Филип К. Дик
Вспомнить всё

Philip K. Dick

THE COMPLETE SHORT STORIES VOLUME 4

Copyright © The Estate of Philip K. Dick 1987. Individual stories were copyrighted in their year of publication and copyrights have been renewed by Philip K. Dick and The Estate of Philip K. Dick as applicable. Previously unpublished stories are Copyright © 1987 by The Estate of Philip K. Dick. All rights reserved.

The text of this edition follows that of the five-volume Collected Stories of Philip K. Dick published in the UK by Millennium, an imprint of Victor Gollancz, in 1999–2000, with minor emendations. Please refer to the Notes section of each volume for the publication dates of individual stories.

© Д. Старков, перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО Издательство «Эксмо», 2024

Орфей на глиняных ногах

Сидя за рабочим столом в канцелярии бюро «Конкорд», Джесси Слейд, консультант по вопросам призыва на военную службу, вновь устремил взгляд наружу, на улицу за окном, в сторону всех прелестей недоступной ему свободы – травы, цветов, долгих беспрепятственных, беззаботных прогулок по неизведанным местам… и тяжко вздохнул.

– Прошу прощения, сэр, – виновато потупившись, забормотал сидевший в кресле перед его столом клиент, – похоже, надоел я вам до смерти…

– Вовсе нет, что вы, – очнувшись и вспомнив о скучной, монотонной работе, заверил его Слейд. – Так-так, давайте-ка поглядим… Значит, вы, мистер Гроссбайн, полагаете, что, вероятнее всего, сможете избежать призыва на службу благодаря хроническому заболеванию органов слуха, некогда расцененному гражданскими медиками как «острый лабиринтит», – рассудил он, перебрав предоставленные клиентом, мистером Уолтером Гроссбайном, бумаги и еще раз сверившись с соответствующими справками. – Хм-м-м…

Обязанности Слейда, не приносившие ему никакой радости, состояли в поиске для клиентов бюро путей уклонения от призыва на военную службу. В последнее время война с Тварями складывалась далеко не самым удачным образом, из окрестностей Проксимы то и дело сообщали о серьезных боевых потерях, и свежие сводки с театра военных действий каждый день привлекали в «Конкорд», консультационное бюро по вопросам призыва, все новые и новые толпы клиентов.

– Мистер Гроссбайн, – задумчиво заговорил Слейд, – войдя в кабинет, вы характерно покачнулись, склонились на сторону.

– Неужели? – не на шутку удивился мистер Гроссбайн.

– Именно, именно так, а я, заметив это, сразу подумал: у этого человека серьезно нарушено чувство равновесия. В чем же причина? В органах слуха, мистер Гроссбайн, в органах слуха! С точки зрения эволюции слух есть… что? Продолжение чувства равновесия. Вот, например, в желеобразных телах некоторых из простейших обитателей водоемов содержится песчинка, служащая своего рода балластом, позволяющая точно определить, куда движется ее обладатель – вверх или вниз, а…

– Да, кажется, понимаю, – оживился тот.

– Тогда сформулируйте жалобы сами, – предложил Джесси Слейд.

– Я… на ходу меня часто клонит вбок.

– А по ночам?..

Мистер Гроссбайн наморщил лоб, но тут же, просияв, объявил:

– А по ночам, в темноте, ничего не видя, я практически не способен ориентироваться в пространстве!

– Прекрасно, – подытожил Джесси Слейд и сделал соответствующую запись в бланке приписного свидетельства по форме B-30. – Думаю, освобождение от призыва у вас в кармане.

– Даже не знаю, как вас отблагодарить! – воскликнул осчастливленный клиент.

«Чего тут не знать, – подумал про себя Слейд. – Благодарности в размере пятидесяти долларов вполне довольно. В конце концов, если бы не мы, ты вполне мог стать бледным безжизненным трупом на дне одного из оврагов какой-нибудь далекой планеты, причем довольно скоро».

При мысли о далеких планетах его вновь охватила невыносимая тоска, стремление сбежать из крохотного кабинета, прочь от возни с симулянтами, бесконечным потоком валящими к нему день за днем.

«На свете должна, должна быть другая жизнь, совсем не такая, как эта, – подумал Слейд. – Непременно должна».

В отдалении, через улицу, за окном кабинета круглые сутки сверкала неоном вывеска, цветастая надпись «Муза Энтерпрайзес», и Джесси Слейд прекрасно знал, что она означает.

«Пойду туда, к ним, – решил он, – прямо сегодня. Даже обеда не стану дожидаться: в десять тридцать перерыв на кофе – как раз успею».

Стоило Слейду накинуть пальто, в кабинет вошел мистер Гнатт, его непосредственный начальник.

– Послушайте, Слейд, что с вами? – заговорил он. – Что за ужасный, затравленный вид?

– Мне… э-э… мне, мистер Гнатт, сбежать куда-нибудь нужно, скрыться от всего этого хоть ненадолго, – объяснил Слейд. – Я избавил от призыва на службу пятнадцать тысяч человек и теперь сам хотел бы немного от них отдохнуть.

Мистер Гнатт сочувственно хлопнул его по плечу.

– Прекрасная мысль: вы и так за работой света, можно сказать, не видите! Возьмите отпуск, слетайте в прошлое, к каким-нибудь давним предкам – подобное приключение вам точно на пользу пойдет.

– Благодарю, мистер Гнатт, – откликнулся Слейд. – Так я и сделаю.

Покинув контору, он со всех ног бросился прочь из здания, к сиявшей неоновыми огнями вывеске «Муза Энтерпрайзес» по ту сторону улицы.

Из конторки ему приветливо улыбнулась светловолосая зеленоглазая девушка с весьма впечатляющими техническим совершенством формами – упругостью, так сказать, навесных элементов.

– Наш мистер Мэнвилл сейчас подойдет, мистер Слейд, – сказала она. – Прошу вас, присядьте. Если интересно, вон там, на столике, имеется подшивка подлинных «Харперс Уикли», девятнадцатого столетия, и несколько выпусков «Мэд», величайшего из сатирических журналов двадцатого века, классики, достойной встать в один ряд с самим Хогартом[1].

Изрядно взволнованный, Джесси Слейд опустился в кресло и принялся за чтение. В первом же номере «Харперс Уикли» обнаружилась статья с объяснениями, почему строительство Панамского канала, уже заброшенного французскими зачинателями, следует полагать задачей, невыполнимой в принципе. Рассуждал автор так убедительно, так логично, что Слейд ненадолго увлекся, но спустя пару минут мысли его вновь затуманила хроническая тоска пополам с нетерпением. Поднявшись на ноги, он направился к конторке.

– Мистер Мэнвилл еще не пришел? – с надеждой спросил он.

– Эй, вы, у конторки! – раздался за спиной новый голос, мужской.

Обернувшись, Слейд обнаружил позади рослого темноволосого человека с цепким взглядом и огнем в глазах.

– Вы не в своем столетии, – объявил незнакомец.

Слейд гулко сглотнул.

– Я – Мэнвилл, сэр, – представился темноволосый, решительно шагнув к Слейду и крепко пожав ему руку. – Вам, – продолжал он, – настоятельно необходимо убраться отсюда. Понимаете, сэр? Убраться отсюда, и как можно скорее.

– Но я хотел воспользоваться вашими услугами, – неуверенно промямлил Слейд.

Глаза Мэнвилла вспыхнули ярче прежнего.

– Я имею в виду, убраться в прошлое, – пояснил он, подкрепив сказанное красноречивым жестом. – Как вас зовут? Хотя постойте: кажется, припоминаю. Вы – Джесси Слейд из бюро «Конкорд» – вон, напротив.

– Да, верно, – подтвердил изрядно впечатленный Слейд.

– Что ж, ладно. За дело, – объявил мистер Мэнвилл. – Идемте ко мне в кабинет. Мисс Фриб, меня не беспокоить ни по какому поводу! – бросил он великолепно сконструированной девице за конторкой.

– Хорошо, мистер Мэнвилл, – откликнулась та. – Не волнуйтесь, сэр, об этом я позабочусь.

– Не сомневаюсь, мисс Фриб.

С этими словами мистер Мэнвилл увлек Слейда за собой в великолепно обставленный кабинет. Стены украшали древние карты вперемешку с гравюрами, а мебель… Переступив порог, Слейд невольно разинул рот. Старо-американская мебель, ручной работы, деревянные колышки вместо гвоздей, новоанглийский клен… сколько же все это стоило?!

– А можно ли… – неуверенно начал он.

– Да, в этом кресле эпохи Тринадцати колоний действительно можно сидеть, – подтвердил мистер Мэнвилл. – Только осторожнее: если слишком податься вперед, чего доброго, опрокинется. Все никак не соберемся заказать резиновые колпачки на ножки.

Казалось, необходимость обсуждать подобные пустяки его здорово раздражает.

– Итак, мистер Слейд, – резко, без церемоний продолжил Мэнвилл, – скажу попросту: очевидно, вы – человек недюжинного интеллекта, а значит, мы вполне обойдемся без формальной велеречивости.

– Да, – согласился тот, – так будет лучше всего.

– Мы организуем путешествия во времени определенного, специфического характера, отсюда и наше название, «Муза». Известно вам, что оно значит?

– Э-э, – в легкой растерянности, однако отнюдь не желая сдаваться, промычал Слейд, – муза – это существо, приносящее… э-э…

– Вдохновение, – нетерпеливо закончил за него мистер Мэнвилл. – Слейд, будем говорить прямо: вы начисто лишены творческой жилки. Отсюда и скука, и недовольство жизнью. Акварелью вы пишете? Музыку сочиняете? Может, скульптуры из корпусов космических кораблей и шезлонгов со свалки куете? Нет. Ничем подобным вы не занимаетесь, жизнь ведете абсолютно пассивную, так?

– В яблочко угодили, мистер Мэнвилл, – кивнув, подтвердил Слейд.

– Никуда я не угодил, – раздраженно отрезал тот. – Вы, Слейд, мысль мою не улавливаете. Творцом вам, за полным отсутствием такового начала, не стать никогда. Вы слишком обычны, серы, и я вовсе не призываю вас немедленно взяться за китайскую живопись или плетение корзин. Я не из психологов-юнгианцев, всерьез полагающих искусство панацеей от всех личных бед. Послушайте, мы можем помочь вам, – откинувшись на спинку кресла и ткнув пальцем в сторону Слейда, объявил он. – Можем, но для этого вы должны захотеть, постараться помочь себе самому. Поскольку сам вы к творчеству не способны, единственная ваша надежда – вот с этим-то мы и поможем – вдохновить человека творческого, одаренного, на что-либо стоящее. Понимаете?

– Да, мистер Мэнвилл, – поразмыслив, ответил Слейд. – Понимаю, и еще как.

– Вот и славно, – кивнув, похвалил его Мэнвилл. – С нашей помощью вы можете вдохновить на великие свершения прославленного композитора вроде Моцарта или Бетховена, или ученого вроде Альберта Эйнштейна, или скульптора вроде сэра Джейкоба Эпстайна – любого из множества гениальных писателей, музыкантов, поэтов! Можете, скажем, встретиться с сэром Эдуардом Гиббоном во время его путешествий по Средиземноморью, завязать с ним непринужденную беседу и сказать что-нибудь наподобие: «Хм-м-м, взгляните на эти руины, останки древней культуры! Просто диву даюсь: как же Римская империя при всей ее мощи пришла в упадок? Как докатилась до полного разрушения и гибели? Как превратилась в развалины?»

– Боже правый, – трепеща, с жаром выдохнул Слейд, – я понимаю, Мэнвилл! Все понимаю! Такие-то разговоры и подтолкнут Гиббона взяться за величайший труд об истории Рима, за «Историю упадка и разрушения Римской империи», а помогу ему… а помогу ему я!

– «Помогу»? – усмехнулся Мэнвилл. – Мягко сказано, Слейд, мягко сказано! Без вас этот труд попросту не появится на свет. Вы, Слейд, станете для сэра Эдуарда подлинной музой!

Потянувшись за спину, он извлек из комода сигару – «Упманн», года примерно 1915-го – и закурил.

– Наверное, все это нужно обдумать без спешки, – решил Слейд. – Убедиться, что я вдохновлю того, кого следует. Нет, разумеется, они все заслуживают вдохновения, но…

– Но вам хотелось бы подыскать того, кто лучше всех соответствует именно вашим психологическим потребностям, – согласился Мэнвилл, попыхивая ароматным сизым дымком. – Возьмите нашу брошюру, – предложил он, протянув огромный многокрасочный трехмерный буклет-раскладушку, – прочтите дома, в спокойной обстановке, и возвращайтесь, как только соберетесь с мыслями.

– Благослови вас Господь, мистер Мэнвилл, – с чувством поблагодарил его Слейд.

– И главное, не волнуйтесь, – добавил тот. – Мир вовсе не собирается рухнуть прямо на днях… уж нам-то, служащим «Музы», это точно известно.

Поразительно, однако Слейд впрямь ухитрился искренне, без натяжки, улыбнуться ему в ответ!

В «Музу Энтерпрайзес» Джесси Слейд вернулся два дня спустя.

– Мистер Мэнвилл, я знаю, кого хочу вдохновить, – сделав глубокий вдох, сообщил он. – Думал я, думал и понял: пожалуй, для меня лично важнее всего будет отправиться в Вену и подать Людвигу ван Бетховену идею создания той самой Девятой «Хоральной симфонии». Помните, там в последней, четвертой, части баритон выводит так: бум-бум, де-да, де-да, бум-бум, райский дух, слетевший к нам… ну, и так далее. Сам-то я не музыкант, – признался он, покраснев от смущения, – однако всю жизнь восхищался Девятой «Хоральной» Бетховена, особенно…

– Опоздали, – оборвал его Мэнвилл.

– Э-э… в каком смысле? – не понял Слейд.

– Место музы Бетховена уже занято, мистер Слейд.

Раздраженно хмурясь, Мэнвилл уселся за громадный двухтумбовый дубовый стол со сдвижной крышкой, изготовлен году в 1910-м, не позже, извлек из ящика толстенный, окованный сталью гроссбух и зашелестел страницами.

– Вот. Два года назад миссис Руби Уэлч из Монпелье, штат Айдахо, отправившись в Вену, подсказала Бетховену тему хоральной, заключительной, части Девятой симфонии.

Звучно захлопнув гроссбух, Мэнвилл смерил Слейда вопросительным взглядом.

– Итак, второй вариант?

– Я… мне нужно подумать, – с запинкой пробормотал Слейд. – Подумать еще какое-то время.

– Думайте. До трех пополудни. У вас два часа, – сообщил Мэнвилл, взглянув на циферблат наручных часов. – Всего хорошего, Слейд.

С этими словами он поднялся на ноги, и Слейд тоже машинально поднялся.

Спустя еще час Джесси Слейд, оглядев тесный кабинет, клетушку, отведенную ему в консультационном бюро по вопросам призыва «Конкорд», вдруг – в один миг, точно осененный свыше – понял, кого и на что ему хочется вдохновить. Немедленно накинув пальто, он извинился перед настроенным к нему вполне сочувственно мистером Гнаттом и поспешил через улицу, к дверям «Музы Энтерпрайзес».

– О-о, мистер Слейд! Быстро вы, быстро, – удовлетворенно отметил Мэнвилл, увидев его на пороге. – Идемте в кабинет.

Войдя к себе первым, он аккуратно затворил за обоими дверь.

– Ну что ж, выкладывайте.

Джесси Слейд облизнул пересохшие губы, надолго закашлялся и, наконец, заговорил:

– Мистер Мэнвилл, мне хочется, вернувшись в прошлое, вдохновить… э-э… позвольте, я для начала кое-что объясню. Знакомы вы с шедеврами научной фантастики времен ее золотого века, периода с 1930-го по 1970-й?

– Да, да, – раздраженно хмурясь, поторопил его тот.

– Учась в колледже, получая степень магистра английской литературы, мне, разумеется, довелось прочесть немало научной фантастики двадцатого века. На фоне плеяды великих ярче всех выделялись три автора. Первый из них – Роберт Хайнлайн с его историей будущего. Второй – Айзек Азимов, создатель эпического цикла «Основание». А третий…

Сглотнув, Слейд испустил шумный, прерывистый вздох.

– Третий – конечно же, тот, о ком я писал диплом. Джек Дауленд, всеми признанный величайшим из них троих. Его хроники грядущих столетий начали появляться в печати с 1957-го – рассказы в журналах, романы отдельными книгами. Спустя всего пять лет, к 1963-му, Дауленда уже считали…

– Хм-м-м, – протянул мистер Мэнвилл, листая извлеченный из ящика черный гроссбух. – Научная фантастика двадцатого столетия… на ваше счастье, весьма, весьма нестандартное увлечение. Давайте проверим…

– Надеюсь, с этим-то я не опоздал, – негромко заметил Слейд.

– Так, вот первый клиент, – забормотал себе под нос Мэнвилл, – Лео Паркс из Вакавилля, штат Калифорния. Отправился в прошлое и вдохновил А. Э. ван Вогта, не помышляя о любовных романах и вестернах, обратиться к научной фантастике. А в прошлом году, – добавил он, перевернув еще несколько страниц, – клиентка «Музы», мисс Джулия Оксенблатт из Канзас-Сити, Канзас, просила о позволении вдохновить идеей истории будущего Роберта Хайнлайна… к кому вы, мистер Слейд, собирались, не к Хайнлайну ли?

– Нет, – поправил его Слейд, – к Джеку Дауленду, величайшему из трех великих. Хайнлайн, конечно, величина не из малых, но я, мистер Мэнвилл, изучил вопрос самым тщательным образом и точно могу сказать: Дауленд превзошел его.

– Ну что ж, с Даулендом вас пока никто не опередил.

Захлопнув черный гроссбух, Мэнвилл вынул из ящика стола бланк договора.

– Вот, мистер Слейд. Заполняйте, и возьмемся за дело, – сказал он. – Известно вам, где и когда Джек Дауленд начал работу над своими… хрониками грядущих столетий?

– Разумеется, – подтвердил Слейд. – Случилось это в крохотном городке возле тогдашней сороковой автострады, в штате Невада. Назывался городок Перплблоссомом, а состоял из трех бензоколонок, кафетерия, бара да сельской лавки, торгующей всем сразу. Дауленд поселился там исключительно ради атмосферы. Собирался писать истории о Диком Западе в форме сценариев для телевидения и рассчитывал неплохо на них заработать.

– Вижу, в предмете вы разбираетесь досконально, – с уважением заметил Мэнвилл.

– И действительно, – продолжил Слейд, – живя в Перплблоссоме, Дауленд написал целый ряд сценариев для телевизионных вестернов, но удовлетворения они ему почему-то не принесли. Так или иначе он остался там, принялся пробовать силы в других жанрах вроде детских книг и статеек о добрачном сексе среди подростков для глянцевых журналов тех времен… А затем, в 1956-м, вдруг, ни с того ни с сего, принялся за научную фантастику и сразу же написал повесть, которую по сей день считают величайшей в своем жанре. Так, мистер Мэнвилл, полагали все его современники, и я, прочитав эту повесть, согласился с ними безоговорочно. Называлась она «Отец на высокой стене» и до сих пор время от времени появляется то в той, то в другой антологии: подобные вещи, знаете ли, не умирают. Даже журнал, в котором она когда-то появилась на свет, «Фэнтези энд Сайенс Фикшн», опубликовавший первый феноменальный шедевр Дауленда в августовском номере за 1957 год, останется в памяти человечества навсегда!

– Понимаю, – кивнул мистер Мэнвилл. – Значит, на этот шедевр, магнум опус, вам и хотелось бы его вдохновить. Вместе со всеми последующими.

– Вы абсолютно правы, сэр, – подтвердил мистер Слейд.

– Заполняйте договор, – подытожил Мэнвилл, – а прочее мы обеспечим.

Он улыбнулся Слейду, и Слейд спокойно, уверенно улыбнулся ему в ответ.

– О'кей, приятель, – бросил Слейду пилот хронолета, приземистый, широкоплечий, стриженный на военный манер молодой человек с резкими, грубоватыми чертами лица. – Готовы отправиться, или как? Решайте. Командуйте.

Слейд еще раз напоследок внимательно осмотрел предоставленный «Музой» костюм двадцатого века – одна из весьма недешевых услуг, за которую он неожиданно для себя самого расплатился, не возразив ни словом. Узенький галстук, брюки без отворотов, полосатая рубашка в стиле Лиги плюща… Да, судя по всему, что было известно Слейду о середине двадцатого века, наряд его – вплоть до остроносых итальянских туфель и цветастых эластичных носков – казался вполне подлинным, неотличимым от настоящего. Пожалуй, за гражданина США образца 1956 года он сойдет без труда, даже в Перпл-блоссоме, штат Невада.

– Ну а теперь слушайте внимательно, – заговорил пилот, затягивая на животе Слейда пристяжной ремень, – и как следует запомните пару важных моментов. Самое главное: вернуться назад, в 2040-й, можно только со мной. Пешком не дойдете. Далее: ни в коем случае не вздумайте менять прошлое. То есть держитесь единственной простой задачи: вдохновите этого типа, Джека Дауленда, на что требуется, а все остальное – побоку.

– Разумеется, – не на шутку озадаченный его предостережениями, откликнулся Слейд.

– Слишком уж много, на удивление много клиентов, попадая в прошлое, будто с ума сходят, – пояснил пилот. – Шалеют от кажущегося всемогущества и чего только ни пробуют сотворить – покончить с войнами, голодом, нищетой… ну, сами понимаете. Изменить ход истории.

– Я ничего подобного делать не стану, – заверил его Слейд. – Мне абстрактные космические авантюры подобного сорта неинтересны.

Вдохновить самого Джека Дауленда на создание непревзойденных шедевров – уже деяние космического масштаба… однако поддавшихся соблазну предшественников Слейд понимал вполне, тем более что по службе всяких чудаков навидался.

Пилот с лязгом захлопнул люк хронолета, проверил, надежно ли Слейд пристегнут к креслу, сел за приборную доску и щелкнул клавишей. Еще миг, и Слейд отправился в отпуск, на отдых от монотонной канцелярской каторги, назад, в 1956-й… к свершению самого творческого акта всей своей жизни.

Жаркое полуденное солнце Невады обожгло, ослепило. Сощурившись, Слейд нервно заозирался в поисках крохотного городка под названием Перплблоссом… однако вокруг не оказалось ничего, кроме унылых скал да песка, голой пустыни, пересеченной единственной узкой дорогой, петлявшей среди кривых, ветвистых юкк.

– Направо, – подсказал пилот хронолета, указывая направление. – Дойдете за десять минут. Надеюсь, условия договора вы поняли и запомнили. А лучше достаньте-ка его, перечитайте при мне. На всякий, знаете ли, случай.

Слейд, не прекословя, вынул из нагрудного кармана скроенного по моде 1950-х пиджака длинный, желтого цвета бланк договора с «Музой Энтерпрайзес».

– Здесь сказано, что мне отводится тридцать шесть часов. Затем вы заберете меня с этого самого места, однако добраться сюда вовремя я должен своими силами, а если опоздаю и не смогу вернуться в собственную эпоху, компания за это ответственности не несет.

– Вот именно, – подтвердил пилот, поднимаясь на борт хронолета. – Удачи вам, мистер Слейд. Или теперь вас следует именовать «мистер муза Джека Дауленда»?

Насмешливо, но вместе с тем дружески, сочувственно улыбнувшись, он захлопнул за собой люк, и Джесси Слейд остался один посреди невадской пустыни, в четверти мили от окраины микроскопического городка под названием Перплблоссом.

Отчаянно потея, то и дело утирая взмокший загривок носовым платком, он двинулся в путь.

Отыскать дом Джека Дауленда не составило никакого труда: домов в городке насчитывалось всего-навсего семь. Поднявшись на шаткое, скрипучее дощатое крыльцо, Слейд обвел взглядом двор – мусорный бак, бельевые веревки, проржавевшие водопроводные трубы… Изрядно помятый, чего только не повидавший автомобиль на подъездной дорожке казался немыслимо древним, архаичным даже для 1956-го.

Позвонив в дверь, Слейд нервно поправил галстук и принялся снова, в который раз, репетировать заготовленную загодя речь. На данном этапе жизненного пути Джек Дауленд еще не написал ничего фантастического, и забывать об этом не следовало ни на миг – в том-то и заключалась вся суть предприятия. Сей судьбоносный звонок в дверь возвещал начало новой причинно-следственной цепочки в его жизни – да что там, во всей истории человечества! – но Дауленд, разумеется, об этом даже не подозревал. Чем-то он занят сейчас там, в доме? Пишет? Читает страничку юмора в одной из газет Рено? А может, спит?

Шаги! Напрягшись всем телом, Слейд замер и приготовился к встрече.

Дверь отворилась, и…

На крыльцо, безмятежно разглядывая нежданного гостя, вышла довольно молодая женщина в легких хлопчатобумажных брючках, с перевязанным ленточкой «конским хвостом» на затылке.

«Какие изящные, крохотные ступни!» – отметил Слейд, не в силах отвести пристального взгляда от ее ног в шлепанцах, от гладкой, глянцевито блестящей кожи. Надо же, обе щиколотки на виду! К такой степени обнаженности он не привык.

– Что вам угодно? – любезно, однако с легкой усталостью в голосе спросила женщина.

Тут Слейд и понял: она пылесосила! За дверью, посреди гостиной возвышался пылесос «Дженерал электрик», причем бакового типа… и его наличие в доме доказывало, что историки ошибаются: к 1950-м пылесосы бакового типа отнюдь не вышли из употребления, как полагают в научных кругах!

Что ж, к визиту Слейд подготовился основательно.

– Миссис Дауленд? – без запинки осведомился он.

Женщина молча кивнула. Из-за бедра ее выглянула, уставилась на гостя девочка лет четырех.

– Я, – продолжал Слейд, – горячий поклонник монументального…

«Стоп! – мысленно одернул он себя. – Стоп, так не годится!»

– Э-э… кхм, – поправился он, воспользовавшись расхожим междометием данной эпохи, так часто встречавшимся в книгах двадцатого века, а для довершения картины поцокал языком. – Одним словом, мэм, я прекрасно знаком с работами вашего мужа, Джека, и проделал немалый путь через безлюдные пустоши, дабы лицезреть его в… естественной, так сказать, среде обитания.

– Вот как? Вы знакомы с работами Джека?

Казалось, хозяйка удивлена, однако изрядно, изрядно довольна.

– Да, из… телика, – кивнув, подтвердил Слейд. – Его сценарии просто великолепны.

– Как-как? «Из телика»? – переспросила миссис Дауленд. – Вы, видимо, англичанин? – осведомилась она, распахнув перед гостем дверь. – Ну что ж, входите. Правда, Джек сейчас за работой, в мансарде… чтобы гомон детишек писать не мешал, но я уверена, он с удовольствием прервется и побеседует с вами – тем более что вы приехали издалека. Вы – мистер?..

– Слейд, – представился Слейд. – Замечательная у вас тут… обитель.

– Спасибо на добром слове.

Следуя за хозяйкой, Слейд прошел в полутемную, прохладную кухню. Середину ее занимал круглый пластмассовый стол с небрежно расставленными на нем меламиновыми тарелками, парой кофейных чашек, сахарницей, вощеным молочным пакетом и прочими крайне занятными предметами старины.

– ДЖЕК! – во весь голос крикнула миссис Дауленд, подойдя к подножию лестничного пролета. – ДЖЕК, ПРИЕХАЛ ПОКЛОННИК ТВОЕГО ТВОРЧЕСТВА, С ТОБОЙ ПОБЕСЕДОВАТЬ ХОЧЕТ!

Высоко над их головами скрипнула отворяющаяся дверь. Упругие, уверенные шаги… и перед замершим в ожидании Слейдом появился Джек Дауленд собственной персоной – молодой, симпатичный, со слегка поредевшей темно-русой челкой, в свитере и свободных штанах. Узкое, интеллигентное лицо мрачнее тучи…

– Я занят, – резко сказал он, смерив Слейда пристальным взглядом. – Работаю. Дома, но тем не менее это такой же труд, как и любой другой. Что вам от меня нужно? Что значит «поклонник моего творчества»? Какого творчества? Господь свидетель, я уже третий месяц не могу продать ни строки и вот-вот с ума спячу!

– Джек Дауленд, – заговорил Слейд, – это все потому, что вы еще не нашли своего жанра.

Голос его заметно подрагивал. Вот он… вот он, тот самый момент!

– Не хотите ли пива, мистер Слейд? – спросила миссис Дауленд.

– Благодарю вас, мисс, – ответил Слейд и вновь повернулся к хозяину дома. – Джек Дауленд, я здесь затем, чтобы вдохновить вас. Ниспослать вам наитие.

– Откуда вы? – с нескрываемым подозрением процедил Дауленд. – И почему, кстати, галстук завязываете по-шутовски?

– По-шутовски… в каком смысле? – встревожился Слейд.

– Узел внизу, на конце, а не под кадыком, – пояснил Дауленд, обойдя Слейда по кругу и критически оглядев его со всех сторон. – А голову зачем бреете? Облысеть в столь юные годы вы наверняка не могли.

– Обычаи данной эпохи требуют брить голову… по крайней мере, в Нью-Йорке, – пролепетал Слейд.

– Обычаи данной эпохи? Ну-ну, – хмыкнул Дауленд. – Признавайтесь, кто вы? Что за чудила такой? Что вам от меня нужно?

– Всего-навсего возвеличить вас, – не на шутку разозлившийся, возмущенный явно неподобающим обращением до глубины души, огрызнулся Слейд, но тут же взял себя в руки. – Джек Дауленд, – с легкой запинкой забормотал он, – я знаю о вашем творчестве куда больше, чем вы сами. Самый подходящий для вас жанр – научная фантастика, а вовсе не телевизионные вестерны. Прислушайтесь, запомните эти слова: ведь я как-никак – ваша муза!

Умолкнув, Слейд шумно, с трудом перевел дух.

Дауленд в изумлении поднял брови, замер, а после, запрокинув голову, громко расхохотался.

– Да, я не сомневалась, что у Джека имеется муза, – тоже заулыбавшись, заметила миссис Дауленд, – но такого поворота мне в голову не приходило ни разу. Музы… они же исключительно женского пола!

– Ничего подобного, – возмутился Слейд, усевшись за пластмассовый стол. Ноги его ослабли настолько, что уже не держали тяжести тела. – Вот, например, Леон Паркс из Вакавилля, штат Калифорния, вдохновивший А. Э. ван Вогта обратиться к фантастике, был и остался мужчиной! Послушайте, Джек Дауленд, что я вам скажу…

– Я вас умоляю, – оборвал его Дауленд, – зовите меня либо Джеком, либо Даулендом! То и другое вместе звучит неестественно, да и вообще манера разговора у вас… вы не «чайком»[2] ли балуетесь, а?

С этими словами он по-собачьи потянул носом воздух.

– Чайком? – ничего не поняв, переспросил Слейд. – Нет, мне лучше просто пива… пожалуйста.

Дауленд махнул рукой.

– Ладно, давайте-ка к сути. Мне за работу возвращаться пора. Пусть я и работаю дома, моя работа ничем не отличается от всякой другой.

Почувствовав, что ему самое время начинать тщательно подготовленный панегирик, Слейд звучно откашлялся и заговорил:

– Скажите, Джек, если позволите так к вам обращаться… почему бы вам, черт возьми, не попробовать себя в научной фантастике? По-моему…

– Известно, почему, – перебил тот и, сунув руки в брючные карманы, зашагал по кухне из угла в угол. – Потому что в самом скором времени на нас посыплются водородные бомбы, а если будущее черно, беспросветно… Гос-с-споди, кому захочется о нем писать? – покачав головой, вздохнул он. – А во-вторых, кто читает всю эту фантастическую галиматью? Юнцы прыщавые. Изгои и неудачники. Да и что там читать? Вот назовите, назовите мне хоть один действительно стоящий фантастический рассказ! Я как-то раз, в Юте, на автобусной станции, прихватил в дорогу один из этих журнальчиков… Бульварщина! Вздор! Нет, такую чушь я не стал бы писать даже за приличные деньги, а платят за нее – я навел справки – ровно столько, сколько она и стоит, от силы полцента за слово. Как, спрашивается, на это жить? Тьфу! Все, хватит. Делом заняться пора.

Брезгливо хмыкнув, Дауленд двинулся к лестнице. Еще мгновение, и все – все! – пойдет прахом!

– Постойте, – в отчаянии окликнул его Слейд. – Постойте, Джек Дауленд, выслушайте меня.

– Опять эта дурацкая манера речи, – проворчал Дауленд, однако, замедлив шаг, выжидающе обернулся. – Ну? Говорите.

– Мистер Дауленд… я прибыл из будущего, – признался Слейд.

Раскрывать инкогнито ему вовсе не следовало – мистер Мэнвилл строго-настрого запретил, но как еще выйти из положения, как еще остановить, удержать уходящего Джека Дауленда?

– Что? – рявкнул Дауленд. – Откуда-откуда?!

– Я – путешественник во времени, – пролепетал Слейд и в растерянности умолк.

Дауленд неторопливо направился к нему.

По возвращении к хронолету Слейд застал невысокого, коренастого пилота сидящим на земле возле машины за чтением газеты. Услышав шаги, пилот поднял взгляд и широко улыбнулся.

– Живы-здоровы, мистер Слейд? Полезайте, поехали, – сказал он, распахнув люк и кивком пригласив Слейда в кабину.

– Да. Везите меня назад, – вздохнул Слейд. – Везите обратно.

– В чем дело? Неужто вам не по нраву чувствовать себя вдохновителем?

– Мне просто хочется поскорее вернуться назад, в свое время, – с тоской откликнулся тот.

Пилот удивленно изогнул бровь.

– О'кей, – сказал он, пристегивая Слейда к креслу и занимая место рядом, за приборной доской.

В «Музе Энтерпрайзес» их дожидался мрачный, как туча, Мэнвилл.

– Слейд, идемте со мной, – велел он. – Есть разговор.

– Я не виноват, мистер Мэнвилл, – заговорил Слейд, стоило им остаться в кабинете Мэнвилла наедине. – Не в духе он был, вот и…

Не зная, что тут еще сказать, совершенно опустошенный, раздавленный, он бессильно поник головой.

Грозно нависший Мэнвилл взирал на него сверху вниз, будто не в силах поверить собственным глазам.

– Вы… вы… не сумели его вдохновить! И, должен заметить, такого у нас еще не бывало!

– Может, я снова, еще раз попробую? – пролепетал Слейд.

– Боже правый, – продолжал Мэнвилл, – вы мало того что не вдохновили его, вы внушили ему отвращение к фантастике на всю жизнь!

– Откуда вы знаете? – забеспокоился Слейд.

Он-то надеялся сохранить пережитое в тайне до гробовой доски, унести эту тайну с собой в могилу…

– Откуда? – язвительно прошипел Мэнвилл. – Да из самых обычных справочников и учебников по литературе двадцатого века! Спустя полчаса после вашего отлета все статьи, все тексты, посвященные Джеку Дауленду, включая половину страницы, отведенную под его биографию в «Британнике», исчезли, как не бывало!

Слейд молча повесил голову, опустил взгляд к полу.

– Тогда я решил вникнуть в дело серьезнее, – продолжил Мэнвилл, – и заказал вычислительному центру Калифорнийского Университета поиск всех цитат из Джека Дауленда, сохранившихся до наших дней.

– И как? Нашлась хоть одна? – промямлил Слейд.

– Да, парочка отыскалась, – отвечал Мэнвилл. – Парочка коротких фраз в нудных научных статьях, исчерпывающе и всесторонне освещающих тот период. Широкой же публике Джек Дауленд благодаря вам остался неизвестен вообще – и, мало того, пребывал в безвестности даже при жизни! – добавил он, гневно раздувая ноздри и грозя Слейду пальцем. – Благодаря вашим стараниям Джек Дауленд так и не написал эпическую хронику грядущих столетий. Благодаря вам, своему, так сказать, «вдохновителю», он продолжил писать сценарии телевизионных вестернов… и умер на сорок седьмом году жизни. Умер одним из множества безымянных, безликих литературных поденщиков!

– А к научной фантастике не обращался ни единого раза? – недоверчиво уточнил Слейд.

Неужели он так оплошал? В подобное просто не верилось. Действительно Дауленд встретил все замечания, все намеки в штыки; действительно в мансарду он после признания Слейда удалился в весьма специфическом расположении духа, но все-таки… все-таки…

– Ладно, – махнул рукой Мэнвилл, – говоря откровенно, одно фантастическое произведение Джек Дауленд все-таки написал. Крохотное, крайне посредственное и совершенно никем не замеченное.

Пошарив в ящике стола, он швырнул Слейду древний, пожелтевший от времени номер журнала.

– Один-единственный рассказик, «Орфей на глиняных ногах», под псевдонимом Филип К. Дик. Никто не зачитывался им в прошлом, никто не читает сейчас, а описано в нем, как к Дауленду…

Сделав паузу, Мэнвилл вновь полоснул Слейда полным ярости взглядом.

– Как к Дауленду явился некий благонамеренный идиот из будущего, одержимый бредовой идеей «вдохновить» его на создание мифологической хроники грядущих столетий! Ну, Слейд? Что скажете?

– Все очевидно, – глухо откликнулся тот, – он положил мой визит в основу сюжета.

– И единственный раз в жизни заработал хоть что-нибудь на научной фантастике, причем до обидного мало – гроши, не оправдавшие потраченных сил и времени. Там и о вас, и обо мне… Господи, Слейд, должно быть, вы выложили ему все!

– Да, выложил, – признался он. – Не зная, чем еще его убедить…

– Ну, так и этим ни в чем не убедили! Он принял вас за психа, и все дела. И рассказ этот написал явно со злости, в нешуточном раздражении. Вы его, позвольте спросить, за работой застали?

– Да, – подтвердил Слейд, – за работой, но миссис Дауленд сказала…

– Какая еще миссис Дауленд?! Никакой миссис Дауленд на свете нет и не было! Дауленд всю жизнь прожил холостяком! Очевидно, вы столкнулись с женой одного из его соседей, с которой Дауленд завел интрижку. Неудивительно, что он пришел в ярость: вы ведь испортили ему свидание с этой дамочкой, кем бы она ни была! Ей, кстати, в рассказе тоже место нашлось, а написав его, Дауленд бросил дом в невадском Перплблоссоме и перебрался в Додж-Сити, Канзас!

В кабинете воцарилась долгая тишина.

– Э-э, – нарушил молчание Слейд, – а нельзя ли еще раз попробовать? С кем-то другим? На обратном пути мне вспомнился Пауль Эрлих[3] с его «волшебной пулей», чудесным лекарством от…

– Послушайте, – перебил его Мэнвилл, – мне тоже кое-что пришло в голову. Вы снова отправитесь в прошлое, но не затем, чтобы вдохновлять доктора Эрлиха, Бетховена, Дауленда или еще кого-либо, хоть чем-нибудь ценного для общества.

Охваченный ужасом, Слейд поднял на него взгляд.

– Вы отправитесь в прошлое, – сквозь зубы процедил Мэнвилл, – обескураживать особ вроде Адольфа Гитлера, Карла Маркса и Санрома Клингера, дабы те…

– То есть, по-вашему, я… настолько никчемен? – промямлил Слейд.

– Именно. Для начала возьмемся за Гитлера в период тюремного заключения после первой, безуспешной, попытки взять власть в Баварии. В то время, когда он диктовал Рудольфу Гессу «Майн Кампф». Я обсудил идею с начальством и все уладил. Вы окажетесь рядом в роли одного из товарищей по несчастью, понимаете? И точно так же, как Джеку Дауленду, порекомендуете Адольфу Гитлеру писать. В данном случае – написать подробную автобиографию с детальным изложением собственной политической программы, к сведению всего мира. Если все пройдет, как задумано…

– Понятно, – пробормотал Слейд, вновь опустив взгляд под ноги. – Идея, я бы сказал, гениальная, вот только мои похвалы в свете последних событий могут оказаться… э-э…

– Мне авторства этой идеи не приписывайте, – оборвал его Мэнвилл. – Я взял ее все из того же убогого рассказа Дауленда, «Орфея на глиняных ногах». Именно так он рассказ и закончил.

Перелистав страницы старинного журнала, он отыскал нужное место.

– Возьмите, Слейд, и прочтите. Здесь автор доводит вас до встречи со мной, а затем отправляет изучать историю Национал-социалистической партии, чтобы наверняка отбить у Адольфа Гитлера всякую охоту браться за автобиографию и, может статься, предотвратить Вторую мировую войну. Не справитесь с Гитлером, пошлем вас к Сталину, а не сумеете обескуражить Сталина…

– Ладно, довольно, – буркнул тот. – Я все понимаю, разжевывать ни к чему.

– И даже не подумаете отказаться, – подчеркнул Мэнвилл, – так как в «Орфее на глиняных ногах» говорится, что вы согласились. Все уже решено.

– Как пожелаете, – кивнул Слейд. – Мой грех, я и в ответе.

– Вы идиот, – проникновенно, с чувством шепнул ему Мэнвилл. – Чтобы так бездарно испортить дело…

– Просто день не мой выдался, – вздохнул Слейд. – Уверен, в следующий раз выйдет лучше.

«Хотя бы с Гитлером, – подумал он про себя. – Возможно, мне удастся обескуражить его самым ужасным образом, как никто никого не обескураживал за всю историю человечества!»

– Тогда вы, пожалуй, станете первой антимузой на свете, – хмыкнул Мэнвилл.

– Остроумно, – оценил Слейд.

– Комплимент не по адресу, – устало вздохнул Мэнвилл. – Эта идея тоже принадлежит Джеку Дауленду. Так он назвал вас в «Орфее на глиняных ногах», ближе к концу.

– На этом рассказ и заканчивается? – полюбопытствовал Слейд.

– Нет, – ответил Мэнвилл, – в самом конце я еще предъявляю вам счет. На полную стоимость отправки вас в прошлое, к Адольфу Гитлеру. Пятьсот долларов, причем вперед, – уточнил он, требовательно протянув к Слейду руку. – На случай, если вдруг назад не вернетесь.

Окончательно приуныв, Джесси Слейд безропотно, хотя и как можно медленнее, полез в карман пиджака двадцатого столетия за бумажником.

Эпоха Прелестницы Пат

В десять утра Сэма Ригана выдернул из объятий сна знакомый, ужасающей громкости вой сирены. Вздрогнув, Сэм оторвал голову от подушки. Будь проклят этот благ-курьер наверху: нарочно, нарочно же шум поднимает! Кружит там, ждет, хочет удостовериться, что сброшенные благ-посылки достанутся кому следует, местным флюкерам[4], а не диким зверям…

– Да заберем, заберем, – проворчал Сэм Риган себе под нос.

Застегнув молнии пылезащитного комбинезона, он сунул ноги в сапоги и мрачно, как можно медленнее поплелся к трапу. По пути к нему присоединилось еще несколько флюкеров, раздраженных в той же, если не большей, степени.

– Раненько он нынче, з-зараза, – посетовал Тод Моррисон. – И ведь, чем хотите, ручаюсь, привез только основные продукты: сахар, муку, смалец… ничего интересного, вроде, скажем, леденцов.

– И на том спасибо скажи, – урезонил его Норман Шайн.

– Спасибо? – Остановившись как вкопанный, Тод в изумлении уставился на него. – СПАСИБО?!

– А как же, – подтвердил Шайн. – Чем бы мы без них, скажи на милость, питались? Не пришли они к нам своих туч десять лет назад…

– Ну, – помрачнев, промычал Тод, – на самом деле мне просто не нравится, что заявляются они в такую рань… да и это по большому счету тоже, конечно, пустяк.

С этими словами он поднажал плечом на тяжелую крышку, венчавшую трап.

– Жуть как великодушно с твоей стороны, Тодди, – усмехнулся Шайн. – То-то небось благ-курьеры обрадуются, услышав об этаком всепрощении!

Сэм Риган выбрался на поверхность последним из троицы: бывать наверху он не любил и не скрывал этого ни от кого из соседей. Как бы там ни было, выгонять его из-под прочных, надежных сводов пинольского флюк-бункера не имел права никто: недаром же куча флюкеров, соседей по бункеру, предпочли остаться внизу, в собственных жилых отсеках, уверенные, что другие, откликнувшиеся на зов сирены, притащат что-нибудь и на их долю.

– Слепит-то как, – проворчал Тод, щурясь на солнце.

Корабль благ-курьера сверкал брюхом невысоко над землей, покачиваясь в сером небе, словно игрушка на тонкой трепетной паутинке.

«Хороший пилот, – оценил Тод, – умелый. Не суетится, правит спокойно, с ленцой».

Стоило помахать благ-курьеру рукой, тот снова на всю мощь врубил сирену, и Тоду, хочешь не хочешь, пришлось зажать уши ладонями.

«Ладно, не со зла же он, в шутку», – напомнил себе Тод, и тут благ-курьер, смилостивившись, выключил звук.

– Помаши ему, пускай сбрасывает, – сказал Норм Шайн. – Семафор у тебя.

– Сейчас, сейчас, – проворчал Тод и принялся старательно размахивать из стороны в сторону красным флагом на длинном древке, давным-давно присланным обитателями Марса специально для этой цели.

Выскользнувший из брюха корабля снаряд расправил стабилизаторы и спикировал вниз.

– Тьфу, пропасть, – с досадой буркнул Сэм Риган. – Точно, основные продукты, раз сброшены без парашюта…

Утратив весь интерес к посылке, он отвернулся и устремил взгляд вдаль.

«Как же убого нынче здесь, наверху», – оглядевшись, подумал Сэм.

Справа по-прежнему возвышался недостроенный дом, который кто-то начал было возводить неподалеку от бункера из досок да брусьев, добытых в развалинах Вальехо в десяти милях к северу. Затем строителя прикончили то ли дикие звери, то ли радиоактивная пыль, а его никому не пригодившийся труд так и остался гнить по соседству. Окинув дом взглядом, Сэм Риган отметил, что пыли на стенах с его последней вылазки наверх – может, с утра в четверг, может, в пятницу, со счета он малость сбился – скопилось необычайно много.

«Проклятая пыль, – мысленно выругался Сэм. – Камни, мусор и пыль… здорово же запылился наш мир с тех пор, как его перестали время от времени подметать! Может, займешься? – безмолвно предложил он марсианскому благ-курьеру, неторопливо кружившему в небе над головой. – Разве ваши технические возможности не безграничны? Явился бы как-нибудь утречком с громадной тряпкой – миллион миль в длину, миллион в ширину – протер пыль, чтобы наша планета заблестела безукоризненной новизной!»

