Это же всех наших соотечественников выставляет в плохом свете. – Этани погрустнела.

– Эх, и правда, блин, дали бы уже свободу этой Шотландии. Столько с ней мороки. И сплошная стыдоба, – неожиданно согласилась с матерью Эмили.

Точно, Лейла наконец поняла, что было не так с молодой англичанкой. Эмили вела себя как пародия на американку, громко и страстно выражая свое мнение по любому вопросу.

– Ресурсы, мои дорогие, природные ресурсы, какие тут могут быть свобода или стыд, – тихо добавил Даниэль.

– Не-не, вы подумайте, вот надо же было раздуть такую педерастическую тему в Лондоне, – не унималась Эмили. – Этого дикого викинга на них не хватает.

– Не беспокойся, юная леди, выставку почти сразу закрыли, – с полуулыбкой ответила пожилая британка, – так что моральные устои твоих любимых социалистов не пострадали.

– Еще бы, а чего он хотел. – Ее дочь не заметила иронии, очевидной даже Лейле. – Пусть Ади скажет спасибо, что туда не пришел этот викинг с дубинкой и все вокруг не раздолбал. Мог бы и череп художника размозжить, тоже акт творчества. – Эмили похихикивала, в отличие от мамы, вульгарно.

Кармелита молчала. Лейла видела, что той не по себе, и переживала за былую приятельницу, пусть та всеми силами и пыталась изобразить, что они незнакомы. А вот сама Лейла с трудом сдерживалась, чтобы не высказаться. Она больше года жила в Лондоне и этот почти родной город с его геями и художниками знала отлично. Хотя прошло уже несколько лет, да и тогда она больше времени проводила в командировках, но в реальности Лондона и воспоминаний о нем не сомневалась.

– Согласна, это могло стать падением в лучах прожекторов. Страшно представить, что сделали бы с Ади в подворотнях Лондона, не будь он мировой знаменитостью. Понятное дело, в этой части света его просто оштрафовали бы и проводили в долговую тюрьму, но вот там… – мягко поддакнула дочери Этани. – Легко отделался, да еще и собрал заголовки в мировой прессе. В этом он, бесспорно, мастер. – Она подмигнула Лейле.

– Австрия даже выразила протест тогда и выслала английского атташе по культуре. И те в ответ, само собой. Такая шумиха была вокруг этой выставки, помните? – ответил за нее Даниэль.

– Стоп, стоп. Вейт, подождите-ка. – Лейла все же вклинилась в разговор. – То есть вы хотите сказать, что в Англии тема геев, лайк … табуирована? И что поднялся шум и международный скандал из-за какой-то там картины целующихся мужчин?

– Разумеется, ты будто не читаешь утренних газет… – пожилая британка недоуменно смотрела на Лейлу, – или не работаешь с ними? – замолчала. – Э-э-м-м, да… – и тут же, сглаживая неловкость, добавила ласково: – Правда-правда, даже если позабыть о коммунистах, то есть социалистах, он этим … этой своей акцией обесценивает саму идею свободы. – На миг она сощурилась.

– Окей. Ну а как же сэр Элтон Джон? – не унималась Лейла.

– Это довольно затертый аргумент, юная леди. Элтон Джон – человек с большим именем, но если бы он не эмигрировал в свое время в Финляндию, поближе к России, то никогда не делал бы песен и танцев из своих, кхм, наклонностей. И ценим мы его не за это, – ответила Этани примирительно. – Да и какой он сэр?

– Ну, как какой … лайк … королева сделала его рыцарем, – опешила Лейла. Молчать бы теперь, медитируя на пузыри в бокале.

– У нашей Лейлочки стало просыпаться чувство юмора. – Этани окинула взглядом всех в комнате.

Гости непринужденно рассмеялись, и это разрядило атмосферу. Только Кармелита посмеивалась нервно, а Лейла и вовсе натянуто улыбалась.

– Моя дорогая, вы стали бы находкой для пресс-службы Форин-офиса, – прозвучал теплый голос Даниэля, – или как они там теперь называются, Бюро по международным делам? Им как раз нелегко сейчас с этими запросами про геев в Шотландии. Да и Ади подлил в свое время масла в огонь.

Лейла непонимающе смотрела на Даниэля.

– Еще не хватало темы пидоров в Форин-офисе, – отрезала Эмили, не умея или не желая прикрываться вежливостью. Похоже, она выросла далеко от своей родины, хотя было странно, что мать, обладая безукоризненными манерами, не дала той должного воспитания.

