Мария Гурова
Стальные посевы. Потерянный двор

Young Adult. Хиты молодежного фэнтези

Иллюстрации и художественные элементы – Veneden

© Гурова М., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Книга V
Стальные посевы

Пролог

Эпохи, как и правители, умирают и рождаются в королевских спальнях. Колыбель новой вехи готовилась принять в свои перины наследника короля Оттава I. В такие дни в опочивальнях всегда людно и шумно. Самое потаенное и личное, что каждый человек вправе разделить только с семьей, монарх доверяет множеству зевак: роды, первую брачную ночь, тяжелую болезнь и, наконец, смерть. Многочисленных гостей нельзя выгнать, они привилегированы засвидетельствовать зачатие и рождение первенца, борьбу тела с болезнью, его победу или поражение. Столпившиеся люди молятся, причитают, изредка выдают советы, выглядывают из-за спин друг друга, шепчутся. Шепот… Иногда он так напоминает шелест протянувшегося шлейфа, что можно спутать. С младых лет принцы и принцессы носят многослойные пышные одежды, чтобы привыкнуть к постоянному шуршанию за спиной. И если они научатся не оборачиваться к преследующим звукам, то, может быть, не сойдут с ума, когда понесут на себе корону. Может быть, они не станут бояться предательства, заговоров, вечного шороха.

Вот и сейчас по устам придворных носится слух – главная повитуха проболталась, будто королева носит двойню. Сложно представить, как ей сейчас невыносимо – хрупкая болезненная леди, она еле ходила последние дни с раздавшимся животом. А теперь кричит так, будто готовится отдать Даме душу. Станется еще, что она не разродится, поговаривают в дальнем углу покоев. Или принесет двух наследников династии Лейтинов, предполагают лучший исход их собеседники.

– Ваше Величество, тужьтесь! – настаивает повитуха, наваливаясь всем весом на королевские ступни.

Она так крепко ухватилась за ее щиколотки, что того и гляди сломает. Королева ревет и пытается вытолкнуть дитя.

– Я не могу! – хнычет она. – Позовите короля!

– Тужьтесь! – не сдается повитуха.

– Я должна проститься! – требует она в неистовстве.

Страшные слова заводят хоровод из девушек вокруг постели. Они начинают носиться по кругу с тряпками, обтирая роженицу и откидывая ее светло-рыжие волосы за спину. Королева такая… эскалотка. Принцы получатся прекрасными, переговариваются фрейлины. Если появятся на свет.

– Что вы такое говорите?! – возмущенно восклицает повитуха. – Вы со всем справляетесь! Еще постарайтесь…

– Оттав! – воет королева в сторону дверей. – Оттав, прошу тебя!

Ее надрывный вопль разлетается по коридорам, и эхо доносит ее мольбу королю. Оттав I мается у входа в крыло. Он приходит сюда уже в третий раз за шесть часов. Услышав крик, король срывается с места и широким шагом несется к покоям. За ним поспевает советник и придворный чародей Руперт Ферроль.

– Ваше Величество, стойте! Вам нельзя входить!

– Гюста! – откликается Оттав и различает, как она заходится плачем, услышав о его приближении. – Она там одна!

– Она там не одна. – Ферроль не пускает его, обгоняя и вставая между королем и дверью.

– Значит, и я могу войти.

– Не можете, сир. – На этом Ферроль раскидывает руки, будто король вознамерится юркнуть мимо, а не повелеть ему отойти. – Если войдете до рождения детей, навлечете беду! Я утверждал и повторю: ваши первенцы родятся, они принесут династии славу, что воспоют в веках. Но проявите терпение…

– Оттав! – звучит новый крик из опочивальни.

Лицо короля омрачается мученическим выражением, он подносит кулак к губам, сдерживая рвущиеся из них слова. Победив эмоции, Оттав разворачивается на пятках и стремительно уходит прочь. Ферроль остается стоять у двери, как охранный пес. Он обещает вслед королю: «Я тотчас же за вами пошлю!»

В покоях охают и умиляются, но работы не оставляют: показалась голова младенца. Королева тужится так, что на ее лице можно увидеть кружево вспученных вен. Повитухи передают друг другу теплые полотенца и какие‑то слова. Опять этот шепот.

– Почему вы шепчетесь? – громко вопрошает Гюста. – Что там?! – из последних сил кричит она.

– Ребенок застрял, но я сейчас постараюсь его повернуть, – заверяет повитуха и исполняет обещание.

Но по ее растерянному лицу заметно, что все складывается худшим образом.

– Он сейчас задохнется! Он же там задохнется. – Королева плачет, не в силах больше стараться.

Повитуха отталкивается от кровати и бежит к толпе дам. Она беспардонно хватает леди за руки, поочередно перебирая их под удивленные возгласы. Наконец, она вытягивает вперед юную девушку и тащит за запястье к кровати.

– Сюда, быстрее! У вас маленькие руки, тонкие кисти. Вам нужно пролезть внутрь и достать дитя, – научает ее повитуха.

Леди – двенадцатилетняя девочка с огромными испуганными глазами – мотает головой и шарахается.

– Я не смогу!

– Сможете. Иначе королева умрет. Принцы умрут. Вы можете всех спасти.

Девочка с ужасом смотрит на окровавленные подолы камизы и багровую, почти фиолетовую головку под ними. Она переводит взгляд на лицо королевы, когда та еле слышно молит ее: «Пожалуйста». Девочку бьет крупная дрожь, она плачет, но опускается на колени у кровати, закатывает широкие расшитые манжеты и тянет руки к ребенку. Гюста кричит так, будто ее четвертуют или сжигают заживо. Девочку бьет дрожь до стука зубов, она хнычет, но делает все, что ей кричит на ухо повитуха. Охватывает, поворачивает, тянет. На подставленные ладони помощниц падает младенец. Или двое младенцев? Кровь и пуповина летят на пол и платье девочки. Она всматривается в новорожденного. И когда ей удается его рассмотреть, она разворачивается прочь, отползая от него на четвереньках. И маленькую леди тошнит на деревянный пол. К ней, не выдержав, бросается ее мать.

Повитухи поспешно отходят к окну и выстраиваются в плотный ряд, будто защищая дитя от присутствующих. И только главная пытается привести ребенка в чувство. Слышны шлепки. Гюста распласталась по кровати, не в силах что‑либо спросить.

– Это принц? – с восхищением спрашивает мать девочки, вытирая платком рвоту с ее лица и кровь с рук. – Нет? Принцесса? Я не понимаю… Ну, все закончилось, успокойся.

Мать прижимает девочку к корсажу и баюкает. Сквозь ее тихое хныканье прорывается громкий плач младенца и тут же множится эхом.

– О, благодарим тебя, милостивая Дама! Живой! – восклицают присутствующие и принимаются аплодировать.

Под эти звуки Гюста оживает и поворачивает голову к окну. Она требует у повитухи:

– Дай его мне! Покажи! – она тянется к ребенку, как может. – Это мальчик? У меня сын?

Но на лице повитухи не светится радость – только солнечный луч. Она отходит от окна, держа кричащего малыша в охапку. Повитуха громко приказывает:

– Пошлите за Его Величеством королем. И я прошу всех удалиться.

Общее недоумение сменяется упреками.

– Мы должны засвидетельствовать рождение наследника, – отвечают из толпы.

– Он родился, вы свидетели, – парирует повитуха и еще больше подтягивает край пеленки к головке.

– Назовите пол ребенка! – кричат дамы. – Покажите его! А как же второй ребенок?

– Первенец – мальчик! – прикрикивает на них повитуха, а потом указывает на маленькую леди. – Свидетельство о том имеется.

Но дамы без приказа монарших особ не желают покидать покои. Одна пожилая леди поднимает руку, призывая к тишине, и спрашивает у малышки, которая все еще дрожит в объятиях матери.