Хотя тут, наверное, следовало бы сказать «безукоризненной стариной» – то есть будто в «преж-дни», как называют прошлое ребятишки…

«Точно, – подумалось Сэму. – Здорово вышло бы. Будете думать, чем бы еще нам помочь, попробуйте с пылью, а?»

Благ-курьер описал еще круг, высматривая надпись в пыли, сообщение от обитавших в бункере флюкеров.

«Взять бы да так и написать: „ПРИВЕЗИ МОКРУЮ ТРЯПКУ, ВЕРНИ НАС В ЦИВИЛИЗАЦИЮ“, – думал Сэм Риган. – Что скажешь, курьер-благодетель?»

Корабль благ-курьера устремился ввысь – вне всяких сомнений, домой, на Лунную Базу, а может быть, прямо на Марс.

Над проемом оставленного открытым люка флюк-бункера, которым все трое выбрались наверх, показалась еще голова, женская. Наружу, прикрывая голову от лучей ослепительно-серого солнца плотным капором, выглянула Джин Риган, жена Сэма.

– Что интересного? Чего новенького? – нахмурив брови, полюбопытствовала она.

– Боюсь, ничего, – отвечал Сэм.

Тем временем снаряд с благ-грузом достиг земли, и Сэм, увязая в пыли, двинулся к нему. От удара обшивка снаряда треснула вдоль, внутри поблескивали боками жестяные контейнеры. С виду – около пяти тысяч фунтов соли…

«Ну, это вполне можно оставить здесь, наверху, чтобы звери не вымерли с голоду, – в унынии подумал Сэм. – Однако как странно заботливы эти благ-курьеры! Который год исправно, без устали переправляют со своей планеты на Землю все жизненно необходимое… должно быть, думают, будто мы целыми днями только и делаем, что жрем. Бог мой, хранилища бункера набиты едой до отказа! А впрочем, наш бункер – одно из самых мелких убежищ общего пользования во всей Северной Калифорнии…»

– Эй! – окликнул его Шайн, склонившись над снарядом и заглянув в трещину. – Кажется, я вижу кое-что полезное.

Отыскав под ногами заржавленную стальную опору – когда-то, в преж-дни, такими укрепляли бетонные стены общественных зданий, – он ткнул ею в нутро снаряда, пробуждая к жизни запорный механизм. Приведенный в действие, механизм щелкнул, хвостовая половина снаряда отошла от носовой… и груз лавиной заскользил наземь.

– Похоже, вон в том ящике радиоприемники, – заметил Тод, задумчиво почесывая короткую темную бороду. – Транзисторы. Думаю, из них можно сделать что-нибудь новенькое для наших диорам.

– В моей радио уже есть, – разочарованно скривившись, проворчал Шайн.

– Ну, так сооруди из деталей приемника электронную самоуправляющуюся газонокосилку, – посоветовал Тод. – Такого-то у тебя точно нет!

Композицию-диораму, по сути – небольшой собственный мир, собранный Шайнами для Прелестницы Пат, он помнил прекрасно: оба семейства, Тод Моррисон с женой и чета Шайнов, много раз играли друг против друга, причем примерно на равных.

– Чур, транзисторы мне! У меня есть куда их приспособить, – поспешил вклиниться в разговор Сэм Риган.

Его диораме недоставало агрегата, автоматически открывающего ворота гаража, имевшегося и у Тода, и у Шайна, а следовательно, Сэм изрядно отставал от обоих.

– Ладно, за дело, – согласился Шайн. – Провизию оставим здесь, а вниз утащим только приемники. Кому продукты нужны, пусть сами поднимутся и заберут… пока их со-кошки не опередили.

Кивнув, его спутники принялись перетаскивать поближе к люку флюк-бункера полезные грузы, доставленные в брюхе снаряда. Полезным они полагали все, что могло пригодиться для самого ценного в жизни каждого – для затейливых диорам, мирков Прелестницы Пат.

Усевшись по-турецки над точильным камнем, десятилетний, обремененный множеством насущных забот Тимоти Шайн неторопливо, умело затачивал нож. Тем временем в дальнем углу отсека мать с отцом, не давая ему покоя, шумно ссорились с мистером и миссис Моррисон. Снова играли в свою Прелестницу Пат. Как всегда.

«Когда же они наконец наиграются в свою дурацкую игру, хотя бы на сегодня? – гадал Тимоти. – Наверное, опять не угомонятся до позднего вечера».

Сам он не находил в этой игре решительно ничего интересного, но родители резались в нее каждый день. Не только его родители, все взрослые вообще. Другие ребята – даже ребята из других флюк-бункеров – рассказывали, что их родители тоже играют в Прелестницу Пат целыми днями, а случается, и по ночам.

– Прелестница Пат, – во весь голос объявила мать Тимоти, – идет в магазин за продуктами. Над входом один из тех электронных глаз, фотоэлементов, отворяющих дверь. Глядите.

Пауза.

– Вот, видите: дверь перед ней отворилась, и Прелестница Пат входит внутрь.

– Прихватив тележку, – добавил, поддерживая жену, отец Тимоти.

– Какую еще тележку? – запротестовала миссис Моррисон. – Нет там никаких тележек. Она просто отдает бакалейщику список, а тот отпускает ей все, что там указано.

– Такой порядок только в маленьких магазинчиках на углу, – пояснила мать Тимоти, – а тут у нас супермаркет, это же по дверям с электронным глазом любому ясно.

– А я точно помню: двери с электронным глазом были во всех бакалейных магазинах, – упрямо заявила миссис Моррисон.

В спор, соглашаясь с ней, вклинился ее муж. Голоса игроков зазвучали громче, злее. Опять ссора. Как всегда.

Супермаркет… что за штука такая?

«А-а, ну вас всех… хлюздаперу[5] под хвост», – подумал Тимоти, пустив в ход самое крепкое из выражений, известных ему и его друзьям.

Испробовав остроту лезвия – нож он себе сделал сам, от начала и до конца, даже клинок сам выточил из увесистой стальной сковородки, – Тимоти резко вскочил на ноги. Полминуты спустя он бесшумно выскользнул в коридор, одним рывком с места добежал до двери в жилой отсек Чемберленов и постучался – особым условным стуком.

На стук откликнулся Фред, тоже мальчишка десяти лет от роду.

– Привет. Ну как, готов? Ага, вижу, нож свой закончил. На какую дичь теперь пойдем?

– Только не на со-кошек, – ответил Тимоти. – Получше что-нибудь поищем. Надоели мне эти со-кошки. Слишком горькие на вкус.

– А родители твои что? Опять играют в Прелестницу Пат?

– Ага.

– Мои мамка с папкой тоже, – сообщил Фред. – Сколько времени, как ушли с Бентли играть, и до сих пор не вернулись.

Во взгляде, искоса брошенном другом на Тимоти, чувствовалось знакомое безмолвное недовольство родителями. Пожалуй, ни тот ни другой нисколько бы не удивился, узнав, что эта проклятая забава охватила весь мир.

– Что твои родители в ней такого нашли? – спросил Тимоти.

– То же самое, что и твои, – пожав плечами, ответил Фред.

– Так, а… что? – на секунду замявшись, уточнил Тимоти. – Я вот понятия не имею, потому и спросил. Может, ты знаешь?

– Все дело в… А-а, лучше их самих и спроси, – осекшись, проворчал Фред. – Пошли скорее наверх, на охоту, – с азартным блеском в глазах добавил он. – Посмотрим, что за добыча нам попадется сегодня!

Вскоре они поднялись наверх, откинули крышку люка, укрылись среди пыльных валунов и принялись оглядывать окрестности. Сердце Тимоти застучало вдвое чаще обычного. В первые минуты снаружи, при виде бескрайних просторов, его всякий раз охватывал особый, ни с чем не сравнимый трепет. Мир наверху никогда не оставался одним и тем же: к примеру, сегодня серая пыль сделалась куда гуще, темнее, а оттого загадочней прежнего.

Повсюду вокруг, под множеством слоев пыли, валялись посылки, сброшенные со спасательных кораблей, да так и оставленные гнить, ржаветь безо всякого толку. Никому не понадобившиеся. Среди них Тимоти углядел и новый снаряд, доставленный благ-курьером сегодня, с утра. Почти весь груз снова остался нетронутым: большая часть доставленного взрослым не пригодилась. Как всегда.

– Гляди, – негромко шепнул ему Фред.

Возле снаряда крутилась, принюхивалась, приглядывалась к бесхозному грузу пара со-кошек – то ли собак, то ли кошек, этого точно не знал никто, мутировавших под действием радиации.

– Нам они ни к чему, – ответил Тимоти.

– Вон та – ничего себе, жирная, – с вожделением прошептал Фред.

Однако нож принадлежал Тимоти – у Фреда имелась только бечевка со стальным прутком на конце, вроде индейской гуделки. Птицу либо зверька помельче такой штуковиной издали подбить еще можно, однако со-кошку весом фунтов пятнадцать-двадцать, а то и больше даже не оцарапаешь.

Высоко в небе показалось темное пятнышко, с немыслимой скоростью мчащееся вдаль, и Тимоти с первого взгляда узнал в нем корабль благ-курьера, направлявшийся к другому флюк-бункеру с очередной партией всевозможных припасов.

«Ишь, постоянно при деле, – с усмешкой подумал он. – Благ-курьеры на месте небось не сидят, целыми днями летают то туда, то сюда, без остановки, а если вдруг прекратят, взрослые наверняка скоро вымрут. Конечно, от них не очень-то много проку, но жалко: родители как-никак…»

– Помаши ему, – осклабившись, предложил Фред. – Может, сбросит нам что-нибудь.

Переглянувшись, мальчишки залились безудержным смехом.

– Ага, конечно, – откликнулся Тимоти. – Так, чего же мне не хватает-то, а?

При мысли о том, что кому-то из них может чего-нибудь не хватать, оба снова расхохотались. Сейчас им двоим принадлежало все, что только есть наверху, до самого горизонта и даже дальше… можно сказать, целый мир, богатство на зависть любому из благ-курьеров!

– Как думаешь, благ-курьеры в курсе, что наши родители играют в Прелестницу Пат, а из того, что они сбрасывают, мастерят для нее мебель и все такое? – спросил Фред. – Спорим, они про эту дурацкую куклу – ни сном ни духом? Ведь если б заметили, пронюхали, то-то небось разобиделись бы!

– Уж это точно, – согласился Тимоти, многозначительно взглянув Фреду в глаза. – Так разобиделись бы, что, наверное, прекратили бы нам добро всякое сбрасывать.

– Э, нет, это ты брось, – запротестовал Фред. – Не надо родителей им выдавать, а то твой папаша тебя снова отлупит, да и меня за компанию.

Пусть даже так, мысль показалась Тимоти интересной. Подумать только, как удивятся, а затем разозлятся марсианские благ-курьеры! Занятно было бы поглядеть, полюбоваться возмущением восьмилапых марсианских созданий с безграничной любовью к ближнему в бородавчатых тушах, головоногих существ вроде одностворчатых моллюсков, добровольно взваливших на себя дело помощи угасающим остаткам человеческой расы… и что получивших в ответ? Их помощь либо пропадает впустую, либо тратится на совершенно бессмысленные, бесцельные идиотские игры с Прелестницей Пат – с куклой, по которой сходят с ума все взрослые до единого!

Вот только сообщить им об этом представлялось делом очень и очень нелегким: люди и благ-курьеры почти не общались между собой. Слишком уж оказались разными, непохожими. Поступком, действием – так еще можно было что-либо передать, но со словами и, главное, символами дела обстояли гораздо хуже. Вдобавок…

Из-за угла недостроенного дома по правую руку выпрыгнул, поскакал куда-то громадный кролик коричневой масти. Тимоти тут же выхватил нож.

– Ого! – в восторге выдохнул он. – Пошли!

С этим он, скрежеща сапогами о щебень, бросился следом за кроликом. Фред, тоже сорвавшийся с места, пристроился чуть позади. Расстояние, отделявшее мальчишек от кролика, сокращалось с каждой секундой: что-что, а быстрый бег благодаря постоянным упражнениям давался обоим легко.

– Бросай нож! – пропыхтел Фред.

Резко затормозив, Тимоти вскинул правую руку, перевел дух, прицелился и метнул в кролика прекрасно заточенный, увесистый нож – самое ценное свое имущество, сделанное собственными руками.

Клинок вошел кролику точно в загривок. Споткнувшись, он кувыркнулся через голову, проехался вперед на спине и замер, подняв в воздух целую тучу пыли.

– Спорим, мы за него не меньше доллара выручим?! – заскакав от восторга, воскликнул Фред. – Одна шкурка чего стоит! Спорим, нам даже за эту проклятую шкурку отвалят верных пятьдесят центов?

Мальчишки поспешили к убитому кролику, пока на их добычу не спикировал с неба какой-нибудь краснохвостый сарыч или дневная сова.

Не без труда нагнувшись, Норман Шайн подобрал свою куклу, Прелестницу Пат.

– Я – все, – мрачно объявил он. – Не хочу играть больше.

– Но мы же довели Прелестницу Пат до самого центра города! – изрядно расстроившись, запротестовала его жена. – И по всем правилам припарковали ее фордовский родстер с жестким верхом, и дайм в счетчик бросили, и по магазинам она прошлась, а сейчас сидит в приемной у психоаналитика, читает «Форчун»… Мы на голову впереди Моррисонов, Норм! С чего тебе вдруг расхотелось играть?

– Так ведь с тобой ни о чем не столкуешься! – буркнул Норман. – Вот ты говоришь, аналитики брали по двадцать долларов в час, а я ясно помню, что такса у них была – от силы десятка. Двадцать долларов в час… где же такое видано? Твое упрямство ставит нас в невыгодное положение, а чего ради? Даже Моррисоны согласны, что час стоил всего десятку, верно я говорю? – воззвал он к мистеру и миссис Моррисон, устроившимся на корточках по ту сторону общей диорамы, объединившей мирки Прелестниц Пат обеих семейств.

– Ты навещал психоаналитиков чаще меня, – подала голос, обращаясь к мужу, Хелен Моррисон. – Они точно брали всего по десятке в час?

– Ну, я-то больше на групповую терапию ходил, – уточнил Тод, – в университетскую клинику психогигиены, в Беркли. Там плату брали с каждого по способности… а Прелестница Пат как-никак наблюдается у частного аналитика.

– Придется спросить у кого-то еще, – подытожила Хелен, повернувшись к Норману Шайну, – а до тех пор остается только отложить партию.

В ее взгляде чувствовался нешуточный, граничащий с возмущением упрек: ведь это из-за него, из-за его неуступчивости по поводу мелочей, все четверо вынуждены прервать игру на целых полдня, до самого вечера!

– Диораму оставим как есть, разбирать не будем? – спросила Фрэн Шайн. – Наверное, ни к чему, может, вечером, после ужина удастся продолжить.

Норман Шайн оглядел диораму, сооруженную общими усилиями двух семейств – шикарные магазины, прекрасно освещенные улицы, автомобили новейших моделей, сверкающие хромировкой возле обочин, а главное, роскошный террасированный особняк, где жила и принимала в гостях своего поклонника, Леонарда, сама Прелестница Пат. Именно о таком доме Норман мечтал, тосковал всю жизнь – недаром он служил сердцем всей диорамы, всех диорам Прелестницы Пат до одной, как бы ни отличались они во всех прочих деталях.

Вот, например, гардероб Прелестницы Пат – вон там, в одежном шкафу во всю стену спальни. Брючки-капри, мини-шорты белого хлопка, купальник-бикини в горошек, пушистые свитера… и здесь же, в спальне, высококлассная стереосистема с коллекцией долгоиграющих грампластинок…

Подумать только: точно таким же образом когда-то, в преж-дни, жилось каждому! Свою коллекцию долгоиграющих грампластинок Норм Шайн помнил по сей день, и одевался некогда почти так же шикарно, как парень Прелестницы Пат, Леонард. Кашемировые пиджаки, костюмы из твида, итальянские тенниски, туфли английской работы… Спортивный «Ягуар X-KE», как у Леонарда, он, правда, так и не приобрел, однако на службу его исправно возил и прекрасный старый «Мерседес-Бенц» 1963 года…

«В те времена, – подумал Норм Шайн, – мы жили, как сейчас живут Прелестница Пат с Леонардом!»

Да, так оно и было, вне всяких сомнений.

– А помнишь наш приемник, «Дженерал электрик» с будильником? – спросил он жену, указав на точно такой же приемник у изголовья кровати Прелестницы Пат. – Помнишь, как он будил нас по утрам классической музыкой той УКВ-станции, «КСФР»? Программа называлась «Вольфгангеры»… ежедневная, с шести до девяти утра…

– Помню, – серьезно, без тени улыбки кивнув, подтвердила Фрэн. – И ты обычно вставал первым. Я понимала, что надо, надо подняться, сварить тебе кофе, поджарить глазунью с беконом, но так приятно было поваляться под одеялом еще полчасика, пока не проснутся детишки!

– «Пока не проснутся»… черта с два: они раньше нас с тобой поднимались, – возразил Норм. – Разве не помнишь? Сидели у себя, «Трех балбесов» смотрели по телевизору до восьми. Потом я вставал, готовил для них овсянку и отправлялся на службу – в «Ампекс», в Редвуд-Сити.

– О да, – согласилась Фрэн. – Кстати, о телевизоре…

Телевизора у их Прелестницы Пат не было: неделю назад Шайны проиграли его Риганам, а смастерить взамен новый, в достаточной мере похожий на настоящий, Норм еще не успел. Поэтому за игрой им приходилось делать вид, будто телевизор «отвезен в мастерскую»: надо же как-нибудь объяснить, почему их Прелестница Пат вынуждена обходиться без одной из главных, обязательных принадлежностей каждого дома!

«Эта игра… все равно что возвращение к прошлой жизни, в довоенные времена, – подумалось Норму. – Наверное, поэтому мы ею и увлечены».

При этой мысли ему сделалось совестно, но ненадолго: угрызения совести почти сразу сменились неодолимым желанием поиграть хоть немного еще.

– Давайте не будем прерываться, – неожиданно для себя самого сказал он. – Согласен: пускай психоаналитик запросит с Прелестницы Пат двадцать долларов. О'кей?

– О'кей, – хором откликнулись Моррисоны, и все четверо, вновь опустившись на корточки, вернулись к игре.

Тод Моррисон, взяв в руки свою Прелестницу Пат, оглядел ее, пригладил светлые локоны – их кукла была блондинкой, не брюнеткой, как кукла Шайнов, – ковырнул ногтем кнопочную застежку юбки.

– Ты что это делаешь? – строго осведомилась его жена.

– Юбка у нее замечательная, – ответил Тод. – Здорово у тебя с шитьем получается.

– А ты когда-нибудь, в преж-дни, водил знакомство с девчонками вроде Прелестницы Пат? – поинтересовался Норм.

– Нет, – мрачно признался Тод Моррисон, – не сложилось… а жалко. Видел похожих на Прелестницу Пат, особенно во время Корейской войны, когда жил в Лос-Анджелесе, нередко, но познакомится хоть с одной лично не смог. Ну, и певиц этих сногсшибательных наподобие Пегги Ли и Джули Лондон, конечно, видел… вот они на Прелестницу Пат походили, как две капли воды.

– Не отвлекайся, – рыкнула Фрэн. – Твой ход.

Норм, не прекословя, раскрутил волчок.

– Одиннадцать. Мой Леонард выходит из мастерской, где ремонтируют спортивные авто, и отправляется на гоночную трассу, – объявил он, передвинув куклу-Леонарда вперед.

– Кстати, – задумчиво проговорил Тод Моррисон, – на днях, поднявшись наверх за скоропортящимися продуктами, сброшенными благ-курьером, встретил я Билла Фернера, и он рассказал мне кое-что интересное. Оказывается, ему повезло познакомиться с флюкером из флюк-бункера под развалинами Окленда. И знаете, во что там, в оклендском бункере, играют?

– Во что же? – заинтересовалась Хелен.

– Вовсе не в Прелестницу Пат. О Прелестнице Пат оклендцы слыхом не слыхивали. У них в ходу своя, совершенно другая кукла, – наморщив лоб, сообщил Тод. – Билл говорит, тот оклендский флюкер называл ее Компанейской Конни. Слышали вы о такой?

– Кукла по имени Компанейская Конни, – оценивающе протянула Фрэн. – Странное имя. Интересно, как она должна выглядеть… Поклонник у нее есть?

– Еще бы, – подтвердил Тод. – Есть, а зовут его Полом. Конни и Пол… Знаете, надо бы как-нибудь на досуге сходить в оклендский флюк-бункер и посмотреть, каковы из себя их Конни и Пол, как живут… Может, сумеем разузнать что-нибудь новенькое, подглядеть, чем бы еще наши диорамы дополнить.

– А может, и сами сыграть в них попробуем, – добавил Норм.

– Сыграть? – Фрэн призадумалась. – А можно ли играть в Компанейскую Конни Прелестницей Пат? Получится ли? Как, интересно знать, такая игра будет выглядеть?

На это ни у кого из остальных ответа, конечно же, не нашлось.

– Откуда взялось это словечко, «флюкер»? – заговорил Фред, помогая Тимоти свежевать кролика. – На редкость мерзкое слово… как только у взрослых язык поворачивается себя самих флюкерами называть?

– Флюкер – значит, тот, кто в термоядерной войне уцелел, – объяснил Тимоти. – Благодаря флюк… флюктуации судьбы, понимаешь? Потому что под водородными бомбами погибли почти все: раньше-то людей на свете было – не сосчитать. Тыщи и тыщи.

– А «флюктуация»-то что такое? Вот ты говоришь: флюктуация судьбы…

– Флюктуация… это когда судьба решила тебя пощадить, – ответил Тимоти.

Больше ему сказать было нечего: на этом его познания о флюктуациях и заканчивались.

– Но мы-то с тобой, выходит, никакие не флюкеры, – рассудил Фред. – Нас во время войны даже на свете не было: мы родились уже после.

– Угу, – подтвердил Тимоти.

– А потому, кто обзовет меня флюкером, сразу в глаз гуделкой схлопочет, – подытожил Фред.

– И «благ-курьер» – тоже слово выдуманное, – продолжил Тимоти. – Выдуманное в те времена, когда людям, терпящим бедствие, везли всякое добро реактивными самолетами и кораблями. А грузы назывались «благотворительной помощью», потому что присылали их бесплатно. Из добрых побуждений.

– Это я сам знаю, – проворчал Фред. – Я про благ-курьеров не спрашивал.

– Ну а мне все равно вспомнилось, – парировал Тимоти, оставив последнее слово за собой, и оба продолжили свежевать добытого кролика.

– Сэм, ты когда-нибудь слышал о кукле по имени Компанейская Конни? – исподволь оглядев длинный, грубо сколоченный дощатый стол и убедившись, что другие семейства не подслушают разговора, спросила Джин Риган мужа. – Хелен Моррисон слышала о такой от Тода, а Тод, кажется, от Билла Фернера, так что… похоже на правду.

– Что похоже на правду? – не понял Сэм.

– Что в оклендском флюк-бункере знать не знают о Прелестнице Пат: у них в ходу Компанейская Конни… и, кажется, та самая пустота, скука, то и дело одолевающая всех нас… может, мы, поглядев на Компанейскую Конни, на ее жизнь, поймем, чем бы еще дополнить нашу диораму, чтобы… – Запнувшись, Джин призадумалась. – Чтобы нашей Прелестнице Пат жилось разнообразнее. Ярче.

– По-моему, имя не очень, – заметил Сэм Риган. – Компанейская Конни… дешевкой какой-то отдает.

С этими словами он отправил в рот ложку пресной, безвкусной каши из разварной крупы.

«Да уж, – мрачно жуя, подумал он, – Компанейская Конни наверняка такой размазней не питается. Компанейская Конни наверняка ест только чизбургеры с полным набором приправ в авторесторанчиках высшего класса, не выходя из машины…»

– Как думаешь: может, сходим туда? – предложила Джин.

– В оклендский флюк-бункер?! – не веря собственным ушам, переспросил Сэм. – Это ж пятнадцать миль ходу, вдвое дальше, чем до бункера Беркли!

– Но ведь дело-то важное! – упрямо возразила Джин. – К тому же Билл говорит, что флюкер из Окленда в поисках каких-то радиодеталей или электроники дошел сюда… а если дошел он, значит, дойдем и мы. Наденем пылезащитные комбинезоны, которые нам сбрасывают благ-курьеры, и дойдем, я уверена.

Тут подал голос малыш Тимоти Шайн, сидевший рядом с родителями и внимательно слушавший их разговор:

– Миссис Риган, мы с Фредом Чемберленом можем туда сходить, но не задаром. Что скажешь? – спросил он, пихнув локтем сидевшего по соседству Фреда. – Сходим… ну, скажем, за пять долларов?

– Да, миссис Риган, – серьезно, без тени улыбки подтвердил Фред, – добыть вам куклу по имени Компанейская Конни мы, пожалуй, возьмемся. За пять долларов… каждому.

– Ничего себе! – едва не задохнувшись от возмущения, воскликнула Джин Риган.

На том разговор и закончился.

Однако вечером, после ужина, в своем отсеке, оставшись наедине с Сэмом, Джин снова заговорила о Компанейской Конни.

– Сэм, я должна взглянуть на нее! – выпалила она.

Сэм как раз влез в оцинкованную лохань принять еженедельную ванну, так что деваться ему было некуда.

– Уж если мы о ней знаем, нужно хотя бы сыграть с кем-нибудь из оклендского флюк-бункера! Это-то нам по силам? Прошу тебя! – взмолилась Джин, крепко сцепив пальцы под подбородком и беспокойно зашагав взад-вперед, из угла в угол тесной клетушки. – Может, у Компанейской Конни найдется станция «Стандард Ойл», и аэровокзал с посадочной полосой для реактивных лайнеров, и цветной телевизор, и французский ресторан, где подают улиток по-бургундски, совсем как тот, где мы с тобой ужинали в честь свадьбы… мне очень, очень нужно взглянуть на ее диораму!

– Даже не знаю, – неуверенно промямлил Сэм. – Эта Компанейская Конни… понимаешь, что-то меня в ней настораживает.

– Да что в ней настораживать-то может?

– Не знаю, – отрезал он. – Настораживает, и все тут.

– Наверное, ты просто понимаешь, что ее диорама куда лучше нашей и сама она куда лучше Прелестницы Пат, – горько вздохнула Джин.

– Может, так все и есть, – проворчал Сэм.

– Но если ты не раскачаешься, не попробуешь выйти на связь с оклендским флюк-бункером, тебя непременно опередят те, кто смелее, амбициознее. Например, Норман Шайн. Он-то уж точно не так боязлив.

Сэм, не ответив ни слова, продолжил мытье. Руки его тряслись мелкой дрожью.

Не так давно очередной благ-курьер сбросил невдалеке от бункера снаряд с какими-то хитроумными агрегатами вроде электромеханических счетных машинок. Недели три счетные машинки, если это действительно были они, так и валялись в пыли без дела, но с утра Норману Шайну пришло в голову, к чему можно их приспособить – если не все, то хотя бы одну. Выпотрошив механизм, он отобрал самые мелкие шестерни и принялся собирать из них измельчитель мусора для кухни Прелестницы Пат.

Склонившись над моделистским верстачком, разложив перед собой набор особых крохотных инструментов, придуманных и сработанных обитателями флюк-бункера специально ради изготовления новых и новых деталей для мирков Прелестницы Пат, он с головой погрузился в работу. Настолько, что далеко не сразу заметил подошедшую вплотную, остановившуюся прямо за спиной Фрэн.

– Не сопи в затылок. На нервы действует, – буркнул Норм, подцепив щипчиками миниатюрное зубчатое колесо.

– Послушай, – заговорила Фрэн, выложив на верстак один из транзисторных радиоприемников, доставленных благ-курьером только вчера. – Есть идея. Тебя эта вещица ни на какие мысли не наводит?

– Наводит. Дистанционное отворение ворот гаража на очереди, – раздраженно откликнулся Норм и продолжил работу, умело сооружая из миниатюрных деталек измельчитель мусора под мойку для посуды на кухне Прелестницы Пат.

Такая тонкая работа требовала полной сосредоточенности.

– А вот мне она подсказывает, что где-то у нас, на Земле, наверняка есть радиостанции, передатчики, иначе благ-курьеры не возили бы нам приемники.

– И что с того? – безо всякого интереса пробормотал Норм.

– Передатчик может найтись у нашего мэра, – подсказала Фрэн. – Прямо под боком, здесь, в бункере. Если так, с Оклендом можно связаться прямо отсюда. Пускай их представители встретятся с нами на полпути… скажем, у берклийского флюк-бункера. Там можно и сыграть. И тащиться в такую даль, за пятнадцать миль, ни к чему.

Норман, прервав работу, отложил щипчики.

– Пожалуй, ты абсолютно права, – задумчиво проговорил он.

Но если у мэра бункера, Хукера Глиба, действительно есть радиопередатчик, позволит ли мэр им воспользоваться? А если позволит, то…

– Попробовать-то можно, – поторопила его Фрэн. – Попытка, как говорится, не пытка.

– О'кей, – согласился Норм, поднимаясь из-за моделистского верстака.

Невысокий, продувного вида человечек в армейском мундире, мэр пинольского флюк-бункера безмолвно выслушал Норма Шайна до конца и понимающе, с хитрецой улыбнулся.

– Разумеется, рация у меня есть. Уже десять лет как. Пятьдесят ватт на выходе. Но для чего тебе вдруг потребовалась связь с оклендским флюк-бункером?

– А это уж мое дело, – не спеша раскрывать карты, ответил Норм.

– Ладно, – согласился Хукер Глиб, задумчиво подняв взгляд к потолку, – пользуйся. С тебя пятнадцать долларов.

Пораженный таким коварным поворотом, Норм вскинул голову, поднял брови. Боже правый, это же все их с женой сбережения, и все они, до единой бумажки, необходимы для игры в Прелестницу Пат! Деньги… в них ведь и заключен весь смысл игры: без денег не определить выигравшего и проигравшего!

– Не многовато ли? – возразил он вслух.

– Ну, пускай десять, – пожав плечами, уступил мэр.

После долгого торга оба сошлись на шести долларах плюс монетка в пятьдесят центов.

– Устанавливать связь буду я: ты все равно не умеешь, – решил Хукер Глиб и принялся накручивать ручку на боковой панели питавшего рацию генератора. – Дело это небыстрое. Свяжусь с ними – дам тебе знать… но деньги вперед!

С величайшей неохотой вложив деньги в протянутую мэром ладонь, Норм отправился восвояси.

Выйти на связь с Оклендом Хукеру удалось только вечером. Изрядно гордый успехом, лучащийся самодовольством, мэр явился в жилой отсек Шайнов посреди ужина.

– Все готово, – объявил он. – Кстати, ты в курсе, что на месте Окленда не один, а целых девять флюк-бункеров? Я вот не знал. Тебе который нужен? Я достучался до какого-то, с позывным «Красная Ваниль»… а вообще народец там, как на подбор, несговорчивый, себе на уме. Насилу хоть от кого-то ответа добился.

Разом забыв о недоеденном ужине, Норм со всех ног поспешил в отсек мэра. Хукер, пыхтя, отдуваясь, засеменил следом.

И вправду, рация работала: в динамике приемника вовсю трещали помехи. Неуклюже, с опаской подсев к микрофону, Норм оглянулся на Хукера Глиба.

– Просто вот сюда говорить? – спросил он.

– Да. Просто скажи: «Говорит пинольский флюк-бункер. Прием». Повтори пару раз, а как только ответят, излагай суть дела.

Склонившись над передатчиком, мэр принялся с важной миной подкручивать ручки настроек.

– Говорит пинольский флюк-бункер. Прием, – громко сказал Норм в микрофон.

Ответ не заставил себя ждать.

– Красная Ваниль-три на связи, – отчетливо раздалось из динамика.

Голос откликнувшегося звучал холодно, жестко, поражал отчуждением… да, очевидно, насчет несговорчивости оклендцев Хукер не врал.

– Скажите, есть у вас, там, где вы находитесь, Компанейская Конни?

– Есть, – подтвердил флюкер из Окленда.

– Тогда я вызываю вас на состязание, – объявил Норм, чувствуя, как натянулись, как пульсируют от волнения жилы в горле. – У нас здесь играют в Прелестницу Пат, и мы готовы сыграть Прелестницей Пат против Компанейской Конни. Где можем встретиться?

– Прелестница Пат, стало быть, – повторил за ним оклендский флюкер. – Как же, слыхал, слыхал… Что ставить думаете?

– Среди своих мы обычно играем на бумажные деньги, – признался Норм и тут же устыдился явного убожества ответа.

– Бумажных денег у нас – хоть отбавляй, – резко, язвительно сообщил оклендский флюкер. – Ими никого не заинтересуешь. Еще предложения?

– Даже не знаю…

Вести разговор с тем, кого не видишь, оказалось неожиданно тяжело: к подобному Норм не привык.

«Разговаривать нужно лицом к лицу, глядя в глаза», – раздраженно подумал он. Происходящее казалось все более противоестественным.

– Давайте встретимся на полпути и все обсудим в подробностях, – предложил он. – К примеру, у берклийского флюк-бункера… как вам такой вариант?

– Далековато, – ответил флюкер из Окленда. – Вы что же, предлагаете весь мир Компанейской Конни туда тащить? Тяжеловат он для этого, да и в дороге с ним всякое может случиться.

– Нет, пока я предлагаю просто встретиться, ставки и правила обстоятельно обсудить, – уточнил Норм.

– Что ж, это, наверное, можно, – не без колебаний решил оклендский флюкер, – но зарубите себе на носу: для нас наша кукла, Компанейская Конни, – дело чертовски серьезное, так что подготовьтесь к переговорам как следует.

– Подготовимся, не сомневайтесь, – заверил его Норм.

Между тем мэр Хукер Глиб, все это время накручивавший ручку генератора, изрядно вспотел, побагровел от натуги и наконец зло замахал Норму рукой: закругляйся, мол, кончай треп!

– Значит, возле берклийского флюк-бункера, – подытожил Норм. – Через три дня. И присылайте лучшего игрока, хозяина самой большой, самой достоверной диорамы. Знайте: каждый из наших миров, миров Прелестницы Пат, – произведение искусства.

– Вот поглядим на них, тогда и оценим, – хмыкнул оклендский флюкер. – У нас как-никак для строительства диорам имеются и столяры, и электрики, и лепщики-штукатуры, а из ваших, держу пари, ремеслам никто не обучен.

– Глядите, не просчитайтесь. Не такие уж мы неумехи, как вам хотелось бы думать, – запальчиво возразил Норм и отложил микрофон. – Мы их побьем, – сказал он Хукеру Глибу, тут же бросившему рукоять. – Вот погоди, посмотрят они на измельчитель мусора, который я как раз сейчас своей Прелестнице Пат мастерю! Ты, кстати, знаешь, что раньше, в преж-дни, некоторые – то есть живые, настоящие люди – обходились мойками без измельчителей мусора в стоке?

– Знаю, и не хуже тебя, – брюзгливо отрезал Хукер. – Послушай-ка, я за такие деньги не подряжался целых полчаса эту штуку крутить. По-моему, ты меня облапошил: вон долго как говорил.

Взгляд мэра исполнился такой неприязни, что Норму стало не по себе: как-никак мэр бункера согласно закону имел право выдворить, выставить за порог любого флюкера, кого только ни пожелает.

– Хочешь, бери в придачу уличный ящик пожарной сигнализации, – предложил Норм. – Только на днях закончил. В моей диораме он стоит на углу квартала, где живет сердечный друг Прелестницы Пат, Леонард.

– Ладно, сойдет, – поспешил согласиться Хукер. Неприязнь в его взгляде исчезла как не бывало, сменившись алчным нетерпением. – Пойдем, Норм, покажешь. Наверняка и в мою диораму прекрасно впишется: ящика пожарной сигнализации мне как раз не хватало, чтобы завершить первый квартал, где я почтовый ящик повесил. Спасибо тебе!

– Не за что, – философски вздохнув, откликнулся Норм.

Из двухдневного похода к берклийскому флюк-бункеру он возвратился с таким мрачным видом, что жена его сразу же поняла: переговоры с оклендцами прошли не лучшим образом.

Тем утром очередной благ-курьер сбросил возле убежища картонки какого-то синтетического напитка наподобие чая. Вручив Норману чашку, Фрэн приготовилась слушать, что же произошло там, в восьми милях к югу.

– Торговались отчаянно, – сообщил Норм, устало усевшись на край семейной, общей с женой и сыном, кровати. – Деньги им не нужны, припасы, ясное дело, тоже… припасами эти проклятые благ-курьеры исправно снабжают всех.

– Тогда что же им нужно?

– Сама Прелестница Пат, – ответил Норм и погрузился в молчание.

– Боже правый! – в ужасе ахнула Фрэн.

– Но, выиграв, мы выиграем Компанейскую Конни, – подчеркнул Норм.

– А диорамы? С диорамами как?

– Диорамы остаются владельцам. На кону только Прелестница Пат – ни о Леонарде, ни о чем другом разговора нет.

– Но как же мы будем жить, оставшись без Прелестницы Пат? – возразила Фрэн.

– Новую сделаю, – пояснил Норм. – Со временем. Термопластика и искусственных волос на складах еще куча. Разных красок у меня тоже хватает. Возни, конечно, минимум на месяц, но ничего сложного. Конечно, я не горю желанием снова браться за это дело, однако… – В глазах его заплясали искорки. – Подумай не о худшем, о лучшем исходе! Представь: мы с тобой выиграем Компанейскую Конни! По-моему, шансы неплохи: делегат их, конечно, хваток и, как выразился Хукер, «себе на уме»… но флюкер из него, я бы сказал, неважнецкий. С удачей он не в ладах, понимаешь?

Действительно, везения игра требовала нешуточного: очень уж многое в ней зависело от прихоти своенравного, непредсказуемого волчка.

– Нехорошо это как-то – Прелестницу Пат на кон ставить… но раз уж ты слово дал, я согласна, – с вымученной улыбкой объявила Фрэн. – А если ты выиграешь Компанейскую Конни… как знать? Возможно, когда Хукер умрет, тебя даже выберут в мэры! Подумать только: выиграть чью-то куклу… не деньги, не партию – куклу!

– Выиграть мне под силу, – без тени улыбки заверил ее Норм. – С везением у меня порядок.

Да, тут он нисколько не кривил душой. Он и сейчас чувствовал за собою удачу, улыбнувшуюся ему во время термоядерной войны и с тех самых пор вот уже десять лет уберегавшую его от гибели.

«Удача – она либо есть, либо нет, – подумалось Норму. – У меня есть, это точно».

– Может, попросим Хукера созвать общее собрание? – предложила его жена. – Пусть выберут лучшего в бункере игрока и отправят на состязание… чтобы уж точно выиграть.

– Послушай, – категорически отрезал Норм, – лучший игрок – это я. Мне и играть против оклендских. Вернее сказать, нам с тобой. Сыгрались мы превосходно, дробить команду ни к чему. Вдобавок тащить диораму Прелестницы Пат все равно придется по меньшей мере вдвоем.

По прикидкам Норма, их диорама весила никак не меньше шестидесяти фунтов.

Самому ему собственный план казался вполне рабочим, однако, рассказав о нем другим жителям пинольского флюк-бункера, Норм тут же столкнулся с множеством возражений. В яростных спорах прошел весь следующий день.

– Вдвоем вам диораму в такую даль не дотащить ни за что, – с возмущением возразил Сэм Риган. – Либо возьмите с собой еще хоть пару человек, либо везите диораму на чем-нибудь… вроде тележки из супермаркета.

– И где я ее возьму? – огрызнулся Норм.

– Думаю, приспособить что-нибудь можно. Я лично тебе всем, чем сумею, помочь готов, – объявил Сэм, от души хлопнув его по спине. – Сам бы с вами пошел, но, как говорил жене, настораживает меня вся эта идея… а вашей с Фрэн храбростью остается только восхищаться. Такой поход затеяли! Жаль, мне духу не хватает, – заметно приуныв, признался он.

Поразмыслив, Норм остановил выбор на тачке. Тачку они с Фрэн смогут толкать по очереди, а на себе ни ей, ни ему не придется нести ничего, кроме воды, провизии и, конечно, ножей, чтоб отбиваться в пути от со-кошек.

Пока оба бережно укладывали в тачку детали диорамы, к родителям с горящими глазами подбежал сынишка Норма Шайна, Тимоти.

– Пап, возьми и меня! – взмолился он. – Всего пятьдесят центов, и я пойду с вами – за проводника, за разведчика и еще с добычей пищи в пути помогу!

– Сами прекрасно дойдем, – отрезал Норм. – А ты сиди дома, в бункере: не хватало нам о тебе волноваться!

На самом деле ему просто ужас как не хотелось, чтоб сын тащился за ними в такой важный, ответственный поход: сама мысль об этом казалась чем-то сродни святотатству.

– Поцелуй нас на прощанье, – с улыбкой бросила Тимоти Фрэн и тут же вновь устремила взгляд на детали диорамы в кузове тачки. – Надеюсь, не опрокинется, – испуганно шепнула она Норму.

– Ни в коем случае, – уверенно откликнулся Норм. – Главное – осторожность!

Спустя еще пару минут они вывели тачку на наклонный трап, дотолкали до люка, выкатили наружу и отправились в дальний путь, к берклийскому флюк-бункеру.

Где-то за милю до пункта назначения Норм с Фрэн начали натыкаться на пустые и полупустые корпуса снарядов, точно такие же остатки благ-посылок, как и те, что валялись в пыли вокруг их убежища. При виде знакомой картины Норм Шайн испустил вздох облегчения. К счастью, поход оказался не таким уж тяжелым. Правда, сам Норм до волдырей стер ладони о металлические ручки тачки, а Фрэн, подвернувшая лодыжку, страдальчески прихрамывала на каждом шагу, однако дойти до цели удалось гораздо быстрее, чем он ожидал, и оба заметно воспрянули духом.

Вскоре впереди показался и человек – мальчишка, припавший к земле в тени пыльного валуна.

– Эгей, сынок! – помахав ему рукой, крикнул Норм. – Мы из пинольского бункера: у нас тут встреча с оклендской партией… помнишь меня?

Мальчуган, не ответив ни слова, развернулся и со всех ног умчался прочь.

– Не бойся, он мэру о нас доложить побежал, – объяснил Норм жене. – Мэр у них – старикан славный… Бен Феннимор его звать.

Вскоре навстречу путникам не без опаски вышли около полудюжины взрослых.

Норм с облегчением опустил опоры тачки в пыль, выпрямился и утер носовым платком покрытый испариной лоб.

– Оклендская команда уже на месте? – во весь голос спросил он.

– Нет еще, – сощурившись, ответил рослый старик в роскошной военной фуражке, с белой повязкой на рукаве. Это и был сам Бен Феннимор. – Вы – Шайн, верно? Уже с диорамой вернулись?

Берклийские флюкеры придвинулись ближе, обступили тачку, разглядывая диораму Шайнов. На лицах их отразилось искреннее восхищение.

– У них тоже есть Прелестница Пат, – пояснил Норм жене, – но… – Тут он понизил голос до шепота. – Но диорамы у них самые незатейливые. Дом, гардероб, машина – и все. Больше они почти ничего для нее не мастерят. Фантазии не хватает.

– И вы сделали всю эту мебель своими руками? – благоговейно выдохнула одна из жительниц берклийского флюк-бункера, в восторге воззрившись на Фрэн, и повернулась к остановившемуся рядом спутнику. – Взгляни, Эд! Видишь, чего люди достигли?

– Вижу, – кивнул ее спутник и тоже шагнул к Фрэн с Нормом. – Послушайте, а как бы в сборе на нее поглядеть? Можно? Вы ведь у нас в бункере будете все это собирать?

– Да, так и есть, – подтвердил Норм.

Берклийские флюкеры дружно ухватились за ручки тачки, и вскоре путники, без труда одолев последнюю милю, спустились по трапу вниз, в подземное бомбоубежище.

– Их бункер куда больше нашего, – вновь щегольнув познаниями, сообщил Норм жене. – На две тысячи жителей, не меньше. Прежде тут Калифорнийский Университет был.

– Понятно, – откликнулась Фрэн.

Войдя в чужой бункер, она слегка оробела, подалась назад, боязливо прижалась к Норму. Шутка ли – впервые за многие годы, с довоенных времен, увидеть незнакомых людей, да еще так много сразу!

Как только они, спустившись на первый ярус, начали разгружать тачку, к гостям подошел Бен Феннимор.

– Кажется, оклендцы вот-вот подойдут, – негромко сообщил он. – Мне только что доложили о чужих наверху. Готовьтесь. Мы-то, ясное дело, болеем за вас: вы ведь, с такой же Прелестницей Пат, как у нас, нам все равно что свои.

– А их куклу, Компанейскую Конни, вы хоть раз видели? – спросила Фрэн.

– Нет, мэм, – учтиво ответил Бен Феннимор, – но слышать о ней, живя по соседству с оклендцами, естественно, слышал, и… и вот что я вам скажу. По слухам, их кукла, Компанейская Конни, чуточку старше Прелестницы Пат. Чуточку, понимаете ли… э-э… взрослее, – уточнил он. – Просто, чтоб вас это не застало врасплох.

Норм с Фрэн озадаченно переглянулись.

– Благодарю вас, – задумчиво проговорил Норм. – Действительно, нам любые сведения вовсе не помешают. А о Поле что скажете?

– О, Пол – он мало что значит, – заверил его Феннимор. – Всем заправляет Конни: а у Пола, по-моему, даже квартиры собственной нет. Однако вы лучше дождитесь прихода оклендских флюкеров. Не хотелось бы сбить вас с толку: мне, понимаете, все, что известно, известно лишь понаслышке.

– Я как-то раз видел Компанейскую Конни, – подал голос еще один берклийский флюкер, стоявший неподалеку. – Так и есть: она куда старше Прелестницы Пат.

– А сколько, по-вашему, лет Прелестнице Пат? – спросил Норм.

– Думаю, лет семнадцать, максимум восемнадцать, – ответил берклийский флюкер.

– А Конни? – с замиранием сердца выдохнул Норм.

– О-о, возможно, целых двадцать пять.

Тут с трапа за их спинами донесся шум. Вскоре на первый ярус спустилось еще несколько берклийских флюкеров, а следом за ними – двое, поддерживавшие с двух сторон широкий, увесистый подиум. Громадная диорама, развернутая на подиуме… да, тут было, было на что посмотреть!