Лейла вскипала. Обычно такие волны получалось гасить еще внутри, но поведение этой верзилы делало градус абсурда вокруг нестерпимым.

– Вы меня извините, конечно, но давайте лайк все-таки опираться на факты. – Лейла удивилась силе своего голоса. – Я сама недавно наткнулась на сайте вашего Форин-офиса на доклад о лучших курортах мира для однополых пар и положительной динамике роста таких мест. – Лейла проговаривала каждое слово четко, как на пресс-конференции.

Все вокруг размылось, видно было только застывшую Эмили. Через несколько секунд гости засмеялись, громко и продолжительно.

– Блестящее чувство юмора, юная леди, я же говорю, вы учитесь. – Этани приобняла Лейлу за талию, как бы физически останавливая.

– Лейле бы и в самом деле работать в Форин-офисе, – низко рассмеялся Даниэль.

– Да что вы все тут со мной как с ребенком? – Лейла дрожала в змеиных объятиях Этани. – Рилли. Я серьезно. Я не говорю, что это правильно или что я поддерживаю, но такой отчет и вправду висел на сайте Форин-офиса. Я сама видела.

– Разве что они поумнели и научились отвечать на бредовую пропаганду еще большим сюром. – Взгляд Даниэля бегал, но все же в нем читалась забота. – И где отчет, как вы выразились, висел, простите? – последнее слово он произнес нарочито формально.

– Эм, на сайте Форин-офиса, в интернете, ну, в сети, всемирной… – лепетала Лейла, сбитая с толку реакцией собеседников, а в особенности обожаемого доктора.

Повисла пауза. На живом лице Этани легко читалась борьба между желанием нравиться и напряженностью. Все остальные смотрели куда-то в стороны, не на Лейлу.

– Пусть будет так, – размеренно ответил Даниэль. – Друзья, я думаю, всем нам нужен послеполуденный отдых и сон. Можете еще позагорать, если хотите, только за борт прошу никого не прыгать, вы потом не поспеете за лодкой, – добавил с полуулыбкой.

«А, да», «точно», «прекрасная идея», – послышалось со всех сторон. Гости торопливо расходились.

– Лейла, останься, пожалуйста, на пару минут. – Даниэль рукой подозвал к себе.

Все ушли. Только Лейла в раздумьях села обратно на диван, прокручивая в памяти весь сегодняшний день. Безумно хотелось взять в руки смартфон, уткнуться в него, отгородиться от всех этих странных людей и Даниэля. Почти забытое уже ноющее нетерпение в пальцах. И тут она осознала, что за весь день ни у кого в руках не видела ни одного телефона, планшета или чего-то похожего.

– Лейла, я только хотел сказать, что понимаю, как тебе непросто. Но все будет хорошо, верь мне. – Даниэль опять транслировал уверенность и в себе, и в ней. – Просто будь терпеливей, не требуй от себя сразу многого.

– Доктор, мне показалось, или почему вы лайк … игнорируете любые разговоры про … или хотите сказать, что про сайты и интернет тоже никто ничего не знает? – Она почти плакала. – Я вам правда доверяю, вы замечательный. Но и что такое интернет, я хорошо знаю, и по Лондону я могла бы писать туристические обзоры. Все, что тут говорили, – это же лайк полный, полнейший бред, нонсенс. Я просто молчала и не встревала в разговоры из уважения к вам.

– Лейлочка, пожалуйста, не старайся понять сразу все, дай себе время. – Даниэль говорил тихо и почти нежно. – Что-то, возможно, не сходится сейчас в голове, я понимаю, но все получится, ясность вернется, – взял руку, прикосновение было прохладным, влажным, но все равно согревающим. – Если ты сильно ушибешь ногу, ты же не будешь сразу пытаться пробежать марафон, правильно? Дай себе время. Все будет хорошо, я о тебе позабочусь, – погладил ее по голове и пальцами легко убрал выступившие слезы. – Пойди, отдохни в каюте и не забудь выпить послеобеденные таблетки, которые дала с собой медсестра.

Лейла кивнула, сбитая с толку и растроганная, быстро пошла к лестнице вниз, чтобы не расплакаться еще сильнее перед доктором. В каюте она дала слезам волю, и стало легко, будто все до того застывшее вышло наружу. На столике у кровати кто-то заботливо оставил бутылочку с водой. Лейла достала из сумки и выпила все нужные лекарства. Потом легла в чем была на кровать и заснула.