– Леди Восвелл, уточните, вы видели, что родился мальчик?

Малышка изнуряюще долго молчит, а потом признается:

– Простите, мадам, мне неизвестно, чем мальчики без одежды отличаются от девочек.

Поднимается гомон, но его пресекает появление короля. Оттав нетерпеливо спрашивает:

– У меня сын? Девочка? – В его глазах мерцают слезы радости, когда он задает оба вопроса и переводит взгляд, полный нежности и благодарности, на замученную Гюсту.

В комнате он единственный счастливый и безмятежный человек.

– У вас мальчик, сир, – отвечает повитуха. – Поздравляю!

Она семенит навстречу королю, но не отдает ему ребенка в руки, а что‑то едва слышно шепчет ему на ухо.

– Что опять? Почему никто не говорит мне? – не выдерживает Гюста, поднимаясь на локтях.

Рука короля в перчатке из овечьей выворотки тянется к свертку и отбрасывает край пеленки. Гюста замечает, как былая радость оставляет Оттава, и на смену ей приходит потерянность. Но король берет себя в руки и говорит:

– Сегодня родился принц. Оставьте королеву набираться сил.

Когда людской поток просачивается в обе двери, Оттав подносит кричащего младенца к жене. Гюста принимает к груди странное двуглавое существо. Оно дергает скрюченными ножками и ручкой. Другая конечность, больше похожая на куриное крылышко, странно загребает воздух. Правая голова, та, что больше, надрывно кричит. А маленькая – хнычет и причмокивает. Сморгнув слезы, Гюста поднимает глаза на супруга.

– Ты ведь не отречешься от него? Ты не убьешь его, Отто?..

Она странно ведет плечом, будто закрывая своим телом нелепое существо. Оттав гладит Гюсту по светлым волосам, целует в лоб и обещает:

– Конечно, нет.

– Тогда дай ему имя. Два имени. Им нужно два имени, Отто. – Она плачет над детьми.

– Я думал, если будет сын, назвать его Гийоммой, – растерянно произнес король.

– Тогда можно старший будет Ги, а младший Йоммой? – договаривается королева, словно без имен ее детей могут отобрать и казнить в любой момент.

– Да, – соглашается Оттав. – Нарекаю их Ги и Йоммой, принцами эскалотскими.

Он церемонно касается губами их лысых макушек, нисколько не выказывая отвращения. Жизнью первенцы обязаны доброте матери и милосердию отца. Он так сильно любит свою Гюсту, что и представить не может, как смел бы вырвать у нее детей. Оттав знает, этот жест – слабость. Но как любой человек, король может проявить ее и понадеяться, что Дама примет его гордость в жертву и призрит его семью. И может быть, однажды пошлет им еще детей.

Глава I
Урожайный год

Шестилетние Ги и Йомма не упускали возможности радоваться жизни и благодарили за нее родителей. Верно уточнить, что радость была по части старшего Ги, а благодарность и иные добродетели достались Йомме, как и многие обязанности. Так, например, лекарь, несколько раз их ощупав, заверил, что у принцев один позвоночник, две шеи и, возможно, три почки. В последнем он расписался неуверенно, но зато нисколько не сомневался, что все прочие внутренности у них общие. Потому, когда капризный Ги не желал лечиться, Йомма принимал горькие лекарства и самые невкусные, но полезные отвары. В ранние годы жизни малыш Йомма принимал на себя и вину за проступки брата, но воспитатели быстро приметили, что Ги повелевает большей частью тела, нежели Йомма. Ги владел десницей, на которой насчитывались все пять пальцев, и мог указывать обеим ногам, что делать. В то время как Йомме досталась возможность иногда шевелить левой ступней, и то если брат не противился, и владеть левой короткой рукою всего с тремя пальцами – большим, указательным и средним. Вдобавок природа одарила Йомму странным наростом, похожим на горб, который начинался из-под шеи. Ги и Йомма дожили до своего возраста благодаря усердиям лекарей и, конечно, своему статусу. Другой ребенок с подобным недугом скончался бы еще в младенчестве. Гюста, поначалу желавшая излечить сыновей, привечала кудесников, рассказывающих небылицы о своих чудодейственных навыках и снадобьях, но Оттав разогнал всех шарлатанов. Король был уверен – близнецы останутся такими до конца жизни, и лучше для них самих смириться с реальностью. Ведь тогда Ги научится пить горькие лекарства, а Йомма не будет потакать матери, нарочно выдумывая сны, в которых они с братом якобы разделились и жили, как прочие дети.

Прошлогодняя Покровица стала самым мерзким событием в жизни принцев. Их представили ко двору. Им пять лет, они впервые вышли из женского крыла, где до возраста воспитываются все дети. Поверх удобной сорочки на них надели множество непривычных одежд. Даже лучший портной Эскалота не справился с лекалами, и Ги постоянно возмущался, что ему то рукав тянет, то шов давит на шею. И повсюду ужасно колется: белошвейки расшили одежды жемчугом и бирюзой. Йомма не возмущался, но выразил протест иначе – попросту споткнулся о полы мантии, и оба рухнули на гранитные плиты. Ги больно ударился головой, и впервые Йомма почувствовал их общую боль, хотя только на лбу Ги появился маленький шрам, похожий на звездочку. Он ревел на весь зал, придворные вокруг галдели. Йомма, пятилетний мальчик, понял, что совершил непоправимую ошибку. Вовсе не потому, что Ги теперь обвинял его и дулся, а потому что их матушка королева снова плакала. И вот, спустя год, Йомма узнал от лекаря, что своим поступком разочаровал короля.

– Его Величество расстроен тем, как вы себя показали. Пятилетние дети должны ходить и сидеть ровно, не падая, – объяснял лекарь, разминая левую ногу принцев. – Вам следует делать все гимнастические упражнения, которые я прописал, милорд. Вам обоим.

Он поучительно посмотрел сначала на Йомму, а после – на Ги. Лекарь поджал губы и слегка вжал голову в плечи, отчего его второй подбородок показался еще толще. Он делал так же, когда убеждал королеву, что пудра из крыльев мотыля, мазь из волчьего жира и тазобедренная кость козы, положенная под подушку, ничем не помогут принцам. Йомма тогда смекнул, что никто им, кроме него, Йоммы, не поможет. А Ги все еще злился на брата за роковое падение, делая все назло, даже во время трапезы.

– Фу, опять картофель и яйца! – возмутился Ги и демонстративно отвернулся от тарелки.

И пока никто из свиты не принялся их отчитывать и уговаривать, а после жаловаться королю на плохой аппетит его сыновей, Йомма сказал: «Я все съем».

У них так было с едой: Ги съедал все сладости и выпечку, а Йомма был вынужден поглощать все самое невкусное – то, что оба они не любили, но что обязательно должно было попасть в их общий желудок. После обеда их привели к матери. Гюста к тому моменту раздалась и еле передвигалась, даже за принцами еле поспевала. Подходил срок ее вторых родов. На памяти близнецов она была беременна уже третий раз, но впервые плод дожил до семи месяцев. В ту пору дворцовые сплетни то возвышали Гюсту, которая все же принесет здорового наследника, то низводили ее. По словам повитухи, вновь ожидались близнецы.

– Братики будут, как мы? – спросил Йомма у матери, отчего та погрустнела.

– Никто не знает, каким будет ребенок, пока он не родится.

– Не хочу, чтобы они рождались, – хмурясь, заявил Ги.

Гюста отложила игрушку. Она теребила в руках деревянную расписную возницу.

– Что ты такое говоришь? Чем нас больше, тем мы сильнее. – Она старалась говорить мягче и спрятать страх в голосе за напевными нотами, какие тянут матери, успокаивая малышей.