Оклендская команда оказалась не семейной парой, не мужем с женой: составляли ее двое одинаково жестколицых мужчин с холодными, цепкими взглядами, не отражавшими никаких чувств. Поприветствовав Норма и Фрэн скупым, резким кивком, оба необычайно бережно опустили на пол подиум с заранее собранной диорамой.

Сзади за ними следовал еще один, третий оклендский флюкер с металлическим ящиком вроде обеденных судков в руках. Увидев ящик, Норм инстинктивно почуял: там, внутри, и хранится их кукла, Компанейская Конни. Остановившись, оклендский флюкер достал из кармана ключ и отпер ящик.

– Мы готовы начать игру в любую минуту, – объявил самый рослый из оклендцев. – Игральные кости, как и оговорено, заменим волчком. И таким образом сузим возможности для мошенничества.

– Согласен, – откликнулся Норм и неуверенно протянул говорящему руку. – Я – Норман Шайн, а это Фрэн, моя супруга и партнерша в игре.

– Я – Уолтер Р. Уинн, – представился оклендец; очевидно, команду противника возглавлял именно он. – Рядом со мной мой партнер, Чарли Доуд, а нашего спутника с ящиком зовут Питер Фостер. Он в игре не участвует. Он только охраняет диораму.

Умолкнув, Уинн обвел взглядом столпившихся вокруг берклийских флюкеров, словно бы говоря: знаю, знаю, здесь все поголовно без ума от Прелестницы Пат, но нам плевать, мы не из пугливых.

– Мы готовы начать игру, мистер Уинн, – негромко, однако ровно, твердо сказала Фрэн.

– А что насчет денег? – спросил Феннимор.

– Думаю, денег у обеих команд в избытке, – ответил Уинн, выложив на пол несколько тысяч долларов зелеными сотенными банкнотами. Его примеру последовал Норм. – Разумеется, о денежных ставках речь не идет: деньги сейчас – только средство ведения игры.

Норм согласно кивнул. Деньги – вовсе не главное. Он тоже не помышлял ни о чем, кроме кукол… и именно в этот момент впервые увидел своими глазами куклу оклендцев, Компанейскую Конни.

Вынув куклу из ящика, мистер Фостер – очевидно, распоряжался ею он – поместил ее в спальню. От одного взгляда на Компанейскую Конни просто захватывало дух. Да, она оказалась значительно старше – не девчонкой, взрослой женщиной, разительно отличавшейся от Прелестницы Пат буквально во всем… а как походила на живую! Резную, не отлитую из термопластика, ее явно выточили из дерева, а после искусно раскрасили, а волосы, волосы… неужто впрямь натуральные?!

До глубины души пораженный увиденным, Норм надолго умолк.

– Что скажете? – с едва заметной усмешкой осведомился Уолтер Уинн.

– Весьма… весьма впечатляюще, – признал Норм.

Оклендцы, в свою очередь, принялись изучать Прелестницу Пат.

– Отливка из термопластика, – подытожил один. – Искусственные волосы… однако наряды неплохи, очень неплохи: сразу видно: все до единого пошиты вручную. Но, что самое интересное, дошедшие до нас слухи оказались верны. Прелестница Пат – не взрослая. Ей максимум восемнадцать.

Тем временем место в спальне Конни, рядышком с ней, занял и ее кавалер.

– Минутку, – возмутился Норм. – Отчего это Пол – или как его там – начинает игру с ней, из ее спальни? У него что же, своей квартиры нет?

– Оттого, что они муж и жена, – объяснил Уинн.

– Муж и жена?!

Ошеломленные, Норман с Фрэн уставились на него, высоко подняв брови.

– Ну да, а что? – подтвердил Уинн. – Муж и жена, и потому, естественно, живут вместе. А ваши куклы, я так понимаю, в браке не состоят?

– Н-нет, Леонард – просто поклонник, молодой человек Прелестницы Пат, – запинаясь, пролепетала Фрэн и вдруг крепко стиснула плечо мужа. – Норм, я ему не верю. По-моему, он выдумал, будто они состоят в браке, только ради стартового преимущества. Ведь если они оба начинают из одной комнаты…

– Послушайте, ребята, – в полный голос заговорил Норм, – выдавать их за мужа с женой нечестно.

– Мы вовсе не «выдаем» их за мужа с женой, – совершенно спокойно возразил Уинн, – они действительно муж и жена. Конни и Пол Лотроп, Пьемонт, Арден-плейс, 24. Год уже, как поженились, любой из игроков подтвердит.

«А что, может, и правда», – подумал Норм, потрясенный сильнее прежнего.

– Взгляни-ка на них обоих, – сказала Фрэн, припав на колени и приглядевшись к диораме оклендских флюкеров. – Одна спальня, один дом на двоих… Смотри, Норм, смотри! – с дрожью в голосе, дико блеснув глазами, воззвала она к мужу. – Кровать тоже всего одна! Большая, двуспальная… и как играть против них Прелестницей Пат с Леонардом? Это же просто… безнравственно!

– Эта ваша диорама, – заметил Норм, повернувшись к Уолтеру Уинну, – устроена совершенно иначе. Совершенно не так, как у нас. Сами видите, мы к таким не привыкли, – пояснил он, кивнув в сторону собственной диорамы. – Я вынужден настаивать на том, чтобы в этой партии Конни и Пол не жили вместе и не считались семейной парой.

– Но ведь они – муж и жена, это факт, – включился в спор Фостер. – Смотрите: их одежда висит в одном шкафу, а белье хранится в одном ящике комода, – подчеркнул он, предъявив в доказательство своей правоты и то и другое. – Теперь загляните в ванную. Видите? Зубных щеток здесь две, его и ее, на одной и той же подставке. Как видите, все без обмана: мы ничего не выдумываем.

Все пятеро надолго умолкли.

Затянувшуюся паузу нарушила Фрэн.

– Но если они муж и жена, – негромко, сдавленно пролепетала она, – значит… вы хотите сказать, они… близки?

Уинн поднял бровь и кивнул.

– Естественно, как и положено мужу с женой. Что в этом может быть странного?

– Прелестница Пат с Леонардом никогда в жизни не…

На этом Фрэн осеклась и умолкла.

– Разумеется, – согласился Уинн, – ведь они всего-навсего, как говорится, встречаются. Мы это вполне понимаем.

– Выходит, мы просто не можем играть против вас. Не можем. Прошу тебя, Норман, – взмолилась Фрэн, подхватив мужа под руку, – идем обратно, в пинольский бункер!

– Постойте, – тут же возразил Уинн, – отказываясь от игры, вы расписываетесь в проигрыше. В таком случае вам придется расстаться с Прелестницей Пат.

Оба его спутника согласно кивнули. Оглядевшись по сторонам, Норм обнаружил, что многие из берклийских флюкеров, включая Бена Феннимора, согласно кивают тоже.

– Правда за ними, – мрачно подтвердил Норм, повернувшись к жене. – Сдадимся, Прелестницу Пат придется отдать без боя. Уж лучше сыграть, дорогая.

– Хорошо, – безжизненно, глухо откликнулась Фрэн. – Играем.

Нагнувшись, она безучастно раскрутила волчок. Выпало шесть.

Уолтер Уинн с широкой улыбкой присел на корточки и в свою очередь запустил волчок. Ему волчок отмерил всего четыре.

Игра началась.

Укрывшийся за беспорядочной грудой гниющего груза, сброшенного возле бункера одним из благ-курьеров годы тому назад, Тимоти Шайн заметил вдали возвращающихся отца с матерью. Увязая в пыли, они из последних сил толкали перед собой тачку и сами едва не валились с ног.

– Привет! – завопил Тимоти, со всех ног бросившись им навстречу.

Возвращению родителей он радовался искренне, без дураков – уж очень по ним соскучился.

– Привет, сынок, – кивнув, пропыхтел отец.

Отпустив ручки тачки, он остановился и утер носовым платком взмокший лоб.

Тем временем к семейству Шайнов подбежал здорово запыхавшийся Фред Чемберлен.

– Привет, мистер Шайн! Привет, миссис Шайн! Эй, как сходили-то? Выиграли? Разгромили оклендских флюкеров? Спорю на что угодно: в пух и прах разгромили, так ведь? – зачастил он, заглядывая в глаза то отцу, то матери Тимоти.

– Да, Фредди. Мы победили, – негромко ответила Фрэн.

– Загляните в тачку, – добавил Норм.

Опустив взгляды, мальчишки обнаружили среди имущества Прелестницы Пат еще одну, новую, незнакомую куклу – заметно выше, пышнее формами, гораздо старше Пат… И Фред, и Тимоти замерли, не сводя с нее глаз, а кукла, ясное дело, таращилась невидящим взглядом в серое небо над головой.

«Значит, вот она какая, Компанейская Конни, – подумал Тимоти. – Надо же!»

– Повезло нам, – признался Норм.

Из бункера один за другим поднялись наверх, обступили вернувшихся еще несколько человек: Джин и Сэм Риганы, Тод Моррисон с женой, Хелен. Следом за ними вперевалку, изрядно взволнованный, раскрасневшийся, как помидор, запыхавшийся от непривычных трудов – подъема по трапу – семенил сам мэр бункера, Хукер Глиб.

– Под конец мы безнадежно отстали, – продолжила Фрэн, – задолжали пятьдесят с лишним тысяч, но тут нам выпала карточка «Списание долгов». Догнали мы благодаря ей оклендских флюкеров, а сразу же после вытянули карточку «Продвиньтесь на десять клеток вперед», и десятой как раз оказалась клетка «Джек-пот» – по крайней мере, в нашей диораме. Спор начался жуткий: в диораме оклендцев на этой клетке находилось «Удержание налогов на недвижимость», но волчок выдал нам «нечет» и вернул на свое поле, – со вздохом закончила она. – Ох, Хукер, наконец-то мы дома! Трудной партия выдалась… все силы, все нервы вымотала.

– Ребята, давайте все на Компанейскую Конни посмотрим! – пропыхтел Хукер Глиб. – Фрэн, Норм, можно, я подниму ее, чтобы всем было видно?

– Можно, конечно, – кивнув, разрешил Норм.

Хукер поднял Компанейскую Конни над головой.

– Надо же, как живая, – заметил он, пристально оглядев куклу со всех сторон. – А вот одежки значительно, значительно хуже наших: похоже, машинной работы.

– Так и есть, – подтвердил Норм, – зато сама кукла не литая, резная.

– Да, вижу, – промычал Хукер, поворачивая куклу то так, то этак. – Прекрасно сработана, и фигурой… мм… попышнее Прелестницы Пат. А что за наряд на ней, вроде костюмчика твидового?

– Деловой костюм, – пояснила Фрэн. – Выиграли вместе с ней: об этом заранее договорились.

– У нее, видишь ли, работа имеется, – подхватил Норм. – Должность психолога-консультанта в коммерческой компании, занимающейся анализом рынков. Изучением вкусов потребителя. Денежная работенка… как там Уинн говорил – двадцать тысяч долларов в год?

– Бог ты мой, – заметно опечалившись, ахнул Хукер, – а Пат даже в колледж еще не пошла, школу оканчивает! Сдается мне, оклендские нас кое в чем опережают… но это ладно: главное, ты победил! Прелестница Пат вырвалась вперед!

Снова расплывшись в жизнерадостной, благодушной улыбке, он поднял куклу соперников, Компанейскую Конни, еще выше, чтобы трофей рассмотрели и вновь прибывшие.

– Глядите, ребята! Глядите, с чем воротились домой Норм и Фрэн!

– Осторожнее с ней, Хукер, – прикрикнул на него Норм.

– А? – слегка опешил Хукер. – А что с ней такое, Норм?

– Она ребенка ждет, – пояснил Норман Шайн.

Вокруг воцарилась гнетущая, леденящая кровь тишина. Безмолвие нарушал лишь негромкий сухой скрип пепла под ногами.

– Откуда ты знаешь? – нарушив паузу, спросил Хукер.

– От оклендцев, ясное дело, откуда ж еще. И ее будущего ребенка мы тоже выиграли… после жаркого спора, разрешившегося только благодаря вмешательству Феннимора.

Пошарив в кузове тачки, он отыскал среди кукольной мебели небольшой кожаный кошелек и бережно вынул из кошелька розовую резную фигурку, новорожденного младенца.

– Вот. Выиграли только потому, что Феннимор поддержал нас. Согласился, что с формальной точки зрения младенец в данный момент есть неотъемлемая часть Компанейской Конни.

Хукер надолго умолк, не сводя глаз с резной фигурки.

– Конни ведь замужем, – пояснила Фрэн. – За Полом. Они не просто встречаются. По словам мистера Уинна, сейчас она на четвертом месяце. Пока мы не выиграли, он о ее беременности даже не заикался и после рассказывать не хотел, но остальные рассудили, что так выйдет нечестно… и правильно, на мой взгляд: куда же это годится – подобные вещи скрывать?

– И сверх того, – добавил Норм, – у нее действительно есть эмбрион – там, в…

– Да-да, – подхватила Фрэн. – Правда, чтобы взглянуть на него, Конни придется вскрыть…

– Нет, – подала голос Джин Риган. – Не надо… пожалуйста.

– Не надо, миссис Шайн, – поддержал ее Хукер, невольно попятившись прочь.

– Нас это поначалу тоже шокировало, – призналась Фрэн, – но…

– Понимаете, – вмешался Норм, – такова уж логика жизни. С логикой не поспоришь. Да что там, со временем и Прелестница Пат…

– Нет! – вскричал Хукер, нагнувшись и нащупав в пыли под ногами увесистый камень. – Нет! – в ярости зарычал он, разгибаясь и занося руку над головой. – Прекратите сейчас же, оба! Ни слова больше!

Риганы тоже нагнулись и вооружились камнями. Никто из пинольских флюкеров не проронил ни слова.

– По-моему, Норм, убираться отсюда нужно, – нарушила молчание Фрэн.

– Вот именно, – буркнул Тод Моррисон.

Супруга Моррисона поддержала мужа, угрюмо кивнув в знак согласия.

– Уходите. Сейчас же проваливайте назад, в Окленд, – велел Норману с Фрэн Хукер Глиб. – Среди нас вам не место. Вы оба вернулись другими… словно вас подменили.

– Да-а, – вполголоса, будто бы про себя, протянул Сэм Риган. – Выходит, не зря… недаром я опасался. Не обманули предчувствия. Послушай, Норм, путь до Окленда – как, очень труден?

– Мы ведь только до Беркли дошли… до берклийского флюк-бункера, – ошарашенный, сбитый с толку происходящим, пролепетал Норм. – Господи, как же это… прямо сейчас развернуться и снова катить эту тачку назад, в Беркли? Нас же ноги не держат, нам отдохнуть требуется!

– Ну а если тачку покатит кто-то еще? – предложил Сэм Риган, подойдя к Шайнам и встав рядом. – Давай, Шайн. Я эту проклятую штуку толкать буду, а ты дорогу показывай.

С этими словами он перевел вопросительный взгляд на жену, однако Джин даже не шелохнулась. Даже не подумала бросить под ноги пригоршню приготовленных к бою камней.

Тимоти Шайн дернул отца за рукав.

– Пап, ну а на этот-то раз мне с вами можно? Пожалуйста, возьми и меня!

– О'кей, – негромко, будто себе самому, ответил Норм, постепенно собираясь с мыслями. – Ладно. Пошли, Фрэн. Здесь мы больше не ко двору. Если Сэм тачку покатит, думаю, к ночи дойдем. Не успеем – заночуем на воздухе, а от со-кошек с помощью Тимоти как-нибудь отобьемся.

– По-моему, выбора у нас нет, – откликнулась мертвенно побледневшая Фрэн.

– И это с собой забрать не забудьте, – буркнул Хукер, протянув ей крохотную резную фигурку младенца.

Фрэн Шайн, приняв куколку, бережно спрятала ее в кожаный мешочек, а Норм уложил на место, в кузов тачки, Компанейскую Конни и приготовился двинуться в обратный путь.

– Со временем то же самое произойдет и здесь, – сказал он бывшим соседям, пинольским флюкерам. – Оклендцы просто немножко опередили в развитии остальных.

– Иди, иди, не задерживайся, – поторопил его Хукер Глиб.

Согласно кивнув, Норм потянулся к тачке, однако Сэм Риган отодвинул его в сторонку и взялся за ручки сам.

– Идем, – сказал он.

Снявшись с места, троица взрослых – и Тимоти Шайн впереди, с ножом наготове на случай нападения со-кошек, – зашагала в сторону Окленда, к югу. Шли они молча: о чем тут еще говорить?

– Все-таки жаль, что так вышло, – нарушил молчание Норм, когда они одолели около мили и пинольские флюкеры скрылись из виду вдали, за спиной.

– А я вот ничуть не жалею, – отозвался Сэм Риган. – Может, оно только к лучшему.

Действительно, держался Сэм бодро, не унывал. Да, он только что навсегда расстался с женой и вообще потерял куда больше всех… однако остался жив.

– Рад за тебя, – уныло проворчал Норм.

Умолкнув, оба продолжили путь, поглощенные каждый своими мыслями.

Спустя какое-то время Тимоти подбежал к отцу.

– Пап, все эти громадные флюк-бункеры, что на юге… там ведь куда больше дел всяких, правда? То есть там не сидят целыми днями за этой игрой? – спросил он, явно надеясь, что так оно и есть.

– Наверное, – подтвердил отец.

Над головами путников со свистом пронесся и тут же скрылся за горизонтом корабль благ-курьера. Тимоти по привычке проводил его взглядом, однако на самом деле корабль мальчишку нисколько не интересовал: ведь впереди, на юге – на земле, под землей – его ожидало столько нового, интересного!

– Хотя играть тоже можно по-разному, – задумчиво пробормотал отец. – К примеру, оклендцев их игра, их кукла кое-чему научила. Их Конни растет и вынуждает их, хочешь не хочешь, расти вместе с ней, а наши флюкеры от Прелестницы Пат так ничему подобному и не научились, и неизвестно, научатся ли когда-нибудь. Для этого ей нужно расти, как растет Конни: ведь Конни наверняка тоже когда-то, давным-давно, была девчонкой наподобие Прелестницы Пат…

Однако Тимоти пропустил отцовские разглагольствования мимо ушей – какой интерес в этих дурацких куклах и играх в куклы? – и снова помчался вперед, поглядеть, что там, дальше, какие возможности, какая жизнь открывается перед ним, перед матерью с папкой, а заодно и перед мистером Риганом.

– Скорей бы дойти! – во весь голос крикнул он отцу.

В ответ Норм Шайн сумел лишь устало, с великим трудом улыбнуться.

Резервист

За час до начала утренней передачи на шестом канале Джим Брискин, известный клоун-телеведущий, собрал у себя в кабинете весь съемочный персонал. Прежде чем выйти в эфир, следовало сообща решить, как быть с сообщением о неизвестно чьей, весьма вероятно, враждебной флотилии, замеченной наблюдателями в восьми сотнях астрономических единиц[6] от Солнца. Разумеется, новости – из разряда важнейших… но как подать их нескольким миллиардам зрителей, разбросанных по трем планетам и семи лунам?

– Не стоит пугать их, Джим-Джем, – закуривая, предложила Пегги Джонс, его секретарша. – Выступи этак мягонько, по-простецки.

Откинувшись на спинку кресла, она зашуршала депешами, полученными их коммерческой студией с телетайпов «Уницефалона 40-Д», прямо из Белого дома, из Вашингтона, округ Колумбия.

Гомеостатическая система для решения всевозможных задач, «Уницефалон 40-Д» засек возможную угрозу извне и, во исполнение обязанностей президента Соединенных Штатов, немедля отправил навстречу заслон, эскадру линейных космических кораблей. Похоже, флотилия шла из совершенно другой звездной системы, но все обстоятельства, конечно же, предстояло выяснить линкорам заслона.

– По-простецки? – переспросил Джим Брискин, пронзив секретаршу мрачным, недобрым взглядом. – Вот так вот осклабиться и заявить: «Эй, слышьте-ка, братцы-товарищи, вот и случилось то самое, чего все мы боялись, хе-хе»? Ну да, на Земле и на Марсе животики со смеху надорвут, однако зрителям с дальних лун уж точно будет не до смеха.

Ясное дело: если к системе движется враг, дальним колониям достанется в первую очередь.

– Да, им будет совсем не до смеха, – согласился с Джимом Эд Файнберг, его консультант-сценарист, тоже не на шутку встревожившийся: семья Файнберга как раз проживала на Ганимеде.

– А чего-нибудь посветлее для начала эфира у нас в новостях разве нет? Такого, что придется по нраву рекламодателям? – заметила Пегги, вручив Брискину кипу новых депеш. – Вот, погляди. Может, найдется что-либо подходящее. Ну, сам понимаешь: «Верховный суд штата Алабама подтвердил право быка-мутанта голосовать на выборах мэра наравне с…»

– Понимаю, – буркнул Брискин и принялся просматривать депеши одну за другой.

Один из подобных курьезов – репортаж о мутировавшей голубой сойке, после долгих мытарств и стараний выучившейся шитью и как-то раз, ясным апрельским утром, сшившей себе с птенцами гнездо близ Бисмарка, Северная Дакота, перед объективами телекамер студии Брискина, – тронул сердца миллионов.

Действительно, кое-что подходящее отыскалось довольно быстро. Едва взглянув на депешу, Джим Брискин немедля почуял: вот, вот что способно сгладить остроту ужасающего, неутешительного сообщения о неизвестной флотилии! Дочитав депешу до конца, он вмиг успокоился. Дела трех планет с семью лунами пойдут своим чередом, как обычно, что бы там ни творилось в восьми сотнях астрономических единиц от Солнца.

– Глядите-ка! – с широкой улыбкой воскликнул он. – Старый Гас Шатц помер… наконец-то!

– А кто такой этот Гас Шатц? – озадаченно сдвинув брови, спросила Пегги. – Фамилия вроде знакомая, но…

– Тот самый, ставленник профсоюзов, – напомнил ей Джим Брискин. – Ну как же! Президент-резервист, засланный профсоюзами в Вашингтон двадцать два года назад. Так вот, он мертв, и профсоюзы… да вот, сама посмотри, – предложил он, перебросив Пегги депешу.

Короткое сообщение оказалось предельно ясным.

– Теперь они посылают на место Шатца нового резерв-президента, и знаете, что? Возьму-ка я у него интервью. Если, конечно, он говорить еще не разучился.

– Да, верно, – сообразила Пегги. – Вечно я забываю! Ведь в Белом доме до сих пор держат в резерве специального человека на случай отказа «Уницефалона»… кстати, он хоть раз отказывал?

– Нет, – ответил Эд Файнберг. – И не откажет. Все это – просто еще одна синекура, еще один пример искусственного раздувания штатов. Ох уж эти профсоюзы… одно слово, чума современного общества!

– Но все-таки зрителей такой сюжет развлечет, – заметил Джим Брискин. – Верховный резервист страны у себя дома… отчего профсоюз остановил выбор на нем, хобби и увлечения… Чем этот тип, кто бы он ни был, собирается заняться во время службы, чтоб не сойти с ума от безделья? Старый Гас, например, выучился переплетному делу. Собирал редкие древние журналы для автомобилистов и переплетал их в пергаментную кожу с золотым тиснением.

Эд с Пегги согласно закивали.

– Давай, Джим-Джем, им и займись, – подбодрила начальника Пегги. – Интересно выйдет. У тебя что угодно интересным выходит. Сейчас позвоню в Белый дом… кстати, он уже там?

– Скорее он еще в штаб-квартире профсоюза, в Чикаго, – рассудил Эд. – Попробуй звякнуть туда. Профсоюз Гражданских Государственных Служащих, восточное подразделение.

Придвинув к себе телефон, Пегги поспешно набрала нужный номер.

Около семи утра Максимилиан Фишер, разбуженный шумом, заворочался в полусне и нехотя оторвал голову от подушки. Накал страстей в кухне с каждой секундой рос; визгливому, резкому голосу домоправительницы вторили еще несколько голосов – мужских, незнакомых. Кое-как одолев дремоту, Фишер с трудом, с осторожностью, стараясь не тревожить напрасно внушительного живота, сел. Спешить он даже не думал: доктор велел не перенапрягаться, не перетруждать и без того изрядно расширившееся сердце, а если так, к чему жалеть время на одевание?

«Должно быть, опять явились за взносом в какой-нибудь фонд. Судя по голосам, вроде как раз из этих… вот только зачем бы так рано-то? – подумал Макс, однако ничуть не встревожился. – А впрочем, чего мне бояться? Долгов за мной нет».

Одну из любимых рубашек – розового шелка в тонкую зеленую полоску – он застегнул со всей мыслимой аккуратностью.

«Главное – марку держать, – рассудил он, наконец-то сумев наклониться достаточно низко, чтоб надеть мягкие бальные туфли искусственной, но с виду совсем как настоящая, оленьей замши, и приглаживая перед зеркалом поредевшие волосы. – Главное, принять их на равных. Будут домогаться слишком усердно, вмиг пожалуюсь прямо Пату Ноблю с нью-йоркской профбиржи труда. Нет уж, нахальства в свой адрес я не потерплю: даром, что ль, столько лет состою в профсоюзе?»

– Фишер! – гаркнули во весь голос за дверью. – Одевайся живей, выходи! Для тебя есть работа! Приступаешь прямо сегодня!

«Работа?»

Мысль о работе вызывала смешанные чувства: пожалуй, Макс сам не знал, радоваться или, наоборот, пожалеть. Подобно большинству друзей, он уже год с лишним жил на пособие из профсоюзных фондов, и тут… вот те на!

«Тьфу, пропасть, – в ярости подумал он, – а если работа тяжелая? Если, к примеру, там нагибаться постоянно нужно или расхаживать туда-сюда? Ну нет, так нечестно… и вообще, кем это они себя возомнили?!»

Распахнув дверь, он столкнулся с незваными гостями нос к носу.

– Послушайте, – начал он, но…

– Фишер, не время болтать! – оборвал его один из профсоюзных чиновников. – Собирай вещи, едем. Гас Шатц отбросил копыта. Ты отправляешься в Вашингтон, округ Колумбия, на должность резервиста номер один, и как можно скорее, пока там не упразднили должность или не выкинули еще какого коленца, из-за которого придется объявлять стачку либо тащить их в суд. Главное, замену организовать сразу, без шума, пыли и проволочек, ясно? Чтоб глазом никто не моргнул.

– А платить будут сколько? – немедля осведомился Макс.

– Сколько бы ни платили, – грозно рявкнул профсоюзный чиновник, – твоего мнения никто не спрашивает! Все уже решено! Или, может, тебе угодно без дармовых денег из профсоюзного фонда остаться? Хочешь – в твоем-то возрасте – сам поискать работу?

– Но-но, полегче! – возмутился Макс. – Я, если что, хоть сейчас позвоню Пату Ноблю, и он вам…

Профсоюзные чиновники, устремившись в спальню, принялись без разбору швырять на кровать что подвернется под руку.

– Давай-давай. Вещи собрать поможем. Пат велел доставить тебя в Белый дом к десяти утра.

– Пат?! – ахнул Макс.

Стало быть, его предали, продали с потрохами!

Профсоюзные чиновники, глумливо осклабившись, полезли в чулан за чемоданами.

Вскоре вагон монорельса уже мчал их через равнины Среднего Запада. Мрачный как туча Максимилиан Фишер молчал, не сводя глаз с мелькающих за оком полей. Заговаривать с сидящими по обе стороны чиновниками из профсоюза он даже не думал: уж лучше как следует поразмыслить над предстоящим. Что он вообще может вспомнить об обязанностях резервиста номер один? Вроде бы где-то писали, будто рабочий день начинается в восемь утра… а еще в Белом доме постоянно ошиваются толпы туристов – особенно школьников, желающих поглядеть на «Уницефалон 40-Д». Да, ну и перспектива… тьфу, пропасть!

Детишек, вечно зубоскаливших над его толщиной, он на дух не выносил, а в Белом доме его ожидали миллионы остроязыких сорванцов, и никуда от них не денешься: служба. Согласно закону, ему полагается день и ночь, круглые сутки находиться не далее как в ста – или вовсе в пятидесяти? – ярдах от «Уницефалона 40-Д». С другой стороны, должность, как ни крути, высокая, выше некуда, и если гомеостатическая система решения задач даст сбой…

«Так. Пожалуй, надо бы мне подучиться, – решил Макс. – Хотя бы телевизионный образовательный курс по основам государственного управления пройти на всякий пожарный случай».

– Послушай, товарищ коллега, – заговорил он, повернувшись к профсоюзному чиновнику, подпиравшему его справа, – вот должность вы мне подыскали… а есть у меня в связи с ней хоть какие-то полномочия? Имею ли я право, к примеру…

– Твое дело – обычное: занять вакансию. Удерживать рабочее место за профсоюзом, – устало откликнулся чиновник справа. – Сидеть. Наготове. В запасе. Ты что же, так долго бездельничал, что все позабыл?

Рассмеявшись, чиновник ткнул пальцем в плечо своего спутника.

– Слыхал? Тут Фишер интересуется, много ли власти новая должность дает!

Оба залились смехом.

– Вот что я тебе посоветую, Фишер, – отсмеявшись, протянул профсоюзный чиновник. – Обустроишься, обживешься там, в Белом доме, обзаведешься креслом, кроватью, распорядишься насчет меню, стирки, режима просмотра телепередач, беги мелким шагом к «Уницефалону 40-Д», поскули, поскребись, хвостом повиляй, пока он тебя не заметит…

– Отстань, – буркнул Макс, пожалев, что заговорил с ним.

– А после, – не унимался чиновник, – скажи этак: «Слышь-ка, „Уницефалон“, мы же с тобой друзья-приятели! Давай так: ты – мне, я – тебе. Ты для меня указец один издашь, а я…»

– А «Уницефалону»-то с него какой прок? – полюбопытствовал второй чиновник.

– Ясно, какой: развлечение! Фишер поведает ему всю подноготную о своей жизни, как поднялся из нищеты и безвестности, как усердно учился, по семь дней в неделю смотря телевизор, пока наконец – подумать только! – не вознесся на самый верх, к должности…

Профсоюзный чиновник неудержимо захихикал.

– К должности запасного, резервного президента!

Максимилиан, побагровев, умолк и вновь устремил взгляд наружу, за окно монорельсового вагона.

Как только они, домчавшись до Вашингтона, округ Колумбия, прибыли в Белый дом, Максимилиану Фишеру показали небольшую комнатку, прежде принадлежавшую Гасу. Конечно, от коллекции поблекших старинных журналов для автолюбителей ее успели освободить, однако на стенах сохранилось с полдюжины рекламных плакатов: «Вольво S-122» 1963 года, «Пежо 403» 1957-го и прочий антиквариат, легендарная классика ушедшей эпохи автопрома. Вдобавок, взглянув в сторону книжного шкафа, Макс обнаружил на полке пластиковую модель ручной работы, поразительно, до мелочей точную копию студебеккеровского «Старлайт Купе» 1950 года.

– Как раз мастерил, когда сыграл в ящик, – пояснил один из профсоюзных чиновников, опустив на пол чемодан Макса. – Все, что угодно, об этих старых, дотурбинных машинах мог рассказать… столько бесполезного хлама держал в голове…

Макс молча кивнул.

– Сам-то уже придумал, чем заниматься будешь? – полюбопытствовал чиновник.

– А, дьявол, – взорвался Макс, – когда тут придумывать было?! Нечего меня торопить!

Насупившись, он снял с полки студебеккеровское «Старлайт Купе», осмотрел модель снизу и, едва одолев желание хрястнуть ею о стену, вернул автомобильчик на место.

– Начни клубок из канцелярских резинок мотать, – подсказал чиновник.

– Что? – удивился Макс.

– Тот тип, который числился резервистом номер один до Гаса… Луи вроде бы, или как его там… до самой смерти собирал канцелярские резинки, и такой громадный клубок из них успел намотать – чуть ли не с дом двухэтажный. Не помню, как его звали, но под его клубок в одном из музеев Смитсоновского института отдельная витрина отведена!

Из коридора донеслись шаги и гул множества голосов.

– Господин президент, – объявила, заглянув в комнату, администраторша Белого дома, строго одетая дама средних лет, – к вам клоун из теленовостей, просит об интервью. Будьте любезны, постарайтесь закончить с ним как можно скорее. У нас на сегодня назначено немало экскурсий – возможно, некоторые из экскурсантов пожелают взглянуть и на вас.

– О'кей, – согласился Макс и приготовился к встрече с телеклоуном.

Следом за администраторшей в комнату вошел Джим-Джем Брискин собственной персоной, самый популярный из телеклоунов на сегодняшний день.

– Вы… хотите взять у меня интервью? То есть вам точно нужен именно я? – робко, с запинкой заговорил Макс, протянув Брискину руку. Что интересного мог бы найти Брискин в его особе, он себе даже не представлял. – Да, это моя комната, но модели автомобилей и все эти плакаты не мои, а покойного Гаса… я о них ничего рассказать не могу.

Знакомый огненно-рыжий клоунский парик, венчавший голову Брискина, даже в жизни придавал ему тот самый чудной вид, великолепно запечатлевавшийся телекамерами. Вблизи он выглядел старше, чем на экране, однако его непринужденной, дружеской улыбке, привлекавшей зрителя, это ничуть не вредило. Свойская улыбка служила ему фирменным знаком, главной деталью образа приятного во всех отношениях парня, спокойного, невозмутимого, но при случае весьма, весьма острого на язык. Как раз такого, которого…

«Скажем, которого всякий хотел бы видеть в зятьях», – подумалось Максу.

– Вот вы и в эфире, мистер Макс Фишер, – заговорил Брискин, пожав его руку. – Или, вернее сказать, господин президент! Доброе утро, говорит Джим-Джем! Позвольте от имени – буквально – миллиардов зрителей, смотрящих и слушающих нас во всех уголках и закоулках нашей обширнейшей Солнечной системы, спросить вот о чем. Каково это, сэр – сознавать, что любой, пусть даже мимолетный, отказ «Уницефалона 40-Д», мигом забросит вас на самый высокий пост, возложит на вас тягчайший из грузов, когда-либо ложившийся на плечи человека – бремя обязанностей действительного, не просто резервного президента Соединенных Штатов? Не тревожат ли мысли об этом вашего сна?

Лицо Брискина озарилось широкой улыбкой. Техники-осветители за его спиной водили из стороны в сторону лучами переносных софитов. Казалось, яркий свет вот-вот выжжет глаза. На страшной жаре подмышки, загривок и даже верхняя губа Макса взмокли от пота.

– Одним словом, что вы чувствуете в этот момент? – тараторил Брискин. – О чем думаете на пороге нового дела – дела, которое, вполне возможно, перевернет всю вашу жизнь? Какие мысли рождаются в вашей голове здесь, в стенах Белого дома?

– Ну, – помолчав, заговорил Макс, – ответственность на мне, конечно, теперь немалая…

И тут ему сделалось ясно: да ведь Брискин смеется над ним! Смеется, беззвучно хохочет ему в лицо, а все это интервью – просто фарс, очередная выдумка телеклоуна, и зрители трех планет с семью лунами давно поняли, в чем дело, поняли шутку Джим-Джема с самого начала!

– Вы, мистер Фишер, человек крупный, – продолжал Брискин, – так сказать, корпулентный. В ладах ли вы с физкультурой? Я отчего спрашиваю: на новой должности вам придется сидеть здесь, у себя, почти безвылазно. Интересно, какие перемены сие обстоятельство привнесет в вашу жизнь?

– Н-ну, – промычал Макс, – я, конечно же, считаю, что государственный служащий обязан постоянно быть на посту. Да, вы не ошиблись, мне действительно придется сидеть здесь день и ночь, но меня это не смущает. К этому я готов.

– А вот скажите, каким образом вы…

Но тут Джим Брискин, осекшись, умолк и оглянулся на группу видеотехников.

– Нам обрубили эфир, – совсем другим тоном сообщил он.

Сквозь строй операторов с камерами протолкался вперед человек в наушниках.

– Держите, слушайте! – воскликнул он, торопливо сунув наушники Брискину. – Нас вышвырнул из эфира «Уницефалон». Он экстренное сообщение транслирует.

Сдвинув на сторону рыжий клоунский парик, Брискин прижал к уху наушник, прислушался, переменился в лице, обвел съемочную группу многозначительным взглядом.

– «Уницефалон» говорит: чужие корабли в восьми сотнях астрономических единиц от нас – флот неприятеля. Нас атакуют.

В течение следующих двадцати четырех часов флот пришельцев умудрился не только пробиться в Солнечную систему, но и вывести из строя «Уницефалон 40-Д».

Известия об этом достигли Макса Фишера довольно-таки неожиданным, косвенным образом, застав его в кафетерии Белого дома за ужином.

– Мистер Максимилиан Фишер?

– Ага, – подтвердил Макс, в недоумении оглядев контрразведчиков, окруживших его стол.

– Вы – президент Соединенных Штатов.

– Не-а, – мотнув головой, возразил Макс, – я всего-навсего резерв-президент. Разница существенная.

– «Уницефалон 40-Д», – сообщил старший над контрразведчиками, – выведен из строя на срок не менее месяца. Согласно последним поправкам к Конституции, вы – президент, а также Верховный главнокомандующий. Мы – ваша охрана.

Контрразведчик делано улыбнулся. В ответ Макс осклабился от уха до уха.

– Вы понимаете, что происходит? – процедил контрразведчик. – Серьезность момента улавливаете?

– А как же, – заверил его Макс.

Так вот, стало быть, о чем шептались вокруг, пока он стоял в очереди с подносом! Теперь-то он понимал, отчего персонал Белого дома так странно поглядывает на него.

Опустив на стол кофейную чашку, Макс Фишер неторопливо, аккуратно утер губы салфеткой и сделал вид, будто целиком поглощен серьезными размышлениями, но на самом деле в его голове не осталось ни одной содержательной мысли.

– Нам сообщили, – продолжил контрразведчик, – что вас просят срочно прибыть в бункер Совета национальной безопасности. Без вашего участия Совету не завершить разработку стратегических планов.

Покинув кафетерий, Макс в окружении контрразведчиков направился к лифту.

– Стратегия, стало быть, – заговорил он, как только кабина устремилась вниз. – Да, кое-какие стратегические соображения у меня есть. Сдается мне, с этими вражескими кораблями пора разобраться безо всякой пощады. Согласны?

Контрразведчики дружно кивнули.

– Да, – продолжил Макс, – пора показать: мы не из робких. Сжечь этих стервецов – вот и все завершение стратегических планов!

Контрразведчики добродушно рассмеялись.

Весьма довольный собой, Макс ткнул командира группы локтем в бок.

– По-моему, мы, черт возьми – сила нешуточная! То есть зубы у США имеются, да еще какие!

– И не говори, Макс! – поддержал его один из контрразведчиков, и все, включая самого Макса, расхохотались в голос.

На выходе из лифта их перехватил рослый, великолепно одетый человек.

– Господин президент, – настойчиво заговорил он, – я – Джонатан Кирк, пресс-секретарь Белого дома. Думаю, перед совещанием в Совете национальной безопасности, во время страшнейшей угрозы для всего человечества, вам следует выступить с обращением к народу. Народ хочет видеть своего нового вождя.

С этими словами пресс-секретарь вручил Максу лист бумаги.

– Вот заявление, подготовленное Политическим консультативным советом. Здесь вкратце изложены ваши…

– Чушь, – буркнул Макс и сунул бумагу обратно, даже не заглянув в текст. – Президент здесь я, а не вы… Кирк? Ширк? Берк? В первый раз слышу. Показывайте, где микрофон, а речь я за себя скажу сам! Или доставьте мне сюда Пата Нобля: может, у него найдется пара идей.

Но тут ему вспомнилось, что именно Пат продал его с потрохами, именно Пат его во все это и втравил.

– Нет, он тоже тут ни к чему, – решил Макс. – Просто давайте сюда микрофон.

– В кризисной ситуации, – просипел Кирк, – мы все…

– Вот именно, в кризисной, – оборвал его Макс, – а потому не путайся под ногами. Займись своим делом, а мне не мешай заниматься своим, уяснил? Так оно всем будет лучше, – подчеркнул он, добродушно хлопнув Кирка по спине.

Следом за Кирком к лифту подошла внушительная толпа народу с портативными телекамерами и софитами, и Макс тут же углядел среди них Джим-Джема Брискина в окружении собственной съемочной группы.

– Эгей, Джим-Джем! – завопил он. – Гляди, вот я и президент!

Джим Брискин степенно, невозмутимо подошел к нему.

– Нет, я не стану мотать клубок из бечевок, – обменявшись с ним сердечным рукопожатием, продолжал Макс, – и модели яхт мастерить не стану, ничего подобного! А тебе спасибо огромное – за поздравления!

– Поздравляю, – негромко проговорил Брискин.

– Спасибо, спасибо, – поблагодарил его Макс, стиснув ладонь телеклоуна до хруста суставов. – Конечно, рано или поздно этот говорящий ящик починят, а меня снова отправят в запас, однако…

Умолкнув, он торжествующе улыбнулся всем заполнившим коридор – от телевизионщиков с персоналом Белого дома до контрразведчиков и армейских офицеров в немалых чинах.

– Большое дело вам предстоит, мистер Фишер, – заметил Брискин.

– Ага. Уж это точно, – согласился Макс.

Однако явное сомнение в глазах Брискина добавляло: «Интересно, по силам ли оно тебе? Интересно, тот ли ты человек, которому можно доверить такую власть?»

– Но ничего, справлюсь, – заявил Макс прямо в подставленный Брискином микрофон: пускай все, все его зрители слышат!

– Возможно, и справитесь, – согласился Брискин, однако сомнений его решительность Макса отнюдь не развеяла.

– Э-э, да я, похоже, тебе разонравился? – удивился Макс. – С чего бы?

Брискин, не ответив ни слова, поднял взгляд к потолку.

– Послушай, – продолжил Макс, – я теперь президент и запросто могу закрыть твою дурацкую студию, когда захочу… один звонок в ФБР, и готово. К твоему сведению, я сию же минуту отправляю в отставку генерального прокурора – этого, как его там… и заменяю его человеком, которого давно знаю, которому могу доверять.

– Понятно, – протянул Брискин.

Сомнения в его взгляде сменились уверенностью, но в чем, Макс догадаться не смог.

– Да, – подытожил Брискин, – полномочий вам, полагаю, хватит. Если вы действительно президент…

– «Если»! Гляди у меня! – оборвал его Макс. – Ты, Брискин, рядом со мною ничто, сколько б народу тебя ни смотрело!

С этим он, повернувшись спиной к камерам, скрылся за услужливо распахнутой кем-то дверью в бункер Совета национальной безопасности.

Долгое время спустя, уже под утро, Максимилиан Фишер, проторчавший в подземном бункере Совета национальной безопасности целую ночь, сонно клюя носом, вслушивался в бормотание включенного телевизора. Передавали последние новости. К настоящему времени наблюдатели разведслужб доложили о появлении в пределах Солнечной системы еще тридцати неприятельских кораблей. Таким образом, силы противника увеличились до семидесяти единиц. Каждый корабль постоянно держали под наблюдением, но Макс понимал: этого мало. Рано или поздно ему придется отдать приказ нанести ответный удар по инопланетному флоту… однако его терзали нешуточные сомнения. В конце концов, кто они? Этого в ЦРУ не знали. Насколько они сильны? Этого никто не знал тоже. Как тут понять, завершится ли атака успехом?

И все это – не считая внутренних неурядиц. Прежде с экономикой, по мере необходимости взбадривая ее, урезая налоги, снижая кредитные ставки, разбирался «Уницефалон»… но теперь-то электронная система решения задач уничтожена!

«Бог ты мой, – в растерянности, в унынии думал Макс, – а что я вообще знаю о безработице? Где, на каких фабриках нужно возобновлять производство?»

Тяжко вздохнув, он повернулся к генералу Томпкинсу, главе Объединенного комитета начальников штабов, сидевшему рядом за изучением донесений о маневрах тактических оборонных сил, защищавших Землю.

– Как там? Теперь с размещением кораблей порядок? – спросил он Томпкинса.

– Так точно, господин президент, – подтвердил Томпкинс.

Макс, вздрогнув, насторожился, однако не почувствовал в генеральском тоне ни малейшей иронии – только почтительность, уважение.

– О'кей, – пробормотал он. – Рад слышать. А прорехи в ракетном заслоне все устранили? Не проморгаете больше вражеских кораблей, как проморгали тот, расстрелявший «Уницефалон»? По-моему, одного раза – и то многовато!

– Мы в состоянии полной боеготовности, – заверил его генерал Томпкинс. – На военных, как говорится, рельсах с шести часов по местному времени.

– А что с кораблями… стратегического назначения?

Как ему объяснили, эвфемизм этот означал наступательные, ударные силы.

– Можем ударить в любой момент, – отвечал генерал Томпкинс, оглядев длинный стол и дождавшись согласных кивков сослуживцев. – Все семьдесят неприятельских кораблей, вторгшихся в пределы системы, у нас на прицеле.

– Мм… питьевой соды ни у кого не найдется? – с жалобным стоном осведомился Макс, изрядно пришибленный сложившимся положением.

«Сколько работы-то… маеты-то сколько, черт побери, – подумал он. – Сколько волнений… ну, что бы этим стервецам попросту не убраться из нашей системы, а? Неужто нам вправду придется ввязываться в войну? Еще неизвестно, чем их родная система ответит на удар: поди их пойми, эти неземные формы жизни! Кто знает, что у них на уме?»

– Меня смущает одно, – со вздохом признался он. – Их ответные действия.

– Переговоры с ними, по-видимому, невозможны, – заметил генерал Томпкинс, – а значит, выбор у нас небогат.

– Тогда валяйте. Валяйте, задайте им, – решил Макс, оглядываясь в поисках питьевой соды.

– На мой взгляд, ход разумный, – подтвердил генерал Томпкинс.

Гражданские советники, сидевшие напротив, согласно склонили головы.

– Да, вот еще крайне странные новости, – спохватился один из них, передав Максу бланк телеграфной депеши. – Из Федерального суда штата Калифорния сообщают: Джеймс Брискин только что подал против вас иск с требованием немедленного исполнения, утверждая, что по закону вы не имеете права занимать пост президента, поскольку не избраны таковым.

– То есть поскольку за меня не голосовали? – ахнул Макс. – Только поэтому?