Пороспала до самого вечера. Сопороспала. Белый сон, и больше ничего.

Разбудили филиппинки, когда лодка уже причалила и гости сходили на берег, расцеловываясь друг с другом на прощание. Лейла почти не помнила, как ее привезли обратно в клинику, и она заснула уже там.

Глава 5

Назавтра поездка на лодке стала казаться очередным сном или воспоминанием: размытым, уютным. Из головы не выходила Кармелита. Она всегда казалась неживой, не вполне настоящей, совершенством. Точеные черты лица, холодность, речь и манеры мамы-англичанки. Раскованность тела, всегда готового к танцу, темнокожего папы из далекой южноамериканской страны. Она могла очаровать любого. Чем пользовалась и сама, и их пиар-агентство: именно Кармелиту отправляли закрывать проблемные сделки и сопровождать крупные делегации.

Лейлу эта идеальность всегда сковывала, пусть они и работали над общими проектами, и летали иногда куда-то вместе. В Кармелите было все то, чего Лейле не хватало, чем она старалась хотя бы казаться. При беглом общении, которым были наполнены Лейлины будни и выходные, хорошо получалось выглядеть или быть кем угодно. Но играть и строить из себя что-то при Кармелите было уже неловко. Та же Лейле всегда благоволила и почти сразу взяла под свое крыло, подолгу и терпеливо объясняла, что и как работает в агентстве и международном пиаре фешен.

В любом случае все былое осталось в Лондоне, в другом мире. А вот что происходило на лодке, была ли это Кармелита? Она никогда не вела себя так, из них двоих скорее Лейла обычно мялась и не знала, что сказать, Кармелита же с легкостью и грацией решала любые проблемы, нежилась в лучах внимания. Даже выглядела приятельница теперь необычно: чуть неряшливая, с неубранными волосами, полноватая. Кармелита, которую она знала, никогда себе такого не позволяла. Хотя … Анна-Кармелия … ее полное имя было именно таким, Лейла отправляла как-то ее паспорт для брони билетов. И как все это объяснить, как вписать в и без того непонятные декорации клиники, она пока не знала.

* * *

Между тем больничная жизнь шла своим чередом, Лейла свыклась с ее неспешным ходом. В ежедневную рутину добавилась несложная физкультура в зале клиники, где она всегда была наедине с тренером, тоже филиппинкой. Лейла не любила заниматься под присмотром, поэтому быстро выучила все упражнения, чтобы только оставаться одной. Лекарства и капельницы приносили все реже, тело и лицо заживали, щекотно тянули корочки ссадин. Все чаще казалось, что грудь и губы изменили форму и были какими-то тугими, не такими, как обычно, но расспрашивать об этом врачей Лейла не хотела, списывала и это на свое странное восприятие мира вокруг и долгое уже ожидание поездки в Таиланд на операцию. Хотя туда-то она точно еще не летала. Сомневалась, не случалось ли так всегда с ее телом, если немного набирала вес.

Других пациентов она почти не видела, только издали, когда гуляла в изученном до каждого сантиметра пятачке-саду под стеклянным куполом. Мужчины и женщины с надменными застывшими лицами, что-то с ними было не так. Налитые искусственной жизнью, точно все эти растения со шлангами. Как поняла Лейла из обрывков разговоров, услышанных на лодке, пациенты приезжали сюда омолаживаться и были людьми особенными, влиятельными, чуть ли не главами ближних и дальних государств. Впрочем, другие всегда мало интересовали Лейлу, да и при всем желании трудно поинтересоваться о чем-то у крошечных фигурок, плывших по коридорам или в других садиках за прозрачными лабиринтами стен. Одного она, правда, увидела близко, прямо за стеклом: скрюченный уже, хотя и видно, высокий когда-то, смешной старикашка смотрел на нее безумно и живо, во все глаза. Лейлу обожгло от узнавания и одновременно невозможности вспомнить. Мучилась целый день: кто же это, откуда она его знает? И почему он здесь? Может, тоже из-за сумасшест-вия?