– Если они будут простыми, ты будешь любить их больше. – Ги еще больше злился и бил кубом – кирпичиком башни – по голове конька. Краска на его ушах, лбу и гриве трескалась и отлетала в сторону вместе со щепками. Он не называл их с Йоммой состояние болезнью: львиную долю телесных страданий забирал себе младший брат, и оттого Ги видел в их положении больше сложностей, чем боли. Потому всех здоровых людей он называл простыми.

– Конечно же, нет, – Гюста погладила сына по светлым пушистым волосам.

– Врешь.

Ухо конька треснуло, и разлом пополз к морде. Йомма потребовал, чтобы Ги остановился. В тот же миг Гюста схватилась одной рукой за низ живота, а другой замахала служанкам. Ее лицо вытянулось. Она разинула рот, готовая исторгнуть крик, но не издала ни звука, чтобы не пугать детей. Лоб покрылся испариной, и вместе с тем послышался звук, с каким выливают прокисший напиток из кубка. Из-под ее подола растекалась лужица.

– Мама! – Йомма заплакал от страха.

Ее увели. Ги бросил лошадь на пол, ровно в мокрое место.

– Это он – наш брат, – сказал он, тыча себе под ноги.

Йомма не отвечал, а только громко плакал. Спустя время на принцев обратили внимание няньки и принялись укачивать. Гюста не навещала детей трое суток. Ее недоношенные младенцы умерли еще во чреве и вышли в мир уже бездыханными, успев заразить тело матери. Она билась в горячке. Тогда Оттав сам пришел к сыновьям. Он неловко возился с ними, без обычной отцовской бравады с подбрасыванием их в воздух и попытками раззадорить на шутливую драку.

– Братья не живые? – опечаленно спросил Йомма.

– Нет, – в тон ему ответил король и легонько потрепал его за затылок. – У вас должны были появиться сестры.

Он передернул плечами, и мокрый от осенней мороси соболиный мех сбросил мерцающие капли. Оттаву тяжело давался разговор, в котором он не находил смысла. Его сыновья молчали. Сам же Оттав хотел и не хотел к Гюсте. Лекари повинились перед ним на рассвете, сообщив, что плод пролежал мертвым в утробе больше суток и заразил тело Гюсты. Над ней кружили лучшие врачеватели, но она умирала. Горестная весть выпорхнула из темных покоев, в котором осел запах крови, ладана и лекарств, и разлетелась по всему дворцу щебетом о скорой смерти королевы. Сплетня летала из угла в угол, и даже тайный сыск не мог выйти на след первого, кто открыл для нее ставни. Да и запозднились королевские ищейки: в дело вступили сваты. Сводники уже начали подбирать королю партию, стыдясь для вида, но не испытывая даже смущения. Оттав только и пытался, что сберечь последние дни Гюсты в покое и любви. Он пришел к ней, чтобы сомнения, вскормленные одиночеством, не сожрали ее скорее заразы. А Гюста выглядела столь предсмертно, что Оттав поначалу не отличил ее лица от мокрой тряпицы на лбу. При виде мужа Гюста шумно выдохнула и тут же расплакалась навзрыд, словно до его появления не позволяла себе слез вовсе. Оттаву стало ее жаль, как и жаль себя. А спустя минуту еще и совесть цапнула его за руку, как оголодавшая собака, – Оттав совсем не подумал о детях. Гюста протянула к нему ладонь, и указательный палец так обвинительно целился в грудь Оттава, что он осел на колени, подхватил ладонь любимой и поцеловал. Ладонь была прохладной и пахла всем тем, чем пахнет комната больного человека, и еще каким‑то странным запахом терпких ягод, заваренных и настоянных. Гюста разлепила потрескавшиеся губы, и одна из ранок закровила. Королева произнесла:

– Отто.

– Я здесь, совсем рядом, – отозвался он.

– Отто, тебе должны были сказать… – Она силилась взглянуть ему в лицо и не отвести взгляд. – Я умираю.

Король подтвердил сдавленным всхлипом, что он знает.

– Отто, у меня есть просьба. Я хочу, чтобы ты поклялся мне на руке Дамы, что сдержишь клятву.

Король подобрался ближе к изголовью кровати. Гюста слабела и задыхалась во время речи. Он гладил ее волосы, успокаивая, а Гюста продолжала:

– Ты снова женишься… Отто, не перебивай меня! Ты женишься, и я тебя за это не сужу. Так верно, и я благословляю. – И тут королева зарыдала от обиды, совсем не сдержав ее в себе, оттого, что Гюсте во цвете лет суждено умирать, а другой – целовать ее Отто. – Не буду давать тебе предсмертных наставлений, ты все знаешь лучше меня. Но прошу… Нет, требую от тебя, Отто, поклянись, что к Ги и Йомме ты будешь всегда относиться как к сыновьям, не так – как к принцам! Отто, поклянись на руке Дамы!

Гюста зашлась не то кашлем, не то стенаниями, но тело ее запрыгало на подушке, как если бы невидимый дух тряс ее за плечи. Пальцы ее ослабли, и, чтобы хоть так выразить свою нужду, Гюста водила ногтями по манжетам и костяшкам Оттава.

– Поклянись! – не унималась она. – Как к принцам! Они твои первенцы!

Король не сомневался, что совершает ошибку, но разве думаешь о далеком будущем, пусть и всего королевства, когда рука Гюсты, его первой и единственной любви, отчаянно ищет, за что зацепиться. Когда и сама Гюста пытается найти способ остаться в жизни и памяти Отто самым верным напоминанием. Как ей отказать?

И Оттав встает, подходит к мраморной статуе Дамы в углу опочивальни. Их покровительница всем видом выражает мудрость и готовность принимать жалобы, дары и клятвы. Оттав преклоняет колено, кладет ладонь на холодное запястье и говорит:

– Я – Оттав, следующий пути твоего дитя – защитника всех добрых людей, клянусь, что буду заботиться о моих и жены Гюсты сыновьях – Ги и Йомме – и относиться к ним, – он тихо кашляет, как если бы у него запершило в горле, – как к принцам.

– К наследникам, – тихо добавляет Гюста, и сложно понять, явилось ли это новым условием или ей просто важно еще раз услышать заверения.

– Как к моим наследникам, – щедро добавляет Оттав и поднимается.

За спиной послышался шумный вздох. Оттав испугался, что вздох стал предсмертным, но Гюста промучилась еще ночь и отошла наутро, когда Оттав уснул рядом, изможденный ночным бдением. Успокаивая короля, Руперт Ферроль раскрыл ему последнюю тайну почившей супруги: она бы умирала медленнее, возможно – победила бы заразу, но вскорости скончалась бы от многих побочных болезней. Королева вовремя прознала, что ей ищут замену. И пока горе не превратилось в привычку, пока смирение не нагнало Оттава, остудив чувства, Гюста ускорила смерть горькими водами – отваром из перетертого остролиста и земляных ягод.

– Так вот чем пахли ее пальцы, – пробормотал король.

Оттав сдержал клятву, Ги и Йомма воспитывались как наследники престола. Но навещал он сыновей редко. Однажды король проболтался Ферролю, что ненавидел их болезнь и уродство прежде всего за то, что природа так над Оттавом посмеялась. «Обыкновенно дети похожи на обоих родителей. И когда один из них умирает, второй любуется лицом ребенка, в нем узнавая и себя, и возлюбленного. Вот говорят, владыка может получить все, что захочет. А мне отказано в том, что достается даже самому нищему крестьянину. Мне отказано в живой памяти о союзе с Гюстой». Страдания Оттава упали на его лицо неподъемным забралом, сквозь которое не смогли пробиться никакие сваты. Он не брал новой жены, пока сам не избыл свой траур. Расплатившись сдержанным обещанием, Оттав перенес еще одну весну и женился на леди Ивонне из Горма.