– Да, сэр. Брискин обратился к Федеральному суду с просьбой принять решение по данному делу и в то же время объявил о намерении баллотироваться в президенты сам.

– ЧТО?!

– Брискин требует, чтоб вы не просто вышли на выборы, но состязались в предвыборной гонке с ним лично. Очевидно, при его-то популярности рассчитывая…

– Тьфу, пропасть! – в отчаянии воскликнул Макс. – Нет, как вам это нравится, а?

Никто не ответил ни слова.

– Ладно. Как бы там ни было, у нас все решено, – проворчал Макс, осененный новой идеей. – Вы, военные, займитесь всерьез кораблями пришельцев, а мы тем временем… а мы тем временем нажмем на рекламодателей Брискина, на это самое пиво «Рейнлэндер» и «Калбест электроникс», экономическими средствами. Пусть-ка они его и приструнят.

Собравшиеся за длинным столом закивали. Шорох укладываемых в портфели бумаг возвестил о временном завершении совещания.

«Этот клоун рассчитывает на несправедливое преимущество, – мысленно успокоил себя Макс. – Как мне с ним соперничать, если борьба неравна? Если он – Джим-Джем, личность известная каждому, телезвезда, а я – нет? Нет уж, дудки, так дело не пойдет. Пусть выдвигается, пусть, только ничего хорошего ему это не принесет. Не побьет он меня. Не доживет до победы».

За неделю до выборов «Телскан», межпланетный институт, изучавший состояние общественного мнения, опубликовал результаты последних из проведенных опросов. Прочитав сводки, Максимилиан Фишер помрачнел, как никогда в жизни.

– На, полюбуйся, – буркнул он, перебросив сводку кузену, Леону Лайту, адвокату, недавно назначенному им на должность генерального прокурора.

Ясное дело, его показатели стремились к нулю. Выборы Брискин выиграет легко и непринужденно.

– Ну и ну, – удивился Лайт.

Разжиревший, не уступавший корпулентностью Максу, многие годы удерживавший за собой одну из резервистских должностей, он давным-давно отвык от каких-либо физических упражнений, и новая работа оказалась для него тяжела, однако из родственной преданности Лайт от нее не отказывался.

– Это все потому, что у него телевизионных каналов куча? – уточнил он и надолго присосался к банке с пивом.

– Нет, потому что у него пуп светится в темноте! – съязвил Макс. – Разумеется, все дело в телеканалах, недоумок: они ж день и ночь пашут, трезвонят – образ ему создают! – пояснил он и, помрачнев, ненадолго задумался. – Клоун… нет, может, рыжий парик для телеведущего и хорош, но для президента не годится, это уж точно.

Окончательно приунывший, он замкнулся в себе, умолк… однако самое худшее поджидало его впереди.

Тем же вечером, ровно в девять, на всех каналах Джим-Джема Брискина стартовал семидесятидвухчасовой телемарафон, крупномасштабный завершающий штрих, возносящий его к пику популярности, к верной победе.

Передачу Макс Фишер смотрел из президентской спальни Белого дома, сидя в кровати, в самом пасмурном расположении духа, невзирая на полный поднос всевозможных вкусностей под рукой.

«Ох, этот Брискин!» – уже в миллионный, наверное, раз с яростью думал он.

– Вот, – кивнув в сторону телевизора, буркнул он кузену, генеральному прокурору, устроившемуся напротив в покойном кожаном кресле, – полюбуйся, что вытворяет… умник!

– Безобразие, – промямлил Леон Лайт, жуя чизбургер.

– А вещает, знаешь, откуда? Из дальнего космоса, из-за орбиты Плутона. С самой далекой станции… куда твоим субчикам из ФБР не добраться даже за миллион лет!

– Доберутся, – заверил его Леон. – Я им велел взять его непременно: мой, говорю, кузен, президент, лично распорядился…

– Однако возьмут его еще не скоро, – заметил Макс. – Нерасторопен ты, Леон, дьявольски, проворства тебе не хватает! Слушай, чего скажу по секрету. Я отправил туда корабль, линкор «Дуайт Д. Эйзенхауэр». Экипаж готов сбросить на них яичко. Устроить им большой «бум», как только я дам команду…

– И правильно!

– А у меня, понимаешь, язык ее отдать не поворачивается, – закончил Макс.

Телемарафон на глазах набирал обороты. Едва отзвучали важнейшие новости, лучи прожекторов выхватили из полумрака красавицу Пегги Джонс в блестящем, обнажающем плечи платье, ленивой походкой, сверкая глянцем волос, вышедшую на сцену.

«Ну вот, – невольно сев, оживившись, подумал Макс, – на очереди высококлассный стриптиз в исполнении высококлассной девицы». Возможно, не настоящий стриптиз… однако оппозиция, Брискин с командой, определенно обратила себе на пользу и секс. Даже кузен Макса, генеральный прокурор, сидевший напротив, прекратил жевать чизбургер: смолкшее чавканье возобновилось не меньше чем через пару секунд.

Тем временем Пегги с экрана запела:

Джим-Джем, Джем-Джим
Всеми любим,
Всюду о нем говорят!
Рыжий парик,
Острый язык,
Джим Брискин – наш кандида-ат!

– О, Господи, твоя воля, – застонал Макс, однако…

Однако поющая так прекрасно подчеркивала каждое слово немудреной предвыборной песенки каждым дюймом изящного, стройного тела!

– Так. Свяжусь-ка я с «Дуайтом Д. Эйзенхауэром», да поскорее. Пусть приступают, – решил он, не сводя глаз с экрана.

– Не робей, Макс! – подбодрил его Леон. – Знай, я вынесу решение, что ты действовал строго в рамках закона, на этот счет можешь не волноваться!

– Дай сюда вон тот красный телефон, – велел Макс. – Защищенная линия, только для совершенно секретных указаний Верховного главнокомандующего! Неплохо, а? – похвастал он, принимая от генерального прокурора ярко-алый аппарат. – Позвоню генералу Томпкинсу, а он передаст приказ на борт корабля. Жаль, Брискин, жаль, – добавил он, в последний раз взглянув на экран, – но ты сам виноват. Нечего было фокусничать: ишь, выборы ему подавай!

Тем временем девица в серебристом платье отпела свое и ушла, а на ее месте появился сам Джим-Джем Брискин. Макс на секунду замешкался.

– Привет, привет, дорогие мои товарищи! – заговорил Брискин и поднял руки, прося тишины.

Загодя записанные на пленку овации – уж Макс-то знал, что никакого зала со зрителями там, в дальнем космосе, нет, – ненадолго утихли и вновь загремели в полную силу. Брискин, приятельски улыбаясь в камеру, терпеливо ждал их завершения.

– Надувательство, – проворчал Макс. – Публика-то фальшивая! Хитер, стервец, хитер, и штаб у него дело знает. Готов спорить, его популярность растет как на дрожжах!

– Точно, Макс, – согласился генеральный прокурор. – Растет с каждой секундой.

– Товарищи, – серьезно, без тени улыбки начал Джим Брискин с телеэкрана, – думаю, все помнят: поначалу мы с президентом, Максимилианом Фишером, превосходно поладили.

Макс замер, так и не сняв с рычагов телефонной трубки: Джим-Джем говорил сущую правду.

– Но затем, – продолжал Брискин, – разошлись во мнениях по вопросу власти. Верховной власти и злоупотребления ею. Для Макса Фишера пост президента – всего-навсего инструмент, орудие удовлетворения его собственных, личных амбиций. Нет, я искренне верю, что во многих отношениях его стремления и цели вполне благородны: Макс в меру сил старается поддерживать заданный «Уницефалоном» политический курс… однако какими средствами? Средства – это уже совершенно иной вопрос.

– Вот! Полюбуйся, Леон, послушай, – проворчал Макс, а про себя подумал: «Что бы этот клоун там ни говорил, я службу не брошу и никаких помех не потерплю. Исполню служебный долг до конца. Стал бы он президентом, как я, – сделал бы то же самое».

– Закон, – вещал Брискин, – должен блюсти даже президент. Сколько бы у него ни было власти, власть вовсе не ставит его над законом. Закон превыше всего, – объявил он, подчеркнув сказанное многозначительной паузой. – Однако, как мне известно, в эту минуту ФБР, согласно прямому приказу ставленника Макса Фишера, Леона Лайта, предпринимает попытки закрыть мои телестудии, заткнуть мне рот. Таким образом, Макс Фишер вновь злоупотребляет властью, превращая органы охраны правопорядка в орудие удовлетворения личных…

Макс поднял телефонную трубку.

– Помначштаба генерала Томпкинса по связи, – немедля откликнулись на том конце провода. – Слушаю вас, господин президент.

– Помнач… чего? – переспросил Макс.

– Командующий службой связи при штабе генерала Томпкинса, армия 600-1000, сэр. Нахожусь на борту «Дуайта Д. Эйзенхауэра», говорю с вами через ретранслятор на орбите Плутона.

– А, да, – кивнув, промычал Макс. – Вы там держитесь наготове, ясно? Ждите распоряжений.

Умолкнув, он прикрыл микрофон трубки ладонью.

– Послушай, Леон, – зашептал он кузену, прикончившему чизбургер и принявшемуся за клубничный коктейль, – как я приказ-то отдам? Выходит, Брискин на мой счет кругом прав?

Звучно рыгнув, Леон постучал себя кулаком в грудь.

– Прошу прощения… Что значит «как»? Скажи слово Томпкинсу, и все дела.

– Возможно, – продолжал Брискин с экрана, – говоря с вами, я ежеминутно рискую жизнью, поскольку – давайте смотреть фактам в лицо – наш президент ради достижения целей не погнушается даже убийством. Такова политическая тактика любой тирании, а именно тирания и зарождается сейчас, на глазах у всех, в нашем обществе, подменяя собою разумное, бескорыстное управление «Уницефалона 40-Д», гомеостатической системы решения задач, сконструированной, собранной и приведенной в действие стараниями величайших умов современности, гениев, посвятивших жизнь сбережению лучших традиций нашего прошлого. Превращение всего этого в единоличную тиранию – факт, мягко выражаясь, прискорбный.

– Ну вот, – негромко проговорил Макс. – Вот моим планам и крышка.

– С чего бы это? – удивился Леон.

– Ты что, глухой? Он же обо мне, обо мне толкует! Меня величает тираном! Гос-с-споди… – С этим Макс хлопнул трубкой красного телефона о рычаги. – Опоздал я. Прохлопал момент. Как ни противно, но… дьявол, теперь все это только подтвердит его правоту!

«Положим, я-то в любом случае знаю, что Брискин прав, – подумал он, – но знают ли об этом люди, народ? Нет, выставлять себя перед ними тираном нельзя ни за что. Им ведь нужно равняться на президента, уважать его, чтить, а я… Неудивительно, что у меня в сводках „Телскана“ такой бледный вид! Неудивительно, что Джим Брискин решил дать мне бой, как только услышал о моем президентстве! Похоже, знают они, что почем, чуют, чего я стою, чуют, что Джим-Джем говорит чистую правду. Не президентского я калибра особа. Не гожусь для такого поста».

– Слушай, Леон, – заговорил он, – расправлюсь-ка я с этим Брискином все равно. Расправлюсь и сразу уйду в отставку. Таков будет мой последний президентский приказ.

С этими словами он вновь поднес к уху трубку красного телефона.

– Прикажу изничтожить Брискина, а там пускай президентом становится еще кто-нибудь. Любой, кто ни пожелает. Хоть даже Пат Нобль, или ты… плевать! – прорычал он, с трудом попадая пальцем в отверстия диска. – Эй, помнач… как тебя там! Давай, давай, отвечай! А ты, Леон, оставь мне коктейля: по справедливости, половина моя!

– Оставлю, не сомневайся, – верноподданнически заверил его Леон.

– Да что они там, оглохли? – буркнул Макс в телефонную трубку и умолк, дожидаясь ответа.

Телефон оставался нем.

– Что-то со связью не то, – сообщил Макс Леону. – На линии глухо. Должно быть, опять эти пришельцы…

Тут он заметил, что экран телевизора тоже погас.

– Да что происходит-то? Что за фокусы… кому это вдруг со мной шутить вздумалось? – испуганно озираясь, забормотал он. – Ничего не пойму!

Леон, стоически потягивавший молочный коктейль, лишь недоуменно пожал плечами в знак того, что тоже не знает ответа… однако его мясистые, вислые щеки побледнели как мел.

– Поздно, – вздохнул Макс. – Опять меня опередили, Леон. Похоже, я нажил себе врагов куда могущественней, сильней нас с тобой… и даже не знаю, кто они таковы.

Повесив трубку, он надолго умолк, замер в ожидании, не сводя глаз с безмолвного, темного телеэкрана.

– Сводка псевдоавтономных новостей, – внезапно раздалось из динамика телевизора. – Ждите начала, не отключайте приемников.

Все вокруг разом умолкли. Джим Брискин, переглянувшись с Эдом Файнбергом и Пегги, вновь устремил взгляд на экран.

– Товарищи! Граждане Соединенных Штатов Америки! – все с той же внезапностью заговорил механический, безликий голос из динамика телевизора. – Междувластие завершилось. Положение дел возвращается к норме.

Те же слова, отпечатанные на бумажной ленте, плавно прокручиваемой перед объективами телекамер в Вашингтоне, округ Колумбия, поползли от края к краю экрана. «Уницефалон 40-Д», подключившийся к коаксиальному кабелю, воспользовался законным, традиционным правом и в обычной манере прервал все другие трансляции. Звучавший из динамика голос синтезировали вербализационные агрегаты, органы речи электронной гомеостатической системы.

– Избирательная кампания немедленно прекращается, – объявил «Уницефалон 40-Д». – Это пункт первый. Резерв-президент Максимилиан Фишер лишается всех полномочий. Это пункт второй. Пункт третий: инопланетным пришельцам, вторгшимся в нашу систему, объявляется война. Пункт четвертый. Джеймсу Брискину, выступавшему перед вами…

«Вот и все», – с замиранием сердца подумал Джим Брискин.

– Пункт четвертый. Джеймсу Брискину, выступавшему перед вами на экранах этих устройств, – продолжал монотонный, ровный, точно горное плато, голос в его наушниках, – настоящим официально предписывается прекратить всякую политическую деятельность и впредь воздержаться от таковой вплоть до предъявления органам юстиции убедительных доводов в пользу отмены данного ограничения в правах. До тех пор какая бы то ни было политическая активность ему в интересах общества запрещена.

– Все, – невесело улыбнувшись Пегги с Эдом Файнбергом, объявил Брискин. – Крышка. Совать нос в политику мне с этой минуты официально запрещено.

– Запрет через суд оспорить можно, – тут же возразила Пегги. – Хоть до Верховного суда дойти! Бывало, они отменяли решения «Уницефалона», – добавила она, положив руку на плечо Брискина, но Брискин отодвинулся прочь. – Или ты не хочешь судиться по этому поводу?

– Ладно. По крайней мере, меня не лишили всех полномочий, – со вздохом откликнулся Брискин. Устал он – словами не передать как. – Я просто рад, что эта машина опять заработала, – добавил он, чтоб хоть немного ободрить Пегги. – Это ведь означает возврат к стабильности… а стабильность нам на руку.

– А чем ты намерен заняться дальше, Джим-Джем? – полюбопытствовал Эд. – Снова пойдешь на поклон к пиву «Рейнлэндер» и «Калбест электроникс», постараешься вернуться к прежней работе?

– Ну, нет, – пробормотал Брискин.

Нет, это уж точно, однако… отказаться от вмешательств в политику он просто не мог. Не мог выполнить предписания системы решения задач чисто биологически. Рано или поздно – к счастью ли, к сожалению – он снова заговорит.

«Ручаюсь, Макс тоже прежней позицией не удовольствуется: натура, как и мне, не позволит. Может, действительно опротестовать запрет? Подать встречный иск… к суду „Уницефалон 40-Д“ притянуть? Замечательный выйдет процесс: истец – Джим-Джем Брискин, в роли ответчика – сам „Уницефалон 40-Д“! – с улыбкой подумал он. – Только тут адвокат требуется хороший. Куда лучше новоявленного гения юриспруденции Леона Лайта, родственничка Макса Фишера!»

Подойдя к чуланчику крохотной студии, откуда велась трансляция, он снял с вешалки пальто и сунул руку в рукав. Путь обратно, из-за орбиты Плутона на Землю, всем троим предстоял долгий, и мешкать с отлетом не стоило.

– Ты что же, вообще не собираешься вернуться в эфир? – удивилась двинувшаяся за ним Пегги. – Хоть на минутку, чтобы закончить программу?

– Не собираюсь, – подтвердил Брискин.

– Но ведь «Уницефалон» сейчас повторит сообщение, отключится, и что останется в эфире? Пустота? Нет, Джим, по-моему, так не годится. Взять и молча уйти… не верю! Не в твоем это характере.

Джим Брискин замер на пороге студии.

– Ты же слышала, что он сказал. Как на мой счет распорядился.

– И все же эфир пустым не оставляют, – возразила Пегги. – Что такое пустота, Джим? Вакуум, чуждый самой природе! Не заполнишь вакуум ты, его заполнит кто-то другой. Смотри, «Уницефалон» уже заканчивает! – воскликнула она, кивнув в сторону телевизора.

Действительно, строка текста доползла до конца, и экран вновь сделался безжизненным, темным.

– Видишь? Давай, Джим! Таков твой долг, сам понимаешь, – сказала Пегги.

– Эфир снова наш? – спросил Джим Эда.

– Да. Канал свободен… по крайней мере, до поры до времени.

С этим Эд указал на сцену, неширокий помост под прицелом софитов и телекамер. Больше он не сказал ничего: других слов тут не требовалось.

Не снимая пальто, Джим Брискин поднялся на помост, заложил руки в карманы, остановился перед телекамерами, улыбнулся и заговорил:

– По-моему, дорогие товарищи, вынужденной паузе конец. Ну что ж, пока нам снова не помешали… продолжим!

Эд Файнберг щелкнул клавишей, студия заполнилась громом записанных загодя аплодисментов, и Джим Брискин вскинул вверх руки, призывая несуществующих зрителей к тишине.

– Нет ли у кого из вас на примете знающего адвоката? – язвительно осведомился Джим-Джем. – Если есть, немедля звоните нам, сообщите, как с ним связаться… пока до нас не дотянулись лапы ФБР!

Тем временем в президентской спальне Белого дома Максимилиан Фишер, дослушав обращение «Уницефалона», бросил взгляд на кузена, Леона Лайта.

– Ну, вот и все. Выставили меня с должности.

– Ага, Макс, – глухо откликнулся Леон. – Похоже, выставили.

– И тебя выставят, будь уверен. Выставят коленом под зад. Ишь, «лишается всех полномочий»! Обидно как-то… сказал бы хоть «освобождается» для приличия! – скрипнув зубами, заметил Макс.

– Может, у него просто манера выражаться такая, – успокоил его Леон. – Не расстраивайся, Макс, не волнуйся: гляди, как бы сердце не прихватило. Да и чего волноваться-то? Прежняя должность остается за тобой – высшая, позволь напомнить, должность в резерве! Шутка ли: резерв-президент Соединенных Штатов, и вдобавок все хлопоты, все тревоги с плеч долой! Ты, можно сказать, счастливчик!

– Интересно, мне хоть ужин этот доесть позволено? – задумчиво проговорил Макс, окинув пристальным взглядом поднос с закусками.

Отстранение от должности почему-то мигом улучшило аппетит. Остановив выбор на сэндвиче с куриным салатом, Макс жадно впился в него зубами.

– Думаю, да: все это по закону мое, – жуя сэндвич, констатировал он. – Я ведь по-прежнему вправе жить здесь и получать регулярное питание, верно?

– Верно, – подтвердил Леон, пустив в ход юридическое мышление. – Так гласит договор, заключенный профсоюзом с конгрессом. Помнишь те времена? Не зря, не зря мы вышли на забастовку!

– Да уж, веселое было времечко! – согласился Макс.

Прикончив сэндвич с куриным салатом, он взялся за гоголь-моголь с ромом и сахаром. Эх, хорошо! Как же приятно жить, сознавая, что тебе больше не нужно принимать судьбоносных решений! Испустив долгий, прочувствованный вздох облегчения, Макс развалился на груде подушек, подпиравших его со спины.

Однако в тот же миг ему пришло на ум нечто новенькое: «А ведь, положа руку на сердце, принимать решения мне было в радость! То есть… – Тут мысли застопорились в поисках подходящего к случаю выражения. – То есть это совсем не то, что сидеть без дела на резервистской должности или тянуть из профсоюзного фонда пособие по безработице! Удовлетворение… удовлетворение, вот в чем вся суть! Чувство, будто действительно делаешь дело!»

По этому чувству он уже начинал скучать. Казалось, вся его жизнь в один миг сделалась пустой, напрасной… бессмысленной.

– Знаешь, Леон, а ведь я мог бы президентствовать еще хоть целый месяц, – со вздохом признался он. – С радостью, с удовольствием, понимаешь?

– Э-э… да, кажется, понимаю, – промямлил Леон.

– Ничего ты не понимаешь, – раздосадованно буркнул Макс.

– Я стараюсь, Макс, честно! – заверил его кузен.

– Зачем я только подпустил к «Уницефалону» этих механиков? На кой черт распорядился немедля его починить? – с горечью проворчал Макс. – Нет бы повременить, потянуть резину хотя бы с полгодика!

– Теперь-то, наверное, поздно об этом жалеть, – заметил Леон.

«А поздно ли? – задумался Макс. – Ведь с „Уницефалоном 40-Д“, знаете ли, снова может произойти что-нибудь этакое. Новый несчастный случай. Авария».

Отправив в рот кусок пирога с начинкой из зеленых яблок и толстым ломтем чеддера сверху, он крепко задумался. Знакомых, способных провернуть – и время от времени проворачивавших – подобные дельца, у него имелось немало.

«Авария. Серьезная, на грани неустранимой, – размышлял он. – Как-нибудь глухой ночью, пока в Белом доме не спим только мы с этой железякой. К чему миндальничать, в чем сомневаться, когда пришельцы, спасибо им огромное, идею на блюдечке поднесли?»

– Гляди-ка, Джим-Джем Брискин снова в эфире, – оживился Леон, ткнув пальцем в сторону телевизора.

И вправду на экране вновь пламенел знаменитый, знакомый каждому рыжий парик, а Брискин, как всегда, балагурил, сыпал шутками – вроде бы безобидными, однако глубокими, заставлявшими зрителя призадуматься.

– О, слышь: насчет ФБР зубоскалит, – удивился Леон. – Это же надо, а? В такой-то момент… и не боится ничуточки!

– Не мешай! Видишь, думаю, – оборвал его Макс и, дотянувшись до телевизора, неторопливо убавил громкость до нулевой.

Над тем, что пришло ему в голову, следовало размышлять обстоятельно, в тишине.

Как же быть с Рэглендом Парком?

Отдыхая в стенах собственного поместья близ Джон Дэй, тихого городка лесорубов посреди штата Орегон, Себастьян Ада задумчиво жевал виноград и смотрел на экран телевизора. Виноград доставляли в Орегон нелегальным реактивным лайнером прямо из Калифорнии, с одной из его собственных ферм в долине Сонома. Сплевывая косточки в жерло камина напротив кресла, Ада рассеянно, вполуха слушал рассказ ведущего с его собственного телеканала, «КУЛЬТУРы», – пространную лекцию о работах скульпторов-портретистов двадцатого века.

«Эх, вот бы Джима Брискина в ведущие заполучить», – невесело размышлял Ада. Ясное дело, известнейший, невероятно популярный телеклоун в огненно-рыжем парике, в сердечной, свойской манере балагурящий обо всем на свете, пришелся бы «КУЛЬТУРе» очень кстати, однако…

Однако в данный момент страной, обществом управлял этот идиот – но, надо отдать ему должное, идиот на удивление хваткий, – президент Максимилиан Фишер, сцепившийся рогами с Джим-Джемом Брискином и не постеснявшийся упечь знаменитого телеклоуна за решетку. В результате Джим-Джем потерян и для коммерческой телесети, связующей воедино тройку обитаемых планет системы, и для «КУЛЬТУРы», а между тем правлению Макса Фишера не видно конца…

«Если мне удастся вытащить Джим-Джема из тюрьмы, – думал Ада, – возможно, он, проникшись благодарностью, согласится перейти ко мне, оставив прежних рекламодателей, пиво „Рейнлэндер“ с „Калбест электроникс“: в конце концов, им его вызволить, несмотря на все их юридические ухищрения, не удалось. Может, влияния не хватило, может, смекалки… но у меня-то есть и то и другое!»

Вошедшая в роскошную гостиную Тельма, одна из жен Ады, остановилась за его спиной и тоже устремила взгляд на экран телевизора.

– Будь добра, не стой сзади: на нервы действует, – проворчал Ада, развернув кресло к ней. – Мне нужно видеть лицо вошедшего.

– Представляешь, тот лис снова вернулся, – с радостным смехом сообщила Тельма. – Обнаружил, что я его вижу, – как зыркнет!.. а сам с виду дикий, независимый – на тебя, Себ, чем-то похож. Жаль, я на пленку заснять его не успела.

– Джим-Джема нужно вытаскивать, – приняв решение, объявил Ада.

Придвинув к себе телефон, он набрал номер начальника съемочной группы «КУЛЬТУРы», Ната Камински, дежурившего на «Кулоне», искусственном ретрансляционном спутнике Земли.

– Спустя ровно час, – велел Ада подчиненному, – все наши каналы должны дружно поднять шум, требуя освобождения из тюрьмы Джим-Джема Брискина. Что бы там ни утверждал президент Фишер, Брискин вовсе не изменник. Наоборот, незаконно лишен основных политических прав, в первую очередь свободы слова. Улавливаешь? Крути ролики с Брискином, расхваливай его до небес… ну, тебя учить незачем.

Повесив трубку, Ада принялся набирать номер своего поверенного, Арта Хэвисайда.

– Пойду на двор, зверей покормлю, – предупредила его Тельма.

– Давай, – рассеянно откликнулся Ада, закуривая английскую, турецкого табака сигарету марки «Абдулла», которую предпочитал всем прочим. – Арт? – заговорил он в микрофон. – Бросай все, займись делом Джима Брискина. Отыщи способ освободить его.

– Но, Себ, – возразил поверенный, – как только мы ввяжемся в эту историю, на нас вмиг ополчится сам президент Фишер, не говоря о ФБР. Риск чересчур велик.

– Без Брискина мне никак, – отрезал Ада. – «КУЛЬТУРа» на глазах превращается в какую-то снобистскую чушь – вон, погляди на экран. Просвещение, искусство – да, но нам не хватает личности, сто́ящего телеклоуна. Джим-Джема.

Действительно, последние сводки «Телскана» демонстрировали угрожающее сокращение зрительской аудитории, но об этом он распространяться не стал: конфиденциальные сведения Арту Хэвисайду ни к чему.

– Хорошо, Себ, займусь, – со вздохом ответил поверенный, – но Брискин осужден по статье «Антиправительственная агитация в военное время».

– В военное? С кем это у нас война?

– Естественно, с тем самым флотом пришельцев, вторгшихся в Солнечную систему под конец минувшего февраля. Проклятие, Себ, ты же знаешь: в стране военное положение. Это юридический факт, а с фактами даже тебе при всем твоем влиянии не…

– По-моему, пришельцы нам не враги, – отрезал Ада и, не на шутку рассердившись, хлопнул трубкой о рычаги.

«Макс Фишер просто колотит в барабан страха перед войной, цепляясь за высшую власть, – подумал он. – Какой, спрашивается, ущерб причинили нам эти пришельцы в последнее время? Да и Солнечная система, если уж на то пошло, вовсе не наша собственность, сколько бы мы ни тешились иллюзиями обратного!»

Как бы там ни было, «КУЛЬТУРа» – образовательно-просветительское телевидение – чахло не по дням, а по часам, и Себастьян Ада, владелец телесети, не мог смотреть на это сложа руки.

«Может, я сам начал сдавать, хватку и бодрость утрачивать, а?»

С этой мыслью он снова взялся за телефон и набрал номер личного психоаналитика, доктора Ито Ясуми, жившего в точно таком же поместье невдалеке от окраины Токио.

«Мне нужна помощь, – думал он. – Мне, создателю, финансовому покровителю „КУЛЬТУРы“, нужна помощь… и доктор Ясуми способен меня поддержать».

– Ада, – заговорил доктор Ясуми, усевшись за стол лицом к пациенту и кивнув в сторону кушетки, – возможно, корень проблемы в том, что у вас восемь жен… я бы сказал, единиц на пять больше, чем нужно? Ну-ну, спокойствие, Ада, спокойствие! Знали бы вы, как прискорбно видеть одного из крупнейших телемагнатов наподобие господина С. Ады разваливающимся на части под нажимом самого тривиального стресса! Неужели вы боитесь, как бы президент Фишер не натравил на вас ФБР и не упек в одну камеру с Джимом Брискином? – с лукавой улыбкой спросил он.

– Нет, – ответил Ада, – разумеется, страх мне неведом.

Улегшись навзничь, он заложил руки за голову и устремил взгляд в сторону репродукции одной из работ Пауля Клее на стене кабинета… а может, даже не репродукции – оригинала? Хорошие психоаналитики дерут с пациентов семь шкур: ему беседы с Ясуми обходятся в тысячу долларов за полчаса!

– Возможно, – глубокомысленно изрек Ясуми, – вам, Ада, следовало бы взять власть силой, свергнув и арестовав Макса Фишера? Сыграйте грубо, добейтесь победы, станьте президентом – и сможете без помех выпустить господина Джим-Джема на волю.

– За Фишером армия. Вооруженные силы, – мрачно напомнил Ада, уже обдумывавший и такой вариант. – Во-первых, он – Верховный главнокомандующий, а во-вторых, генерал Томпкинс души в нем не чает, в связи с чем военные ему абсолютно верны. Возможно, мне следовало бы бежать… перебраться в поместье на Каллисто? – задумчиво пробормотал он. – Особняк там прекрасный, территория принадлежит не США, а голландцам, так что Фишеру туда ходу нет… Одним словом, не хочется мне затевать драку. Я же не хулиган, не задира с улицы, а культурный, цивилизованный человек!

– Прежде всего вы – биофизический организм со всеми присущими оному реакциями на раздражители. Живое существо… а что есть жизнь? Борьба за выживание. Если потребуется, вы, Ада, вступите в бой, можете не сомневаться.

– Ладно. Пора мне, Ито, – подытожил Ада, взглянув на часы. – В три у меня назначена встреча в Гаване, разговор с новой звездой, с певцом-куплетистом по имени Рэгленд Парк, исполняющим под банджо народные баллады и одним махом покорившим Латинскую Америку. Может, хоть он сумеет вдохнуть новую жизнь в…

– Да, знаю такого, – подтвердил Ито Ясуми. – Видел на каком-то коммерческом телеканале. Что ж, исполнитель действительно неплохой. Наполовину выходец с американского юга, наполовину датчанин, весьма молод, длиннющие черные усы, голубые глаза… словом, есть в этом Рэгсе, как его называют поклонники, нечто магнетическое.

– Вот только можно ли причислять его куплеты к культуре? – пробормотал Ада.

– Скажу по секрету, – заметил доктор Ясуми, – странный он, этот Рэгс Парк, крайне, даже по телевизору заметно. Совсем не такой, как другие.

– Видимо, поэтому и произвел фурор?

– Нет, я не об этом. С точки зрения диагноста… – Задумавшись, Ясуми поднял взгляд к потолку. – Вам ведь известно, что психические заболевания тесно связаны с псионическими способностями? Вспомните об эффекте полтергейста[7], порождаемом угнетенной психикой. Многие шизофреники параноидного типа – в действительности телепаты, улавливающие подспудную ненависть, злобу, таящуюся в подсознании окружающих.

– Знаю, знаю, – вздохнул Ада, вспомнив, что сии пространные экскурсы в теоретическую психиатрию стоят ему сотни долларов.

– Одним словом, вот вам добрый совет: осторожнее с этим Рэгсом Парком. Вы – тип легковозбудимый, слишком уж шустро перескакиваете с одного на другое. Вначале план вызволения из тюрьмы Джим-Джема Брискина с риском навлечь на себя гнев ФБР, теперь Рэгс Парк! Вылитый… э-э… шляпных дел мастер, или блоха в человеческом облике! Лучший вариант, как я уже говорил, – открытый бой с президентом Фишером, а не изощренное двуличие, к которому вы, предвижу, и склонитесь в итоге.

– Двуличие?! – удивился Ада. – Где я, и где двуличие?!

– Да мне в жизни второго настолько двуличного пациента не попадалось! – отрезал доктор Ясуми. – Во всем вашем теле, Ада, ни одной прямой, честной косточки не найти. Остерегитесь, не то ваши хитрые махинации погубят вас самого, – мрачно изрек он, подкрепив предостережение предельно серьезным кивком.

– Разумеется, разумеется, осторожность превыше всего, – отмахнулся тот, пропустив слова доктора мимо ушей: мысли его целиком занимал Рэгленд Парк.

– И… окажите любезность, позвольте мне осмотреть господина Парка, когда это можно будет устроить, о'кей? – попросил доктор Ясуми. – Я буду искренне рад. Ради вашего же, Ада, блага, не говоря уж о профессиональном интересе. Как знать: возможно, перед нами совершенно новая разновидность псионического дара.

– О'кей, – согласился Ада, – я вам позвоню.

«Однако оплачивать твое научное любопытство не собираюсь, – подумал он. – Изучать феномен Рэгса Парка изволь за собственный счет».

До встречи с певцом-куплетистом Рэгсом Парком у него оставалось время заглянуть в Нью-Йорк, в федеральную тюрьму, где содержался Джим-Джем Брискин, взятый под стражу за антиправительственную агитацию в военное время.

Прежде Ада ни разу с ним лично не сталкивался и здорово удивился, впервые увидев его воочию. На экранах знаменитый телеклоун выглядел гораздо моложе: очевидно, немилость президента Фишера и арест подкосили Брискина не на шутку.

«Ну да, а кого бы подобное не подкосило?» – подумал Ада и вошел в камеру, как только охранник отпер и распахнул перед ним дверь.

– Как вас угораздило сцепиться с президентом Фишером? – без лишних слов спросил он.

Прославленный телеклоун пожал плечами, закурил, устремил оловянный взгляд за спину гостя.

– Вам ход событий знаком не хуже, чем мне.

Больше он не сказал ничего, однако Ада догадывался: речь о неожиданной гибели огромной вычислительной машины, системы решения задач «Уницефалон 40-Д», исполнявшей роль президента Соединенных Штатов и главнокомандующего вооруженных сил, пока ракета, пущенная с корабля пришельцев из дальнего космоса, не вывела ее из строя. После этого власть перешла к резерв-президенту, Максу Фишеру – пешке, назначенной профсоюзом, неотесанному примитиву, не имевшему за душой ничего, кроме гипертрофированного крестьянского хитроумия. Вскоре отремонтированный и возобновивший работу «Уницефалон 40-Д» приказал Фишеру оставить президентский пост, а Брискину – устраниться от политической деятельности. Однако ни тот ни другой не послушались: Брискин продолжил нападки на Макса Фишера, а Фишер, ухитрившись каким-то до сих пор неизвестным манером опять вывести из строя «Уницефалон», снова автоматически стал президентом Соединенных Штатов.

И, разумеется, первым делом упек Джим-Джема в тюрьму.

– Мой поверенный, Арт Хэвисайд, с вами уже виделся? – спросил Ада.

– Нет, – односложно ответил Брискин.

– Послушайте, друг мой, – заговорил Ада, – без моей помощи вы останетесь за решеткой навеки или как минимум до кончины Макса Фишера. На сей раз он не повторит однажды совершенной ошибки и не позволит починить «Уницефалон 40-Д». Из строя система выведена бесповоротно.

– А вы, – констатировал Брискин, торопливо, часто затягиваясь сигаретой, – хлопочете о моем освобождении, чтоб я согласился работать на вашу сеть.

– Именно. Без вас, Джим-Джем, нам никуда, – сознался Ада. – Выставить президента Фишера тем, кто он есть, алчным до власти паяцем… тут требовалось немалое мужество. Теперь ужасная, смертельная опасность в лице Макса Фишера нависла над нами обоими. Если мы не объединим силы немедленно, промешкаем, опоздаем, нам с вами конец. Вы ведь не хуже меня понимаете – сами же так и заявили в эфире, что Фишер в погоне за желаемым не остановится даже перед физическим устранением оппонентов.

– Смогу ли я говорить на вашем канале все, что захочу? – уточнил Брискин.

– Заранее предоставляю вам полную свободу. Критикуйте, громите кого угодно, не исключая меня самого.

– Хорошо, Ада, – выдержав паузу, ответил Брискин. – Предложение принято… только вытащить меня отсюда, пожалуй, не под силу даже Арту Хэвисайду. Судебное преследование моей персоны осуществляет лично Леон Лайт, цепной генеральный прокурор Фишера.

– Не спешите сдаваться, – ободрил его Ада. – Вашего выхода из этой камеры с нетерпением ждут миллиарды зрителей. В эту минуту все мои каналы наперебой требуют свободы Джим-Джему Брискину. Общее возмущение растет на глазах. К воле народа придется прислушаться даже Максу Фишеру.

– Чего я всерьез опасаюсь, – признался Брискин, – так это «несчастного случая». «Несчастного случая» вроде того, что постиг «Уницефалон 40-Д» через неделю после возобновления работы. Если уж «Уницефалону» не удалось уберечься, каким образом…

– Боитесь? Вы – и боитесь? – искренне удивился Ада. – Джим-Джем Брискин, популярнейший телеклоун… просто ушам не верю!

Оба умолкли.

– Знаете, почему моим рекламодателям, пиву «Рейнлэндер» и «Калбест электроникс», не удалось меня вызволить? – нарушил паузу Брискин. – Из-за давления со стороны президента Фишера. Их поверенные только что прямым текстом об этом не сообщили. Узнав, что вы стараетесь мне помочь, Фишер и на вас лично навалится всем весом, – предупредил он, смерив Аду пристальным взглядом. – Интересно, выносливости вам хватит? Хребет не надломится?

– Конечно, хватит, – заверил его Ада. – Как я только сегодня говорил доктору Ясуми…

– Вдобавок он надавит и на ваших жен, – заметил Брискин.

– Разведусь со всеми восемью! – пылко воскликнул Ада.

В ответ Брискин протянул ему руку, и оба обменялись рукопожатием.

– Что ж, по рукам, – подытожил Джим-Джем, устало, однако с надеждой улыбнувшись телемагнату. – Как только выйду отсюда, начну выступать на «КУЛЬТУРе».

– А доводилось ли вам, – воодушевившись, добавил Ада, – слышать о Рэгсе Парке, куплетисте и исполнителе народных баллад? Сегодня в три я подпишу контракт и с ним.

– Да, телевизор здесь есть, и несколько выступлений Парка я видел. Неплохо, неплохо, – признал Брискин, – вот только подойдет ли для вашей «КУЛЬТУРы»? По-моему, образовательными его песенки не назовешь.

– «КУЛЬТУРа» меняет лицо. Отныне начнем подавать все дидактизмы под шоколадной глазурью, иначе окончательно растеряем аудиторию, а мне не хотелось бы видеть, как сеть вещания зачахнет на корню. Сама ее суть…

За названием «КУЛЬТУРа» скрывался ни много ни мало «Комитет Устроения и „Логистики“ Тотальной Урбанистической Рекультивации», причем во всепланетном масштабе. Львиную долю принадлежащей Аде недвижимости составлял город Портленд, штат Орегон, приобретенный им как есть, нетронутым, еще десять лет тому назад. Обошлась покупка недорого, а стоила, возможно, еще меньше. Типичное скопище наполовину опустевших, не только отталкивающих, но и изрядно обветшавших трущоб, Портленд обладал для него ценностью чисто сентиментального толка – как-никак там он в свое время родился и рос.

Однако еще Аде давно не давала покоя одна дельная мысль. Если людям по какой-то причине придется бросить колонии на других планетах и лунах, если поселенцы лавинами хлынут обратно на Землю, в городах снова закипит жизнь. С учетом флота пришельцев, кружащего на подступах к дальним планетам, такой поворот отнюдь не казался чересчур неправдоподобным – скорее наоборот. Недавнее возвращение полудюжины семейств на Землю подтверждало это как нельзя лучше.

Посему за ширмой «КУЛЬТУРы» и пряталась вовсе не та некоммерческая организация, существующая на общественных началах, какой она могла показаться со стороны. Образовательные программы любого канала Ады исподволь вдалбливали в головы зрителей соблазнительный образ крупного города, показывая, как интересна, разнообразна жизнь горожан и как скуден быт колоний. «Оставьте трудное, примитивное житье на фронтире! – круглые сутки вещала „КУЛЬТУРа“. – Возвращайтесь на родную планету возрождать пришедшие в упадок города! Ваш истинный дом, ваша родина здесь!»

Знал ли об этом Брискин? Понимал ли прославленный телеклоун, в чем суть предприятия Ады? Пока что об этом оставалось только гадать.

Удастся, вызволив Брискина из-за решетки, вывести под объективы камер и вручить ему микрофон – тогда все и выяснится.

К трем часам дня Себастьян Ада прибыл в гаванское представительство «КУЛЬТУРы» для встречи с молодым, но уже популярным певцом-куплетистом по имени Рэгленд Парк.

– Счастлив познакомиться, – робко приветствовал его Рэгс Парк.

Долговязый, костлявый, с огромными черными усами, почти целиком закрывавшими губы, он застенчиво переминался с ноги на ногу посреди кабинета. В его синих глазах сияли искорки мягкого, неподдельного дружелюбия, да и от самого певца словно бы веяло необычайной, на грани святости, добротой. Все это произвело впечатление даже на повидавшего виды телемагната.

– Итак, вы играете и на гитаре, и на пятиструнном банджо… ну, разумеется, не одновременно? – для затравки полюбопытствовал Ада.

– Да, сэр, не одновременно, – запинаясь, забормотал Рэгс Парк, – то на том, то на этом… Хотите, сыграю вам что-нибудь прямо сейчас?

– Скажите, где вы родились? – вклинился в разговор Нат Камински.

Начальника съемочной группы Ада взял с собой, так как весьма ценил мнение Камински насчет подобных вопросов.

– В Арканзасе, – отвечал Рэгс, нервно взяв пару аккордов на прихваченном с собой банджо. – Мои родные разводят свиней… Знаете, помню я одну песню, жутко жалостливую – просто сердце на части рвет. Называется «Несчастный старый мерин». Хотите, спою?

– Ваше пение мы уже слышали и знаем: исполнитель вы стоящий, – заверил его Ада, стараясь вообразить себе этого неловкого, стеснительного юнца, разбавляющего бренчанием на банджо обычные для «КУЛЬТУРы» лекции о скульпторах-портретистах двадцатого века.

Представлялось такое с трудом.

– Однако кое-что обо мне вам, мистер Ада, наверняка неизвестно, – сообщил Рэгс. – Я ведь пою не только народное, я и собственных баллад сочинил уйму!

– Творческая жилка, – с непроницаемым лицом заметил Камински, склонившись к уху Ады. – Неплохо, неплохо.

– Вот, например, – продолжал Рэгс, – сложил я однажды куплеты, историю о человеке по имени Том Макфэйл, пробежавшем десять миль с ведерком воды, чтоб погасить затлевшую от искры колыбельку малютки-дочери.

– И как он, успел огонь погасить? – полюбопытствовал Ада.

– Ясное дело, успел. Как раз вовремя. Тащил ведерко с водой и бежал – все быстрее, быстрее! Да вот…

Ударив по струнам, Рэгс затянул нараспев:

Вот он, Макфэйл, вот он, наш Том,
Мчит во весь дух в обнимку с ведром.
Мчится, ни капли воды не пролил,
В страхе за дочку себя позабыл!

– Твинг, тванг, твинг-инг-инг тванг! – скорбно, тревожно вторило ему банджо.

Камински навострил уши.

– Ваших концертов я в последнее время видел немало, но этой песни ни разу не слышал.

– А-а, – досадливо махнул рукой Рэгс, – не повезло мне с ней, мистер Камински. Оказывается, на свете действительно есть такой человек, Том Макфэйл. Живет в Покателло, Айдахо. Спел я о старине Томе Макфэйле на выступлении по телевизору, четырнадцатого января, а настоящий Макфэйл – он тоже концерт мой видел и слышал – вмиг разобиделся и адвоката на меня напустил.

– С чего бы? Подумаешь, имя с фамилией случайно совпали, – удивился Ада.

– Н-ну, – смущенно пожав плечами, промычал Рэгс, – вроде как у него дома, в Покателло, вправду случился пожар, а Макфэйл, перепугавшись, помчался с ведерком к ручью, за десять миль, точно как у меня в песне сказано.

– И воды успел вовремя принести?

– Вот именно. Невероятно, но факт, – подтвердил Рэгс.

– Пожалуй, в выступлениях на «КУЛЬТУРе» ему лучше ограничиться подлинными староанглийскими балладами, наподобие «Зеленых рукавов», – снова склонившись к уху Ады, заметил Камински. – Они нам куда ближе по духу.

Ненадолго задумавшись, Ада вновь обратился к Рэгсу:

– Да, невезение исключительное. Наугад выбрать имя для песни и выяснить, что такой человек существует в действительности… подумать только! Надеюсь, новых неудач подобного сорта с вами с тех пор не случалось?

– Случалось, и еще как! – со вздохом признался Рэгс. – Только на прошлой неделе сложилась у меня в голове баллада об одной дамочке, мисс Марше Доббс… да вот, послушайте.

Час от часу дело хуже:
Из семьи уводит мужа
Марша Доббс!
Джека Кокса обольщает,
Брак счастливый разрушает
Марша Доббс!

– Это первый куплет, – пояснил Рэгс, – а всего их семнадцать. Дальше рассказывается, как Марша устраивается к Джеку Коксу на должность секретарши, идет с ним обедать, а после, под вечер, они встречаются в…

– А мораль в конце есть? – осведомился Камински.

– А как же. Ясное дело, есть, – подтвердил Рэгс. – Не уводи чужих мужей от семейного очага, а то силы небесные вмиг за опозоренную жену отомстят. В нашем случае…

И за этаки коленца
Джека Кокса инфлюэнца
С ног свалила,
Марше Доббс и вовсе кисло:
Маршу Доббс сердечный приступ
Свел в могилу,

А миз[8] Кокс рука Господня
Бережет и посегодня,
Посейчас!
А миз Кокс не знает горя…

– Прекрасно, Рэгс, прекрасно! – перекрывая пение и гнусавый звон струн, заверил его Ада. – Достаточно!