Время в клинике остановилось. Не было ни до, ни после, только бесконечные коридоры и мраморная зеркальная роскошь. Похожее чувство раньше настигало в аэропортах, особенно ночных и гулких. Так, наверное, выглядит для кого-то чистилище: застывшая пустота и никого. Но Лейле было на удивление хорошо. Здоровая еда, сон, занятия физкультурой и какой-никакой, но сад с цветами, прогулки с доктором Натансоном, беседы с ним о чем-нибудь абстрактном и прекрасном. Такие, во время которых наслаждаешься и собеседником, и собой, хотя после ничего толком не помнишь. Другие врачи почти не заходили, а медсестер она предпочитала не замечать или обменивалась с ними короткими фразами.

В снах теперь часто бывало легко, но иногда все еще тревожно. Там она говорила с людьми, которые казались родными: некоторых узнавала, других совсем не помнила. Выдыхаясь, успевала к дедлайнам на работе, бралась за новые проекты. Долго гуляла по нежному хвойному лесу, похожему сразу и на российский, и на бутанский, и на ливанский.

А еще тот самый, белый, когда и на миллиметр не сдвинуться. Палата как наяву, все настоящее, вокруг люди, знаю: они здесь. Но не разомкнуть ни глаз, ни губ. Прибивает к кровати потокома воздуха, сопоротивляюсь.

* * *

Даниэля не было пару недель, поэтому, когда он постучался и вошел, казался поначалу очередным сном. Второй день по улице бродили песчаные бури, ветер завывал и иногда с силой стучался, швыряясь песком в окно. Хорошо, что накануне зашла медсестра и закрыла форточку. Во время разгула стихии соседнее крыло становилось рассеянным и нечетким, иногда вовсе исчезало, а небо и земля за ним сливались в единую завесу пыли. На дорожке под окном кружилась песочная поземка, такая же, как бывает зимой из снега.

– Как вы, не страшно тут? – послышался родной голос. – Вот пришел вас проведать, Лейлочка. Вы в порядке?

Она поздоровалась и села на кровать. Изображение пошатнулось, какое-то время звук доносился как бы с опозданием от картинки.

– Все хорошо?

– Да, доктор Даниэль, спасибо. Я лайк просто э бит слоу последнее время, сплю много.

– Это ничего, Лейла, вы молодец, все в клинике очень хвалят вас, и моих друзей на лодке вы тоже очаровали!

Лейла просияла, приятно было слышать что-то хорошее про себя, тем более из уст любимого доктора.

– А я пришел к вам с результатами обследований, – взглядом показал на стопку бумаг в руках. Лейла не заметила документы, как будто они только что появились.

Ни капли любопытства, скорее было лениво и страшно. Не хотелось, чтобы реальность опять менялась. Доктор пустился в пространные объяснения об ученых и мозге, о слепых пятнах и теориях вместо знаний. Мы изучили, как мозг передает и распознает информацию, но почему и для чего – так никто толком и не знает. Лейла снова что-то недопонимала, то ли из-за языка, то ли из-за этой бури или же пустоты в голове – и напряженно вслушивалась.

– Иногда из-за стресса, травм, болезней, – назидательно продолжал Даниэль, – мозг начинает считывать или воссоздавать информацию по-особенному, не как обычно. – Лейла опять кивнула. – Например, чтобы защитить от чего-то тяжелого, заменить более щадящими, иногда ложными воспоминаниями.

Травмы, особенное восприятие, что-то ложное. Слова сыпались, как песок в окно: россыпью, с натиском, треском.

– Понимаете, скорее всего, где-то в вашем мозге происходит сбой. Что-то может казаться совершенно непривычным в мире вокруг или в себе. Вот представьте две шестеренки: они приводят в действие друг друга и соседние миллионы шестеренок. Если хотя бы несколько лапок только у одной из них сотрутся, то каждый раз она будет пробуксовывать. Поначалу это не повлияет на работу всего механизма, но со временем, к сожалению, может привести к сбоям.

– Я, если честно, не очень понимаю, давайте к делу. Что из этого всего следует, соу вот, как говорится? – Лейла тут же одернула себя за резкость, но доктор оставался спокойным.

– Тесты и анализы показывают пока только небольшую зону размягчения в мозгу, около двух сантиметров, – говорил Даниэль, – скорее всего, последствия ушиба. Само по себе это не страшно, но может влиять на соседние зоны. Которые, например, отвечают за память или творческие функции, что в вашем случае, видимо, и происходит. Похоже, на уровне сбора или обработки информации что-то сбоит, это нам еще предстоит выяснить.

Лейла тонула в услышанном, не была уверена, что все понимает правильно. Главное вроде ухватила: какая-то зона размягчения, ушиб, сбои в мозге.