Одна королева сменила другую, и в том бы не нашлось разницы, если бы не мелочи, которые любили обсуждать сплетники. Например, что король теперь холоден ко всем, что теперь он не ходит играть в крикет, что теперь при дворе дамам велено одеваться скромнее – на два пальца выше вырез декольте и на локоть короче шлейфы, даже на церемониальные празднества, а не только на сезонные пиры. С весенней свадьбы прошло всего ничего, а понесла Ивонна в дороге из Горма в Эскалот, потому по осени уже ходила на сносях и только изредка покидала женское крыло, которое олицетворяло собой жизненный цикл. Больше оно ничего не могло олицетворить: женщины всегда находились в трех состояниях – в ожидании беременности, смерти или детей. Все прочие увлечения и дела только занимали руки, но никак не заполняли жизнь. Покидать крыло не воспрещалось. Точнее, не стояло явного запрета, но праздные выходы в свет могли изрядно подпортить репутацию: чего доброго, леди могла прослыть бездельницей, непоседой или, того хуже, распутницей. Поэтому покидать девичьи стоило по делу или под благовидным предлогом, но ни в коем случае не признавать корысти. Парадоксально, ведь для того, чтобы заиметь что‑то более ценное – власть, влияние и впечатления, – нужно было выходить из женского крыла.

Королева все не могла взять в толк, почему ее, так скоро понесшую, все поздравляют безрадостно. Улыбки натянуты, а взгляды, брошенные на ее округлый живот, – подозрительны. Леди Ивонна носила двойню. И когда повитуха объявила сей прекрасный факт, даже Оттав изменился в лице. Он не просиял – напротив, померк. А когда королева раздобрела, то ей показалось, что супруг и вовсе ее избегает. На вопросы о выборе имен отвечает односложно. Однажды она попросила фрейлину, которая слыла самой болтливой, задержаться. Ивонна спросила:

– Ты не знаешь, в чем причина предвзятости, с которой ко мне относятся?

– Не понимаю вас, Ваше Величество, – ответила фрейлина, зарделась, и стало ясно, что ей до жути хочется разболтать причину.

– Это из-за прошлой королевы? – отважилась спросить Ивонна.

Фрейлина огляделась, с кротким скрипом затворила дверь и подошла ближе к своей леди.

– И да, и нет, – заговорщицки начала она. – Вам ведь еще не представили наследников?

– Нет, мы поженились в Горме. Король приезжал без принцев. А во дворец Эскалота я прибыла уже… – Она улыбнулась и указала на округлый живот. – Да, все так стремительно! Никто ничего мне не рассказывает.

– Нам запрещено, – виновато объяснила дама, но было заметно, что произнеси Ивонна заветные слова, и та тут же все выложит.

– Я никому не скажу, – пообещала Ивонна.

Все так: фрейлина довольно закивала, подхватила королеву под локоть и села с ней на близстоящий сундук.

– Моя дама, у короля Оттава всегда рождаются только близнецы. Лекари объясняют, что такое его семя… Простите, я болтаю лишнее!

– Ничего. Продолжай, я должна узнать больше о моем супруге. – Ивонна успокоила ее, погладив по рукаву.

– Его первенцы – не совсем обычные дети. Когда покойная королева Гюста, призри ее Дама, понесла второй раз, девочки родились мертвыми. И… это слухи, но они тоже вышли не совсем обычными.

– Ты совсем меня запутала. Как это «не совсем обычными»? – допытывалась Ивонна.

Фрейлина вытянула шею, словно пыталась взглянуть сквозь дверь, но, не имея такого дара, просто склонилась к уху Ивонны и прошептала:

– Они все рождаются с одним телом.

Ивонна посмотрела на нее с удивлением, а потом рассмеялась.

– Ты шутишь? Как можно родиться двум людям с одним телом?

Прежде чем фрейлина сумела дать ответ, послышались шаги, и их разговор прервался так неловко, как срывается тайное свидание любовников. Но в тот день речь фрейлины заронила зерно сомнений в голову Ивонны. Несколько дней оно росло, пускало корни, и этот сорняк вытеснял весь прочий цвет ее былой радости. От покоев принцев Ивонну отделяли пара коридоров и лестница – они жили в башне женского крыла, как и положено, пока не станут юношами. Ивонна желала сама все увидеть, вырвать тот сорняк и не мучиться. «В конце концов, никто не запрещал мне ходить по крылу и навещать принцев, – успокаивала она себя. – Я теперь их мачеха и королева, мы обязаны познакомиться». В один из дней, когда Оттав и добрая часть двора отбыли на охоту, Ивонна собралась. Она надела светлое платье, взяла несколько игрушек в подарок и у порога пробормотала себе под нос: «Я смогу заменить им мать. Я буду любить их, и принцы полюбят меня». Она улыбнулась и, влекомая любопытством, постучала в дверь. Никто не открыл. Потоптавшись у запертых дверей, Ивонна спустилась и на ступенях встретила прислугу. Та отскочила в сторону, несмотря на корзину чистого белья, и присела в поклоне.

– Принцы тоже уехали на охоту? – спросила ее Ивонна.

– Нет, Ваше Величество, прогуливаются по замку.

– Я бы хотела их навестить.

Прислуга виновато пожала плечами:

– Приказа не было, моя дама.

– Теперь есть, – уверенно произнесла Ивонна. – Приказываю я.

– Слушаюсь, – поклонилась прислужница. – Их привести к вам, моя дама?

– Не стоит, – отмахнулась королева, довольная полученным ответом. – Пошли за мной, когда вернутся, а я сама их навещу!

Ивонна сбежала вниз по лестнице, слишком резво для женщины в тягости и королевских платьях. По коридору навстречу ей шли няньки и двое детей. Или один? Леди Ивонна прищурилась и остановилась. Заметив королеву, прислужницы сгрудились вокруг детей и даже попытались увести их, но Ивонна окликнула:

– Подождите, я пришла к принцам!

Мгновения замешательства и неуместной, невнятной возни. Маленькие руки раздвинули юбки перед собой, как гардины, из-за них показалась голова.

– Добрый день, Ваше Высочество! – Королева говорила громко, чтобы докричаться до малыша.

Она улыбалась и шагала навстречу детям. Ивонна помахала рукой из стороны в сторону, словно разгоняла рой мошек:

– Девушки, разойдитесь! Дайте же нам познакомиться! – Она остановилась на почтительном расстоянии, чтобы не показаться детям настырной. – Вы, должно быть, Ги. Я угадала?

Мальчик молчал и разглядывал незнакомку.

– Меня зовут леди Ивонна. – Она сначала чуть наклонилась, чтобы разглядеть лицо мальчика, но живот мешался. Поэтому она вытянула вперед корзинку с игрушками.

– Кто вы? – недружелюбно спросил принц.

– Королева и, очевидно, ваша мачеха. Ну же, не бойтесь, я жажду с вами подружиться!

Няня что‑то бормотала, а из-за юбок послышался голосок второго принца. И тогда Ги сделал шаг. Вышли оба. Королева уронила корзину и всякую приветливость со своего лица. Игрушки с грохотом покатились по каменному полу. Королева закрыла рот ладонями, чтобы хоть немного скрыть очевидное удивление. Одна голова смотрела на нее растерянно и едва не плача. Вторая – посмеивалась. Ивонна шумно выдохнула и взяла себя в руки.

– Я говорил, Йомма, она нас испугается, – дерзнул Ги.

Йомма все же захныкал. Подоспевшая няня подхватила их на руки и поторопилась пройти мимо королевы, но та остановила ее, ухватив за локоть.

– Я вовсе не испугалась, – поправила Ги Ивонна. – Я все еще хочу познакомиться.

Ги посмотрел на нее зло и по-взрослому. Ивонне почудилось, что мальчик старше на много лет, будто он видел больше лишений и несчастий, чем она сама.