С этим он многозначительно подмигнул Камински.

– Готов держать пари, – заметил Камински, – вскоре вам сообщили, что на свете действительно существует некая Марша Доббс, затеявшая интрижку с собственным боссом, Джеком Коксом.

– Точно, – подтвердил Рэгс. – Только на этот раз никакие адвокаты мне не звонили. Об этих двоих я в гомеогазете, в «Нью-Йорк таймс», после прочел. Марша впрямь умерла от разрыва сердца, причем… – Тут он, смутившись, замялся и покраснел. – Ну, понимаете, прямо в номере орбитального мотеля, во время любовных игр с Джеком Коксом.

– И вы исключили этот номер из репертуара? – рискнул предположить Камински.

– Н-ну, – протянул Рэгс, – честно говоря, пока не знаю. Еще не определился. Судиться со мной вроде никто не намерен, баллада мне лично нравится… пожалуй, все же оставлю.

«О чем там толковал доктор Ясуми? – подумал Ада. – Утверждал, будто чует в Рэгленде Парке псионический дар некоего неизвестного типа… Если так, парапсихологическая невезучесть, выражающаяся в сочинении баллад о действительно существующих людях, – талант, прямо скажем, вовсе не из завидных».

С другой стороны, он вполне может оказаться разновидностью телепатического дара… а в таком случае при некоторой доработке принесет немалую пользу!

– Как долго вы в среднем работаете над балладой? – спросил Ада вслух.

– Минутное дело, – заверил его Рэгс. – Давайте тему, и я вам прямо сейчас, не выходя из кабинета, что-нибудь сочиню.

Ада задумался.

– Моя жена, Тельма, недавно привадила ко двору серого лиса, – вспомнил он. – И, по-моему, этот самый лис – больше некому – задушил и сожрал нашу лучшую утку руанской породы.

Недолгая пауза, и Рэгс Парк, ударив по струнам, запел:

Миз Тельма Ада лиса лесного прикормила,
В сосновый старый гроб его, как в будку, поселила.
Вдруг слышит мистер Ада: в глухой ночи, впотьмах,
Кудахчет его утка у лиса на зубах!

– Но утки ведь не кудахчут, а крякают, – скептически хмыкнув, поправил его Камински.

– Э-э… да. Факт, крякают, – признал Рэгс и, пару секунд поразмыслив, пропел:

У Ады заместитель – не человек, а зверь,
Работы на «КУЛЬТУРе» мне не видать теперь:
Сейчас меня, ребята, позором заклеймят
Лишь потому, что утки кудахтать не хотят!

– О'кей, Рэгс, сдаюсь, – заулыбался Камински. – Вы победили. Ада, рекомендую взять его к нам.

Ада, задумчиво сдвинув брови.

– А вот позвольте спросить, Рэгс. Вы тоже считаете, что мою руанку сожрал этот подлый лис?

– Бог ты мой, – удивился Рэгс Парк, – да откуда ж мне знать?

– Но ведь в балладе у вас сказано, что виноват он, – напомнил Ада.

– Так-так… дайте-ка поразмыслить, – пробормотал Рэгс.

Помолчав, он снова ударил по струнам.

Экий, однако, занятный вопрос!
Может, я вправду не так-то прост?
Может, все эти куплеты
Псионическим даром напеты?

– Откуда вы знаете, что я имел в виду талант пси? – насторожился Ада. – Невысказанные мысли читаете? Значит, Ясуми был прав?

– Скажете тоже, мистер, – урезонил его Рэгс. – Я просто пою и бренчу на банджо. Развлекаю зрителей на тот же манер, что и Джим-Джем Брискин, телеклоун, засаженный президентом Фишером за решетку.

– А вы тюрьмы не боитесь? – без околичностей спросил Ада.

– Так на меня президент Фишер зуба не точит, – напомнил ему Рэгс. – Я политических баллад не пишу.

– Работая на меня, возможно, начнете, – пояснил Ада. – Я стараюсь вытащить Джим-Джема из-за решетки: сегодня все мои каналы, все студии начали требовать его освобождения.

– И правильно, в тюрьме ему делать нечего, – кивнув, согласился Рэгс. – Зря президент Фишер ФБР на него натравил – не по совести это… пришельцы вроде бы не настолько нам угрожают.

Каминский задумчиво почесал подбородок.

– Вот вы и напишите обо всем этом, – предложил он. – О Джим-Джеме Брискине, о Максе Фишере, о пришельцах. Обрисуйте политическую ситуацию в целом.

– В целом? Не многовато ли для одной-то песенки? – с кривой усмешкой возразил Рэгс.

– А вы попробуйте, – откликнулся Камински. – Посмотрим, как у вас со способностью резюмировать.

– «Резюмировать»… во как, – покачав головой, заметил Рэгс Парк. – Сразу видно: в «КУЛЬТУРу» пришел, не куда-нибудь… О'кей, мистер Камински. Как вам, к примеру, такое?

Снова ударив по струнам, он без раздумий запел:

Президент Макс, злопамятный сала кусок,
Дорвался до власти, и Джима скорей под замок.
Но глаз у мистера Ады, что у орла:
Вся «КУЛЬТУРа» разом на выручку Джиму пришла!
Вся «КУЛЬТУРа» разом встала за Джима горой.
Что-то скажет на это наш пузатый герой?

– Вы приняты, – одобрительно кивнув, объявил Ада и полез в карман за бланком контракта.

– А добьемся ли мы победы, мистер Парк? – не без опаски полюбопытствовал Камински. – Расскажите, чем дело кончится?

– Э-э… вот об этом я лучше промолчу. По крайней мере, до времени. Вы что ж, полагаете, будто я и будущее предсказывать могу? Будто я не только телепат, но и провидец? Да у меня, если верить вам, прорва талантов! Польщен, польщен, благодарствую!

Добродушно рассмеявшись, Рэгс отвесил обоим карикатурный, шутовской поклон.

– Полагаю, мы с вами сработаемся, – подытожил Ада. – Кстати, ваша готовность выступать в передачах «КУЛЬТУРы»… не означает ли она, что, по-вашему, мы президенту Фишеру окажемся не по зубам?

– О, ну почему же, – пробормотал Рэгс. – Как знать? Нас тоже вполне могут за решетку упрятать, по соседству с Джим-Джемом.

Не выпуская из рук банджо, он подсел к столу и приготовился подписать контракт.

К этому времени Макс Фишер, сидя в президентской спальне Белого дома, вот уже битый час не сводил глаз с телевизора. «КУЛЬТУРа» как заведенная снова и снова долдонила об одном и том же.

– Свободу Джиму Брискину! – требовал звучный, прекрасно поставленный баритон профессионального диктора, однако за дикторским голосом – это Макс знал точно – таился, прятался голос Себастьяна Ады.

– Так, господин генеральный прокурор, – бросил Макс кузену, Леону Лайту, – тащи-ка сюда досье на всех жен Ады, сколько их там ни есть, семь или восемь. Похоже, пора перейти к решительным мерам.

Ближе к вечеру перед ним выложили на стол восемь папок, и Макс принялся вдумчиво, жуя сигару «Эль Продукто альто», морща лоб, шевеля губами, с трудом вникая в длиннющие, изобилующие подробностями фразы, читать страницу за страницей.

«Надо же, – подивился он, – что у этих дамочек в головах-то творится, а! Их бы на психиатрическую химиотерапию, метаболизм мозга поправить, да поскорей!»

Однако это открытие его вовсе не расстроило. Он знал, чувствовал: человек вроде Себастьяна Ады наверняка притягивает психически неустойчивых дамочек точно магнит.

Особенный интерес вызывала четвертая из жен Ады. Зоя Мартин Ада, тридцать один год, проживает на Ио с десятилетним сыном…

Да, вот у этой Зои Ады с психикой точно серьезные нелады!

– Эй, генеральный прокурор, – окликнул он кузена, – видишь? Дамочка существует на пенсию от Министерства охраны психического здоровья Соединенных Штатов. Ада ей в помощь не выделяет ни дайма. Тащи ее к нам, в Белый дом, понимаешь? У меня есть для нее работенка.

На следующее же утро Зою Мартин Аду доставили к нему в кабинет.

В сравнении с двумя агентами ФБР по бокам она казалась хрупкой, тощей, как щепка, однако довольно привлекательной с виду… все впечатление портили только искорки дикой, неукротимой злобы в глазах.

– Хелло, миссис Зоя Ада, – заговорил Макс. – Послушайте-ка, а я о вас кой-чего знаю. Вы – единственная настоящая миссис Ада, а остальные – сплошь самозванки, так ведь? А Себастьян обошелся с вами – подлее некуда!

Зоя Мартин Ада заметно изменилась в лице.

– Да, – подтвердила она. – Шесть лет таскалась я по судам, доказывая именно это. Просто не верится… неужели вы действительно собираетесь мне помочь?

– Конечно, – заверил ее Макс. – Однако действовать придется по-моему. Ну, то есть ждать, пока этот мерзавец Ада раскается – только время зря тратить, понимаете? Вам одно остается… поквитаться с ним, – подчеркнув последние слова паузой, закончил он.

Стоило Зое сообразить, о чем речь, ненадолго угасшее пламя злобы в ее глазах вспыхнуло с новой силой.

– Что ж, Ада, осмотр, в общем и целом, закончен, – сдвинув брови, объявил доктор Ито Ясуми и принялся собирать со стола россыпи тестовых карт. – Ваш Рэгс Парк не телепат и не провидец. Прочесть мои мысли он не сумел, предсказать будущее – тоже. Откровенно говоря, Ада, я по-прежнему чувствую в нем дар пси, однако понятия не имею, какого толка.

Себастьян Ада выслушал доктора, не проронив ни слова. Тем временем в кабинет из соседней комнаты – на сей раз не с банджо, с гитарой за плечом – вышел сам Рэгс Парк. Казалось, недоумение доктора Ясуми изрядно его забавляет. Широко улыбнувшись обоим, певец опустился в кресло.

– Выходит, я – сплошная загадка, – подмигнув Аде, сообщил он. – Может, наняв меня на работу, вы здорово просчитались, а может, наоборот, многое выгадали… но это ни вам самому, ни доктору Ясуми, ни даже мне не известно.

– Начинайте выступления сейчас же, – в нетерпении велел ему Ада. – Сочиняйте и пойте народные баллады, описывающие несправедливый арест Джим-Джема Брискина и травлю, устроенную ему ФБР по приказу Леона Лайта. Изображайте Лайта зверем, чудовищем, а Фишера – злопамятным склочным болваном. Понятно?

– Конечно, чего же тут не понять, – кивнув, подтвердил Рэгс Парк. – Нам нужно возмущение общества. Я ведь, подписывая контракт, знал, что буду петь не просто потехи ради.

– Послушайте, Рэгс, – заговорил доктор Ясуми, – сделайте мне личное одолжение. Напишите балладу в народном стиле о том, как Джим-Джем Брискин вышел из тюрьмы.

Ада и Рэгс смерили его недоуменными взглядами.

– Ну, не о том, как есть на самом деле, а о том, чего хотелось бы нам, – пояснил Ясуми.

– О'кей, – пожав плечами, согласился Парк.

Тут дверь в кабинет с грохотом распахнулась, и внутрь заглянул не на шутку взволнованный Дитер Сакстон, начальник телохранителей Ады.

– Мистер Ада, мы только что пристрелили женщину, пытавшуюся проникнуть к вам с самодельным взрывным устройством. Найдется у вас минутка на опознание? Мы полагаем, это… одна из ваших жен.

– Силы небесные! – ахнул Ада и вместе с Сакстоном поспешил за дверь, в коридор.

Женщину, распростертую на полу у парадного входа в особняк, он узнал с первого взгляда.

«Зоя», – подумал он, опустившись на корточки и коснувшись ее щеки.

– Прошу прощения, мистер Ада, – промямлил Сакстон. – Мы были вынуждены…

– Все в порядке, – откликнулся Ада, – вашему слову я верю.

Действительно, кому-кому, а Сакстону он доверял безоговорочно.

– Думаю, с этой минуты при вас постоянно должен дежурить один из наших, – посоветовал Сакстон, – и не за дверьми кабинета, а рядом. Буквально в пределах досягаемости.

– Интересно… не Макс ли Фишер ее подослал? – задумчиво проговорил Ада.

– С него сталось бы, – подтвердил Сакстон. – Готов пари держать, так и есть.

– И только из-за того, что я добиваюсь освобождения Джим-Джема Брискина… уму непостижимо!

Потрясенный до глубины души, Ада нетвердо поднялся на ноги.

– Давайте я с Фишером разберусь по-свойски, – понизив голос, предложил Сакстон. – Так оно выйдет надежнее. Все знают: Фишер не имеет права занимать президентский пост. Единственный законный президент – «Уницефалон 40-Д», а Фишер намеренно вывел его из строя.

– Нет, – пробормотал Ада. – Убийства мне не по душе.

– Какое же это убийство? – возразил Сакстон. – Тут речь о защите вас самого, ваших жен и детей!

– Может, и так, – признал Ада, – однако пойти на это я не могу… по крайней мере, пока.

Оставив Сакстона в коридоре, он не без труда побрел назад, к себе в кабинет, где ждали его Рэгс Парк и доктор Ясуми.

– Мы все слышали, – заговорил Ясуми, как только Ада переступил порог. – Выше голову, Ада. Эта женщина страдала параноидной шизофренией, отягощенной бредом преследования – то есть без надлежащей психотерапии была обречена на насильственную смерть. Ни вы, ни мистер Сакстон не виноваты ни в чем.

– А ведь я, было время, любил ее, – заметил Ада.

Рэгс Парк, меланхолически перебирая струны гитары, мурлыкал себе под нос нечто нечленораздельное – вероятно, репетировал балладу об освобождении Джима Брискина из тюрьмы.

– Примите совет мистера Сакстона, – сказал доктор Ясуми, деликатно коснувшись плеча Ады. – Не оставайтесь без охраны ни на минуту.

– Мистер Ада, – подал голос Рэгс, – кажется, баллада готова. Та самая, про…

– После, – резко оборвал его Ада. – Сейчас я не в настроении слушать баллады.

Больше всего ему хотелось, чтоб оба ушли, оставили его одного.

«Может, действительно ударить в ответ? – подумал он. – Так и доктор Ясуми советует, и даже Дитер Сакстон… Интересно, а что посоветовал бы Джим-Джем? Рассудок у него – любому на зависть. Пожалуй, Джим-Джем сказал бы: „Не опускайся до убийства“. Да, так и ответил бы, насколько я его знаю. И если он так считает, значит, его и послушаю».

– Теперь сложите, пожалуйста, балладу о той вазе с гладиолусами на книжном шкафу, – велел доктор Ясуми Рэгсу Парку. – Спойте, как она поднялась в воздух и повисла под потолком, хорошо?

– Да что ж это за баллада? – возразил Рэгс. – И вообще, мне куда серьезней работа поручена: сами слышали, что мистер Ада сказал.

– Мистер Ада для вас – всего-навсего работодатель, а я, можно сказать, диагноз вам ставлю, – проворчал доктор Ясуми.

– Не вышло, – с досадой буркнул Макс Фишер кузену, генеральному прокурору. – Не вышло у нас с ним покончить.

– Не вышло, Макс, – подтвердил Леон Лайт. – Сам видишь, людей он себе подобрал – хоть куда. Это тебе не одиночка вроде Брискина, за ним целая корпорация.

– Читал я однажды в какой-то книжке, – мрачно, задумчиво заговорил Макс, – что, ежели трое тягаются между собой, со временем двое обязательно стакнутся, сговорятся прищучить третьего сообща – это, мол, неизбежно. В точности так оно и вышло: теперь Ада с Брискином – друзья-приятели, а я один. Расколоть их надо, Леон, перетянуть одного на свою сторону, в помощь против другого. К примеру, Брискина: ведь лично-то он, было дело, мне симпатизировал… только методы мои не одобрил.

– Вот погоди, услышит Брискин, как Зоя Ада бывшего мужа пыталась взорвать, все его личные симпатии к тебе тоже как рукой снимет, – заметил Леон.

– Думаешь, его на нашу сторону уже не переманить?

– Уверен, Макс. Не видать тебе Брискина на своей стороне. Сейчас ты в его глазах выглядишь – хуже некуда.

– Однако кое-какая идея у меня есть, – возразил Макс. – Точно пока не решил, но суть в том, чтобы взять да отпустить Джим-Джема с миром. В расчете на его благодарность.

– Да ты в своем уме? – удивился Леон. – Как тебе только в голову такое пришло? Чтоб ты – и…

– Не знаю! – застонал Макс. – Пришло вот, и все тут!

– Э-э… мистер Ада, – заговорил Рэгс Парк, – кажется, сочинилась баллада-то. Помните, доктор Ясуми советовал? Рассказ, как Джим-Джем Брискин освобождается из тюрьмы. Хотите, спою?

– Валяйте, – безучастно кивнул Ада.

Действительно, отчего б не послушать? Не зря же он, в конце концов, платит этому куплетисту…

И Рэгс под гнусавый звон струн запел:

Джим-Джем Брискин чахнет в темнице,
Не смеет никто за него поручиться.
А кто виноват? Макс Фишер!
А кто виноват? Макс Фишер!

– Это рефрен такой: «Кто виноват? Макс Фишер!», – объяснил Рэгс. – Пойдет?

– Пойдет, – кивнув, подтвердил Ада.

И тут сам Господь, не стерпев, говорит:
«Эй, Макс, я всерьез на тебя сердит.
А почему? А потому:
Грешно невинных бросать в тюрьму!
А кто же злодей? Кто согрешил?
Кто бедного Брискина всех прав лишил?

Кто виноват? Макс Фишер!
Кто этот гад? Макс Фишер!

Да, крепко ты, Макс, предо Мной виноват,
И прямиком отправишься в ад.
Покайся, Макс Фишер! Тако глаголю:
Немедля выпусти Джима на волю!»

– Ну а дальше – о том, чем, собственно, дело кончится, – объяснил Рэгс Аде и, звучно откашлявшись, продолжил:

Грешный Макс Фишер мигом прозрел.
«Давай-ка, – Леону Лайту велел, —
Провинность искупим, отменим суд.
Распорядись: пусть замок отопрут».
В камеру хлынул воздух свободы,
Так и закончились Джима невзгоды.

– Вот и все, мистер Ада, – сообщил Рэгс. – Такая вот песня, вроде народного холлера[9], негритянского спиричуэлса под общий притоп. Как, нравится?

Ада с трудом заставил себя кивнуть.

– О да. Все замечательно. Прекрасная песня.

– Стало быть, я скажу мистеру Камински, что вы распорядились пустить ее в эфир?

– Запускайте, – отмахнулся Ада.

На самом деле ему было вовсе не до песен, не до эфира. Все мысли Ады занимала гибель Зои, сердце щемило от угрызений совести: в конце концов, она застрелена его охраной, а ее сумасшествие, попытка покушения – все это дело десятое. Жизнь человека есть жизнь человека, а значит, убийство, как ни крути, на его совести…

– Послушайте, – осененный внезапной идеей, обратился он к Рэгсу, – сложите-ка мне еще песню. Прямо сейчас.

– Кажется, понимаю, мистер Ада, – с сочувствием взглянув на него, откликнулся Рэгс. – Балладу о вашей бывшей жене, Зое. Я насчет этого уже думал, и песня, в общем, готова. Слушайте:

Жила на свете леди, прекрасная собой,
И знает дух незримый, витая над землей,
Скорбящ, но всепрощающ, он знает, вышний дух:
Убил ее не свойственник, не брат и не супруг.
Убил ее Макс Фишер, чужой ей человек…

– Не старайтесь обелять меня, Рэгс, – оборвал его Ада. – Я виноват не меньше. Не стоит валить все на Макса, будто на мальчика для битья.

– К тому же, – подал голос доктор Ясуми, до сих пор тихонько сидевший в уголке кабинета и слушавший их разговор, – в ваших балладах, Рэгс, президенту Фишеру приписывается чересчур уж много заслуг. Вот, например, в балладе об освобождении Джим-Джема из тюрьмы вы целиком относите благополучный финал на счет раскаяния, морального преображения Макса Фишера. Так не пойдет. Освобождение Джим-Джема должно целиком и полностью стать заслугой мистера Ады. По данному поводу я даже сложил стихи сам. Слушайте, Рэгс, вникайте.

Откашлявшись, Ясуми продекламировал нараспев:

Да, боле телеклоун не в тюрьме!
Освобожденный другом,
Джим любит друга Аду,
Понимает, кого благодарить!

– Пожалуйста. Ровно тридцать три слога, – скромно потупившись, пояснил доктор Ясуми. – Древнеяпонский поэтический стиль, хокку, в отличие от английских и североамериканских баллад не требует рифмы, однако стихи должны бить прямо в точку, что в данном случае и есть главное. А вы, Рэгс, сделайте из моего хокку балладу, о'кей? В своей типичной манере – куплеты, размер, рифма, эт сетера, эт сетера… и так далее, и тому подобное.

– Во-первых, у вас там не тридцать три, а тридцать четыре слога, – заметил Рэгс. – А во-вторых, я, личность творческая, к указаниям, что и как сочинять, не привык. Мистер Ада, у кого я работаю – у вас или у него? Помнится, с ним я никаких договоров не подписывал!

– Сделайте, как он советует: голова у доктора светлая, – распорядился Ада.

– О'кей, – проворчал Рэгс, – однако, соглашаясь работать у вас, я на подобное не рассчитывал.

Изрядно насупившись, он ретировался в дальний угол кабинета – думать, размышлять, творить.

– Что вы такое затеяли, доктор? – спросил Ада. – Чего ожидаете добиться?

– А вот посмотрим, – с загадочным видом ответил доктор Ясуми. – Есть у меня гипотеза насчет псионического дара нашего куплетиста. Возможно, подтвердится, но может, и нет.

– Похоже, вы полагаете, будто точность формулировок в балладах Рэгса очень многое значит, – заметил Ада.

– Вот именно, – подтвердил доктор Ясуми, ободряюще улыбнувшись Аде. – Не меньше, чем в юридических документах. Потерпите, Ада, и, если я прав, со временем сами поймете, в чем дело, а если ошибся, мы в любом случае ничего не теряем.

Тишину президентского кабинета нарушил телефонный звонок.

– Макс! Макс! – взволнованно закричал его кузен, генеральный прокурор, на том конце линии. – Слушай, Макс, доехал я до федеральной кутузки, где держат Джим-Джема, чтобы аннулировать все обвинения против него, как ты распорядился, и знаешь что? Он… э-э… исчез он куда-то, Макс, – с запинкой признался Леон. – Нет его здесь, понимаешь!

Судя по голосу, разнервничался генеральный прокурор не на шутку.

– Но как он оттуда выбрался? – скорее озадаченный, чем рассерженный, пробормотал Макс.

– Арт Хэвисайд, поверенный Ады, что-то придумал. Что, пока точно не знаю. Дейла Уинтропа, окружного судью, нужно спрашивать: это он около часа назад подписал ордер на освобождение. Встречу с Уинтропом я уже назначил… как только увижу его, сразу перезвоню.

– Будь я проклят, – протянул Макс. – Выходит, снова мы опоздали…

Машинально опустив трубку на рычаги, он поднялся и крепко задумался.

«Что еще Ада мне приготовил? – гадал он. – Наверняка новый подвох, но какой?»

И тут его осенило: а ведь Джим Брискин непременно вскоре объявится на телевидении, в программе канала «КУЛЬТУРа»! Интересно, с чем?

Однако, включив телевизор, он с облегчением обнаружил на экране вовсе не Джима Брискина, а какого-то куплетиста, бренчащего на банджо… и в следующую же секунду понял, что куплетист поет не о ком ином, как о нем.

Грешный Макс Фишер мигом прозрел.
«Давай-ка, – Леону Лайту велел, —
Провинность искупим, отменим суд.
Распорядись: пусть замок отопрут».

– Господи, – вслушиваясь в его пение, выдохнул Макс Фишер, – да ведь так оно в точности и случилось! Именно так я и сделал!

«Жуть какая-то, – подумал он, чувствуя, как в животе холодеет от страха. – Что бы все это значило? Каким образом куплетист с „КУЛЬТУРы“ пронюхал о моих делах… о делах совершенно секретных?!»

Должно быть, телепатически. Иначе никак.

Тем временем куплетист завел новую песню – на сей раз про Себастьяна Аду, чуть ли не самолично вызволившего Джим-Джема Брискина из заключения.

«Тоже чистая правда, – сообразил Макс. – Приехав в федеральную тюрьму, Леон Лайт обнаружил, что Брискина благодаря стараниям Арта Хэвисайда там уже нет, а значит… а значит, этого куплетиста надо послушать со всем вниманием. Похоже, ему откуда-то известно куда больше, чем мне».

Однако певец, завершив песню, умолк.

– Для вас, дорогие телезрители, – заговорил явившийся ему на смену диктор, – пел злободневные политические баллады всемирно известный певец-куплетист Рэгленд Парк! Думаю, все вы рады будете слышать: отныне мистер Парк будет выступать на нашем канале по пять минут в конце каждого часа, исполняя новые и новые куплеты, баллады, сложенные прямо здесь, в студии телекомпании «КУЛЬТУРа»! Неустанно изучая сводки новостей с телетайпов, мистер Парк…

На этом Макс выключил телевизор.

«Вроде калипсо[10], – заметно приуныв, подумал он. – Новости в виде баллад… а что, если этот Рэгленд Парк, упаси Господи, запоет о возвращении к жизни „Уницефалона 40-Д“?»

Чем дальше, тем крепче Макс проникался уверенностью: баллады Рэгленда Парка имеют свойство сбываться. Таков его псионический дар… и оппозиция, ясное дело, пользуется этим даром вовсю.

«С другой стороны, у меня ведь тоже вполне могут найтись какие-никакие пси-способности, – внезапно подумалось Максу. – Разве без них я смог бы вскарабкаться так высоко?»

Усевшись в кресло, он снова включил телевизор, прикусил нижнюю губу и принялся в ожидании размышлять, что делать дальше. Увы, время шло, а ничего дельного в голову не приходило.

«Ничего, – мысленно успокоил себя Макс, – рано или поздно придет. Главное, чтобы они не додумались насчет „Уницефалона 40-Д“ первыми…»

– Ада, я понял, в чем состоит псионический дар Рэгленда Парка, – объявил доктор Ясуми. – Возможно, это интересно и вам?

– Мне сейчас куда интереснее вышедший на свободу Джим-Джем, – повесив телефонную трубку, откликнулся Ада, слегка оглушенный полученными известиями. – Брискин вот-вот будет здесь, – пояснил он доктору Ясуми. – Мчит монорельсом прямиком к нам, а отсюда мы тут же переправим его на Каллисто. Там у Макса никакой власти нет, и повторный арест Брискину не грозит.

На этом Ада ненадолго умолк, приводя в порядок бешеный водоворот новых мыслей и планов.

– Пускай Джим-Джем, – торопливо, часто потирая руки, заговорил он, – вещает через наш ретранслятор на Каллисто, а живет у меня, в моем каллистянском поместье. Припасов там куча – любых, кроме птичьего молока… уверен, он согласится.

– На свободу, – сухо заметил доктор Ясуми, – он вышел благодаря псионическому дару Рэгса, а потому рекомендую послушать, что я имею сказать. Природа этого дара пока непонятна даже самому Рэгсу, и, положа руку на сердце, его талант может в любую минуту обернуться против вас.

– О'кей, слушаю вас внимательно, – нехотя согласился Ада.

– Сочиняемые Рэгсом баллады связаны с действительностью, как причина со следствием. Описанное Рэгсом претворяется в жизнь. Его баллады опережают события, причем ненамного, понимаете? Если Рэгс, разобравшись, в чем дело, воспользуется данным фактом в собственных интересах… как знать, чем это может грозить нам?

– Если это правда, – осененный вполне очевидной идеей, заговорил Ада, – нужно немедленно поручить ему сложить балладу о возвращении в строй «Уницефалона 40-Д».

В самом деле, очевиднее некуда! Макс Фишер тут же вернется в изначальное положение, к должности резерв-президента, лишится какой-либо власти, и всем проблемам конец!

– Именно, – согласился доктор Ясуми, – но есть тут один нюанс. Слагая по вашему поручению политические баллады, Рэгс Парк тоже неизбежно поймет, что к чему. Ведь если он сочинит песню об «Уницефалоне», а затем «Уницефалон» действительно…

– Да, вы совершенно правы, – признал Ада. – Такое «совпадение» даже Парк из виду не упустит.

Умолкнув, он с головой погрузился в раздумья. Выходит, потенциально Рэгленд Парк куда опаснее Макса Фишера? Конечно, малый он славный, порядочный, подозревать его в склонности к злоупотреблению властью, как Фишера, резонов нет, однако…

Однако подобная власть в руках одного человека – это уже чересчур. В любом случае чересчур, будь он хоть сущим ангелом.

– Поэтому впредь сочиняемым Рэглендом песням следует уделять самое пристальное внимание, – резюмировал доктор Ясуми. – И редактировать содержание заблаговременно… возможно, вам лично.

– Мне бы хотелось как можно меньше…

Осекшись, Ада щелкнул тумблером зажужжавшего на столе интеркома.

– Прибыл мистер Джеймс Брискин, – доложила секретарша.

– Давайте его прямо ко мне, – в восторге распорядился Ада. – Ито, он уже здесь!

Действительно, распахнув дверь кабинета, он обнаружил перед собой Джим-Джема – предельно серьезного, с глубокими морщинами возле уголков рта.

– Как видите, господин Ада вас вызволил, – сообщил Джим-Джему доктор Ясуми.

– Знаю. Весьма вам признателен, Ада.

Как только Брискин переступил порог кабинета, Ада тут же захлопнул и запер дверь.

– Послушайте, Джим-Джем, – без предисловий заговорил он, – у нас беда. Беда, каких еще не бывало. Угроза со стороны Макса Фишера в сравнении с нею – ничто. Сейчас нам предстоит иметь дело с безграничной – абсолютно, не относительно безграничной властью. Зачем я только связался с этим Рэгсом Парком? Кому вообще пришло в голову пригласить его выступать на «КУЛЬТУРе»?

– Вам, Ада, – напомнил доктор Ясуми. – Вам и пришло, и я, если помните, незамедлительно предостерег вас о…

– Распоряжусь-ка я, чтобы Рэгс больше не сочинял новых песен, – решил Ада. – Это первое. Позвоню в студию прямо сейчас. Что, если он, упаси Господи, сложит балладу, как все мы отправились на дно Атлантики или, скажем, в открытый космос, за двадцать астрономических единиц от Солнца?

– Без паники, – негромко, но твердо оборвал его доктор Ясуми. – Вы, Ада, снова слишком легко поддаетесь эмоциям. Как всегда, нестабильны. Прежде всего успокойтесь и оцените ситуацию трезво.

– Как же тут успокоиться, когда этой деревенщине под силу вертеть любым из нас, будто куклой?! – взорвался Ада. – Когда в его руках вся вселенная?!

– Вовсе не обязательно вся, – возразил доктор Ясуми. – Возможно, его власть имеет свои пределы. Видите ли, природа псионического дара не слишком-то хорошо изучена до сих пор. Предмет слишком труден для лабораторных исследований, слишком неудобен для продолжительного скрупулезного наблюдения…

Умолкнув, доктор задумчиво поднял взгляд к потолку.

– Хм-м, – промычал Брискин. – Насколько я вас понимаю…

– Да, вас вызволила из-за решетки баллада, сочиненная по моему распоряжению, – объяснил ему Ада. – Сработала безотказно, но теперь возникает вопрос: как быть с ее сочинителем?

Сунув руки в карманы, владелец «КУЛЬТУРы» беспокойно зашагал от стены к стене.

«Как же быть с Рэглендом Парком?» – в отчаянии думал он.

Тем временем Рэгленд Парк, сидя в главной студии «КУЛЬТУРы» на Кулоне, искусственном спутнике Земли, с гитарой и банджо под рукой, изучал депеши, поступающие телетайпом из информационных агентств, готовил баллады для следующего выступления.

В одной из сводок сообщалось об освобождении Джим-Джема Брискина из тюрьмы по распоряжению федерального судьи.

«Может, об этом балладу и спеть?» – обрадовавшись доброй вести, подумал Рэгленд, но тут же вспомнил, что про Джима Брискина уже пел, причем не раз и не два. Теперь ему требовалось нечто совершенно новое: тема Брискина исчерпала себя до дна.

– Мистер Парк, вы готовы к очередному выходу? – загремел из динамиков голос Ната Камински, дежурившего в аппаратной.

– Конечно, конечно, – кивнув, подтвердил Рэгленд.

На этот раз он слегка покривил душой, но ничего: еще минутка-другая, и все будет готово.

К примеру, как насчет истории о человеке по имени Пит Робинсон из Чикаго, штат Иллинойс, хозяине уэльского спрингера, на которого как-то раз – в людном городе, посреди бела дня – вдруг взял да напал разъяренный орел?

Нет, не пойдет: к политике не относится.

Может, о конце света историю сочинить? Как в Землю угодила комета, или, скажем, налетели тучи пришельцев, захватчиков из дальнего космоса… что-нибудь леденящее кровь, пробирающее до печенок, о людях, сгорающих в пламени взрывов, рассекаемых надвое очередями из лучеметов?

Нет, тоже не то: такой примитив и бульварщина, пожалуй, не для «КУЛЬТУРы».

«Ладно, – решил Рэгленд, – спою тогда про ФБР. О них я еще не сочинял. Люди Леона Лайта в строгих серых костюмах, с жирными свекольно-красными загривками… с колледжем за плечами, с портфелями в руках…»

Ударив по струнам гитары, он замурлыкал себе под нос:

С самого верху вопят: «Ату!
Парка терпеть уже невмоготу.
Хватит с нас Парковых басен!
Парк для властей опасен!»

Довольно хмыкнув, Рэгленд задумался: а что же дальше? Баллада о самом себе… интересная мысль! Отчего только раньше в голову не пришла?

Целиком поглощенный сочинением новой баллады, он даже не заметил троих в строгих серых костюмах, с жирными свекольно-красными загривками, вошедших в студию и прямым ходом направившихся к нему. Уверенность, с которой каждый нес при себе портфель, не оставляла сомнений: носить портфели они привыкли еще в колледжах и учебу завершили с отличием.

«А что, прекрасная выходит баллада! Пожалуй, лучшая за всю мою карьеру», – подумал Рэгленд и, взяв еще пару аккордов, продолжил:

К Парку подкрались они впотьмах,
Подкрались, прицелились и – бабах!..
Убит любимец народа
Преступной власти в угоду.

Громок, товарищи, выстрела глас,
Песня свободы оборвалась,
Так-то, ребятки, бывает,
Коль власть насквозь прогнивает!

Продолжить балладу далее Рэгленду не позволили. Опустив дымящийся пистолет, старший из оперативников ФБР кивнул спутникам и заговорил в рацию на запястье:

– Сообщите мистеру Лайту: задание выполнено успешно.

– Прекрасно, – откликнулся жестяной, дребезжащий голос из рации. – Немедленно возвращайтесь в штаб-квартиру. Сам так приказывает.

Под «самим», конечно же, имелся в виду Максимилиан Фишер: кто-кто, а агенты ФБР понимали, кем посланы на задание.

Услышав о гибели Рэгленда Парка, Максимилиан Фишер, ожидавший известий в президентском кабинете Белого дома, испустил долгий, прочувствованный вздох облегчения.

«Уф-ф… пронесло, – подумал он. – Ведь этот субчик в любую минуту мог прикончить и меня, и вообще всех до единого!»

Удивительно, что до него удалось добраться… интересно, почему? Везение, не иначе.

«А может, один из моих пси-талантов каким-то образом помогает изничтожать певцов-куплетистов?»

При этой мысли Макс расплылся в самодовольной елейной улыбке.

«А что? Если это – псионическая способность склонять куплетистов к сочинению баллад о собственной безвременной кончине…»

Однако теперь перед Максом вставала проблема куда серьезнее. Теперь ему предстояло вернуть Джима Брискина на место, в тюремную камеру. Дело обещало оказаться нелегким: Ада умен и наверняка сразу же позаботился переправить Брискина на какую-нибудь из отдаленных лун – туда, где у него, Макса, нет власти. Похоже, борьба с этой парочкой затянется надолго, и еще неизвестно, за кем останется победа.

«Целая куча забот, уйма каторжного труда, – подумал он, – а куда денешься? Взялся, как говорится, за гуж…»

Тяжко вздохнув, президент Максимилиан Фишер придвинул к себе телефон и снова набрал номер Леона Лайта.

Ах, у блобеля житье!

Стоило опустить в прорезь двадцатидолларовую платиновую монету, аналитик, полсекунды помедлив, встрепенулся, поднял на посетителя исполненный обходительности взгляд, развернул к нему кресло и вынул из ящика стола продолговатый ярко-желтый отрывной блокнот с ручкой.

– Доброго утра, сэр, – сказал он. – Можете начинать.

– Хелло, доктор Джонс. Надеюсь, не тот самый доктор Джонс, автор исчерпывающей биографии Фрейда, написанной около века назад? – с нервозным смешком прибавил посетитель.

Прозябающий в бедности, иметь дело с новыми, полностью гомеостатическими моделями психоаналитиков он явно не привык.

– Э-э, – промычал он, – мне как, с чего начать? Спонтанные ассоциации, рассказ о прошлом, или?..

– Для начала, пожалуй, поведайте, кто вы унд варум мих… и почему остановили выбор на мне, – предложил доктор Джонс.

– Джордж Мюнстер, четвертая галерея, строение ВЭФ-395, Сан-Франциско. Кондоминиум учрежден в 1996-м.

– Рад познакомиться, мистер Мюнстер.

Пожимая протянутую доктором Джонсом руку, Джордж Мюнстер обнаружил, что ладонь его нисколько не холодней человеческой, в меру мягка, однако крепка, сильна по-мужски.

– Понимаете, – продолжил он, – я – отставной солдат, ветеран войны. За это и квартиру в кондоминиуме ВЭФ-395 получил. По ветеранской льготе.

– О да, как же, как же! – мерно, негромко тикая, засекая затраченное на посетителя время, откликнулся доктор Джонс. – Война с блобелями…

– Точно. Я с ними три года отвоевал, – подтвердил Мюнстер, нервно приглаживая длинные, темные, изрядно поредевшие волосы. – Из ненависти к блобелям пошел на войну добровольцем. И лет-то всего девятнадцать, и работа была хорошая… но первым делом – священный долг, очистка родной системы от блобелей…

– Вот как, – кивая в такт тиканью часового механизма, хмыкнул доктор Джонс.

– Воевал я исправно, – продолжал Джордж Мюнстер. – Две медали, благодарность в приказе. Капральское звание – за то, что в одиночку зачистил спутник наблюдения, набитый блобелями битком. Сколько их там было точно, мы так и не поняли: блобели – они же то делятся надвое, то сливаются из двух в одного – поди тут сосчитай…

Казалось, нахлынувшие чувства комом застряли в горле. Даже воспоминания, даже рассказы о прошлом рвали душу на части! Осекшись, Джордж Мюнстер опустил голову на изголовье кушетки, расслабился, закурил.

Блобели… Тысячи лет назад прибывшие из иной звездной системы – вероятнее всего, с Проксимы, они заселили Марс и Титан, где добились немалых успехов в сельском хозяйстве. Продукт эволюционного развития обыкновенной одноклеточной амебы, довольно крупные, обладавшие высокоразвитой нервной системой, однако так и оставшиеся амебами с псевдоподиями вместо конечностей, размножающимися бинарным делением, инопланетные создания казались большинству терранских колонистов откровенно отталкивающими.

Причиной войны с ними стали разногласия в экологических предпочтениях. Департамент Внешнеэкономической Помощи ООН пожелал изменить состав атмосферы Марса, сделав ее более пригодной для колонистов с Терры. Разумеется, марсианским колониям блобелей перспективы таких перемен пришлись не по вкусу. С этого ссора и началась.

«Ну, а половину воздушной оболочки, ясное дело, не изменить: броуновское движение есть броуновское движение», – рассеянно подумал Мюнстер.

Не прошло и десяти лет, как измененная атмосфера окутала всю планету, чиня блобелям бессчетные – по собственным их утверждениям – неудобства и беды. В отместку космическая армада блобелей, приблизившись к Терре, разместила на ее орбите сложный автоматический комплекс спутников, предназначенных для постепенного преобразования терранской атмосферы, однако довести преобразование до конца блобелям так и не удалось. За дело взялось Военное Ведомство ООН, спутники блобелей уничтожили самонаводящимися ракетами… и война заполыхала вовсю.

– Скажите, мистер Мюнстер, в браке вы состоите? – осведомился доктор Джонс.

– Н-нет, сэр, – содрогнувшись, ответил тот, – и… словом, когда я закончу рассказ, вы сами поймете, в чем дело. Понимаете, доктор, – заговорил он, загасив окурок о донышко пепельницы, – честно признаться, войну я закончил терранским разведчиком. Шпионом. Был переведен в разведслужбу приказом, за отвагу на поле боя… сам на такой перевод не напрашивался.

– Понимаю, – негромко пробормотал доктор Джонс.

– Да ну?! – в запальчивости вскричал Мюнстер. – А известно ли вам, что в наши дни требуется от терранина для успешного внедрения к блобелям?

– Да, мистер Мюнстер, – кивнув, подтвердил доктор Джонс. – Вам пришлось, отказавшись от человеческого облика, принять отталкивающее обличье типичного блобеля.

Мюнстер, умолкнув, нахмурился, в бессильной злости сжал кулаки. Долгое время воцарившуюся в кабинете тишину нарушало лишь мерное тиканье доктора Джонса.

Под вечер, вернувшись к себе, в небольшую квартирку на четвертой галерее строения ВЭФ-395, Мюнстер откупорил солидную – пятая часть галлона – бутылку «Тичерс», уселся за стол и припал губами к кружке с налитым в нее виски: сил не осталось даже на то, чтобы достать бокал с полки над кухонной раковиной.

Что дал нынешний визит к доктору Джонсу? На его взгляд, ровным счетом ничего, только здорово подточил и без того скромные финансы. Почему скромные? А вот почему.

Несмотря на все собственные старания, на все старания медиков из Бюро Медицинской Помощи Ветеранам Войны при ООН, Джордж Мюнстер до сих пор почти на двенадцать часов в сутки принимал прежний, военных времен, облик блобеля. Бесформенной студенистой массы вроде громадной амебы. Прямо посреди собственной квартирки в ВЭФ-395.

Стоило ли удивляться, что все его доходы ограничивались скудной пенсией от Военного ведомства? Найти работу он просто не мог: как только его хоть куда-нибудь брали, нервное напряжение вынуждало организм преобразиться, не сходя с места, на глазах у нового работодателя и коллег.

Ясное дело, завязать нормальные рабочие взаимоотношения подобные фокусы вовсе не помогали.

И вот теперь, около восьми вечера, Джордж Мюнстер снова почувствовал давно знакомую, привычную, ненавистную близость преображения. Поспешно допив скотч, он опустил кружку на стол, заскользил вниз, однородной массой оседая на пол…

Видеофон разразился звонком.

– Я не могу ответить! – крикнул он.

Ретранслятор видеофона, уловив его раздраженный вопль, переслал ответ звонящему. Окончательно превратившийся в прозрачную студенистую лужу посреди ковра, Мюнстер потек к аппарату. Видеофон, несмотря на отповедь, продолжал звонить, и в сердце Мюнстера буйно вскипела ярость. Еще и с некстати зазвонившим видеофоном изволь разбираться… мало ему других бед?!

Добравшись до аппарата, он выпустил псевдоподию, сдернул с рычага трубку и из последних сил преобразил часть полужидкого тела в подобие примитивного органа речи, позволявшего худо-бедно издавать хоть какие-то звуки.

– Я занят, – глухо, басовито прогудел Мюнстер в микрофон. – Позвоните позже.

«Завтра. Завтра звоните, с утра, – мысленно прибавил он. – С утра, когда я наконец снова приму человеческий облик».

В квартире сделалось тихо.

Тяжко вздохнув, Мюнстер перетек к окну, а там поднялся кверху студенистым столбом, выглянул наружу. На его внешней оболочке имелся участок, чувствительный к свету, позволявший, даже не обладая настоящими органами зрения, со щемящей тоской в сердце полюбоваться заливом Сан-Франциско, и мостом через пролив Золотые Ворота, и обширной, красочной игровой площадкой для малышей, устроенной на острове Алькатрас.

«А-а, провались оно все, – с горечью думал он. – Ни жениться я не могу, ни даже просто жить по-человечески! Какая тут жизнь, когда по милости крупных шишек из Военного ведомства с самой войны каждые сутки превращаешься черт знает во что!»

Соглашаясь отправиться на задание, он даже не подозревал, что последствия останутся с ним навсегда. Наоборот, его уверяли, будто все это «только временно, до завершения»… и прочие обтекаемые, пустопорожние слова.

«Временно… ну да, конечно! – в бессильной ярости думал Мюнстер. – Двенадцатый год мучаюсь!»

Ясное дело, подобная жизнь жутко давила на психику, создавая кучу проблем – отсюда и визит к доктору Джонсу.

Видеофон вновь разразился звонком.

– О'кей, – буркнул Мюнстер и грузно, с трудом, рывками потек к аппарату. – Поговорить со мной, значит, желаешь? – бормотал он, подползая все ближе и ближе. В облике блобеля путь от стены до стены тесной гостиной становился мучительно долгим походом, целым событием. – Ладно, поговорим. Можешь даже включить экран и полюбоваться мной.

Добравшись до видеофона, он щелкнул тумблером, позволявшим не только слышать его, но и видеть.

– Гляди, гляди хорошенько, – проворчал Мюнстер, представ перед объективом видеокамеры во всей своей амебообразной красе.

– Прошу извинить меня за то, что беспокою вас дома, мистер Мюнстер, – раздался в наушнике голос доктора Джонса, – особенно в такой… э-э… неловкий момент, однако… – Гомеостатический психоаналитик выдержал паузу. – Однако я, поразмыслив над проблемой вашего, скажем так, заболевания, кажется, сумел подыскать решение. По крайней мере, частичное.