– Лайк, в каком это смысле сбоит? Поясните …

– Воспринимается иначе. Настолько, что, не осознавая, вы создаете некую свою реальность, отказываясь принимать мир таким, какой он есть. Вспомните, такое наверняка случалось. На лодке, например?

– Так я же молчала почти все время. Только пару раз, если говорили что-то совсем нелепое … И я точно знаю, о чем говорю, лайк факты. Только то, что видела своими глазами.

– Лейлочка, даже незначительное повреждение способно привести к изменениям в работе мозга. Иногда мир воспринимается по-новому, через определенную призму, часто с фиксацией на человеке или идее. Можно что-то выдумывать или, наоборот, игнорировать, воспринимать неправильно. Вариантов множество.

Голос Даниэля успокаивал. Несмотря ни на что, он был единственным врачом, да и человеком, которому Лейла доверяла. Но о чем это он?

– Если говорить проще, вашей «системе» нужен отдых, не старайтесь объять сразу все. Не спешите погружаться в мир вокруг, дайте себе время, право не понимать все так же хорошо, как раньше. И увидите, все наладится.

Лейла опять кивнула, втянула столько воздуха, сколько могла.

– Есть вопросы?

– Да нет, ай мин, все понятно. – Хотелось остаться одной и как-то обработать услышанное, еще десять минут назад ей было так хорошо… – Только … и что же с этим всем теперь делать? – без эмоций спросила она.

– Лейлочка, во-первых, как я уже много раз говорил, будьте к себе терпеливы и добры. Это не ваша вина, что импульсы где-то стопорятся и не проходят, что вы воспринимаете что-то не так, как остальные.

– Окей.

– А дальше выбор будет только за вами. Многие люди с подобными состояниями живут нормальной жизнью, заводят семьи, рожают детей, реализуются в работе.

О чем он, какими состояниями? К чему все эти слова о нормальной жизни? Лейла что, стала уже ненормальной?

– Мы продолжим обследования, возможно, область размягчения придется удалять оперативно. Современная медицина шагнула далеко вперед, в девяноста девяти случаях из ста такие вмешательства проходят без последствий.

Лейла крепко закусила губы изнутри.

– Возможно, получится ограничиться сильнодействующими медикаментами, они будут стимулировать работу ослабленных функций мозга и успокаивать излишне активную зону. Так вы сможете жить абсолютно нормальной жизнью в реальном мире.

– Угу. – Лейла не пыталась уже скрыть подавленность. – Доктор, а если допустить, чисто теоретически, что я всегда жила в нормальной реальности и вдруг попала лайк … в другую? Но все говорят, что именно это норма и всегда так было?

– Иногда эти таблетки пьют и для профилактики, хотя бы год или два, и я рекомендую на всякий случай начать прием уже сейчас. Но выбор за вами. А про ваш вопрос, Лейла, вы можете допустить, что придумали ту, другую реальность? Мозг порой играет с нами злые шутки.

Лейла внимательно смотрела на цветные кнопки на кровати, красную и синюю.

– Возможно, у вас есть еще вопросы?

Помотала головой, не поворачиваясь.

– Я оставлю вас. Наверное, о многом хочется подумать.

Все было еще более сюрреалистично, чем раньше. Лейле бы просто не рассыпаться на части сейчас, удержать вместе миллионы нейронов-шестеренок.

Когда доктор уже открыл дверь, обернулась и бросила вслед:

– Спасибо, Даниэль.

* * *

Она просыпалась теперь ночью, днем или рано утром, и часто комната, да и вся клиника становились как бы частью сна. Но, вдохнув прохладный неживой воздух, Лейла понимала, что не спит: это настоящее, из него не выпасть, не проснуться. Бесконечная пустыня и коридоры, ни весточки от привычного мира, только много филиппинцев и доктор Даниэль, который говорит, что вся жизнь до этого ей приснилась. И его друзья, которые наверняка над ней смеются.

Лейла много гуляла одна, ходила кругами по своему маленькому стеклянному квадрату с травой, цветами и пальмой. Растения сочились жизнью, не видеть бы только черные шланги, эти короткие поводки. И пустыня вокруг, кажется, повсюду, куда может дотянуться воображение.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Социальная сеть, принадлежащая Meta, которая признана в РФ экстремистской организацией.

Вернуться

2

Социальная сеть, принадлежащая Meta, которая признана в РФ экстремистской организацией.

Вернуться