– Учитесь нас различать, мачеха: я – Ги, а Йомма вечно распускает сопли. Или извиняется. От меня вы такого не дождетесь.

Она оторопела от его слов, потому ее молчание няни сочли за окончание неловкой аудиенции. Принцев унесли. А вечером королева допросила фрейлину, и знание о прошлом короля стало для нее роковым. Теперь она очень боялась за своих еще не рожденных детей, но в то же время сердце Ивонны разрывалось от жалости к принцам – она дважды собиралась снова их навестить и исправить первое впечатление о себе. Но ее неуверенность в материнских умениях останавливала королеву на пороге ее покоев. На третий раз с этим справился Руперт Ферроль. Он сказал: «Повремените, Ваше Величество. В вашем положении не следует смотреть на… что‑то или кого‑то недостаточно пригожего. Иначе и ваши дети получатся изуродованными». Ивонна ужаснулась и спросила, не навредила ли ее близнецам встреча с принцами.

– Мы все будем молить Даму, чтобы не навредила, Ваше Величество, – ответил Ферроль, поклонился и покинул ее.

Потому, едва подошел родильный срок, королева повелела закрыть ее покои, впустить внутрь только самых красивых девушек, а вокруг поставить горшки с розами. До того она несколько месяцев проходила под вуалью и поднимала ее, только когда фрейлина заверяла, что мир вокруг достаточно прекрасен, чтобы предстать взору Ивонны. В своих поисках причины очевидной закономерности – рождения у Оттава близнецов – она написала в Горм фее-покровительнице, какие бывали у знатных леди. И та поведала, что ее народ проклял династию Эскалота за то, что король Гутти I, отец Оттава, изгнал фей из страны и те вынуждены были бежать в Гормовы земли. «Королевский род обречен двоиться, а короли, плодя наследников, будут плодить и смуту. Междоусобицы прекратятся, когда один из королей смирит гордыню и не станет продолжать свою ветвь», – написала фея-покровительница. И теперь Ивонна полнилась не только детьми во чреве, но и дурными приметами в помыслах.

– Ты!.. – королева ткнула пальцем в худую прислужницу, у которой верхний ряд желтых зубов выпирал настолько, что она почти не закрывала рот. – Выйди! Не стой здесь!

– Ваше Величество, прошу, оставьте ее, – уговаривала повитуха, растирая роженице поясницу. – У нее узкие руки и запястья. Если потребуется повернуть детей…

– Я велела выйти! – прикрикнула Ивонна, уже красная от потуг.

Повитуха кивнула головой в сторону коридора, но прошептала: «Стой у входа»; прислужница выбежала, не прикрыв дверь. Переживания королевы оказались напрасными: еще солнце не клонилось к закату, а она уже держала на руках двух кричащих младенцев – здоровых и теплых. Оттав воспринял новость как весть о чуде и поторопился сам в нем увериться.

– Можно мне взять их? – не веря увиденному, спросил король у повитухи.

– Ваше Величество, придержите головку, вот, – она поправила уголок пеленки. – Ваша прелестная дочь!

– Красавица! – восхищался и сдерживал слезы Оттав.

– И очень смелая, – гордилась повитуха. – Вышла первой!

– Второй, – поправила королева. – Ты все напутала. Девочка родилась второй.

На миг повитуха растерялась, но тут же закивала и подтвердила: «Все верно говорите, моя дама. Старая моя голова виной теперешней путанице!» Она забрала малышку, и король потянулся ко второму свертку.

– Мой сын! – воскликнул король, приняв его из объятий супруги.

– А я могу посмотреть? – послышался голос позади, и все разом обернулись к стоящим в центре комнаты Ги и Йомме.

Ивонна прекратила улыбаться. А Оттав присел на край кровати, баюкая младенца, и ответил: «Конечно. Идите сюда». Принцы поторопились к новорожденному. Три головы – отцовская в широкополом берете с пером и две поменьше – склонились над ребенком. И тогда он зарыдал так истошно, что королева не выдержала.

– Стоит ли пугать их?

– Мы напугали брата? – спросил Йомма.

Прислужницы отвели принцев за руку подальше, но из покоев не выпроводили.

– Мы назовем их Озанна, – нарек король и поцеловал сына в лоб, а потом снова обменялся младенцами с повитухой, – и Ода.

Девочка вела себя спокойнее, но проявляла изрядное любопытство: ее ноздри шевелились, принцесса силилась унюхать окружающие запахи и высвободить ручонку, чтобы ухватить отца за бороду. Когда Оттав вдоволь нарадовался, он попрощался и на выходе потрепал Ги по волосам.

– А можно еще посмотреть? – снова спросил Ги.

Ивонна замялась, не находя ответа. Чувство более чистое победило страхи, и она ответила: «Да, только не шумите, и я вас познакомлю». Стоило ей смириться с мыслью, что теперь она мать четырех детей, таких разных, что глаза ее разбегаются по их лицам, как в дверях кто‑то прокашлялся. Она подняла взгляд на Ферроля.

– Ваше Величество, примите мои поздравления! Но не стоит… – Он растянул губы в кривой, виноватой улыбке. – Ваше молоко может испортиться. Да и другие последствия… страшат не меньше.

Руки ее невольно прижали принцессу к груди.

– Ваши Высочества, я бы хотела отдохнуть. Мы позже еще увидимся.

Принцы попрощались, но маленький Ги уже знал и в том заверял брата: королева никогда не будет с ними играть.

Глава II
Младшая ветвь

Четверо детей короля Оттава I окружили его постель. От балдахина и простыней дурно пахло не только по той причине, что отец мучился от тяжелых ран, но и потому что на подушках с ним лежала леди-собака короля – черная борзая, тощая, поджарая, с длинными лапами и густой шерстью. Оттав любил ее больше прочих псов и премногих людей, даже даровал ей статус придворной. Король умирал, и каждый во дворце знал об этом. Неудачное падение в медвежью яму на охоте и последующее промедление с оказанием помощи уложили его на смертном одре. По скорбной причине королева Ивонна все чаще проводила время с двором и все реже с супругом. Вот Оттав сипит и шлепает ладонью по перинам, призывая секретаря зачитать его волю наследникам.

– Ваши Высочества наследный принц Ги, принц Йомма, принц Озанна и принцесса Ода, с позволения Его Величества декларирую! – Секретарь говорил, а Оттав хрипел от боли, отчего леди-собака короля лаяла, но повелеть ей молчать в присутствии хозяина не нашлось смельчаков. Секретарь повысил тон. – Принимая во внимание хартию о престолонаследии и клятву, данную Его Величеством Оттавом I, право наследования трона священного королевства Эскалот было и сохраняется за принцем Ги. Ввиду непреодолимых обстоятельств принц Йомма сохраняет за собой титул герцога Норлендского с правом управления феодом из столицы или же иных земель, в которых будет находиться его старший брат, а также неотчуждаемый статус камергера Его Величества.

После этих слов Ги и Йомма единодушно поклонились отцу. Тот выдавил горестную улыбку и повелел продолжать читать завещание.

– Принц Озанна сохраняет за собой титул графа Валейского с правом владения после становления рыцарем. По предписанию Его Величества и предварительной договоренности принцу Озанне надлежит пройти службу у короля Годелева. До акколады принцу Озанне назначается содержание из подохода его земель в Вале.

Секретарь звучно перевернул лист, – плотный провощенный пергамент хрустел, как старческие кости. Озанна смиренно кивнул, повел уголком губ и взглянул на сестру. Все четверо знали свою участь давно, но протокол предписывал им стоять над отцом, которого терзал «сердечный» кашель, и вместо слов прощания слушать гласную речь секретаря. Озанна не сомневался, что умудренный отец многое предусмотрел. Ги не любил всех членов семьи, и чем дальше они будут от него, когда корона опустится на голову первенца, тем спокойнее им проживется. Посочувствовать можно только Йомме, которому и деться некуда от братца. Озанна же не жалел, что уедет в Горм с сестрой и матушкой. Судьба Оды тоже предрешилась еще в ее младенчестве. Когда принцесса лежала в колыбели, в Эскалот прибыл Годелев, слишком молодой для короля, потому Оттав договаривался о браке с регентом. Годелеву тогда едва ли исполнилось восемь лет, он был немногим старше Ги и Йоммы.