– Что? – удивился не ожидавший подобного Мюнстер. – Хотите сказать, медицинская наука дошла до…

– Нет-нет, – поспешно перебил его доктор Джонс. – Не забывайте, Мюнстер, физические аспекты медицины вне моей профессиональной сферы. Вы ведь приходили проконсультироваться со мной по поводу психологической реабилитации, а значит…

– Постойте. Сейчас я приду к вам, тогда и поговорим, – выпалил Мюнстер, но тут же вспомнил, что в облике блобеля, хоть городок и невелик, не доползет до кабинета доктора Джонса даже за двое суток. – Простите, Джонс, – в отчаянии продолжил он, – вы сами видите, с какими трудностями я вынужден сталкиваться каждый день. Начиная с восьми вечера и почти до семи утра из квартиры мне ходу нет никуда – даже к вам, за консультацией и помощью…

– Спокойствие, мистер Мюнстер, – прервал его доктор Джонс, – я как раз пытаюсь сообщить вам кое-что обнадеживающее. Известно ли вам, что подобными преображениями страдаете не вы один?

– Еще бы, – уныло подтвердил Мюнстер, знавший все факты и цифры касательно собственного «заболевания» назубок. – За время войны в блобелей успели переделать общим счетом восемьдесят три человека. В живых из этих восьмидесяти трех остался шестьдесят один, и сейчас у нас существует организация, Сообщество Ветеранов Чудовищных Войн, с пятьюдесятью членами. Я тоже в ней состою. Собираемся дважды в месяц, превращаемся разом, и… Ладно. До свидания, доктор, – пробормотал он, приготовившись дать отбой.

На душе сделалось гаже прежнего: двадцатку выложил, а что получил взамен? Избитые истины!

Однако доктор Джонс возбужденно зажужжал сервоприводами.

– Мистер Мюнстер, речь вовсе не о других терранах! В поисках решения вашей проблемы я изучил вопрос всесторонне и обнаружил вот что: согласно данным о военнопленных из Библиотеки Конгресса, за время войны нашей контрразведкой было выявлено и арестовано пятнадцать шпионов-блобелей, преображенных в людей! Понимаете, к чему я веду?

– Нет, – поразмыслив, признался тот.

– Такое ощущение, будто любые попытки помощи ввергают вас в психический ступор, – проворчал доктор Джонс. – Сделаем, Мюнстер, вот как: будьте завтра у меня в кабинете к одиннадцати утра. Тогда о решении вашей проблемы и поговорим. До встречи.

– Вы уж извините, доктор, в обличье блобеля я действительно туговато соображаю, – устало ответил Мюнстер и, здорово озадаченный, повесил трубку.

Допустим, в эту самую минуту по Титану разгуливают пятнадцать блобелей, обреченных на существование в облике человека… и что с того? Как ему это поможет?

Ладно. Наверное, завтра в одиннадцать все выяснится.

На следующий день, твердым шагом войдя в приемную доктора Джонса, он обнаружил в уголке, на диване, за чтением «Форчун», молодую, необычайно красивую девушку.

Автоматически подыскав место напротив, Мюнстер устроился поудобнее, прикрылся развернутым номером «Форчун» и принялся с упоением разглядывать незнакомку. Высветленные добела волосы, стильно собранные в хвост на затылке, стройные ноги, небольшие изящные локти, отчетливые, правильные черты лица, неширокие, сужающиеся к кончику носа ноздри, ясные глаза, проницательный, умный взгляд…

«Ну и красавица!» – думал Мюнстер, таращась на девушку во все глаза.

Вдруг незнакомка вскинула голову и, в свою очередь, спокойно, уверенно оглядела его самого.

– Скучновато приема ждать, – растерянно пробормотал Мюнстер.

– Вы часто бываете у доктора Джонса? – полюбопытствовала девушка.

– Нет, – признался он. – Я здесь всего второй раз.

– А я впервые, – продолжила девушка. – Обычно я хожу к другому полностью гомеостатическому электронному психоаналитику, принимающему в Лос-Анджелесе, но вчера вечером мой аналитик, доктор Бинг, вдруг позвонил и велел с утра прилететь сюда, на прием к доктору Джонсу. Как этот Джонс, на ваш взгляд?

– Э-э… по-моему, дело знает, – промычал Мюнстер.

«Хотя это еще предстоит проверить, – подумал он про себя. – Именно это нам пока и неизвестно».

Дверь в кабинет распахнулась, и в приемную выглянул доктор Джонс.

– Мисс Аррасмит… мистер Мюнстер, – заговорил он, поочередно кивнув девушке и Джорджу, – будьте любезны, пройдите оба ко мне.

– Кому же из нас тогда платить двадцать долларов? – осведомилась мисс Аррасмит, поднимаясь с дивана.

Однако аналитик, отключившись, умолк.

– Ладно. Я заплачу, – решила мисс Аррасмит и сунула руку в сумочку.

– Нет-нет, – запротестовал Мюнстер, – позвольте мне.

Пошарив в кармане, он скормил психоаналитику двадцатидолларовую монету.

– Да вы истый джентльмен, мистер Мюнстер, – отметил доктор Джонс и, широко улыбаясь, подтолкнул обоих к дверям кабинета. – Будьте любезны, присаживайтесь. Прошу, мисс Аррасмит, позвольте объяснить мистеру Мюнстеру суть ваших… проблем. Мистер Мюнстер, мисс Аррасмит – блобель.

Мюнстер только и смог, что вытаращить глаза.

– На данный момент, сами видите, пребывающий в человеческом облике, – продолжал доктор Джонс. – В состоянии непроизвольной реверсии. Во время войны она действовала в терранских тылах, выполняя задания Военной Лиги Блобелей, была разоблачена, содержалась в плену, однако война завершилась до того, как ее успели предать суду и вынести приговор.

– Да. Меня освободили, – негромко, старательно сохраняя ровный тон, подтвердила мисс Аррасмит. – В облике человека. И я осталась здесь. Постыдилась возвращаться на Титан, и…

На этом ее голос дрогнул.

– Для блобеля из высшей касты подобное состояние сопряжено с немалым позором, – пояснил доктор Джонс.

Мисс Аррасмит, комкая в кулаке крохотный носовой платок ирландского полотна, кивнула, выпрямилась, расправила плечи.

– Вы совершенно правы, доктор. После я навещала Титан, консультировалась с нашими светилами медицины, и после продолжительных, дорогостоящих процедур им удалось добиться моего возвращения в прежний вид, но только на время. Примерно на… – Тут она снова слегка запнулась. – Примерно на шесть часов в сутки. Остальные три четверти суток я провожу… такой, как сейчас.

Поспешно склонив голову, она коснулась платком уголка правого глаза.

– Бог ты мой, – запротестовал Мюнстер, – да вам, считайте, невероятно повезло! Человеческое тело превосходит тело блобеля по всем статьям – уж я-то знаю! В виде блобеля даже ходить как следует невозможно… ползаешь, будто медуза громадная: скелета ведь нет! А бинарное деление? Убожество, полное убожество по сравнению с нашим, терранским… ну, понимаете. Способом размножения, – пояснил он, слегка покраснев.

– Ваши периоды пребывания в человеческом виде пересекаются примерно на шесть часов в сутки, – не прекращая тикать, заметил доктор Джонс, – а периоды пребывания в виде блобелей – еще на час. Таким образом, вы семь часов из двадцати четырех проводите в одинаковом облике. Семь часов… по-моему, вовсе не так уж плохо, если вы понимаете, к чему я, – закончил он, поигрывая блокнотом и ручкой.

– Но ведь мы с мистером Мюнстером – естественные враги, – поразмыслив, напомнила мисс Аррасмит.

– Э-э, когда это было? Война давно кончена, – возразил Мюнстер.

– Вот именно, – поддержал его доктор Джонс. – Конечно, мисс Аррасмит по сути своей блобель, а вы, Мюнстер, терранин, однако… Вы оба – изгои для обеих культур, живете в подвешенном, двойственном состоянии и посему страдаете прогрессирующим размыванием идентичности собственного «я». Рискну предположить, что итогом подобной деградации станет серьезное психическое расстройство… если только вы не сумеете наладить взаимоотношения.

На этом психоаналитик, подчеркнув сказанное многозначительным жестом, умолк.

– По-моему, нам очень и очень повезло, мистер Мюнстер, – негромко сказала мисс Аррасмит. – Доктор Джонс прав. Мы с вами проводим в одном и том же виде по семь часов в сутки… и все это время вполне можем радоваться жизни вдвоем, не прозябая в вынужденном одиночестве.

С надеждой улыбнувшись Мюнстеру, девушка одернула полы пальто. Определенно, фигурой она обладала прекрасной, что как нельзя лучше подчеркивало платье с довольно глубоким вырезом.

Мюнстер задумался, не сводя с нее изучающего взгляда.

– Дайте ему поразмыслить, не торопите, – посоветовал девушке доктор Джонс. – Анализ его психического склада свидетельствует: он непременно поймет все как надо и сделает правильный выбор.

Послушно умолкнув, мисс Аррасмит снова одернула пальто и промокнула носовым платком уголки огромных карих глаз.

С тех пор миновал не один год, и вот однажды в кабинете доктора Джонса раздался телефонный звонок.

– Добрый день, сэр или мэм! Если вам угодно со мной побеседовать, будьте добры, переведите на мой счет двадцать долларов, – как обычно ответил он.

– Послушайте, Джонс, – повелительно, резко откликнулся мужской голос в наушнике, – с вами говорят из Юридического ведомства ООН. Нам платить по двадцать долларов за беседу с кем-либо ни к чему, так что включайте-ка свою механику, да поживее.

– Слушаюсь, сэр, – ответил доктор Джонс и, щелкнув спрятанным за ухом рычажком, переключился в бесплатный режим.

– Вы ли в 2037-м дали совет вступить в брак некоему Джорджу Мюнстеру и Вивиане Аррасмит, ныне миссис Мюнстер?

– Да, – подтвердил доктор Джонс, сверившись с встроенными блоками памяти, – а в чем, собственно…

– Анализировали ли вы юридические последствия их решения?

– Н-ну, это, знаете ли, не моя забота, – слегка опешив, пробормотал тот.

– Известно ли вам, что за рекомендацию любых действий, противоречащих законодательству Объединенных Наций, вы можете быть привлечены к уголовной ответственности?

– Но ведь браки терран с блобелями законом не запрещены!

– Ладно, доктор, – смилостивился правовед из ООН, – так и быть, я удовольствуюсь ознакомлением с их анамнезами.

– Совершенно исключено, – отрезал доктор, – это же нарушение врачебной этики!

– В таком случае мы заручимся ордером и реквизируем истории болезни.

– Пожалуйста, – буркнул доктор Джонс и потянулся к рычажку за ухом, намереваясь отключиться.

– Постойте. Возможно, вам интересно будет узнать, что на данный момент у Мюнстеров четверо детей. В соответствии с законом Менделя, законом расщепления признаков, состав потомства строго следует соотношению один – два – один. Девочка-блобель, мальчик-гибрид, девочка-гибрид, девочка-терранка. И вот тут возникает проблема юридического свойства. Верховный Совет блобелей утверждает, что чистокровная девочка-блобель – гражданка Титана, а также призывает в качестве жеста доброй воли передать под юрисдикцию Совета одну из двух гибридных особей, – объяснил правовед из ООН. – Видите ли, брак Мюнстеров распадается, оба подали на развод, и по каким законам следует разбирать их дело – вопрос весьма непростой.

– Да уж, пожалуй, – согласился доктор Джонс. – А по какой же причине распался их семейный союз?

– Не знаю и знать, откровенно говоря, не хочу. Возможно, из-за того, что оба взрослых и двое из четырех детей ежедневно превращаются то в блобелей, то в терран и обстановка в семье накалилась сверх меры. Хотите дать им совет психологического толка, пригласите их на консультацию. Всего хорошего, – буркнул правовед из ООН и дал отбой.

«Уж не ошибся ли я, посоветовав им пожениться? – задумался доктор Джонс. – В таком случае надо бы разыскать их – по крайней мере, из соображений этики».

Раскрыв телефонную книгу Лос-Анджелеса, он принялся листать раздел на букву М.

Шесть лет совместной жизни дались Мюнстерам нелегко.

Вначале Джорджу пришлось переехать из Сан-Франциско в Лос-Анджелес: там они с Вивианой свили семейное гнездышко в квартире из трех комнат вместо двух. Вивиане, проводившей в человеческом облике три четверти суток, удалось подыскать работу в Пятом Лос-Анджелесском аэропорту, однако пока она – при всем честном народе, ничего не боясь, не волнуясь – информировала пассажиров о расписании рейсов реактивных лайнеров, Джордж…

Пенсия Джорджа не превышала четверти жалованья жены, и этот факт больно ранил его чувства. Дабы хоть как-то исправить положение, он начал искать способы заработка на дому. Наконец в одном из журналов обнаружилась вот такая заманчивая реклама:

БЫСТРАЯ ПРИБЫЛЬ, НЕ ВЫХОДЯ ИЗ КОНДО!

ВЫРАЩИВАЙ ДОМА ГИГАНТСКИХ ЛЯГУШЕК С ЮПИТЕРА!

СПОСОБНЫ ПРЫГАТЬ НА ВОСЕМЬДЕСЯТ ФУТОВ В ДЛИНУ!

ВЕРНЫЕ ПОБЕДИТЕЛИ В ЛЯГУШАЧЬИХ БЕГАХ

(ГДЕ УСТРОЕНИЕ ТАКОВЫХ РАЗРЕШЕНО ЗАКОНОМ)

И ВДОБАВОК…

Одним словом, в 2038-м Джордж Мюнстер приобрел первую пару лягушек, импортированных с Юпитера, и, предвкушая быструю прибыль, начал разводить их прямо в собственном кондоминиуме, в уголке подвала, предоставленном ему Леопольдом, частично гомеостатическим смотрителем здания, безвозмездно.

Увы, в условиях сравнительно невысокой терранской гравитации лягушата действительно без труда покрывали одним прыжком немыслимые расстояния, и подвал оказался для них безнадежно тесен. Рикошетившие от стены к стене, словно зеленые шарики для пинг-понга, лягушата вскоре передохли все до единого, а Джордж окончательно убедился: что бы ни утверждала реклама, подвальный уголок в многоквартирном совладении ДЭК-604 для разведения этих проклятых тварей не подойдет.

Примерно в это же время у них с Вивианой родился первый ребенок. Оказавшийся чистокровным блобелем младенец оставался комком студенистой массы двадцать четыре часа в сутки, и сколько Джордж ни ждал, чтоб он хоть на минутку сделался человеком, все зря.

По этому поводу он, как только оба супруга приняли человеческий вид, устроил Вивиане серьезный скандал.

– И как мне считать эту… чуждую форму жизни родной? – обескураженный, изрядно напуганный, осведомился он. – Почему доктор Джонс не предвидел такого фокуса? Может, ребенок-то только твой, а? С виду – как есть ты, вылитая!

Глаза Вивианы заблестели от навернувшихся слез.

– Как это понимать? Как оскорбление?

– Еще бы, черт побери! Мы же дрались с вами, тварями, насмерть… привыкли считать вас ничем не лучше португальских хвостоколов!

Мрачный как туча, Джордж Мюнстер надел пальто.

– До штаб-квартиры Ветеранов Чудовищных Войн прокачусь, – сообщил он жене. – Пива с ребятами выпью.

Вскоре он, с радостью оставив квартиру, уже ехал к старым боевым товарищам.

Штаб-квартира ВЧВ занимала ветхое бетонное здание в деловом центре Лос-Анджелеса, выстроенное еще на исходе двадцатого века и отчаянно нуждавшееся в покраске. С финансами у ВЧВ было туго, так как большинство членов общества, подобно Джорджу Мюнстеру, жило на пенсию от ООН, однако в штаб-квартире имелся и бильярдный стол, и старенький трехмерный телевизор, и несколько дюжин пленок с популярной музыкой, а еще шахматная доска. Обычно Джордж, попивая пиво, играл с товарищами в шахматы – хоть в человеческом виде, хоть в виде блобеля: уж здесь-то ни то ни другое никого не смущало.

На сей раз он сел за шахматы с Питом Рагглсом, таким же ветераном войны, как он сам, и вдобавок женатым на блобельше, подобно Вивиане, преображенной в женщину.

– Не могу я так дальше, Пит. Ком студня вместо ребенка – ну это ж надо, а? Всю жизнь детишек мечтал завести, а что получил? Тварь вроде медузы, выброшенной на берег!

Пит – на данный момент – тоже в человеческом виде – отхлебнул пива.

– Черт тебя дери, Джордж! Согласен, положение не из приятных, но ты же знал, во что ввязываешься, когда женился на ней! Не вешай носа: согласно закону Менделя, следующий ребенок должен…

– Да ты пойми, – перебил его Джордж, – суть в том, что я жену собственную больше не уважаю! За человека ее считать не могу и себя самого тоже! Оба мы – твари… нелюди! – выкрикнул он, залпом осушив кружку до дна.

Пит, призадумавшись, поднял взгляд к потолку.

– Однако с точки зрения блобеля…

– Слышь, ты на чьей вообще стороне?! – возмутился Джордж.

– Не ори на меня, – урезонил его Пит, – а то в зубы схлопочешь.

Разъяренный Джордж бросился на него с кулаками, но, к счастью, Пит в последний момент обернулся блобелем и нисколько не пострадал. По-прежнему в человеческом облике, Джордж остался за столом один, а Пит уполз куда-то еще – вероятно, к компании товарищей, тоже принявших вид блобелей.

«Может, нам основать на какой-нибудь из дальних лун свое, новое общество, ни блобельское, ни терранское? – пришло в голову Джорджу. – Ладно. Вернусь-ка я к Вивиане – что мне еще остается? Мне с ней еще повезло. Не найди я ее, так и остался бы никому не нужным отставным солдатом, день и ночь глушащим пиво здесь, в штаб-квартире ВЧВ, без будущего, без надежд, без настоящей жизни…»

К этому времени он придумал новый способ кое-что заработать: открыл на дому торговлю по почте и поместил в «Сатердэй ивнинг пост» вот такое рекламное объявление:

ВОЛШЕБНЫЕ МАГНИТНЫЕ КАМНИ ИЗ ИНОЙ ЗВЕЗДНОЙ СИСТЕМЫ!

СОГЛАСНО МНОЖЕСТВУ ОТЗЫВОВ, ПРИТЯГИВАЮТ УДАЧУ!

Действительно, камни добывались в системе Проксимы, а продавались на Титане. Завести коммерческие связи с титанскими блобелями при помощи Вивианы не составило никакого труда, однако терране приобретать счастливые камешки по доллару пятьдесят за штуку пока что не торопились.

«И тут неудача. Похоже, конченый я человек», – решил Джордж.

К счастью, следующий ребенок, родившийся зимой 2039-го, оказался гибридом, способным сохранять человеческий облик по двенадцать часов из каждых двадцати четырех, и Джордж наконец-то обзавелся потомком – пусть хоть наполовину, но все же собственного вида.

Не успел он отпраздновать рождение Мориса, как на порог к Мюнстерам заявилась целая делегация соседей по кондоминиуму ДЭК-604.

– Вот, у нас тут петиция, – смущенно переминаясь с ноги на ногу, объявил глава делегации. – Просим вас с миссис Мюнстер покинуть ДЭК-604.

– С чего бы вдруг? – поразился Джордж. – Прежде на нас ни разу никто не жаловался.

– Причина в том, что теперь у вас завелся гибридный малыш, который наверняка захочет играть с другими детьми, а подобные игры, на наш взгляд, вредны для…

Джордж, недослушав, с маху захлопнул дверь, но это мало чем помогло. Общая неприязнь давила на нервы, чувствовалась со всех сторон.

«Вот, значит, как, – в ожесточении думал он. – И это за них я, стало быть, воевал? Ради такой-то благодарности?»

Около часа спустя Джордж снова сидел в штаб-квартире ВЧВ, пил пиво и разговаривал с приятелем, Шерманом Даунсом, тоже женатым на блобельше.

– Без толку все это, Шерман. Не нужны мы здесь никому. Подадимся, наверное, в эмиграцию. Может, на Титане, на родине Вив, обосноваться попробуем.

– Ну и ну, Джордж, – запротестовал Шерман, – быстро ты сдаться готов, просто слушать противно! Тем более твои электромагнитные пояса для похудения вроде бы неплохо пошли…

Да, так оно и было. Пару месяцев тому назад Джордж запустил новое производство и выбросил на рынок первую партию сложных электронных аппаратов, помогающих избавиться от лишнего веса. Сконструированный при помощи Вивианы, «пояс» основывался на том же принципе, что и какое-то блобельское устройство, крайне популярное на Титане, однако терранам совершенно незнакомое. С поясами дела действительно пошли на лад: Джордж еле справлялся с лавиной заказов, но…

– Ужасная штука со мной на днях приключилась, Шерман, – по секрету признался он. – Пришел я в аптеку принять заказ на крупную партию поясов для похудения и так разволновался, что… – Осекшись, он сокрушенно махнул рукой. – Думаю, сам догадаешься. Разволновался и обернулся блобелем. На глазах у сотни покупателей. А потенциальный клиент, увидев это, тут же отменил заказ. Словом, произошло то самое, чего боимся мы все… Видел бы ты, как общее отношение ко мне изменилось!

– Так найми человека продажами заниматься, – посоветовал Шерман. – Подыщи чистокровного терранина, и…

– Я сам – чистокровный терранин, – сквозь зубы процедил Джордж, – а ты не смей об этом забывать, ясно?

– Да я только хотел сказать…

– Знаю я, что ты хотел сказать! – взорвался Джордж и с разворота врезал Шерману по зубам.

К счастью, цели удар не достиг. В волнении оба обернулись блобелями и принялись неуклюже, волнами, точно пара огромных слизней, наскакивать друг на друга. Наконец товарищам-ветеранам удалось растащить их.

– Я такой же терранин, как и всякий другой! – мысленно, на блобельский лад, буркнул Джордж Шерману. – Кто засомневается, живо морду набью!

Сам добраться домой в виде блобеля он не мог – пришлось звонить Вивиане, чтобы приехала, увезла… Еще одно унижение!

«К черту такую жизнь, – решил Джордж. – Покончить с собой – и конец всем напастям».

Да, но как это лучше сделать? Наверное, в виде блобеля: блобели нечувствительны к боли и легко растворяются в полудюжине разных жидкостей. Подойдет даже плавательный бассейн в рекреации ДЭК-604 – там воду хлорируют так, что и людям не слишком уютно!

Однажды посреди ночи Вивиана в человеческом облике застала его у бассейна, неуверенно балансирующим на бортике.

– Прошу тебя, Джордж… сходи еще раз к доктору Джонсу.

– Не пойду, – глухо пробасил он, превратив часть тела в подобие речевого аппарата. – Ни к чему это все, Вив. Не хочу я жить дальше.

Пускай пояса идут на ура – идея-то скорее Вив, чем его… Даже тут он второй, позади, с каждым днем отстает от нее все сильнее и сильнее!

– Но ведь ты столько мог бы предложить детям, – напомнила Вив.

Да, это точно…

– Навещу-ка я, пожалуй, Военное ведомство ООН, – решил Джордж. – Поговорю там, проверю, не придумали ли ученые-медики, как меня стабилизировать.

– Но если ты стабилизируешься в виде терранина, что же станет со мной? – негромко спросила Вивиана.

– Как «что»? Мы сможем проводить вместе целых восемнадцать часов в сутки! Все время, пока ты в человеческом виде!

– Но ведь ты не захочешь остаться со мной, Джордж. Ты ведь с терранкой тогда познакомиться сможешь.

«Действительно, так по отношению к ней выйдет нечестно», – подумал Джордж и выбросил мысли о стабилизации из головы.

Весной 2041-го у них родился третий ребенок, еще одна девочка, подобно Морису, оказавшаяся гибридом – блобелем по ночам и терранкой в дневное время.

К тому времени Джордж отыскал решение если не для всех, то для значительной части личных проблем – завел интрижку на стороне.

Для встреч они с Ниной выбрали отель «Элизиум», обветшавшее деревянное здание в самом сердце Лос-Анджелеса. Глотнув «Тичерс», Джордж уселся рядом с ней на скрипучий, изрядно потертый гостиничный диван.

– Знаешь, Нина, – заговорил он, перебирая пуговицы ее блузки, – с тобой мне снова хочется жить. Я снова чувствую, что живу не напрасно.

– А я глубоко уважаю тебя, – откликнулась Нина Глаубман, помогая ему расстегнуть блузку. – Несмотря на то, что ты… э-э… был врагом моего народа.

– Бог ты мой, – возразил Джордж, – к чему ворошить прошлое? О прошлом нам с тобой надо забыть навсегда, и как можно скорей!

«И смотреть только вперед, только в будущее», – мысленно прибавил он.

Торговля поясами для похудения шла так бойко, что к этому времени Джордж нанял на полный рабочий день пятнадцать терран и приобрел в собственность небольшую, но оборудованную по последнему слову техники фабрику у окраины Сан-Фернандо. Будь налоги ООН поскромнее, разумнее, уже богачом бы стал…

Размышляя над этим, Джордж задался вопросом: а как обстоит дело с налогами в краях блобелей – к примеру, на Ио? Пожалуй, надо бы разузнать.

Однажды вечером, в штаб-квартире ВЧВ, он решил обсудить сей предмет с Райнхольтом, мужем Нины, который об их отношениях, ясное дело, извещен не был.

– Райнхольт, – не без труда начал Джордж, отхлебнув пива, – у меня серьезные планы. Весь этот социализм, заведенный ООН, манера стричь всех, от мала до велика, под одну гребенку… не для меня это. Тесно мне здесь. Волшебный Магнитный Пояс Мюнстера терранской цивилизации… как бы это сказать… не по карману. Понимаешь, о чем я?

– Однако ты, Джордж, терранин, – холодно заметил Райнхольт, – и, эмигрировав вместе с фабрикой на территории блобелей, предашь собственную…

– Послушай, – перебил его Джордж, – одна из моих дочерей – чистокровная блобельша, еще двое детей – блобели наполовину, ну, а четвертый пока на подходе. Сам видишь: эмоциональные связи с народом, живущим на Титане и Ио, у меня – крепче некуда.

– Шкурник ты и предатель, – отчеканил Райнхольт и въехал Джорджу по зубам. – И, мало этого, – продолжал он, вонзая кулак в живот Джорджа, – путаешься с моей женой. Раздавлю я тебя, как клопа, – только в воздухе чище станет.

В отчаянии Джордж обернулся блобелем. Видя, что кулаки, погружаясь по локоть в студенистое, влажное тело противника, не наносят ему никакого вреда, Райнхольт тоже сделался блобелем, впился в Джорджа, пытаясь поглотить и растворить его ядро.

К счастью, товарищи-ветераны успели растащить их, прежде чем дело дошло до непоправимого.

Тем же вечером, все еще дрожа после пережитого, Джордж вернулся домой, в восьмикомнатные апартаменты на лучшей из галерей огромного, новенького кондоминиума ЦГФ-900, вошел в гостиную и подсел к Вивиане. На благополучный исход надеяться было глупо: ясное дело, Райнхольт расскажет Вив обо всем – вопрос только когда. Браку, насколько Джордж понимал, пришел конец. Возможно, сегодняшний вечер – последний совместный вечер в их жизни.

– Вив, – с жаром заговорил он, осененный безумной идеей, – верь: я люблю тебя. Ты, дети… и, естественно, торговля поясами… вот и вся моя жизнь. Давай эмигрируем – сейчас же, нынче же ночью. Собирай ребятишек, летим на Титан!

– Нет, не могу, – возразила Вив. – Я же знаю, как мой народ отнесется ко мне, к тебе, к детям… Нет, Джордж. Лети сам, перевози фабрику на Ио, а я останусь здесь.

В ее темных глазах заблестели слезы.

– Проклятие, – проворчал Джордж, – да что же это за жизнь? Ты на Терре, я на Ио… такой брак – все равно что развод! А с кем же останутся дети?

Вероятней всего, детей передадут Вив… но ведь у него в юрисконсультах один из лучших правоведов на Терре! Что, если поручить светилу юриспруденции и разрешение домашних, семейных проблем?

На следующее утро Вивиана, узнав о Нине, тоже наняла адвоката.

– Слушайте, – заговорил Джордж, как только Генри Рамарау, именитый правовед, нанятый им в юрисконсульты, снял трубку, – добейтесь для меня опеки над четвертым ребенком: он должен родиться терранином. В отношении гибридов пойдем на компромисс: я заберу Мориса, а она пусть забирает Кэти. И, естественно, этот комок студня – нашу первую, так сказать, дочь. Сдается мне, она все равно не моя.

Звучно хлопнув трубкой о рычаги, он обвел вопросительным взглядом совет директоров компании.

– Итак, что у нас с анализом налогового законодательства Ио?

Прошла еще пара недель. Идея переезда на Ио день ото дня казалась все более и более оправданной с точки зрения прибыли и расходов.

– Давайте, присматривайте землю на Ио, – велел Джордж разъездному поверенному Тому Хендриксу. – Да постарайтесь купить подешевле: себя нужно показать с самого начала. Мисс Нолан, – обратился он к секретарше, – ко мне до дальнейших распоряжений никого не пускать. Чувствую, приступ вот-вот накроет. Эх, нервы, нервы! Переезд с Терры на Ио – дело нешуточное… а тут еще личные неурядицы.

– Будет сделано, мистер Мюнстер, – заверила его мисс Нолан, выпроваживая Тома Хендрикса из кабинета. – Никто вас не потревожит.

Мисс Нолан Джордж доверял безоговорочно: пока он в виде блобеля, в кабинет мимо нее не прошмыгнет даже мышь. А в последнее время неурочные превращения застигали его врасплох все чаще и чаще – сказывалось нервное напряжение.

Ближе к вечеру, снова сделавшись человеком, Джордж узнал от мисс Нолан, что ему звонил доктор Джонс.

– Будь я проклят, – проворчал он, вспомнив события шестилетней давности, – я-то думал, он уже сколько лет как списан в утиль. Мисс Нолан, свяжитесь с доктором Джонсом и соедините его со мной. Так и быть, поговорю с ним минутку.

Надо же… память о прошлом, о Сан-Франциско!

Вскоре мисс Нолан соединила с ним доктора Джонса.

– А-а, доктор, – заговорил Джордж, вольготно развалившись в кресле и ткнув пальцем орхидею в настольной вазе, – рад слышать, рад слышать… сколько лет, сколько зим!

– Вижу, вы, мистер Мюнстер, обзавелись секретаршей, – заметил гомеостатический психоаналитик на том конце линии.

– Да, – подтвердил Джордж, – я ведь теперь, можно сказать, промышленный магнат. Произвожу и продаю пояса для похудения, такие штуковины вроде кошачьих ошейников против блох. Ну-с, чем могу вам помочь?

– Насколько мне известно, у вас четверо детей…

– На самом деле трое: четвертый пока на подходе. Знаете, доктор, вот этот четвертый для меня очень, очень важен: согласно закону Менделя, он должен родиться чистокровным терранином, и я сделаю все, что смогу, лишь бы добиться опеки над ним. Вивиана – возможно, вы ее помните – вернулась на Титан, к сородичам, и правильно сделала: там ей самое место. А я держу на жалованье нескольких лучших медиков, жду не дождусь, когда ж меня наконец-то стабилизируют. Надоели, знаете ли, эти ежесуточные превращения… без того дел куча!

– Судя по тону, вы, мистер Мюнстер, человек важный, занятой, – заметил доктор Джонс. – Высоко поднялись со дня нашей последней встречи.

– Давайте к делу, – в нетерпении проворчал Джордж. – Зачем звонили?

– Я… э-э… полагаю, я мог бы помирить вас с Вивианой. Восстановить ваш брак.

– Еще чего, – с презрением хмыкнул Джордж. – С этой бабой? Нет уж, не нужно. Все, доктор, пора кончать разговор: «Мюнстер Инкорпорейтед» на пороге серьезных перемен, и нам нужно срочно проработать ряд важных стратегических…

– Все дело в другой женщине, мистер Мюнстер? – осведомился доктор Джонс.

– В другой блобельше, если уж на то пошло, – ответил Джордж и повесил трубку.

«Два блобеля лучше, чем ни одного, – рассеянно подумал он. – Ну, а теперь – за дело».

Стоило ему нажать кнопку на столешнице, в кабинет заглянула мисс Нолан.

– Мисс Нолан, свяжите меня с Хэнком Рамарау, – распорядился Джордж. – Мне нужно выяснить…

– Мистер Рамарау ждет на другой линии, – сообщила мисс Нолан. – Говорит, дело срочное.

– Привет, Хэнк, – сказал Джордж, переключившись на вторую линию. – Что стряслось?

– Я только что обнаружил один нюанс, – заговорил его старший юрисконсульт. – Чтобы владеть фабрикой на Ио, вам требуется гражданство Титана.

– Ну, это мы наверняка утрясем, – откликнулся Джордж.

– Но чтобы стать гражданином Титана… – Рамарау слегка запнулся. – Ладно, Джордж, объясняю как можно проще. Чтобы стать гражданином Титана, нужно быть блобелем.

– Проклятие, так я и есть блобель, – напомнил ему Джордж. – По крайней мере, часть жизни… это разве не подойдет?

– Нет, в том и проблема, – пояснил Рамарау. – Зная о вашем недуге, я навел справки и выяснил: блобелем надлежит быть постоянно. Круглые сутки.

– Хм-м-м, – промычал Джордж, – вот это скверно. Но ничего, справимся. Слушай, Хэнк, у меня сейчас встреча с лечащим врачом, Эдди Фуллбрайтом. Перезвоню тебе после, о'кей?

Повесив трубку, он помрачнел, задумчиво потер подбородок.

«Ладно, – решил он, – надо так надо. Факты – всего-навсего факты, и на поводу у них мы не пойдем!»

Придвинув к себе телефон, он набрал номер личного доктора, Эдди Фуллбрайта.

Платиновая монета достоинством в двадцать долларов, скатившись по желобку, замкнула контакт. Приведенный в действие, доктор Джонс встрепенулся, поднял взгляд и увидел перед собой острогрудую, сногсшибательной красоты молодую женщину, в которой, сверившись с встроенными блоками памяти, узнал миссис Джордж Мюнстер, в девичестве – Вивиану Аррасмит.

– Добрый день, Вивиана, – радушно приветствовал ее доктор Джонс, поднявшись и предложив посетительнице кресло, – но что привело вас ко мне? Насколько мне известно, вы переехали на Титан.

Вивиана, всхлипнув, поднесла к огромным карим глазам платок.

– Доктор, вся моя жизнь рушится на глазах. Муж завел отношения с другой женщиной… все, что я знаю, – зовут ее Ниной, и в штаб-квартире ВЧВ только о них двоих и судачат. Терранка, наверное… Мы оба подали на развод, насмерть бьемся в суде из-за детей, а еще я в положении. Четвертого жду, – закончила она, скромно одернув пальто.

– Да-да, знаю, – откликнулся доктор Джонс. – И, если закон Менделя верен, на сей раз у вас должен родиться чистокровный терранин… хотя, кажется, законы Менделя применимы только для выводков.

Миссис Мюнстер в унынии поникла головой.

– На Титане, – жалобно заговорила она, – я беседовала и с юристами, и с медиками, с гинекологами, а особенно с консультантами по вопросам брака. За месяц каких только советов не наслушалась! Теперь я снова на Терре, но никак не могу найти Джорджа… Джордж исчез без следа!

– Увы, Вивиана, тут я вам помочь ничем не могу, – ответил доктор Джонс. – На днях я имел с вашим мужем недолгую беседу, однако в подробности он не вдавался… и, очевидно, стал настолько крупным дельцом, что к нему так, запросто, больше не подступиться.

– И ведь подумать только, – всхлипнула Вивиана, – всего этого он достиг благодаря идее, поданной мной! Блобельской идее!

– Ирония судьбы, – вздохнул доктор Джонс. – Что ж, Вивиана, если вам хочется удержать мужа, сохранить брак…

– Да, доктор, я на все пойду, только бы удержать его! Говоря откровенно, на Титане я прошла курс лечения – новейшего, крайне дорогостоящего, и… и все потому, что люблю Джорджа сильнее собственного народа, сильнее родной планеты!

– Вот как? – слегка опешив, откликнулся доктор Джонс.

– Благодаря последним достижениям медицинской науки, разработкам лучших медиков в Солнечной системе мне удалось стабилизироваться, – объяснила Вивиана. – Теперь я, доктор, остаюсь в человеческом виде не восемнадцать, а все двадцать четыре часа. Поступившись природным обликом ради сохранения брака с Джорджем.

– Величайшая из жертв, – изрядно растроганный, выдохнул доктор Джонс.

– Теперь, доктор, мне бы только отыскать его, и…

На Ио все было готово к торжественному началу строительства. Не без труда выползший вперед Джордж Мюнстер обвил выпущенной псевдоподией черенок церемониальной лопаты и кое-как ухитрился подцепить на штык символическую горстку земли.

– Сегодня великий день, – гулко пробасил он при помощи некоего подобия речевого аппарата, вылепленного из части скользкого, студенистого одноклеточного тела.

– Верно, Джордж, – согласился Хэнк Рамарау, стоявший неподалеку с кипой официальных документов в руках.

Представитель властей Ио – такой же громадный, полупрозрачный ком органического вещества, как и Джордж, – подполз к нему и торжественно принял документы.

– Немедленно передам правительству, мистер Рамарау, – прогремел он. – Уверен, с бумагами все в порядке.

– Ручаюсь, – заверил чиновника Рамарау, – мистер Мюнстер не возвращается в человеческий облик ни на минуту. Благодаря новейшим методикам, разработанным лучшими представителями медицинской науки, его непроизвольное преображение удалось стабилизировать в данной фазе, в фазе одноклеточного существа. У Мюнстера все без обмана!

– Этот исторический момент, – подумал громадный ком студня, одноклеточная ипостась Джорджа Мюнстера, мысленно обращаясь к толпе местных блобелей, собравшихся на церемонию, – означает новую, лучшую жизнь для тех, кто получит работу, процветание всей округи… и не забудьте о гордости за всенародное достижение, запуск в производство местного, насколько мне известно, изобретения, Волшебного Магнитного Пояса Мюнстера!

Толпа блобелей разразилась мысленными овациями.

– Этим днем я буду гордиться до конца жизни! – сообщил им Джордж Мюнстер и неторопливо, шаг за шажком, пополз к ожидавшей его машине с шофером, чтобы вернуться в Ио-Сити, в снятый для постоянного жительства номер отеля.

Однажды этот отель тоже перейдет в его собственность. Прибыль от поясов Джордж уже начал вкладывать в местную недвижимость: оно и патриотично, и, по словам жителей Ио, других блобелей, выгодно.

– Здесь, в этот день, я наконец-то достиг настоящего успеха! – мысленно пояснил Джордж Мюнстер всем, оказавшимся в пределах досягаемости излучения мозга.

Провожаемый исступленными восторженными криками, он вполз на трап и скрылся в кабине автомобиля титанской марки.

Черный ящичек

I

– Мисс Хияши, – заговорил Богарт Крофтс из Государственного департамента, – мы собираемся командировать вас на Кубу с религиозными наставлениями для тамошнего китайского населения. Уверен, непосредственная связь с Востоком послужит в этом хорошим подспорьем.

Джоан Хияши испустила едва слышный стон. Вся ее «непосредственная связь с Востоком» заключалась в том, что она, уроженка Лос-Анджелеса, посещала соответствующие курсы в Университете Санта-Барбары, однако, официально получив востоковедческую подготовку, упомянула о ней в заявлении о приеме на работу, как полагается.

– Возьмем, например, латинское «каритас», – продолжал Крофтс. – Какой смысл, на ваш взгляд, вкладывает в него Джером? «Милосердие»? Вряд ли. Тогда что же имеется в виду? Благожелательность? Любовь?

– Моя специальность – дзен-буддизм, – напомнила Джоан.

– Однако значение этого слова в позднелатинском употреблении известно каждому! – слегка опешив, приподняв убеленные сединой брови, возразил Крофтс. – А означает оно взаимное уважение порядочных, добрых людей! Скажите, мисс Хияши, хочется ли вам у нас работать? Если да, по какой причине?

– Да, мне хотелось бы сеять семена дзен-буддизма среди китайских коммунистов на Кубе, – подтвердила Джоан, – потому что…

Но тут она, призадумавшись, осеклась. По правде сказать, все дело решало хорошее, по ее меркам, жалованье: настолько высокооплачиваемую должность Джоан занимать еще не доводилось. С точки зрения карьеры – просто блеск!

– А-а, дьявол! – выругалась она. – В чем суть Пути? Нет у меня ответа.

Крофтс пожал плечами.

– Вижу, избранная специальность научила вас уклоняться от откровенных ответов, причем весьма изворотливо, – ядовито заметил он. – Однако… возможно, это только подтверждает, что вы неплохо обучены и для данной работы подходите как нельзя лучше. На Кубе вам придется столкнуться с весьма искушенными, образованными и вдобавок состоятельными даже по меркам Соединенных Штатов особами. Надеюсь, вы справитесь с ними так же непринужденно, как и со мной.

– Благодарю вас, мистер Крофтс, – откликнулась Джоан, поднимаясь с кресла. – Тогда… жду от вас известий?

– Да, впечатлить меня вам удалось, – негромко, будто бы про себя, проговорил Крофтс. – В конце концов, вы ведь – та самая юная леди, первой додумавшаяся скормить дзен-буддистские загадки мощнейшим вычислительным машинам Университета Санта-Барбары?

– Я первой проделала это, – поправила его Джоан, – однако идею мне подал друг, Рэй Меритан. Тот самый арфист, серо-зеленый джаз. Слышали?

– Джаз плюс дзен-буддизм, – хмыкнул Крофтс. – Пожалуй, на Кубе вы принесете Госдепартаменту немало пользы.

– Хочешь не хочешь, а из Лос-Анджелеса надо уезжать, и поскорее, – сказала Джоан Рэю Меритану. – Нет, правда. Не вынесу я здешней жизни.

Подойдя к окну гостиной, Джоан выглянула наружу. Вдали сверкала на солнце линия монорельса, по серебристой нити с немыслимой скоростью несся вперед такой же серебристый вагон…

Джоан поспешно отвела взгляд в сторону.

«Страдания… подлинные страдания – вот чего нам всем не хватает, – подумалось ей. – Вот чего мы лишены, поскольку можем уберечься от любых бед на свете. От каких бы ни пожелали».

– Так ты ведь и уезжаешь, – напомнил Рэй. – Едешь на Кубу склонять богатеньких купцов с банкирами к аскезе. И вдобавок – вот настоящий дзен-буддистский парадокс! – за солидное жалованье. Хм-м… пожалуй, подобные мысли натворят немало бед, если заложить их в вычислительную машину. Ладно, по крайней мере, там не придется каждый вечер торчать в Кристал-холле и слушать меня… если, конечно, тебе именно поэтому здесь жить невмоготу.

– Нет, не поэтому, – заверила его Джоан. – Наоборот, я собираюсь слушать тебя по телевизору и, может быть, даже воспользуюсь твоей музыкой для наставлений.

Отойдя в дальний угол гостиной, она извлекла из ларчика розового дерева пистолет калибра 7,65. Прежде он принадлежал второй жене Рэя Меритана, Эдне, застрелившейся из него в минувшем феврале хмурым, дождливым днем.

– Можно, с собой его захвачу?

– Из сентиментальных чувств? – хмыкнул Рэй. – Потому что Эдна покончила с жизнью из-за тебя?

– Вовсе не из-за меня. Эдне я нравилась и никакой вины в самоубийстве твоей жены за собой не чувствую, пусть даже она узнала, что мы… так сказать, видимся.

– И эта самая девчонка, – задумчиво проговорил Рэй, – постоянно втолковывает людям: не сваливайте, не сваливайте собственную вину на внешний мир! Как там зовется твой главный принцип? – с усмешкой спросил он. – Ах да, Принцип Антипаранойи! Патентованное средство доктора Джоан Хияши от всех душевных болезней: признай вину за собой, вини во всем только себя! Странно, что ты до сих пор не обратилась в веру Уилбера Мерсера, – неожиданно закончил он, смерив Джоан пристальным взглядом.

– Этого клоуна? – слегка оскорбилась та.

– В образе, как ты выражаешься, «клоуна» заключена немалая доля его привлекательности. Гляди, сейчас покажу, – сказал Рэй и включил телевизор у противоположной стены – черный, без ножек, в восточном стиле, украшенный орнаментом из знаменитых драконов времен империи Сун.

– Странно, что ты точно знаешь, когда там Мерсера будут показывать, – заметила Джоан.

– Так ведь интересно же, – пожав плечами, пояснил Рэй. – Новая вера, идущая на смену дзен-буддизму, волной захлестнувшая Средний Запад, докатившаяся до Калифорнии… Тебе, кстати, тоже полезно поинтересоваться, раз уж религия – твое ремесло и благодаря ей тебя берут на неплохую работу. Религия, дорогая моя, тебя кормит и поит, так что не торопись хулить руку дающую!

Действительно, на засветившемся телеэкране появился Уилбер Мерсер.

– Почему он молчит? – удивилась Джоан.

– Известно почему: на этой неделе Мерсер принял обет молчания. Полного молчания, – закурив, ответил ей Рэй. – Вообще-то Госдепартаменту следовало отправить на Кубу меня. Ты же самозванка. Неуч!

– Зато, по крайней мере, не клоунесса и не поборница клоунской веры! – парировала Джоан.

– Одна из дзенских поговорок, – негромко напомнил Рэй, – гласит: «Будда есть подтирка для задницы». А в другой сказано: «Будда нередко…»

– Помолчи, – резко оборвала его Джоан, – дай приглядеться к этому Мерсеру.

– Приглядеться? – с немалой насмешкой переспросил Рэй. – Господи, тебе от него только это и нужно? На Мерсера не смотрят, в том вся и суть.

Отшвырнув окурок в камин, он подошел к телевизору. Только теперь Джоан заметила перед телеэкраном небольшой металлический ящичек с парой ручек, подсоединенный к аппарату отрезком двужильного провода. Взявшись за ручки, Рэй тут же скривился от боли.

– Что с тобой? – встревожилась Джоан.

– Н… ничего страшного, – сквозь стиснутые зубы промычал Рэй, не отпуская ручек.

Уилбер Мерсер на экране медленно шел вдоль безлюдного голого каменистого склона холма. Худощавый, осунувшийся, средних лет, смотрел он не под ноги – в небо, и на узком, заостренном лице его не отражалось ничего, кроме безмятежного, бездумного покоя.

С шипением выдохнув, Рэй отпустил ручки.