– Принцесса Ода, обещанная королю Годелеву в жены, в качестве приданого получает все оговоренные в брачном контракте земли и имущество.

– Ода, – через силу позвал Оттав.

Не дожидаясь распоряжений, которые тяжело давались отцу, Ода приблизилась. Оттав потянулся к ее ладони и переплел пальцы.

– Рука самой Дамы! – восхищенно выдохнул он.

Глядя на то, как отец силится произнести важные для него слова, Ода расплакалась. Она всегда плакала так стеснительно, впрочем, как и смеялась или иначе выражала эмоции. Она прикрывалась рукавами, веерами или попросту отворачивалась. У принцессы не выросли брови, а на лбу и висках было так мало тонких светлых волос, что ее лоб казался неестественно высоким. Ода стеснялась своей особенности, потому Ивонна ввела в моду энены – каркасные колпаки, похожие на башни, которые иные модницы стали покрывать тонким платком. Она надеялась так спрятать скудость волос у лица Оды, но едва принцесса вышла ко двору в семь лет, как придворные дамы стали выбривать свои брови и виски в попытках походить на принцессу. Однако даже всеобщий восторг не добавил Оде уверенности, она все еще прятала лицо, когда на нем оживали эмоции. Сейчас отец просил ее повернуться и взглянуть на него. Ивонна одарила детей пронзительными голубыми глазами, Оттав любил этот цвет.

– И такое светлое лицо! – произнес он и онемел.

Дух вышел из его тела, а рука отяжелела и упала на кровать. Ода тихонько завыла, Озанна бросился к ней. Леди-собака короля, почуяв перемену в теле хозяина, завертелась на кровати, сминая простыни, и принялась лизать нос и щеки Оттава.

– Фу, фу, – осторожно попытался отогнать ее секретарь.

– Прочь, – рявкнул Озанна, отпихнув одной рукой борзую.

Другой он обнимал сестру, содрогающуюся от плача.

Пока секретарь суетился, кланяясь не то покойнику, не то неделимым близнецам, Ода, Озанна и преданная борзая скорбели о потере. За дверями послышался секретарский крик о том, что король умер. Ги и Йомма подошли к ложу, Ги потянулся к руке, которую совсем недавно сжимала их сестра. Он не без возни снял перстень.

– Когда король стоит, прочим сидеть не положено.

Озанна поднял на него глаза, полные удивления, а Ода зашлась новыми стенаниями. Однако Озанна знал, что в голову Ги может взбрести любая глупость и что царство его будет ужасным. За мгновение Озанна смирил гнев и мысленно проложил дорогу от нынешнего места до гормова двора. Потому он встал сам и осторожно потянул за собой сестру. Они оба поклонились, замерли так, подобно статуям, и ожили, только когда Ги и Йомма вышли из покоев и в коридорах послышались возгласы преклоняющихся поданных.

– Я таковою кротостью предаю самого себя, – отрешенно произнес Озанна.

И Ода чувствовала, как хватка его слабеет, он отпускает ее, чтобы броситься вслед братьям и совершить поступок, который всех погубит. Принцесса вцепилась в буфы на его рукавах и запричитала:

– Нет, нет, нет, не вздумай потакать дурным мыслям! Надо найти матушку и поскорее отправиться в дорогу. Наша судьба не здесь – в Горме!

– Я сдержан только обещанием доставить тебя Годелеву, а в остальном отец ошибся и сам ошибку сознавал, оттого и мучился перед смертью.

– Почти его память, исполнив предсмертную волю, – прошептала Ода, когда в дверь беспардонно ворвался Руперт Ферроль.

Он второпях поклонился и сообщил, что их высочеств ждут в тронном зале на оглашении.

– Мы слышали завещание отца первыми.

– Их Величество ждут присяги, – настоятельно сказал Ферроль.

– Вы запутались в числах, Руперт, – безрадостно пошутил Озанна.

Когда они шли по коридорам, Озанна дознавался, где их мать.

– Вдовствующая королева горюет, ее не видели с утра, – не очень уверенно ответил Ферроль.

От башен их отделяло сопровождение из двух стражников, присоединившихся к ним на выходе в галерею. Озанна сжал руку Оды, они шагали слишком торопливо.

– Почему знамена не приспущены? – заметил Озанна.

– Приказ может отдать лишь король, – бросил Ферроль, даже не повернув головы.

Именно он шел впереди и задавал темп. Озанна притянул к себе Оду и прошипел:

– Падай, будто тебе дурно.

Ода безмолвно подняла на него широко распахнутые глаза. Озанна подхватил ее под локоть и повел, словно сестра хромала. Когда они немного отстали от Ферроля, а конвой их не нагнал, Озанна объяснил:

– Едва зайдем в зал, назад дороги не будет. Сама уверена, что и Ги почтителен к воле отца?

Без возражений Ода стала охать и оседать на пол.

– Руперт! Принцесса…

Ферроль обернулся и увидел, как Озанна подхватывает сестру на руки. К ним сбежались зеваки со своими веерами, платками и советами. Суматоха вокруг забурлила, и Ферролю ничего не осталось, как проявить заботу о принцессе и отправиться за лекарем.

– Озанна, не оставляй меня! – доигрывала Ода, пока брат нес ее в покои, сопровождаемый половиной двора, которую чуть ли не силой выгнали обратно к тронной зале.

Когда лекарь покидал их, конвой осматривал все оставленные им сосуды и мешочки, не больно дотошно. Только стражники вышли, принцесса приоткрыла глаза.

– Озанна, – тихо, как шелест ветра, позвала она.

Ода что‑то достала изо рта, и брат разглядел сверток пергамента. Принцесса развернула его и воскликнула: «От матушки!» Они оба прочли: «Озанна, Ода, мужайтесь! Еще с ночи меня заперли в башне Ветра и не выпускают. Мне даже отказано в последней встрече с супругом. Ферроль задумал ужасное – он долго настаивал на статусе регента для себя, но Оттав заявил, что Ги в нем не нуждается. И все же каждый из нас знает: ГиЙомма бесплодны, а век их краток. Они уже прожили дольше, чем обещали им лекари. Ферролю не нужен законный наследник, ему нужна смута. В ней нет места браку Оды с Годелевом и живому Озанне. Ниже малый список верных нам людей. Как улучите шанс, бегите и в нужде обращайтесь к ним! Призри вас Дама, я люблю вас всем сердцем и надеюсь на встречу!

Лекарь Джошуа, конюх Фред, брат Джонат из Белого Сердца».

Сложив бумагу, Озанна сунул ее себе в кошель.

– Не опасно ли ее хранить? – спросила Ода.

– Отныне все для нас опасно, родная. Но я не сожгу письмо матери, которую могу и не увидеть…

– Что ты такое говоришь? – ужаснулась она, прикрыв рот ладонями.

Озанна указал на сундук с лекарствами, которые оставил Джошуа. «Что там?» И пока Ода перебирала содержимое и нюхала склянки, Озанна поспешно стал собираться.

– Это все разные средства… – протянула Ода, изучая мешочек с травами и редкие подписи. – От ожогов какая‑то мазь, от отравлений толченый уголь, чтобы стошнило, от бессонницы травы…

– Собрал нам в дорогу, благослови его Дама, – оценил Озанна. – Давай, Ода, не сиди, бери свои драгоценности, какие найдешь. У тебя есть платья попроще? И потеплее?