– На этот раз только сорок пять секунд сумел продержаться, – сказал он, обернувшись к Джоан. – Эта штуковина, дорогая, – «ящик сочувствия». Не могу объяснить, откуда он у меня… честно сказать, сам толком не знаю. Привезли из распространяющей их компании, «Уилсер Инкорпорейтед». Берешься за эти вот ручки, и уже не смотришь на Уилбера Мерсера, а действительно вместе с ним возносишься к славе. Чувствуешь то же самое, что чувствует он, понимаешь?

– По-моему, ощущения не из приятных, – заметила Джоан.

– Верно, – негромко подтвердил Рэй Меритан, – ведь ему предстоит умереть. Идет он прямиком к месту гибели.

Джоан в ужасе отодвинулась от ящичка как можно дальше.

– Ты же сама говорила: именно это нам и нужно, – напомнил Рэй. – Не забывай: я ведь довольно сильный телепат и читаю твои мысли без особых усилий. «Подлинные страдания – вот чего нам всем не хватает»… именно так ты думала всего пару минут назад. Пожалуйста, дорогая, вот тебе шанс. Пользуйся.

– Но это же… какое-то жуткое извращение!

– Твои собственные мысли?

– Да, – отрезала Джоан.

– Последователей Уилбера Мерсера уже двадцать миллионов, – сообщил ей Рэй. – Двадцать миллионов человек со всего света делят страдания с ним, идущим в Пуэбло, штат Колорадо. По крайней мере, так объявлено им… лично у меня на сей счет есть кое-какие сомнения. Но, как бы там ни было, мерсеризм сейчас то же самое, чем когда-то был дзен-буддизм: ты едешь на Кубу проповедовать богатым китайским банкирам устаревшую, отжившую свои дни форму самоуничижения.

Джоан, не ответив ни слова, отвернулась от него и устремила взгляд на бредущего вперед Мерсера.

– Брось. Хмурься не хмурься, ты же знаешь: все так и есть, – негромко сказал Рэй. – Я улавливаю твои чувства. Может, ты и сама о них не подозреваешь, но факты – штука упрямая.

В Мерсера на экране бросили камнем. Увесистый булыжник ударил идущего в плечо.

«И все, вцепившиеся в ящики сочувствия, почувствовали удар вместе с Мерсером», – сообразила Джоан.

– Именно так, – кивнув, подтвердил Рэй.

Джоан невольно вздрогнула.

– А что же случится, когда… когда его в самом деле убьют?

– Тогда и посмотрим, – негромко ответил Рэй. – Пока неизвестно.

II

– Нет, Богарт, думаю, вы ошибаетесь, – сказал Крофтсу госсекретарь, Дуглас Херрик. – Если девчонка и любовница Меритана, то вовсе не обязательно что-либо знает.

– Подождите, вот мистер Ли разберется и точно нам все сообщит, – раздраженно ответил тот. – Встретит он ее сразу же по прилете в Гавану.

– А прочесть мысли самого Меритана мистеру Ли не под силу?

– Один телепат, читающий мысли другого?

Богарт Крофтс невольно заулыбался. В голове его тут же возникла абсурдная картина: мистер Ли читает мысли Меритана; Меритан, тоже будучи телепатом, читает мысли мистера Ли и узнает об этом; мистер Ли, читающий мысли Меритана, обнаруживает, что раскрыт… и так далее, и так далее. Бесконечные возвращения к отправной точке, завершающиеся слиянием разумов, внутри коего Меритан, оберегая собственные мысли, старательно не думает о Уилбере Мерсере!

– Сходство фамилий… вот что наталкивает на определенные выводы, – пробормотал Херрик. – Меритан, Мерсер… три начальные буквы, понимаете?

– Нет, – возразил Крофтс, – Рэй Меритан – вовсе не Уилбер Мерсер, и я сейчас объясню, откуда нам это известно. По нашей просьбе в ЦРУ записали передачу Мерсера на ампексовскую видеоленту[11] и проанализировали увеличенное изображение. Мерсер, как всегда, был снят на фоне унылой пустыни – кактусы, скалы, пески… сами, думаю, помните.

– Да-да, – закивал Херрик. – «Дикая глушь», как говорится в народе.

– Однако специалисты изучили объект, замеченный при увеличении в небе, и… он оказался совсем не Луной. Да, неким небесным телом, спутником, но чересчур мелким для нашей Луны. Рискну предположить, Мерсер вообще не землянин.

Нагнувшись, Крофтс с осторожностью, избегая касаться пары ручек, поднял и водрузил на стол металлический ящичек.

– И вот это сконструировано и изготовлено не на Земле. И все движение Мерсера – поголовно нуль-Т, с каковым фактом нам поневоле придется считаться.

– Но если Мерсер не терранин, возможно, он уже страдал и даже умирал прежде, на иных планетах, – заметил Херрик.

– О да, – вздохнул Крофтс, – подобного опыта у этого Мерсера – или как там его на самом деле – вероятно, хоть отбавляй… а мы до сих пор не выяснили главное.

Главным, разумеется, оставался вопрос: что происходит с множеством людей, держащихся за ручки ящиков сочувствия?

Усевшись за стол, Крофтс впился взглядом в стоявший перед ним ящичек. Казалось, парные ручки так и зовут, так и манят к себе. Конечно, он к ним ни разу не прикасался и впредь прикасаться не думал, однако…

– Когда Мерсер должен погибнуть? – полюбопытствовал Херрик.

– Как ожидается, ближе к концу следующей недели.

– И вы рассчитываете, что до этого мистер Ли сумеет обнаружить в голове девчонки нечто полезное? Некий намек, подсказку, где искать Мерсера?

– Надеюсь, что да, – ответил Крофтс, не сводя с ящика сочувствия глаз, однако по-прежнему не дотрагиваясь до него даже пальцем.

«Ну и странные, должно быть, ощущения испытываешь, – подумал он, – взявшись за пару совершенно обычных на вид металлических ручек и вдруг обнаружив, что ты – это больше не ты, а абсолютно другой человек в абсолютно другом месте, с трудом бредущий унылой, покатой, бескрайней равниной навстречу верной – по крайней мере, так говорят – погибели. Но слышать – это одно, а чувствовать… Что я такое постигну, если попробую сам?»

Отталкивало, сдерживало только одно – предвкушение небывалой боли. Неужели люди способны намеренно стремиться к таким ощущениям, вместо того чтобы избегать их? Стиснуть ручки ящика сочувствия изо всех сил… нет, ищущий избавления так не поступит. Тут речь не об избавлении – наоборот, о стремлении к чему-то конкретному, причем не к боли как таковой: считать мерсеритов обычными мазохистами в поисках неприятных ощущений по меньшей мере наивно. Адептов Мерсера привлекает некий заложенный в боли смысл. Содержание.

– Страдания позволяют им отрешиться от личной, персональной жизни, – сказал Крофтс, подняв взгляд на начальство. – Слиться с единоверцами, страждущими, переживающими мытарства Мерсера сообща.

«Наподобие причастия, приобщения Тела и Крови Господней, – мысленно добавил он. – Да, вот он, ключевой элемент! Единение, сопричастность – основа любой религии. Объединяя приверженцев, религия отделяет их от всех остальных».

– Однако их движение – в первую очередь движение политическое, либо должно расцениваться как таковое, – заметил Херрик.

– Да, – согласился Крофтс, – с нашей точки зрения… но не с их.

Интерком на столе зажужжал зуммером.

– Прибыл мистер Ли, сэр, – доложила секретарша.

– Скажите ему, пусть войдет.

Войдя в кабинет, молодой, рослый, довольно стройный китаец в старомодном однобортном костюме и остроносых туфлях с улыбкой протянул Крофтсу руку.

– Она ведь еще не отбыла в Гавану, не так ли? – покончив с рукопожатиями, спросил мистер Ли.

– Нет, она еще здесь, – подтвердил Крофтс.

– Симпатичная? – полюбопытствовал мистер Ли.

– Да, – улыбнувшись Херрику, заверил его Крофтс, – но в общении непроста. Грубовата, резка… одним словом, эмансипирована до мозга костей.

– То есть из суфражеток, – не прекращая улыбаться, отметил мистер Ли. – Терпеть не могу подобных дамочек. Нелегкое дело мне предстоит, мистер Крофтс.

– Не забывайте, – осадил его тот, – вся ваша задача – слушать ее дзен-буддистские проповеди, затвердить пару-другую вопросов вроде «Вот эта палочка – Будда?», да приготовиться к полудюжине неизбежных подзатыльников – с помощью которых, насколько я понимаю, у дзенских наставников принято вбивать в головы наставляемых толику разума.

– Или, напротив, выбивать из голов наставляемых его остатки, – улыбнувшись еще шире, добавил мистер Ли. – Как видите, я готов. Разум, безумие – в дзен это одно и то же. Но я, разумеется, коммунист, – посерьезнев, нахмурившись, добавил он, – и помогаю вам только потому, что партийный комитет Гаваны официально признал мерсеризм опасностью, подлежащей искоренению… а на мой собственный взгляд, мерсериты – сущие фанатики. Изуверы.

– Именно так. Поэтому нам и следует заняться их искоренением всерьез, – поддержал его Крофтс. – Кстати, вам доводилось пробовать?.. – полюбопытствовал он, кивком указав на ящик сочувствия.

– Да, – ответил мистер Ли. – Разновидность кары, налагаемой на себя добровольно – вне всяких сомнений, из-за угрызений совести. Заполняемый должным образом досуг нередко порождает в сердцах подобные чувства, в противном же случае лишь отупляет.

«Да ведь он совершенно не разбирается в сути вопроса, – подумал Крофтс. – Примитивный материалист, типичный человек, рожденный в семье коммунистов и воспитанный в коммунистическом обществе. Для таких все вокруг либо черное, либо белое, третьего не дано».

– Ошибаетесь, – заметил мистер Ли, уловив мысли Крофтса.

Тот покраснел.

– Прошу прощения, совсем забыл… поверьте, ничуть не хотел вас обидеть.

– Еще вы, вижу, – продолжал мистер Ли, – полагаете, что Уилбер, как он себя именует, Мерсер может оказаться нуль-Т. А известно ли вам, какой позиции на этот счет держится партия? Вопрос обсуждался всего несколько дней назад. Позиция партии такова: иных рас, рас нуль-Т, в пределах Солнечной системы нет. Вера в существование рудиментов некогда превосходивших человечество рас есть разновидность нездорового мистицизма.

Крофтс испустил тяжкий вздох.

– Решать эмпирическую проблему путем голосования, с чисто политических позиций… нет, этого я понять не в силах.

– Прошу вас, – успокаивая обоих, вмешался в разговор госсекретарь, Херрик, – не будем отвлекаться на умозрительные материи, по поводу которых расходимся во взглядах. Сосредоточимся на главном – на партии мерсеритов и ее невероятно быстром распространении по всему миру.

– Разумеется, – согласился мистер Ли. – Разумеется, вы совершенно правы.

III

На летном поле аэропорта Гаваны Джоан Хияши остановилась и огляделась.

Другие пассажиры быстрым шагом шли от корабля к дверям в зал ожидания номер двадцать. Из вокзала, как всегда, не без опаски потянулись наружу встречающие – друзья, родственники, хотя правилами аэропорта встречающим выход на поле был строго запрещен. Среди них обнаружился и молодой, рослый, худощавый китаец с приветливой улыбкой на лице.

– Мистер Ли? – окликнула его Джоан, подойдя ближе.

– Да-да, – подтвердил китаец, поспешив к ней. – Проголодались? Самое время поужинать. Позвольте, я отвезу вас в ресторан, к Хан Фар Ло. Там подают утку под прессом, суп из ласточкиных гнезд по-кантонски… все это, согласно канонам кантонской кухни, жутко сладкое, но – в кои-то веки! – съедобное.

Вскоре они, добравшись до ресторана, заняли полукабинет, отделанный красной искусственной кожей и пластиком под африканский дуб. Со всех сторон слышалась бойкая кубинская и китайская речь, в воздухе веяло жареной свининой и дымом сигар.

– Значит, вы – ректор Гаванского Института Востоковедения? – уточнила Джоан, чтобы наверняка исключить ошибку.

– Совершенно верно. Конечно, из-за религиозных аспектов Коммунистическая партия Кубы на нас поглядывает косо, однако многие из местных, островных китайцев исправно посещают наши лекции либо подписаны на институтскую периодику. Вдобавок, как вам, безусловно, известно, к нам приезжает немало видных востоковедов из Европы и Южной Азии… Кстати! Признаться, я до сих пор никак не пойму одной дзенской притчи. Монах, рассекший надвое котенка… сколько ни изучал вопрос, сколько ни размышлял – убейте, не понимаю, как отыскать Будду в акте жестокости по отношению к безобидному зверьку? Нет-нет, – поспешно добавил мистер Ли, – я с вами вовсе не спорю… всего лишь ищу знания!

– Да, из всех дзенских притч эта, пожалуй, самая сложная, – согласилась Джоан. – Тут нужно задаться вопросом: где тот котенок сейчас?

– Это наводит на мысль о начале «Бхагавадгиты»[12], – с отрывистым кивком подхватил мистер Ли. – Помнится, там Арджуна говорит так:

Моя кожа горит; лук Гандиву[13]
эти руки вот-вот уронят;
подкоситься готовы ноги,
как потерянный, ум блуждает.
Не провижу благого исхода,
коль убью своих родичей в битве,
отовсюду знамения злые
на меня наступают, Кешава![14]

– Именно, – подтвердила Джоан. – И ответ Кришны, самое глубокое суждение о деянии и смерти во всех добуддистских религиях, вы тоже, конечно же, помните.

Рядом с их столиком в ожидании заказа остановился официант, кубинец в берете и хаки.

– Попробуйте жареные вонтоны, – посоветовал мистер Ли. – И курочку с овощным рагу, и, разумеется, яичный рулет. Яичный рулет сегодня есть? – спросил он у официанта.

– Си, сеньор Ли, – подтвердил официант, ковырнув в зубах зубочисткой.

Мистер Ли сделал заказ для обоих, и официант удалился.

– А знаете, – сообщила Джоан, – тесно общаясь с телепатами, спустя какое-то время начинаешь чувствовать интенсивное прощупывание мыслей… и лично я всегда точно знаю, копается ли Рэй в моей голове. Вы – телепат и в данную минуту скрупулезно исследуете мои мысли.

– Как мне хотелось бы, чтобы вы оказались правы, мисс Хияши, – с улыбкой возразил мистер Ли.

– Скрывать мне, конечно, нечего, – продолжила Джоан, – но вот вопрос: почему вас так интересует содержимое моей головы? О том, что я командирована сюда Госдепартаментом Соединенных Штатов, вы знаете, никакого секрета в этом нет. Опасаетесь, не шпионка ли я? Не прибыла ли на Кубу изучать военные объекты или еще что-нибудь в том же роде? Не слишком приятное начало знакомства, – помрачнев, подытожила она. – Вы со мной нечестны.

– Вы, мисс Хияши, – особа весьма привлекательная, – ничуть не утратив самообладания, отвечал мистер Ли. – Мне просто любопытны… могу я говорить прямо? Ваши взгляды на секс.

– Лжете, – негромко отрезала Джоан.

Угодливая улыбка мистера Ли разом угасла, взгляд сделался холодным, колючим.

– Суп из ласточкиных гнезд, сеньор, – объявил вернувшийся официант, водрузив на середину стола исходящую паром супницу. – Чай, – прибавил он, ставя рядом чайник и пару крохотных белых чашек без ручек. – Вам, сеньорита, палочки?

– Нет, – рассеянно отказалась Джоан.

Тут в зале страдальчески вскрикнули.

Джоан с мистером Ли дружно вскочили на ноги. Мистер Ли отодвинул занавесь. Официант, тоже оглянувшись на крик, от души рассмеялся.

Пожилой джентльмен, кубинец, сидевший за столиком в противоположном углу заведения, крепко сжимал ручки ящика сочувствия.

– И здесь тоже? – удивилась Джоан.

– Нигде от них нет спасения! Поужинать спокойно не дадут, – пожаловался мистер Ли.

– Локо[15], – давясь смехом, прибавил официант.

– Уж это точно, – согласилась Джоан. – Итак, мистер Ли, несмотря на происшедшее между нами, работу я постараюсь продолжить в обычном порядке. Понятия не имею, зачем местные власти решили подослать ко мне телепата – возможно, из свойственной коммунистам параноидной подозрительности к иностранцам, однако дело есть дело и бросать его на полпути я не намерена. Итак, вернемся к нашему расчлененному котенку?

– За едой?! – негромко ахнул мистер Ли.

– Вы о нем сами вспомнили, – отрезала Джоан и продолжила наставления, словно не замечая несчастной мины на лице телепата, без аппетита прихлебывающего суп из ласточкиных гнезд.

Тем временем Рэй Меритан, сидя за арфой в лос-анджелесской студии телеканала ККХФ, дожидался сигнала к началу выступления.

«Начну, пожалуй, с „Как сегодня Луна высока“», – решил он и от души зевнул, не сводя взгляда с окна аппаратной.

– Посвящу-ка я сегодняшний вечер Густаву Малеру, – сказал Глен Гольдстрим, джазовый обозреватель, полировавший очки без оправы носовым платком тонкого полотна рядом, у аспидной доски.

– Это еще кто такой? – удивился Рэй.

– Великий композитор конца девятнадцатого столетия. Крайне романтичный. Писал длинные, причудливые симфонии и песни в народном стиле. Однако мне сейчас вспоминается ритмический рисунок из «Пьяного весной», пятой части «Песни о земле»[16]. Неужели не слышал?

– Не-а, – раздраженно промычал Меритан.

– А зря. Как раз в серо-зеленом духе.

Однако Рэю Меритану в тот вечер было совсем не до серо-зеленого духа: голова до сих пор раскалывалась после удара брошенным в Уилбера Мерсера камнем. Правда, заметив летящий камень, Меритан отпустил ручки ящика сочувствия, но не так быстро, как следовало. Угодивший Мерсеру прямо в висок увесистый обломок известняка рассек кожу до крови.

– Сегодня вечером мне довелось столкнуться с тремя мерсеритами, и все они выглядели – просто жуть, – заметил Глен. – Что там такое случилось с Мерсером за день?

– Мне-то откуда знать?

– Ну, мало ли… держишься ты нынче в точности как они. Голова болит, верно? Рэй, я же знаю тебя как облупленного! Ты ведь пройти спокойно не можешь мимо чего-нибудь нового, необычного… и вообще, какая мне разница, мерсерит ты или не мерсерит? Я просто подумал: может, тебе пилюля болеутоляющего не помешает?

– Ага, конечно! Это же всю идею на корню подорвет, – зло буркнул в ответ Рэй Меритан. – Болеутоляющее! Мистер Мерсер, не желаете ли укольчик морфия, чтобы наверх идти стало легче? Все боли, мучения – как рукой снимет!

С этим он провел пальцами по струнам, взял пару аккордов, спуская пар.

– Вы в эфире, – объявил режиссер передачи из аппаратной.

Из динамиков магнитофонной деки, установленной в аппаратной, грянули позывные их передачи, мелодия «Это слишком»[17], и на камере номер два, нацеленной в сторону Гольдстрима, загорелась красная лампочка.

– Добрый вечер, леди и джентльмены! – скрестив руки на груди, заговорил Гольдстрим. – Что есть джаз?

«Вот и я говорю: что есть джаз? Что есть жизнь?» – подумал Меритан, потирая раскалывающийся от боли лоб.

Как-то он выдержит следующую неделю? Уилбер Мерсер на пороге гибели. С каждым днем ему приходится все горше и горше, и…

– И после недолгого перерыва для важного сообщения, – вещал тем временем Гольдстрим, – мы продолжим рассказ о занятных личностях – о серо-зеленом движении, а также о творческой жизни единственного и неповторимого Рэя Меритана!

На телеэкране, развернутом к Меритану, замелькали кадры рекламного ролика.

– Ладно. Давай пилюлю, – шепнул Меритан Гольдстриму.

Гольдстрим тут же протянул ему на раскрытой ладони плоскую желтую таблетку с насечкой поперек.

– Паракодеин, – пояснил он. – Строжайше запрещен законом, однако действенен. Является вызывающим привыкание наркотиком… странно, что у тебя – у тебя-то! – хоть пары пилюль при себе не нашлось.

– Раньше нашлось бы, – проворчал Рэй, запивая проглоченную пилюлю водой из разового картонного стаканчика.

– Ну да, а теперь ты с головой ушел в мерсеризм.

– Теперь я…

Осекшись, Меритан поднял взгляд на Гольдстрима. Конечно, в профессиональном качестве, по работе, оба они знали друг друга не первый год, однако…

– Я вовсе не мерсерит, Глен, – отрезал он, смерив Гольдстрима раздраженным взглядом. – Забудь об этом и думать. А голова у меня в тот самый вечер, когда какой-то безмозглый садист, которому по справедливости и следовало бы тащиться наверх по этому склону, угодил Мерсеру в висок острым камнем, разболелась чисто случайно, усек?

– Усек, – откликнулся Гольдстрим. – Насколько мне известно, Министерство охраны психического здоровья США вот-вот потребует от Министерства юстиции прижать мерсеритов к ногтю.

Вскинувшись, он с легкой улыбкой на губах повернулся к камере номер два и без запинки заговорил:

– Движение серо-зеленых зародилось около четырех лет назад в Пиноле, штат Калифорния, в стенах заслуженно знаменитого ныне на весь мир клуба «Дабл-Шот» – того самого клуба, где в 1993-м и 1994-м выступал Рэй Меритан. Сегодня Рэй исполнит для нас одну из своих самых известных, самых любимых публикой песен, «Когда-то, влюбленный в Эми». Итак, встречайте…

Выдержав паузу, он развернулся в сторону Меритана.

– Рэ-эй… Меритан!

– Планк-планк, – вторили ему струны арфы под пальцами Рэя.

«Наглядный урок, – думал Рэй Меритан, перебирая струны. – Наглядный урок для подростков, пример, кем вырастешь, не слушаясь маму, – вот что сделает из меня ФБР. Сначала паракодеин, потом мерсеризм… берегитесь, детишки!»

Глен Гольдстрим, оставшийся вне поля зрения камеры, поднял над головой аспидную доску с наскоро нацарапанной надписью:

ВПРАВДУ ЛИ МЕРСЕР – ИНОПЛАНЕТЯНИН?

Убедившись, что вопрос замечен, он нацарапал чуть ниже:

ВОТ ЧТО ОНИ ХОТЯТ ВЫЯСНИТЬ.

«Вторжение из дальнего космоса, – подумал Меритан, не прерывая игры. – Вот чем они напуганы… боятся неизвестности, точно малые дети. Вот они, наши правящие круги… крохотные, охваченные страхом детишки, играющие в ритуальные игры с игрушками немыслимой силы!»

Тем временем в аппаратной забеспокоились.

«Мерсер серьезно ранен», – донеслась до Рэя мысль одного из работников студии, собравшихся за стеклом.

Рэй Меритан немедленно насторожился и, машинально перебирая струны, сосредоточился на аппаратной целиком.

«Так называемые „ящики сочувствия“ официально запрещены».

Вот как? Рэй тут же вспомнил о собственном ящике сочувствия, стоящем перед телевизором дома, в гостиной.

«Организация, распространявшая и продававшая ящики сочувствия, объявлена незаконной. ФБР проводит аресты в ряде крупнейших городов. Очевидно, вскоре примеру США последуют и другие страны».

Серьезно ранен? Что значит «серьезно»? Смертельно?

А что с мерсеритами, державшимися в эту минуту за ручки ящиков сочувствия? Как они там? Медицинскую помощь получат?

«И как же быть с этими новостями? – размышлял режиссер. – Пустить в эфир сейчас же или дождаться рекламной паузы?»

Рэй Меритан, оборвав мелодию на середине, придвинул поближе микрофон-«пушку».

– Уилбер Мерсер серьезно ранен, – заговорил он. – Да, к этому все мы готовы, однако наше общее горе очень, очень велико. Мерсер… святой.

Глен Гольдстрим, вытаращившись на него, невольно разинул рот.

– Я верю в Мерсера, – во всеуслышанье, на все Соединенные Штаты объявил Рэй Меритан. – Верю: его мытарства, мучения, смерть многое значат для каждого.

Ну, вот дело и сделано. Он публично признался во всем… и для этого даже не потребовалось особого мужества.

– Молитесь за Уилбера Мерсера, – закончил он и вновь заиграл на арфе серо-зеленый джаз.

«Идиот, – подумал Глен Гольдстрим. – Сам же себя и выдал! Недели не пройдет, как угодишь за решетку, и твоей карьере конец!»

– Планк-планк, – откликнулись струны арфы, а сам Рэй ответил Глену лишь невеселой улыбкой.

IV

– А помните ли вы историю о дзенском монахе, игравшем с детишками в прятки? – спросил мистер Ли. – Если не ошибаюсь, ее описал Басе. Монах укрылся в дворовой уборной, а дети не подумали туда заглянуть и вскоре забыли о нем. Человеком он был крайне простым, наивным, и на следующий день…

– Да, признаю: дзен сродни глупости, – ответила Джоан Хияши, отхлебнув чаю и обнаружив, что он совершенно остыл. – Дзен воздает хвалу простоте, легковерию. Полагаю, вы помните: легковерным называют того, кого легко обмануть, обвести вокруг пальца.

– Выходит, вы воистину исповедуете дзен, так как уже обмануты, – заметил мистер Ли, выхватив из-за борта пиджака пистолет и направив его на Джоан. – Вы арестованы.

– Кубинским правительством? – кое-как совладав с собой, уточнила Джоан.

– Правительством Соединенных Штатов, – пояснил мистер Ли. – Согласно вашим же собственным, прочитанным мною мыслям, Рэй Меритан – видный мерсерит, а сама вы склоняетесь к мерсеризму.

– Но я вовсе не мерсеритка!

– Однако симпатизируете мерсеризму неосознанно. Готовы принять его. Я ведь в силах прочесть все это, пусть даже вы не сознаетесь в подобных мыслях даже самой себе. Сейчас мы с вами отправимся назад, в Соединенные Штаты, разыщем там Рэя Меритана, а он укажет нам путь к Уилберу Мерсеру. Все проще простого.

– Ради этого меня и послали на Кубу?

– Я – член Центрального Комитета Коммунистической партии Кубы, – объяснил мистер Ли, – и единственный в ЦК телепат. Обсудив положение, мы единогласно решили: перед лицом угрозы мерсеризма необходимо действовать в сотрудничестве с Государственным департаментом Соединенных Штатов до разрешения кризисной ситуации. Наш самолет, мисс Хияши, вылетает в Вашингтон, округ Колумбия, через полчаса. Едемте в аэропорт: время не ждет.

Джоан Хияши беспомощно обвела взглядом ресторанный зал. Ни посетители за соседними столиками, ни официанты не обращали на них никакого внимания. Дождавшись, пока один из официантов с нагруженным до краев подносом не пройдет мимо, она поднялась на ноги.

– Этот человек, – заговорила она, ткнув пальцем в сторону мистера Ли, – пытается увезти меня силой. Прошу, помогите!

Узнав мистера Ли, официант только улыбнулся Джоан и пожал плечами.

– Мистер Ли у нас – человек видный, известный, – сказал он и поволок поднос дальше.

– Да, так и есть, – подтвердил мистер Ли.

Выбежав из полукабинета, Джоан со всех ног бросилась в дальний угол зала.

– Помогите, прошу вас, – заговорила она, обращаясь к пожилому кубинскому мерсериту с ящиком сочувствия на столике. – Я мерсеритка, меня вот-вот арестуют!

В изборожденном морщинами лице старика что-то дрогнуло. Повернувшись к Джоан, сидящий за столиком впился в нее пристальным взглядом.

– Помогите, – пролепетала она.

– Славь Мерсера, – ответил старик.

«То есть помочь он не в силах», – сообразила Джоан и оглянулась.

Мистер Ли, не опуская нацеленного на нее пистолета, остановился в двух шагах позади.

– Этот старик даже на ноги не поднялся. Не шевельнул даже пальцем, – заметил он.

Джоан бессильно поникла головой.

– Вижу. Вижу…

Вдруг несший обычную повседневную чушь телевизор в углу, поперхнувшись, умолк на полуслове, лицо девушки рядом с бутылкой чистящего средства угасло, экран почернел… а затем из динамика раздался голос нового диктора, заговорившего по-испански.

– Ранен… серьезно, но не смертельно, – прислушавшись, констатировал мистер Ли. – Что вы, мисс Хияши, как мерсеритка, чувствуете в эту минуту? Подействовало происшедшее и на вас? Ах да, верно: вначале ведь следует взяться за ручки, причем осознанно, по собственной воле, иначе эффекта не последует.

Джоан, подхватив стоявший перед стариком-кубинцем ящик сочувствия, взвесила его в ладонях и стиснула ручки что было сил. Мистер Ли в изумлении поднял брови, шагнул к ней, потянулся к ящику…

Нет, боли Джоан не почувствовала.

«Вот оно, значит, как?» – удивилась она, оглядевшись вокруг.

Зал ресторана померк, рассеялся, словно дым.

«Должно быть, Уилбер Мерсер без чувств… да, очевидно. А от тебя я все-таки ускользнула, – подумала Джоан, обращаясь к мистеру Ли. – Не сумеешь ты – а и сумеешь, так не отважишься – последовать за мной сюда, в мир-гробницу Уилбера Мерсера, умирающего где-то среди бесплодной равнины, в окружении врагов. Теперь я с ним – это и есть спасение от гораздо, гораздо худшего. От тебя. Отсюда тебе меня не вытащить. Руки коротки».

Вокруг во все стороны простирались безлюдные земли. Ноздри щекотали резкие, пряные ароматы цветов. Сколько же месяцев, а то и лет эта пустыня не видела ни капли дождя?

Напротив Джоан неизвестно откуда возник человек. Серые, исполненные муки глаза незнакомца лучились невыразимой скорбью.

– Да, я тебе друг, однако ты должна действовать, жить дальше, будто меня не существует, понимаешь? – сказал он, продемонстрировав Джоан пустые ладони.

– Нет, – призналась Джоан, – не понимаю.

– Как я спасу тебя, если и сам спастись не могу? – с улыбкой пояснил незнакомец. – Разве не видишь? Спасения нет.

– Тогда для чего это все? – спросила Джоан.

– Как «для чего»? Теперь ты знаешь, что не одинока, – ответил Уилбер Мерсер. – Что я с тобой, рядом, и останусь с тобой навсегда. Ступай обратно. Взгляни им в глаза. Скажи им об этом.

Джоан разжала ладони.

– Ну? – хмыкнул мистер Ли, держа ее на прицеле.

– Едемте, – бросила Джоан. – Едемте в Соединенные Штаты. Сдавайте меня ФБР. Это уже не важно.

– Что же вы там увидели? – с искренним любопытством спросил мистер Ли.

– Не ваше дело.

– Так ведь я все равно узнаю. Из ваших же мыслей.

С этим мистер Ли сосредоточенно, будто прислушиваясь, склонил голову на сторону… и разочарованно, едва ли не обиженно приопустил уголки губ.

– Я бы сказал, негусто, – хмыкнув, заметил он. – Сам Мерсер спокойно, не отводя глаз, заявил, что ничем не в силах помочь вам… и вот за этого человека вы, не говоря уж о прочих, готовы жизнь положить? Определенно у вас с головой не в порядке!

– В обществе умалишенных только скорбным разумом и хорошо, – ответила Джоан.

– Опять этот буддистский вздор! – раздраженно проворчал мистер Ли.

– Дело обернулось весьма интересно, – сообщил мистер Ли Богарту Крофтсу. – Она сделалась мерсериткой буквально на моих глазах. Неявные склонности воплотились в действительность… подтвердив, что прежде, анализируя ее сознание, я не ошибся в оценках.

– Меритана вот-вот возьмут, – заверил Крофтс собственного начальника, госсекретаря Дугласа Херрика. – Лос-анджелесскую телестудию, где и узнал о серьезном ранении Мерсера, он покинул, а чем занялся после, похоже, не знает никто. Домой он не возвращался. Когда местная полиция явилась конфисковать его ящик сочувствия, хозяина, вне всяких сомнений, в пределах квартиры не оказалось. Где сейчас Джоан Хияши? – спросил он, повернувшись к мистеру Ли.

– В Нью-Йорке, под арестом, – отвечал телепат.

– По какому обвинению? – спросил Крофтс у госсекретаря, Херрика.

– Политическая агитация, угрожающая безопасности Соединенных Штатов.

– И арестована одним из виднейших представителей Коммунистической партии Кубы, – с улыбкой отметил мистер Ли, – хотя сей парадокс в духе дзен, несомненно, пришелся мисс Хияши вовсе не по душе.

«Тем временем, – подумалось Богарту Крофтсу, – по всей стране в огромных количествах конфискуют у граждан ящики сочувствия. Вскоре начнется их уничтожение. Не пройдет и сорока восьми часов, как большая часть ящиков сочувствия в Соединенных Штатах, включая и этот, мой, превратятся в груды обломков».

Его ящик так и стоял на столе нетронутым. Сам распорядившийся доставить его, Крофтс ни разу за все это время не отважился к нему прикоснуться, но теперь подошел к ящику.

– Что произойдет, если взяться за ручки? – спросил он мистера Ли. – Телевизора здесь нет, и что сейчас делает Уилбер Мерсер, я себе даже не представляю. Вполне возможно, он вовсе уже – наконец-то! – мертв.

– Взявшись за ручки, вы, сэр, – заговорил мистер Ли, – войдете в… хм-м… не слишком мне хочется прибегать к этому выражению, но, кажется, более подходящего не найти. В своего рода мистическое единение с мистером Мерсером, где бы он ни находился. И, как вам известно, разделите с ним его страдания, но это еще не все. Вдобавок вы причаститесь к его… к его… – Тут мистер Ли надолго задумался. – Нет, «мировидение» здесь не подходит. «Идеология»? Тоже нет…

– К его личному трансу? – подсказал госсекретарь Дуглас Херрик.

– Возможно, – морща лоб, пробормотал мистер Ли. – Хотя нет, «транс» тоже не подойдет. Подходящего к случаю слова просто не существует, в этом-то вся и суть. Этого невозможно описать. Это нужно испытать самому.

– Значит, попробую, – решил Крофтс.

– Нет, – возразил мистер Ли. – Послушайте доброго совета: не стоит. Если мои суждения для вас что-либо значат, остерегитесь. Миссис Хияши проделала это на моих глазах, и я сразу отметил в ней перемену. Вот стали бы вы пробовать паракодеин, когда он сделался популярным в массах безродных космополитов? – в нешуточном гневе добавил он.

– Паракодеин я пробовал, – признался Крофтс, – но он на меня совершенно никак не подействовал.

– А на какой эффект вы, Богарт, рассчитывали? – полюбопытствовал госсекретарь Дуглас Херрик.

Крофтс неопределенно пожал плечами.

– Точнее сказать, я просто не понял, какие резоны побуждают людей глотать его, не боясь привыкания.

С этими словами он наконец взялся за ручки ящика сочувствия.

V

«Мой ящик сочувствия забрали и увезли, – думал Рэй Меритан, неторопливо шагая вперед сквозь завесу дождя, – а стоит мне появиться дома, меня тоже немедля сцапают».

От ареста Рэя спас телепатический дар: входя в здание, он вовремя уловил мысли полицейских, явившихся по его душу.

Время перевалило за полночь.

«Беда в том, что я слишком известен – особенно после этой, провались она, выходки на телевидении, – рассуждал он. – Куда ни пойди, всюду узнают».

По крайней мере, здесь, на Земле…

«А где же сейчас сам Уилбер Мерсер? – гадал Рэй Меритан на ходу. – В Солнечной системе или где-нибудь за ее пределами, под каким-то совершенно другим солнцем? Возможно, нам – или, по крайней мере, мне – не узнать этого никогда».

Впрочем, так ли уж это важно? Уилбер Мерсер где-то да существует, а остальное – пустяк. Тем более соприкоснуться с ним можно в любой момент, ведь ящик сочувствия всегда под рукой… вернее сказать, был всегда под рукой до начала полицейских рейдов. Но ничего, Меритан нутром чуял: компания, распространявшая ящики сочувствия и прежде предпочитавшая держаться в тени, додумается, как обойти полицейских. Если он на их счет не ошибся…

Увидев чуть впереди, в дождливом мраке, красные огоньки бара, Рэй Меритан свернул к двери и вошел внутрь.

– Послушайте, у вас ящика сочувствия не найдется? – спросил он бармена. – Сто долларов за временное пользование заплачу.

– Не-е, не держим мы тут ничего такого, – ответил бармен, рослый толстяк с густо поросшими волосом предплечьями. – Иди-ка ты, куда шел.

Сидевшие у стойки оглянулись на Рэя.

– Эти штуки теперь законом запрещены, – заметил один.

– Э-э, да это ж Рэй Меритан, – оживился другой. – Тот самый джазмен.

– Джазмен? А сбацай-ка нам, джазмен, серо-зеленый джаз, – отхлебнув пива из массивной кружки, протянул третий.

Меритан двинулся к двери на улицу.

– Погодь, – окликнул его бармен. – Постой-ка, приятель. Топай вот к ним.

Нацарапав на картонной спичечной книжечке адрес, он вручил книжечку Меритану.

– Сколько с меня? – спросил Меритан.

– А-а, чего там… пять долларов, и достаточно!

Расставшись с пятеркой, Меритан сунул картонку в карман и вышел на улицу.

«Уж не в ближайший ли полицейский участок меня отправили? – подумал он. – Но ничего, все равно попробую. Мне бы только ящик сочувствия еще на пару минут…»

Полученный от бармена адрес привел его к старому, здорово обветшавшему деревянному дому в самом центре Лос-Анджелеса. Постучав в дверь, Рэй Меритан замер и прислушался.

Приоткрывшая дверь пожилая толстуха в домашнем халате и ворсистых шлепанцах смерила незваного гостя недоверчивым взглядом.

– Я не из полиции, – заверил ее Меритан. – Я мерсерит. Позвольте воспользоваться вашим ящиком сочувствия.

Дверь медленно отворилась на всю ширину. Еще раз оглядев Меритана с головы до ног, хозяйка, очевидно, поверила ему, но не сказала ни слова.

– Простите, что беспокою в такой поздний час, – извинился Рэй Меритан.

– Что с вами стряслось, мистер? – спросила толстуха. – Вид у вас – краше в гроб кладут.

– Это из-за Уилбера Мерсера, – пояснил Рэй. – Он ранен.

Звучно шаркая шлепанцами, хозяйка проводила его в холодную, темную гостиную со спящим попугаем в огромной, изрядно помятой бронзовой клетке.

– Включайте.

Увидев ящик сочувствия на старом радиоприемнике, едва ли не с телевизор величиной, Рэй испытал ни с чем не сравнимое облегчение.

– Включайте, не стесняйтесь, – поторопила его хозяйка.

– Благодарю вас, – ответил он и взялся за ручки.

– Воспользуемся девчонкой, – зазвучало в ухе. – Девчонка отведет нас к Меритану. Не зря, не зря я предложил ей должность!

Узнать голос Рэй Меритан не сумел. Уилберу Мерсеру он не принадлежал, это точно, однако, пусть даже не на шутку озадачившись, Рэй замер, прислушался, вцепился в ручки что было сил.

– Силы нуль-Т, внетерран, взывают к самому легковерному сегменту нашего общества, однако – я твердо уверен – данным сегментом манипулирует циничное меньшинство, верхушка из оппортунистов наподобие Меритана. Они-то и спекулируют на этом Уилбере Мерсере, увлеченные набиванием собственных кошельков, – монотонно, уверенно вещал незнакомый голос.

Вот тут Рэю Меритану всерьез сделалось страшно. Сомнений не оставалось: это кто-то с другой, так сказать, стороны. Почему же ящик сочувствия соединил Рэя с ним, а не с Уилбером Мерсером?

Быть может, это намеренно, целенаправленно подстроил сам Мерсер?

Рэй Меритан обратился в слух.

– … а теперь нужно забрать эту девчонку, Хияши, из Нью-Йорка, доставить сюда и допросить обстоятельно, – продолжал голос. – Как я уже говорил Херрику…

Херрик? Государственный секретарь? А мысли, стало быть, принадлежат кому-то из Госдепартамента, тому самому, кто нанимал на службу Джоан?

Значит, Джоан не на Кубе. Джоан в Нью-Йорке… а почему? Похоже, вся суть этой затеи со стороны властей состояла в том, чтоб через Джоан добраться до него!

Стоило отпустить ручки, чужой голос умолк.

– Ну? Отыскали его? – спросила старуха.

– Д-да, – в растерянности пролепетал Меритан, сбитый с толку незнакомой обстановкой.

– И как он там? Жив-здоров?

– Пока… пока точно сказать не могу, – ответил Меритан, ничуть не покривив душой.

«В Нью-Йорк лететь нужно, – решил он, – на помощь Джоан. Выбора нет: она ведь из-за меня во все это влипла. Пусть даже меня там сцапают… как бросить ее в беде?»

– До Мерсера я не дотянулся, – сказал Богарт Крофтс.

Отойдя от ящика сочувствия, он обернулся, окинул приборчик исполненным злобы взглядом.

– Зато дотянулся до Меритана, однако где он, не знаю. В тот самый момент, как я взялся за ручки этого ящика, Меритан – неизвестно где – взялся за ручки такого же ящика тоже. Ящики соединили наши сознания, и теперь он знает все, что знаю я… ну, а мы знаем все, что знает он – то есть практически ничего.

Изрядно опешивший, он повернулся к госсекретарю, Дугласу Херрику.

– О Уилбере Мерсере Меритану известно не больше, чем нам. Он как раз пытался нащупать Мерсера… а значит, сам Мерсером, увы, быть не может.

На этом Крофтс умолк.

– Однако это наверняка не все, – рассудил Херрик и оглянулся на мистера Ли. – Что он еще выудил из Меритана?

– Меритан собирается лететь в Нью-Йорк на поиски Джоан Хияши, – послушно вчитавшись в мысли Крофтса, сообщил мистер Ли. – Об этом он узнал от самого Меритана во время слияния разумов.

– Ну что ж, приготовим Меритану встречу, – поморщившись, решил госсекретарь.

– Значит, я испытал то же, что вы, телепаты, чувствуете постоянно? – спросил Крофтс мистера Ли.

– Не постоянно. Только оказавшись поблизости от другого телепата, – поправил его мистер Ли. – И это может оказаться весьма, весьма неприятно. Мы избегаем подобного: столкновение двух совершенно несхожих разумов вредно для психики. Полагаю, нечто в этом же роде произошло между вами и мистером Меританом.

– Послушайте, а ведь мы же не вправе продолжать задуманное! – объявил Крофтс. – Теперь я точно знаю: Меритан невиновен. О Мерсере ему ни черта не известно, об организации, распространяющей эти ящики, – тоже, если не считать названия!

В разговоре возникла недолгая пауза.

– Но ведь он – один из ряда знаменитостей, присоединившихся к мерсеритам, – напомнил госсекретарь, Дуглас Херрик, передав Крофтсу депешу, полученную по телетайпу, – причем сделал это на публике. Вот, озаботьтесь прочесть и…

– О том, что сегодня вечером он подтвердил приверженность Мерсеру во время телевизионного выступления, я знаю, – охваченный дрожью, оборвал его Крофтс.

– Имея дело с силами нуль-Т, с обитателями совершенно иной звездной системы, следует соблюдать предельную осторожность, – объявил госсекретарь Дуглас Херрик. – Взять Меритана мы все же постараемся, а лучшая ниточка к нему – определенно мисс Хияши. Освободим ее из тюрьмы, установим слежку, и когда Меритан выйдет с ней на контакт…

– Мистер Крофтс, не говорите того, что намерены сказать, – посоветовал мистер Ли, – иначе нанесете непоправимый ущерб собственной карьере.

– Херрик, так не годится, – не слушая телепата, заговорил Крофтс. – Меритан перед законом чист. Джоан Хияши – тоже. Если вы не откажетесь от намерения устроить Меритану ловушку, я подаю в отставку.

– Ну что ж, пишите прошение об отставке и давайте сюда, – потемнев лицом, откликнулся госсекретарь.

– Весьма прискорбный поворот, – заметил мистер Ли. – Такое ощущение, мистер Крофтс, будто контакт с мистером Меританом вывернул ваши суждения наизнанку. Прошу, стряхните его дурное влияние – ради вашей долгой карьеры, ради родной страны, ради семьи, наконец!

– Так поступать не годится, – упрямо повторил Крофтс.

Госсекретарь Дуглас Херрик пронзил его испепеляющим взглядом.

– Я и не думал, что эти ящики сочувствия настолько вредоносны, но теперь во всем убедился сам! Теперь-то я не поверну назад ни при каких условиях!

Подхватив со стола ящик сочувствия, которым воспользовался Крофтс, Херрик поднял его повыше и грохнул об пол. Ящик с треском рассыпался на множество бесформенных, разнокалиберных обломков.

– И не считайте это детским, незрелым поступком, – проворчал Херрик. – С любыми контактами между нами и Меританом нужно покончить. От них один только вред.

– А что, если он продолжит влиять на нас… вернее, на меня и после того, как мы его схватим? – заметил Крофтс.

– Как бы там ни было, операцию я намерен довести до конца, – решительно, непреклонно объявил госсекретарь. – И с прошением об отставке вы, мистер Крофтс, не тяните. С этим вопросом тоже необходимо покончить без проволочек.

– Господин государственный секретарь, – заговорил мистер Ли, – читая мысли мистера Крофтса, я вижу: в данный момент он изрядно ошеломлен. Мистер Крофтс – ни в чем не повинная жертва ситуации, вероятно, искусственно созданной Уилбером Мерсером с целью посеять среди нас замешательство и разлад. Приняв отставку мистера Крофтса, вы сыграете на руку Мерсеру.

– Не важно, примет он ее или нет: я в любом случае ухожу, – проворчал Крофтс.

Мистер Ли, тяжко вздохнув, с сочувствием потрепал его по плечу.

– Понимаю, мистер Крофтс. Ящик сочувствия внезапно, без вашего на то желания, сделал вас телепатом, и это оказалось слишком. Сочувствие, сопереживание и проникновение в мысли – две разновидности одного и того же явления. Пожалуй, эти ящики следовало бы назвать «телепатическими». Какие, однако же, чудеса творят эти внеземные создания! Запросто производят то, до чего нам под силу лишь дорасти, эволюционируя в течение долгого времени…

– Раз вы способны прочесть мои мысли, то знаете, что я задумал, и, несомненно, обо всем известите государственного секретаря, Херрика, – заметил Крофтс.