Пока Ода пыталась сама переодеться, что давалось ей с трудом, Озанна сворачивал все нужное, что они отыскали в девичьей, в узлы из простыней.

– Что это? Мы не возьмем его с собой! – возмутился Озанна и забрал свадебное платье из рук сестры.

Ода покорно отпустила ткань облачного цвета и только грустно проводила ее взглядом.

– Какой он меня встретит? – Она печально отряхнула складки дорожного платья, простого и теплого, как велел Озанна.

– Красивой и очень смелой, если мы доберемся, – приободрил ее брат.

Судя по крикам и всеобщей сумятице, Ги учудил в тронном зале что‑то непотребное, оттого Озанна вывел сестру в конюшни без препятствий. Фред встретил их возле телеги с мулом, которую смог вывести из замка, и снабдил едой на один завтрак. Светало, и от утреннего холода Ода стучала зубами. Наконец телега тронулась. Озанна осторожно откинул край мешковины.

– Не пугайтесь, Ваше Высочество! – послышался мужской голос, и человек, погонявший мула, обернулся к телеге. – Я – брат Джонат. Я здесь затем, чтобы доставить вас к храму.

Добрались быстро. Собор строили на окраине, но дорогу к нему уже вымостили. Солнце взошло, и принц мог разглядеть стены, строительные леса и множество камней вокруг. Он помог Оде спуститься с телеги.

– Поторопитесь, Ваши Высочества, пока рабочие не пришли. Нам нужно укрыть вас в достроенной часовне. Туда никому, окромя меня, хода нет!

В часовне было холодно, поэтому близнецы грелись друг о друга, накинув на головы плащ и согревая дыханием воздух под ним. Брат Джонат объяснил, что их высочеств уже хватились и ищут по всей столице.

– Не успокоятся, пока не найдут, но после коронации ослабят хватку. Сейчас весь город в оцеплении, – сокрушался Джонат, разливая похлебку по тарелкам. – Потом, глядишь, поутихнут, и мы вас справим подальше. Отправитесь в Шевальон, а там до Вале пару недель пути. В ваших землях найдутся вассалы, которые сопроводят вас в Горм.

Озанна молча ел, но Оде кусок в горло не лез, в такое смятение она впала. Священник выглядел старше своих лет, потому казался ей знающим человеком.

– Брат Джонат, кем нам представляться? Как идти или ехать? Как скрыть нашу схожесть и мою особенность? Мы ведь…

«Ничего не знаем», – хотела сказать она.

– Не тревожьтесь, моя дама, я все предусмотрел. – Он довольно помахал пальцем. – Вы представитесь послушницей, которая готовится встать на путь служения Даме. Для такого обычно велят отправиться в паломничество.

– В Горм? – предположила Ода.

– Слишком заметно, – отверг ее идею Озанна. – Как и Вале. Есть какой‑то храм, близкий к границе?

– Такой имеется, я вам напишу письмо от Ордена Белого Сердца тамошней настоятельнице. Оно послужит вам дорожной грамотой, однако в сам храм не ходите.

– А Озанна? – спросила Ода.

– Принц представится братом Ордена, обремененным оружием, – научал Джонат. – До коронации всего ничего, мне надо вас посвятить, скажем так, во все тонкости…

– Чтобы никто не узнал истинную суть? – уточнила Ода.

– Никогда не упоминайте истину, моя дама. Сие ересь.

За те дни, что близнецы провели в часовне, их дважды пытались в ней искать, но первый раз брат Джонат прогнал людей Ферроля. На второй раз явились гвардейцы. Священник возмущенно кряхтел, поднимаясь впереди них по лестнице, потому Озанна успел спрятать Оду в тайник под крышей и залезть следом. Брат Джонат усердно обучал их и настоял, чтобы в дни до побега Озанна помогал рабочим таскать камни.

– Не сочтите за дерзость, мой принц, но ваши руки нежнее и белее, чем у молодой белошвейки. Никто вам не поверит, если представитесь братом-защитником. Уж не хористом же вы были, право слово! Ступайте-ка на каменоломню. Там все работают в масках – белый камень до обжига крошится и пылит так, что задохнуться можно. Беды не случится, никто вас не узнает. А вы хоть немного мозолей заимеете – не все ж вам в перчатки прятаться.

Вечерами он приходил в часовню, где Ода неустанно изучала принесенные часословы и жития. В один из дней Озанна припозднился, вошел в часовню, размотал маску и бурлет, откашлялся и умылся. Ночной ветер обдал мокрую кожу, и он, ежась, сунулся под плащ. Ода запротестовала.

– Да в чем дело?

– Ты воняешь, как конь! Даже хуже! Коней моют и вычесывают! – Ода зажала нос пальцами.

Озанна смешливо закатил глаза:

– Не могу же я пойти к реке помыться? Проще сразу к Ги с повинной. Но так и знай, моим предсмертным желанием станет горячая ванна и добрый кусок говядины. У меня на злосчастные камни уходит больше сил, чем способна дать местная жижа.

– Я не прошу… Ладно. Не обнимай меня!

Озанна возмущался, но понимал, почему их порции становились все меньше и безвкуснее, и был благодарен священнику за науку – тот учил изнеженных сытостью близнецов голодать. Сосущее чувство теперь всегда сидело под ложечкой. Вот и Озанна ослаб, сдал в весе. Сила в его руках и лишнее мясо на костях тоже выдавали в нем дворянина. За половину месяца он осунулся и наконец стал походить на того, кем условился представляться.

Ода показала себя не менее прилежной в подготовке. Когда брат Джонат экзаменовал ее, Озанна слушал – ему тоже следовало знать священное слово.

– Дама, которой не нужно иного определения, кроме звания ее, почитается великой святой, – наизусть пересказывала принцесса. – Дама произвела на свет первых людей: первенца-защитника, и искателя, и убийцу, и мученика. С тех пор каждый человек для себя сам решает, кому из Ее отроков будет служить своими поступками. Однако же все молитвы первого канона обращены к Даме, которая всяко рассудит и направит.

Ода умолкла, вспоминая, что следует говорить дальше.

– Жены, – подсказал Джонат.

– Да, – кивнула Ода. – Дама родила сыновьям сестер. И только когда появились в мире жены, каждый из братьев проявил себя тем, кем задуман был. Убийца напал на мученика, которого дважды защитил первенец, но на третий раз свершилось злодеяние.

– А искатель? – направил священник.

– А искатель оказался сестрою, по силе равной Даме…

– Нет, ересь, – прервал ее Джонат. – Вы все перепутали, принцесса. Глагольте по канону.

Ода смутилась от совершенной ошибки, ее глаза бегали по стенам в поисках подсказок. Она вообще не предполагала, откуда в ее памяти нашлось место еретическим учениям.

– Искатель отказался от жены и ушел, тем самым приняв аскезу и обет безбрачия, чтобы служить только родительнице своей, – договорил за нее Джонат почти по слогам, чтобы она иногда могла в унисон с ним произносить то, что вспоминала. – Правильно, моя дама. У вас превосходно получается. Будьте в себе уверены.

Скромный ужин Озанны уже рухнул в его желудок, который все еще требовательно урчал, не насытившись. Сам же принц тихонько скреб ложкой по дну пустой тарелки и наконец спросил:

– А какова история в ереси?

– Почто вам это знать, Ваше Высочество? – буркнул Джонат.

– Мы так долго готовимся и учим легенду о новых нас, но священнослужителю должно знать ересь, чтобы отличить ее от канона.

Брат Джонат взглянул на него с нескрываемым осуждением.

– Вот ведь, – он выдохнул и начал рассказ. – Всякая ересь губительна для неокрепшего ума, а то, что я сейчас, побоясь, поведаю, вовсе исток всякой ереси. Но так и быть, пусть то буду я, а не какой‑то попутный пустомеля или, того хуже, гормовы дворяне… Ладно. Ваш дед слыл верным защитником Дамы, он изгнал из Эскалота народ, который насаждал противоканонное знание.