– Мы с господином государственным секретарем сотрудничаем во имя мира и покоя во всем мире, – вкрадчиво улыбнувшись, отвечал мистер Ли. – И у него, и у меня свои инструкции сверху. Этот человек, – продолжил он, повернувшись к Херрику, – настолько расстроен, что действительно готов переметнуться на сторону противника. Примкнуть к мерсеритам, пока ящики не уничтожены все до единого. Непроизвольная телепатия пришлась ему по душе.

– В таком случае вы будете арестованы, обещаю, – предупредил Херрик.

Крофтс не ответил ни слова.

– Нет, он не передумал, – учтиво кивнув обоим, прокомментировал мистер Ли, явно весьма позабавленный сложившимся положением.

«Какой блестящий, решительный ход со стороны этой твари, зовущей себя Уилбером Мерсером, – тем временем думал он про себя. – Непосредственно связать Крофтса с Меританом… Несомненно, Мерсер предвидел, что мысленные эманации из самого сердца движения возымеют требуемый эффект. Далее Крофтс вновь прибегнет к ящику сочувствия, если сумеет найти таковой, и на сей раз Мерсер обратится к новому поборнику сам, лично!»

Враг залучил на свою сторону еще человека. Враг вырвался вперед.

«Однако в конечном счете мы победим, – подумал мистер Ли. – В конечном счете мы уничтожим все ящики сочувствия, а без них Уилбер Мерсер бессилен. Другого способа овладевать человеческими умами и мыслями, подчинять людей своей воле, как несчастного мистера Крофтса, у этой твари нет. Лишенное ящиков сочувствия, движение утратит всю силу».

VI

– Мне нужен билет в один конец до Лос-Анджелеса на ближайший рейс, – сказала Джоан Хияши кассиру в форменном мундире за стойкой «КСА», добравшись до аэропорта Роки-Филдс, Нью-Йорк Сити. – Реактивный лайнер, ракета – не важно. Главное, долететь.

– Первый класс или туристский? – уточнил кассир.

– А, дьявол, – устало вздохнула Джоан, щелкнув застежкой сумочки, – давайте любой. Любой.

Стоило ей расплатиться за билет, плеча коснулась чья-то ладонь. Обернувшись, Джоан обнаружила за спиной Рэя Меритана.

– Ну и толпа… знала бы ты, каково здесь твои мысли нащупывать, – облегченно вздохнув, сказал он. – Отойдем-ка куда-нибудь, где потише. До твоего рейса еще десять минут.

Вместе они поспешно пересекли зал, отыскали безлюдный пандус и остановились.

– Послушай, Рэй, – заговорила Джоан, – я знаю: все это – ловушка для тебя. Ради этого меня и выпустили… но куда мне еще податься, если не к тебе?

– Об этом не волнуйся, – успокоил ее Рэй, оглядевшись по сторонам, – в итоге меня схватят так или иначе. Уверен, о том, что я здесь, а не в Калифорнии, они уже знают. Пока агентов ФБР поблизости вроде бы нет, однако…

Вздохнув, он закурил.

– Если ты здесь, возвращаться в Лос-Анджелес мне ни к чему, – рассудила Джоан. – Билет вполне можно сдать.

– О том, что повсюду изымают и уничтожают все ящики сочувствия, какие смогут найти, ты уже знаешь? – спросил Рэй.

– Нет, впервые слышу: меня ведь выпустили всего полчаса назад. Какой кошмар… похоже, они взялись за дело всерьез!

– Вернее сказать, всерьез перепуганы! – Рассмеявшись, Рэй обнял и поцеловал ее. – Сделаем вот как. Линяем отсюда, едем в Нижний Ист-Сайд, наймем там хибарку без удобств, заляжем на дно и начнем искать уцелевший ящик сочувствия.

«Хотя вряд ли найдем, – добавил он про себя. – Их и прежде было не так уж много… вымести все под метелку – дело нехитрое».

– Хорошо. Как скажешь, – невесело согласилась Джоан.

– Ты меня любишь? – негромко спросил Рэй. – Да, вижу… заглянул к тебе в мысли и вижу. А еще вижу, о чем думает мистер Льюис Сканлан из ФБР, подошедший к стойке «КСА». Как ты назвалась кассиру?

– Кажется, миссис Джордж Макайзекс… да, верно, Макайзекс, – ответила Джоан, взглянув на конверт с билетом.

– Однако Сканлан расспрашивает о японке, подходившей к стойке за последние четверть часа, а кассир тебя запомнил, так что идем-ка отсюда, да поскорей.

Подхватив Джоан под руку, Рэй поспешил вперед. Быстрым шагом миновав безлюдный пандус, оба прошли сквозь автоматические, снабженные фотоэлементами двери и оказались в зале выдачи багажа. Поглощенные собственными делами, пассажиры и служащие аэропорта даже не посмотрели в их сторону. Не прошло и пары минут, как Рэй Меритан с Джоан, добравшись до выхода, оказались на серой, холодной улице с двумя длиннющими вереницами кэбов вдоль тротуаров. Джоан вскинула руку, подзывая машину…

– Постой-ка, – шепнул Рэй, оттащив ее от обочины и в растерянности, не зная, как быть, остановившись посреди тротуара. – Слишком их много… жуткая мешанина мыслей. Один из водителей кэбов – агент ФБР, но который, не разберу.

– То есть нам не уйти? – прошептала в ответ Джоан.

– Да, уйти будет трудновато.

«А скорее попросту невозможно, тут ты права», – подумал Рэй про себя.

Мысли девушки путались, страх мешался с тревогой о нем, с чувством вины – ведь это она, пусть невольно, помогла ФБР отыскать и схватить его. Ко всему этому примешивалось отчаянное нежелание снова попасть в тюрьму, непреходящая обида на обманувшего, предавшего ее мистера Ли – китайца, встретившего ее на Кубе, крупной шишки из Коммунистической партии…

– Что за жизнь, а? – вздохнула Джоан, придвинувшись к Рэю.

Однако Рэй никак не мог понять, какой выбрать кэб. Драгоценные секунды убегали, ускользали одна за другой, а он все стоял да стоял столбом…

– Послушай, Джоан, может, нам разделиться?

– Нет, – жарко возразила девушка, вцепившись в его локоть. – Не могу я больше одна. Не надо, пожалуйста.

И тут к ним подошел обросший неопрятной бородой уличный торговец с лотком на ремне.

– Привет, ребята, – пробормотал он.

– Не до вас нам сейчас, – буркнула ему Джоан.

– Да это бесплатно, – заверил ее лоточник. – Хлопья для завтраков, пробные образцы. Денег не надо. Возьмите коробочку, мисс. И вы, мистер, тоже возьмите, – добавил он, развернув лоток с множеством пестро, крикливо раскрашенных картонок к Рэю.

«Странно, – подумал Рэй, – почему я не улавливаю его мысли?»

Приглядевшись к лоточнику, он отметил еще кое-что странное – причудливую расплывчатость, бестелесность бородача.

Протянув руку, Рэй взял с лотка образчик хлопьев.

– Называются «Замечательный Завтрак», – пояснил лоточник. – Новинка, только что выброшенная на рынок. Внутри купон, дающий право на…

– О'кей, – оборвал его Рэй.

Подхватив Джоан под руку, он поволок девушку за собой, к веренице кэбов, наугад выбрал машину и распахнул заднюю дверцу.

– Садись скорей, – поторопил он Джоан.

– Я тоже взяла образчик «Замечательного Завтрака», – с блеклой улыбкой сообщила она, пока Рэй устраивался рядом.

Кэб тронулся с места, принял левее, миновал выезд с аэровокзальной стоянки.

– Рэй, ты странности в этом лоточнике не заметил? Такое чувство, будто на самом деле его рядом нет… будто он всего-навсего… что-то вроде изображения в телевизоре.

Стоило кэбу свернуть на автомобильный пандус, ведущий от аэровокзала к шоссе, следом за ними, вырулив из вереницы машин, устремился еще один кэб. Обернувшись, Рэй разглядел на заднем сиденье двух пассажиров, упитанных здоровяков средних лет в строгих темно-серых костюмах.

«А вот и ФБР», – подумал он.

– Кстати, тебе этот разносчик хлопьев для завтрака никого не напомнил? – спросила Джоан.

– Вроде бы нет.

– По-моему, он немножко, самую малость, похож на Уилбера Мерсера. Правда, Мерсера я видела не так часто, чтобы…

Рэй, выхватив из ее рук коробку, надорвал картонную крышку и заглянул внутрь. Из сухих хлопьев торчал уголок купона, о котором говорил лоточник. Вынув купон, Рэй поднес листок поближе к глазам. На глянцевом бумажном прямоугольнике красовалась отчетливая, крупная надпись:

КАК СОБРАТЬ ЯЩИК СОЧУВСТВИЯ

ИЗ ТОГО, ЧТО ЕСТЬ В КАЖДОМ ДОМЕ

– Это они, – сказал Рэй Джоан, бережно пряча купон в карман, но тут же опомнился, сложил листок вчетверо и сунул за отворот штанины.

Так оно будет надежнее. Там ФБР точно его не найдет.

Кэб, ехавший следом, набрал скорость, приблизился к ним вплотную, и Рэй сумел уловить мысли пассажиров. Действительно, он не ошибся: оба оказались агентами ФБР.

Вздохнув, Рэй откинулся на спинку сиденья. Теперь уж ничего не поделаешь. Остается одно – ждать…

– А второй купон? – напомнила Джоан. – Давай сюда.

– Да, извини, – спохватился Рэй и отдал ей вторую коробку хлопьев.

Вскрыв коробку, Джоан отыскала внутри купон, поразмыслила и спрятала листок в окантовочный шов на подоле юбки.

– Интересно, сколько их, таких «лоточников»? – задумчиво протянул Рэй. – Много ли бесплатных образчиков «Замечательного Завтрака» они успеют раздать, пока их не переловят?

Первым из необходимых предметов, имеющихся в каждом доме, как он успел заметить, оказался обычный радиоприемник. Вторым – волосок от «пятилетней» электролампочки. Третьим… вот тут требовалось снова заглянуть в купон, но сейчас для этого не оставалось времени: второй кэб уже поравнялся с ними.

Ладно, потом. После. А если власти ухитрятся найти и изъять купон, то – в этом Рэй ни секунды не сомневался – ему как-нибудь передадут новый.

С этими мыслями он обнял, привлек к себе Джоан.

– Не бойся. Думаю, все будет в порядке.

Второй кэб начал принимать вправо, тесня их машину к обочине, агенты ФБР угрожающе, в повелительной, официальной манере замахали водителю, приказывая остановиться.

– Останавливаться? – встревоженно спросил тот, оглянувшись на Рэя.

– Конечно, – ответил Рэй Меритан и, сделав глубокий вдох, приготовился к неизбежному.

Война с фнулами

– Проклятие, майор, фнулы опять здесь! Заняли Прово, штат Юта, – доложил начальству капитан ЦРУ Эдгар Лайтфут.

Майор Хоук, испустив страдальческий стон, знаком велел секретарше сходить в секретные архивы за досье на фнулов.

– Кем притворяются на этот раз? – без лишних слов спросил он.

– Крохотными комиссионерами, торгующими недвижимостью, – ответил Лайтфут.

«А в прошлый раз, – вспомнилось майору, – были заправщики с бензоколонок…»

Так уж водилось у фнулов: стоило одному из них принять определенный облик, тот же облик принимали все остальные. Разумеется, это намного упрощало оперативникам ЦРУ задачу, однако придавало фнулам крайне нелепый вид, а воевать с нелепым противником Хоуку жутко не нравилось: данное обстоятельство здорово расхолаживало своих, не исключая даже его самого.

– Как полагаете, на переговоры они не пойдут? – скорее риторически, чем всерьез, спросил Хоук. – Прово, штат Юта… невелика жертва, если они обязуются ограничиться его пределами. Можно даже добавить в придачу часть Солт-Лейк-Сити, вымощенную этим жутким старинным красным кирпичом.

– Нет, майор, на компромисс фнулы не согласятся, – заверил начальника Лайтфут. – Им ведь – ни много ни мало – вечное господство над всей Солнечной системой подавай.

– Вот досье на фнулов, сэр, – сообщила мисс Смит, склонившись над плечом майора Хоука.

Свободной от папки рукой она прижала к груди вырез блузки. Сам по себе жест этот с равным успехом мог означать и туберкулез в последней стадии, и чрезмерную скромность, однако ряд сопутствующих признаков указывал скорее на второе, чем на первое.

– Мисс Смит, – раздраженно проворчал майор Хоук, – у нас тут фнулы опять явились завоевывать Солнечную систему, а досье на них мне подает дама с бюстом сорок два дюйма в обхвате! Нет ли во всем этом легкой шизофрении… как минимум, на мой взгляд?!

Старательно отводя взгляд в сторону, он в который раз напомнил себе о супруге и паре детишек.

– Отныне и впредь одевайтесь как-то иначе, – распорядился он, – или… не знаю… бинтуйте все это, что ли! Ну, Господи Боже мой, всему должен быть разумный предел! Постарайтесь соответствовать обстановке!

– Хорошо, майор, – ответила мисс Смит, – но помните: меня ведь выбрали из кадрового резерва ЦРУ совершенно случайно. Сама я к вам в секретарши не напрашивалась.

Пригласив капитана Лайтфута сесть рядом, майор Хоук разложил по столу документы из папки с досье на фнулов.

В коллекции Смитсоновского института было чучело громадного – полных трех футов ростом – фнула, размещенное в особой витрине, имитирующей его естественную среду обитания. Который год младшие школьники дивились инопланетному существу с лучеметом, нацеленным на мирных терран, в руке! Стоило кому-нибудь из детишек нажать на кнопку, терране – не чучела, манекены – разбегались кто куда, фнул истреблял их одного за другим, паля из небывалого, питаемого энергией солнца оружия… а потом экспозиция принимала первоначальный вид до следующего нажатия кнопки.

Майору Хоуку впечатления от этого аттракциона внушали нешуточную тревогу. Сколько раз повторял он: с фнулами не шути… однако фнулы как форма жизни обладали одной особой, а попросту говоря, идиотской чертой – она-то и составляла основу проблемы. Притворяясь кем бы то ни было, эти создания оставались карликами, а потому выглядели со стороны как сувениры, раздаваемые всем желающим на торжественных открытиях супермаркетов наряду с воздушными шариками и багровыми, влажными от росы орхидеями. Кто-кто, а майор Хоук не сомневался: все это – фактор выживания, призванный обезоружить противника. На образ работало все, включая дурацкое самоназвание, и в результате фнулов просто невозможно было воспринимать всерьез даже в эту минуту, когда они, обернувшись миниатюрными комиссионерами, торгующими недвижимостью, захватили Прово, штат Юта.

– Лайтфут, – распорядился Хоук, – возьмите в плен фнула в новом облике, доставьте ко мне, и я начну с ними переговоры. Честно говоря, как же мне на сей раз хочется взять и капитулировать! Двадцать первый год с ними бьюсь… сколько, черт возьми, можно?! Сил уже никаких нет!

– Оказавшись лицом к лицу с вами, один из них может успешно сымитировать вас, и кончится это крайне печально, – предостерег его Лайтфут. – Тогда вас обоих придется, не сходя с места, испепелить… на всякий случай, знаете ли.

– На этот случай, капитан, договоримся о пароле, и прямо сейчас, – процедил Хоук. – Паролем станет слово «переварить», вставленное в одну из фраз… к примеру: «Эту информацию необходимо как следует переварить». Пленному фнулу узнать пароль неоткуда, не так ли?

– Так точно, майор.

Вздохнув, капитан Лайтфут покинул кабинет начальника и поспешил к вертолетной площадке через улицу, чтобы немедленно отправиться в Прово, штат Юта.

Все бы ничего… однако недобрые предчувствия не давали ему покоя.

Как только его вертолет приземлился возле устья каньона Прово, у окраины городка, к капитану тут же подошел человек двух футов ростом, в строгом сером костюме и с портфелем под мышкой.

– Доброго утра, сэр! – пропищал фнул. – Не желаете взглянуть на пару-другую отборных земельных участков? Беспрепятственный обзор, каждый может быть разбит на…

– Полезай в вертолет, – велел ему Лайтфут, направив на фнула «кольт» армейского образца.

– Послушайте, друг мой, – в весьма приподнятом тоне заговорил фнул, – сдается мне, вы ни разу в жизни всерьез не задумывались, что означает прибытие нашей расы на вашу планету. Зайдемте-ка на минутку ко мне в контору! Присядем, поговорим.

С этими словами фнул указал на дверь в небольшую постройку невдалеке. Внутри виднелся стол с парой кресел, а над дверью красовалась вывеска:

«РАННЯЯ ПТАШКА, ИНКОРПОРЕЙТЕД»

ЗЕМЛЕУСТРОЙСТВО

– Как говорится, «пока поздняя пташка глаза продирает, ранняя уж носок прочищает», – объявил фнул. – А все трофеи, капитан Лайтфут, достанутся победителю. Согласно законам природы, если мы сумеем заселить вашу планету, обскакав вас, на нашу сторону встанут все силы самой эволюции, биологии!

Лицо фнула озарилось счастливой, лучезарной улыбкой.

– Я прислан по вашу душу одним майором ЦРУ из Вашингтона, округ Колумбия, – заметил Лайтфут.

– Да, майор Хоук нанес нам поражение, и даже дважды, – признал фнул. – Мы глубоко его уважаем. Однако среди сограждан он – так сказать, глас вопиющего в пустыне. Вы же прекрасно знаете, капитан: средний американец, взглянув на ту экспозицию в Смитсоновском институте, разве что снисходительно улыбнется. Угрозу в нас видят считаные единицы.

Тут к ним приблизились еще два фнула – еще двое крохотных комиссионеров-землеторговцев в строгих серых костюмах и при портфелях.

– Гляди, – сказал один другому, – Чарли терранина изловил!

– Нет, – возразил его спутник, – это терранин взял Чарли в плен.

– Так. Все трое – марш живо в кабину, – велел Лайтфут, погрозив фнулам армейским «кольтом» и кивнув в сторону вертолета.

Первый фнул сокрушенно покачал головой.

– Вы совершаете ошибку… однако вы – человек еще молодой, со временем повзрослеете.

С этим он направился к вертолету, но вдруг, развернувшись, во все горло вскричал:

– Смерть терранам!!! – и резко вскинул кверху портфель.

Над ухом Лайтфута свистнул испепеляющий луч солнечной энергии. Упав на колено, Лайтфут, в свою очередь, вскинул «кольт» и нажал на спуск. Фнул у вертолетного трапа, выронив портфель, ничком рухнул наземь. Двое других замерли, не сводя с Лайтфута глаз. Поднявшись, Лайтфут не без опаски поддел портфель носком туфли и отшвырнул прочь.

– Молод-то молод, а реакция – о-го-го! – заметил один из оставшихся фнулов. – Ишь, как шустро на колено упал!

– Да уж, с терранами шутки плохи, – согласился второй. – Нас ждет нелегкая битва!

– Однако, пока вы здесь, – обратился первый из уцелевших фнулов к Лайтфуту, – почему бы не вложить средства в прекрасный участок незастроенной земли из имеющихся у нас на продажу? Я лично с радостью вам все покажу. Воду и электричество, если что, подведем незадорого!

– Марш в вертолет, – повторил Лайтфут, держа обоих на мушке.

Тем временем в Берлине один из оберст-лейтенантов СХД – «Зихерхайтсдинст», западногерманской Службы госбезопасности, войдя в кабинет командира, вскинул руку в «римском салюте».

– Генерал, die Fnoolen sind wieder zurück. Was sollen wir jetzt tun?[18]

– Фнулы? Опять?! – в ужасе выдохнул генерал Хохфлигер. – Уже?! Мы же только три года назад раскрыли их сеть и уничтожили всех подчистую!

Вскочив на ноги, генерал Хохфлигер заложил широкие ладони за спину и зашагал из угла в угол тесного временного кабинета в подвале Bundesrat Gebäude[19].

– Кем на сей раз прикидываются? Заместителями министра внутренних финансов, как прежде?

– Нет, сэр, – отвечал оберст-лейтенант. – Теперь они приняли вид инспекторов из отдела технического контроля заводов «Фольксваген». Коричневый пиджак, папка-планшет, очки с линзами в палец толщиной. Среднего возраста, крайне дотошны, придирчивы… и, разумеется, nur[20] шести десятых метра ростом.

– Самое отвратительное во фнулах, – заметил Хохфлигер, – это манера беззастенчиво призывать любые достижения науки, особенно медицины, на службу истреблению противника. Они ведь едва не одолели нас при помощи той вирусной инфекции в клее на обороте серии красочных юбилейных марок!

– Уловка – гнуснее некуда, – согласился его подчиненный, – но слишком уж фантастическая, чтобы привести к окончательному успеху. На этот раз они, думаю, учтут урок и объединят сокрушительную силу с абсолютно точной синхронизацией ударов.

– Selbstverständlich[21], – согласился Хохфлигер. – Но тем не менее мы должны отреагировать и победить. Известите Терпол, – так называлась всетерранская служба контрразведки со штаб-квартирой на Луне. – Где именно они обнаружены?

– Пока что только в Швайнфурте.

– Вероятно, нам стоит сровнять район Швайнфурта с землей.

– Тогда они просто появятся где-либо еще.

– Действительно, – задумчиво протянул Хохфлигер. – Ясно одно: операцию «Hundefutter»[22] нужно довести до успешного завершения.

Совершенно секретная операция западногерманского правительства под названием «Hundefutter» заключалась в выведении особого подвида терран ростом в шесть десятых метра, способных принимать самые разные обличья. Их предполагалось внедрять в сеть фнулов и уничтожать врага изнутри. Финансируемых семейством Круппов хундефуттеров держали наготове как раз для подобного случая.

– Незамедлительно свяжусь с Kommando Einsatz-gruppe II[23], – заверил его подчиненный. – Начнем забрасывать наших контрфнулов во вражеские тылы неподалеку от Швайнфурта сейчас же. Полагаю, к ночи ситуацией овладеем.

– Grüss Gott[24], – кивнув, вздохнул Хохфлигер. – Что ж, пусть их командование начинает, а мы будем со всем вниманием следить, как там у них дела.

«И если дела обернутся провалом, – подумал он, – придется принять куда более жесткие меры».

Хохфлигер понимал: на кону судьба всей человеческой расы. Ход истории на ближайшие четыре тысячи лет зависит от храбрости и решительности, проявленной одним из сотрудников СХД – возможно, им же самим – в этот час.

Так думал генерал Хохфлигер, беспокойно расхаживая из угла в угол тесного кабинета.

Тем временем в Варшаве глава местного отделения Народной Службы Охраны и Развития Демократических Преобразований (НСОРДП), сидя за поздним завтраком из сладких рогаликов с польской ветчиной, в который уж раз перечитывал полученную по телетайпу депешу.

«Значит, на этот раз под видом шахматистов, – резюмировал Серж Никофф, – причем каждый фнул неизменно открывает партию дебютом ферзевой пешки, d2-d4. Слабоватый дебют… особенно по сравнению с ходом королевской пешки, даже если играешь белыми, однако…»

Однако положение все равно складывалось угрожающее.

Придвинув к себе официальный бланк, Серж Никофф нацарапал: «Выявить и изолировать всех шахматистов, открывающих партию дебютом ферзевой пешки».

Вот именно: выявить, изолировать и – в Оздоровительные Бригады Лесовосстановителей всех до единого. Да, ростом фнулы невелики, но с саженцами управятся… в конце концов, должна же от них быть какая-то польза! Не выйдет с лесом, пускай сажают подсолнухи для маслозаводов в рамках Программы Искоренения Тундровых Зон. Годик-другой тяжелого физического труда, и в следующий раз они наверняка призадумаются, стоит ли снова вторгаться на Терру!

С другой стороны, им вполне можно предложить сделку, альтернативу работе в Оздоровительных Бригадах Лесовосстановителей. Сформируем из них армейскую бригаду особого назначения и отправим в непроходимые горы Чили. Шестьдесят один сантиметр роста – таких на любую атомную подводную лодку поместится куча, вот только…

Вот только стоит ли им доверять?

Сильнее всего Серж Никофф ненавидел фнулов – а изучить их он во время прежних вторжений на Терру успел неплохо – именно за изощренное вероломство. В последний раз они обернулись ансамблем народной песни и пляски… и что это оказалась за пляска! Пустив в ход оружие хитроумной, надежной, хотя и несколько прямолинейной конструкции, замаскированное под один из пятиструнных народных инструментов, танцоры-фнулы, прежде чем кто-либо успел помешать им, истребили на месте всю публику, собравшуюся в одном из ленинградских концертных залов, не щадя ни женщин, ни даже детей.

Разумеется, больше подобного не повторится: теперь-то все демократические страны начеку, специальные молодежные дружины не теряют бдительности… однако нечто новенькое, наподобие нынешней маскировки под шахматистов, вполне может завершиться успехом – особенно в небольших городках восточных республик, где шахматисты в особом почете…

Вынув из потайного ящика в рабочем столе телефон спецсвязи, без диска, Серж Никофф снял трубку и заговорил в микрофон:

– Фнулы опять здесь. На этот раз в районе Северного Кавказа. Соберите как можно больше танков, возьмите их в кольцо. Как только начнут наступление, сдержите их, рассеките их силы надвое танковым клином – и раз, и другой, и так далее, и так далее… словом, дробите на мелкие банды, ну а разобраться с мелкими бандами не составит труда.

– Будет сделано, товарищ комиссар.

Повесив трубку, Серж Никофф возобновил поздний завтрак, хотя и ветчина, и рогалики успели изрядно остыть.

Стоило капитану Лайтфуту поднять вертолет и направить машину назад, в Вашингтон, округ Колумбия, один из пленных фнулов заговорил:

– А как это получается? Каким образом вы, терране, всякий раз узнаете нас, кем бы мы ни замаскировались? Мы ведь являлись на вашу планету в виде заправщиков с бензоколонок, и инспекторов из отдела технического контроля заводов «Фольксваген», и чемпионов по шахматам, и ансамблей народной песни и пляски с туземными инструментами, и мелких правительственных чиновников, и, наконец, в виде торгующих недвижимостью комиссионеров, но…

– Размер. Все дело в величине, – пояснил Лайтфут.

– Эти понятия мне ни о чем не говорят.

– В вас росту всего два фута!

Пленные фнулы зашушукались между собой.

– Но ведь величина – характеристика относительная, – терпеливо объяснил Лайтфуту второй фнул, – а все абсолютные характеристики, присущие терранам, в нашем временном облике воплощены безошибочно. Согласно вполне очевидной логике…

– Послушай-ка, – оборвал его тот, – встань со мной рядом.

Фнул в строгом сером костюме, с портфелем под мышкой, опасливо подошел к капитану.

– Вот, видишь? – растолковал ему Лайтфут. – Твоя макушка едва достает мне до коленной чашечки. Во мне росту шесть футов, а в тебе – от силы пара. Треть моего. Среди терран вы, фнулы, сразу бросаетесь в глаза, точно… точно яйца в бочонке кошерных пикулей!

– Это такая народная присказка? – оживился фнул, вынимая из кармана пиджака шариковую ручку – крохотную, не больше спички в длину. – Надо бы записать. «Яйца в бочонке пикулей»… ловко, однако ж, запущено! Надеюсь, стирая с лица планеты вашу цивилизацию, мы сохраним хоть часть туземной культуры в музеях.

– И я надеюсь на то же, – согласился Лайтфут, поднося к сигарете зажженную спичку.

– Интересно, – задумчиво проговорил второй фнул, – а как бы нам тоже прибавить в росте? Возможно, вашей расе известен какой-то секрет?

Умолкнув, фнул поднял взгляд к огоньку сигареты, покачивавшейся во рту Лайтфута.

– Не этот ли повсеместный обычай помогает вам достигать сверхъестественной величины? – спросил он. – Быть может, сжигая бумажные цилиндрики, набитые высушенными и спрессованными растительными волокнами, и вдыхая их дым, вы…

– Ну да, – подтвердил Лайтфут, вручив зажженную сигарету двухфутовому фнулу, – это и есть наш секрет. Курение сигарет способствует росту. Недаром же мы учим курить собственных детей – особенно подростков… вообще всю молодежь поголовно!

– А ну-ка, попробую и я, – сообщил фнул товарищу и, сунув сигарету в рот, глубоко затянулся дымом.

Лайтфут заморгал от удивления. Фнул тут же сделался не двух – четырех футов ростом, и его спутник тоже! Стоило одному вдохнуть табачного дыма, оба фнула увеличились ровно вдвое, на целых два фута!

– Вот спасибо-то! – куда басовитее прежнего поблагодарил Лайтфута четырехфутовый комиссионер, торгующий недвижимостью. – Один смелый шаг – и каков результат, а?

– А ну верни сигарету, – нервно буркнул Лайтфут.

Тем временем майор Джулиус Хоук, оставшийся в штаб-квартире ЦРУ, нажал кнопку на столе, и в кабинет тут же вошла мисс Смит со стенографическим блокнотом наготове.

– Мисс Смит, – заговорил майор Хоук, – капитан Лайтфут в отлучке, и теперь я могу говорить с вами прямо. На этот раз фнулы нас победят. Как старший офицер, возглавляющий борьбу с ними, я готов прекратить сопротивление и отправиться в бомбоубежище, подготовленное на случай безнадежного положения вроде сегодняшнего.

Длиннющие ресницы мисс Смит затрепетали, будто крылья двух мотыльков.

– Какая жалость, сэр… мне так нравилось с вами работать!

– Подумайте о себе, – напомнил Хоук. – Наше поражение скажется на всей планете: еще немного, и терране будут стерты с лица Земли.

Выдвинув ящик стола, он отыскал непочатую бутылку с пятой частью галлона превосходного скотча «Буллок энд Лэйд», полученную в подарок ко дню рождения.

– Но вначале я прикончу свой «Би энд Эль», – сообщил он мисс Смит. – Составите мне компанию?

– Благодарю вас, сэр, нет, – отказалась мисс Смит. – Я… я и вообще-то не пью, а среди дня – тем более.

Осушив до дна разовый картонный стаканчик, майор Хоук отхлебнул и из горлышка, словно бы проверяя, действительно ли бутылка наполнена скотчем до самого дна.

– Просто не верится, – заговорил он, поставив бутылку на стол, – что нас приперли спиной к стене существа немногим крупнее обыкновенного домашнего кота в рыжую полоску, но против фактов не попрешь. И потому, – тут он учтиво поклонился мисс Смит, – я удаляюсь в железобетонный подземный бункер, в бомбоубежище, где надеюсь спокойно переждать крушение всей знакомой, привычной жизни.

– Рада за вас, майор, – слегка встревожившись, откликнулась мисс Смит, – но неужели вы… вот так просто оставите меня здесь, обречете стать пленницей фнулов? – Остроконечные груди секретарши задрожали под блузкой в такт каждому слову. – Как-то это… знаете ли… низко!

– Вам, мисс Смит, фнулов бояться незачем, – успокоил ее майор Хоук. – В конце концов, два фута ростом… нет, в самом деле! Даже нервная юная девица вряд ли…

Подкрепив оборванную на полуслове фразу многозначительным жестом, он рассмеялся.

– Но как же ужасно чувствовать себя брошенной на милость чудовищного, славящегося бессердечностью врага с совершенно чужой планеты! – всхлипнула мисс Смит.

– Так-так… а знаете, что, – задумчиво проговорил майор Хоук, – пожалуй, нарушу-ка я ряд строгих правил внутреннего распорядка ЦРУ и возьму вас в бункер с собой.

– О, майор! Не знаю, как вас и благодарить! – выдохнула мисс Смит, отложив в сторону блокнот с карандашом и со всех ног кинувшись к нему.

– А-а, бросьте. Идем, – откликнулся майор Хоук, в спешке – положение, как ни крути, аховое – забыв бутылку скотча «Би энд Эль» на столе.

Об руку с мисс Смит, крепко вцепившейся в его локоть, он малость нетвердым шагом двинулся вдоль коридора, к лифту.

– Провались этот скотч, – бормотал он на ходу. – Вы, мисс Смит… Вивиана… даже не прикоснулись к нему и правильно сделали. С учетом кортикоталамической реакции, проявляющейся перед лицом угрозы со стороны фнулов у каждого, скотч – уже отнюдь не тот благотворный бальзам, каким бывает в обычной, спокойной обстановке, и…

– Держитесь, майор, – ободрила его секретарша, скользнув плечом ему под руку, чтоб подпереть начальство в ожидании лифта, – постарайтесь стоять ровнее. Ждать осталось недолго.

– Вот тут вы, дражайшая Вивиана, попали в самую точку, – согласился майор Хоук.

Наконец-то подъехавший лифт оказался из тех, которыми следует управлять самому, без лифтера.

– В самом деле, вы очень добры ко мне, – сказала мисс Смит, стоило майору отыскать нужную кнопку.

Лифт устремился вниз.

– Что ж, возможно, там, со мной, вы проживете несколько дольше других, – согласился майор Хоук. – Вот только так глубоко под землей… средняя температура куда выше, чем на земной поверхности. Глубина, как и в самых глубоких рудниках, исчисляется сотнями футов.

– Зато мы останемся живы, – напомнила мисс Смит.

Майор Хоук скинул пальто и сдернул с шеи галстук.

– Приготовьтесь к жаре и повышенной влажности, – посоветовал он. – Давайте. Пальто, думаю, лучше снять.

– Хорошо, – согласилась мисс Смит, повернувшись так, чтобы Хоук по-джентльменски принял ее пальто.

Тут лифт остановился. По счастью, опередить Хоука никто не успел, и бункер оказался в их полном распоряжении.

Майор Хоук щелкнул выключателем. Под потолком загорелась единственная тускло-желтая лампочка.

– Действительно, душно здесь – просто ужас, – заметила мисс Смит и тут же споткнулась обо что-то во мраке. – Ой, мама! Ничего не разглядеть…

Сделав еще шаг, она снова наткнулась на что-то твердое и едва не упала.

– Майор, не сделать ли свет поярче?

– Да? И привлечь фнулов?

Пошарив рукой в темноте, майор Хоук отыскал мисс Смит: та, плюхнувшись на одну из коек, ощупывала туфельку.

– Кажется, каблук отломился, – пожаловалась она.

– Пустяки, жизнь дороже, – утешил ее майор Хоук и принялся в темноте помогать мисс Смит избавиться от второй туфельки: к чему она, если нет парной?

– И долго нам сидеть здесь, внизу? – спросила мисс Смит.

– Пока нашествие фнулов не пересидим, – сообщил майор Хоук. – Знаете, переоденьтесь-ка в противорадиационный костюм: вдруг этой подлой внетерранской мелюзге придет в голову сбросить на Белый дом водородную бомбу? Давайте сюда юбку с блузкой, а комбинезоны должны быть где-то тут, рядом.

– Вы так добры, так добры ко мне, – всхлипнула мисс Смит, протянув ему юбку и блузку. – Просто не верится!

– Пожалуй, мы малость поторопились, – решил майор Хоук. – Поднимусь-ка я в кабинет, заберу скотч. Просидеть здесь придется куда дольше, чем мне казалось, а одиночество изрядно треплет нервы, и нечто подобное нам весьма пригодится. Оставайтесь здесь, я скоро вернусь.

С этими словами он ощупью двинулся к лифту.

– Не задерживайтесь, пожалуйста! – встревоженно крикнула ему вслед мисс Смит. – Без вас здесь, внизу, так одиноко, так страшно… и, мало этого, я что-то противорадиационных костюмов, о которых вы говорили, нигде найти не могу!

– Я мигом, – заверил ее майор Хоук.

Тем временем капитан Лайтфут посадил вертолет с двумя пленными фнулами на площадку напротив штаб-квартиры ЦРУ.

– Марш наружу, – скомандовал он, тыча стволом служебного «кольта» в их тонкие ребра.

– Все дело в том, что он больше нас, Лен, – пожаловался один из фнулов другому. – Будь мы такой же величины, небось не посмел бы с нами так обращаться. Но ничего, теперь нам – наконец-то – известна природа терранского превосходства!

– Да уж, – поддержал его второй фнул. – Подумать только: двадцать лет бились мы над этой загадкой, и вот…

– Четыре фута – все равно подозрительно мало, – отрезал капитан Лайтфут.

Однако случившееся заставило его призадуматься. Если оба в один миг, с одной сигаретной затяжки, выросли на целых два фута, что помешает им вырасти еще на два? Шести футов ростом, они станут неотличимы от обычных людей…

«И все это из-за меня, – в унынии подумал он. – Майор Хоук сотрет меня в порошок… если не в прямом смысле, то в смысле карьеры уж точно».

Ну а до того оставалось одно: продолжать службу, стараться изо всех сил согласно славным традициям ЦРУ.

– Я отведу вас прямо к майору Хоуку, – сообщил он пленным фнулам. – Он разберется, что с вами делать.

Но в кабинете майора не оказалось ни души.

– Странно, – пробормотал капитан Лайтфут.

– Возможно, майор Хоук решил в спешке ретироваться? – предположил один из фнулов. – Вот эта высокая бутылка с янтарного цвета жидкостью не указывает на что-то подобное?

– Янтарная жидкость в этой высокой бутылке называется «скотч» и ни на что не указывает. Однако… – Пристально осмотрев бутылку, Лайтфут свинтил пробку с горлышка. – Ну-ка, попробую: мало ли, что…

Отхлебнув из бутылки, он обнаружил, что оба фнула не сводят с него пристальных взглядов.

– Один из любимых напитков терран, – пояснил Лайтфут, – но вам он на пользу не пойдет.

– Возможно, – согласился один из фнулов, – вот только, пока вы пили из этой бутылки, я завладел вашим служебным револьвером. Руки вверх.

Лайтфут нехотя поднял руки.

– Вот так, – удовлетворенно хмыкнул фнул. – Теперь дайте сюда бутылку. Попробуем сами и никаких отказов впредь не потерпим. По сути дела, у нас впереди знакомство со всей терранской культурой… с великим множеством нового!

– Да ведь выпивка вас живо прикончит! – в отчаянии воскликнул Лайтфут.

– Подобно тому горящему цилиндрику спрессованного и высушенного растительного волокна? – с откровенным презрением осведомился фнул, стоявший чуть ближе к нему.

Вдвоем с товарищем они на глазах у Лайтфута осушили бутылку до дна…

И, разумеется, выросли до шести футов. И, мало этого, то же самое, вне всяких сомнений, произошло со всеми фнулами в мире. Из-за него, Лайтфута, на сей раз вторжение фнулов завершится успехом. Можно сказать, он погубил всю Терру!

– Ваше здоровье, – выдохнул первый фнул.

– Пей до дна… ух, хорошо пошла! – поддержал его второй.

Оба смерили Лайтфута взглядом.

– Надо же! Съежился до наших размеров! – удивился один.

– Нет, Лен, – поправил товарища другой, – это мы подросли, с ним в размерах сравнялись.

– И теперь-то, на равных, обязательно победим, – подытожил Лен. – С чудодейственным оружием терран, противоестественной величиной, покончено навсегда!

– А ну брось револьвер, – раздался голос со стороны коридора.

Переступив порог кабинета, майор Хоук остановился за спинами пьяных в стельку фнулов.

– Будь я проклят, – заплетающимся языком пролепетал первый фнул. – Глянь-ка, Лен, это же тот самый человек, главный виновник наших прежних поражений!

– И какой маленький, – добавил Лен. – Маленький, совсем как мы! Мы теперь все – крошки… то есть гиганты, будь я проклят… хотя какая разница? Главное, мы о-ди-на-ко-вы!

С этим он угрожающе качнулся в сторону майора Хоука.

Майор Хоук нажал на спуск, и фнул по имени Лен – несомненно, бесспорно мертвый – ничком рухнул на пол. Из пары пленников в живых остался только один.

– Эдгар, они прибавили в величине, – побледнев, отметил майор Хоук. – Каким образом?

– Из-за меня, – откровенно признался Лайтфут. – Вначале благодаря сигарете, а затем скотчу – вашему скотчу, майор, полученному от жены в подарок на день рождения. Согласен, теперь, одного с нами роста, они неотличимы от нас… однако подумайте, сэр: что, если они еще разок подрастут?

– Да, идея мне вполне понятна, – выдержав паузу, согласился майор Хоук. – Выросшие до восьми футов, фнулы будут выглядеть не менее подозрительно, чем раньше, когда…

Пленный фнул, сорвавшись с места, пустился бежать.

Майор Хоук выстрелил ему вслед, метя в ноги, но было поздно: фнул, выбежав в коридор, устремился к лифту.

– Держи его! – во весь голос завопил майор Хоук.

Остановившись у лифта, фнул без колебаний нажал кнопку вызова: несомненно, руку его направляло какое-то неземное, фнульское знание.

– Уходит… уходит! – прохрипел Лайтфут.

Лифт распахнул двери.

– Он ведет прямо в подземный бункер! – в отчаянии вскричал майор Хоук.

– Вот и прекрасно, – мрачно отметил Лайтфут. – Там изловить его не составит труда.

– Да, но… – начал было майор Хоук, но оборвал фразу на полуслове. – Вы правы, Лайтфут, его нужно взять, и как можно скорее. Оказавшись на улице, он… он легко затеряется среди множества обыкновенных людей в строгих серых костюмах и при портфелях!

– Как же заставить его опять подрасти? – заговорил Лайтфут, следом за Хоуком спускаясь в бункер по лестнице. – Началось все с сигареты, продолжилось скотчем… то и другое фнулам оказалось в новинку. Что же завершит рост, превратив их в великанов восьми футов ростом?

Перепрыгивая через ступеньку, он лихорадочно размышлял, искал выход до тех самых пор, пока оба не остановились перед стальной дверью бункера на фоне серой бетонной стены.

Фнул, ясное дело, успел скрыться внутри.

– Э-э… там, понимаете ли, мисс Смит, – признался майор Хоук. – Она… вернее сказать, мы… словом, мы решили переждать вторжение в бункере.

Лайтфут, навалившись на створку плечом, распахнул дверь.

Мисс Смит, тут же вскочив, со всех ног бросилась к ним, вцепилась в обоих и, осознав, что спаслась от фнула, с облегчением перевела дух.

– Слава Богу, – содрогнувшись, выдохнула она. – Я ведь не понимала, кто это, пока… Бр-р-р!

– Майор, – сказал капитан Лайтфут, – кажется, решение отыскалось само собой.

– Так, капитан, – зачастил майор Хоук, – раздобудьте мисс Смит какую-нибудь одежду, а я займусь фнулом. Теперь это не составит труда.

Следом за мисс Смит из бункера неторопливо, с поднятыми руками, вышел фнул. Фнул восьми футов ростом.

Безвыигрышная лотерея

Перекатывая пятидесятигаллоновый бочонок воды от канала к картофельной делянке, Боб Терк услышал нарастающий рев, поднял взгляд к серому марсианскому небу и обнаружил на фоне мутной предвечерней дымки громадный лазурно-синий межпланетный корабль.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Уильям Хогарт – известный английский художник XVIII века, автор многочисленных сатирических гравюр и живописных полотен. (Здесь и далее – примечания переводчика.)

Вернуться

2

«Чаек» – в США одно из жаргонных названий марихуаны.

Вернуться

3

Известный немецкий врач, иммунолог, бактериолог и химик, основоположник химиотерапии, создатель сальварсана – лекарства от сифилиса на основе мышьяка. «Волшебной пулей» он называл свою мечту, препарат, который при введении в организм самостоятельно находит и убивает возбудителя болезни, не причиняя вреда больному.

Вернуться

4

Здесь и далее – производные от слова fluke (слепой случай, везение).

Вернуться

5

Вымышленное детское ругательство, не имеющее определенного смысла, но звучащее довольно грубо.

Вернуться

6

Астрономическая единица – единица измерения расстояний в астрономии, примерно равная среднему расстоянию от Земли до Солнца. В настоящее время считается равной 149 597 870 700 метрам.

Вернуться

7

Согласно теории психолога и парапсихолога Нандора Фодора, выдвинутой в 30-е гг. XX в. и весьма популярной в США и Европе на момент написания этого рассказа, причиной полтергейста являются подавленные чувства – гнев, раздражение, озлобленность, сконцентрированные в человеческой психике.

Вернуться

8

Именно так выговаривают «мисс» или «миссис» в провинциальных южных районах США.

Вернуться

9

Холлер – трудовая песня-перекличка, песенный жанр, зародившийся в США во времена рабовладельчества.

Вернуться

10

В музыке – весьма популярный на протяжении 1950-х афрокарибский песенно-танцевальный стиль, возникший среди рабов на сахарных плантациях в XIX в. Тексты калипсо обычно имеют сатирический, моралистический, социально-критический характер, иронически комментируют актуальные новости.

Вернуться

11

Имеется в виду технология записи изображения на магнитную ленту при помощи первых видеомагнитофонов, разработанная компанией «Ампекс». За год до написания этого рассказа технологии «Ампекс» использовались, например, для повтора отснятого в прямом эфире убийства, совершенного Ли Харви Освальдом. Само слово «видеолента» (video tape) было зарегистрировано «Ампексом» как торговая марка.

Вернуться

12

Фрагмент «Бхагавадгиты» приведен в переводе В. С. Семенцова.

Вернуться

13

Гандива – в индуистской мифологии оружие богов; волшебный лук из дерева ганди, полученный Арджуной от своего отца Индры.

Вернуться

14

Кешава – в индуизме одно из имен (эпитетов) Кришны и Вишну.

Вернуться

15

Сумасшедшие (исп.).

Вернуться

16

«Песнь о земле» – произведение Г. Малера, по определению самого композитора, симфония в песнях, написанных на стихи китайских поэтов эпохи Тан (в переводе на немецкий).

Вернуться

17

«That's a Plenty» (англ.), одна из классических джазовых мелодий в стиле диксиленд, исполнявшаяся многими джазовыми музыкантами и коллективами.

Вернуться

18

Генерал, фнулы опять здесь. Что будем делать? (нем.)

Вернуться

19

Здание Федерального совета (нем.).

Вернуться

20

Здесь: не более (нем.).

Вернуться

21

Естественно (нем.).

Вернуться

22

Корм для собак (нем.).

Вернуться

23

С командованием оперативной группы два (нем.).

Вернуться

24

Здесь: Бог им в помощь (нем.).

Вернуться