– Фей, – подсказал Озанна, за что получил в ответ строгий взгляд Джоната.

– Все так, мой принц. Они плодят эту ересь, потому что ею оправдывают деяния противоестественные.

– Магию? – тут уже вмешалась Ода.

– Моя дама, вот вам к чему сии глупости? Что ж, раз я уже взялся… Согласно их учению, искатель изначально родился дочерью, и по женской ветви она унаследовала от Дамы все ее чудесные умения, которые теперь феи называют дарами, а себя одаренными. Чушь! Кхм. Но так как жен, кроме нее, еще в мире не было, братья не различили в ней иную природу. Дама породила еще двух младших сестер, ибо зрила она, что ровно столько пригодится. С их появлением стало понятно, что искатель больше похож на них, чем на братьев. Однако первая женщина, повторюсь, согласно кощунственной ереси, была во многом сильнее и прекраснее, потому каждый брат пожелал взять ее в жены. Из-за нее свершилось первое убийство – каждый из трех братьев выбрал путь. И только после ее побега убийца и защитник примирились и взяли в жены младших сестер, которые ее невзлюбили, ведь она поселила в их душах зависть. Говорят, что род фей происходит от нее, потому они вечно и желанны, и гонимы, и вынуждены скрывать свою натуру.

– Так вот кого Ферроль называл «Первая после Дамы», – задумчиво протянул Озанна.

– Ох, а я и не удивлен, что этот подлец Ферроль – еретик! Простите, мой принц.

Озанна подал знак, что не оскорблен выпадом и полностью согласен.

– Если род фей идет от старшей сестры, то как она смогла произвести на свет дитя? Младенца разве возможно сделать, ну, без мужчины? – наивно расспрашивала Ода.

Брат Джонат замер и даже забыл дышать. Он выбирал между непристойным и кощунственным ответом, а потом и вовсе отказался:

– Нет! Нет. Довольно, моя дама! Я не посмею с вами обсуждать эдакое надругательство над природой человеческой.

– Вопрос‑то резонный, – заметил Озанна, почесав подбородок. – Мне тоже интересно. Не осуждайте нас, брат Джонат. В Горме множество фей, и все как один не любят нашего дедушку. Может, дадите нам знание, которое авось пригодится?

Поторговавшись с собою, священник ответил:

– По легенде, она родила не одно дитя, а разрослась буйной кроной, подобно древу, – и каждой ветви передала по одному дару. А понесла она своих детей от мученика.

– Так его же убили, – не понял Озанна.

Брату Джонату, судя по выражению лица, с превеликим трудом давалась эта нелегкая беседа:

– Она его оживила.

– Что?! – хором спросили близнецы.

– Это был первый дар, который она использовала после побега. До того ей все давалось легко под взором Дамы, но вдали от матери ей, как говорят, пришлось искать магию в себе и в мире.

– Она поэтому зовется искателем? – спросила Ода.

– И как же ей это удалось? – вмешался Озанна.

– Хватит! Мой принц, моя дама, поберегите чистоту душ, она вам пригодится в походе. Наша добрая Матерь мира всея призрит кротких. На что вам сие лжеучение? Полно, говорю, полно.

Тот бурный вечер стал последним в часовне. Брат Джонат принес их дорожную одежду – новую личину – и большие ржавые ножницы. Ода все переживала, что ее особенность выдаст их обоих, но священник заверил принцессу в том, что девицы по всему королевству подражают ее образу.

– Что, конечно, греховно. Ведь Дама для того и задумала нас различными, чтобы мы не уподоблялись, – проповедовал он напоследок. – Но ваша красота воспета поэтами в трех королевствах, и веяние, я сам видел, дошло уж до купеческих дочерей. Представьте себе: выщипывают брови подчистую, волосы так высветлят, чтобы лоб казался, что ваш, столь же высоким. Мы сейчас накроем вас платом послушницы, а к бровям, а точнее их полному отсутствию, все привыкли.

– Чуднó как‑то, – пробормотала Ода. – Мне так неловко быть собою и себя таковую показывать.

– Вы любимы Эскалотом, моя дама, – тепло говорил Джонат. – И если бы не страх заговора, могли бы открыто обратиться за помощью. Вас зовут Восторгающей Принцессой.

– Она знает, – сказал Озанна. – Тот странствующий жонглер на состязании поэтов клялся, что баллада «Моя дама, приводящая в восторг» посвящена Оде. Она тогда сидела красная, будто ее свеклой натерли.

– Надо мной все смеялись…

– Над тобой никто не смеялся, – возразил Озанна. – Твои хохотушки подтрунивали над жонглером. Бедняга ждал одобрения, а ты его и словом не одарила.

– Я не подумала.

– Да пес с ним. Не прячь в дороге лицо с особым рвением, иначе будет подозрительно.

Ножницы предназначались для шевелюры принца. В детстве оба они, Ода и Озанна, ходили золотоволосыми. С возрастом локоны Оды стали еще светлее и тоньше, как пух, а Озанна потемнел и по придворной моде отрастил вьющиеся кудри ниже плеч. Теперь его густой русый волос уменьшал их сходство, что было хорошо, но делал его почти отражением молодого Оттава I, отчеканенного на монетах и написанного на множестве портретов. И вот это было плохо.

Священник лязгнул ножницами.

– Мой принц, вас надобно сделать братом-защитником, извольте подставить ваше высокородное чело, – весело позвал Джонат, похлопав по табурету.

– Ох, настала моя пора капризничать и сокрушаться о внешности, да, Ода? – Озанна задорно ей подмигнул и проследовал к табурету. – Потрудитесь постричь меня пристойно.

– Я не цирюльник, но простому ремеслу обучен, мой принц, – хохотнул брат Джонат и, чтобы сделать линию среза ровной, надел на голову Озанны горшок.

На следующий день ожидалась коронация Ги. Лучшее время для побега близнецов, пока столица будет куролесить в гуляниях. Засветло люди начали собираться близ центральной площади, а к обеду там уже шумела толпа. В часовню ворвался переполошенный брат Джонат. Он прикрикнул:

– Резво, резво, собирайтесь!

– Что стряслось? Я полагал, мы не выступим до темноты, – растерянно ответил Озанна.

– Ваш брат пожелал короноваться в соборе! – бушевал священник.

– Без крыши? Разве позволено? – спросила Ода.

– А кто ему запретит? – с сожалением произнес Джонат. – Моя дама, поторопитесь, прошу! Вот-вот могут явиться гвардейцы.

– Нам сейчас не покинуть город. – Уже и Озанна стал заметно переживать. – Покуда ГиЙомма не окажутся во дворце в безопасности, на каждом углу найдется по стражнику.

– Верно, верно говорите, – согласился Джонат и нервно закивал. – Переждете в толпе, а потом с нею же покинете город. Не уходите первыми, но и не задерживайтесь.

– Озанна, я боюсь, – сказала Ода.

– Не стоит, Ода. – Он отложил сборы и поспешил обнять сестру. – Брат Джонат мудро рассудил. Среди ротозеев легче потеряться и улизнуть.

Ода подняла глаза, от страха ее зрачки расширились, почти скрывая черным зевом синеву глаз. Но Озанна держал ее за руку, выводя из часовни, и всю дорогу не отпускал. Ги не заставил себя долго ждать. За ним верхом и пешком следовал весь двор. Озанна тянул шею, выглядывая мать.

– Спрячься, не усердствуй! – одернула его Ода.

Они цеплялись друг за друга, словно были неделимыми близнецами, как Ги и Йомма. Когда те проходили мимо, Озанна и Ода склонились. Церемония длилась долго, но простолюдинов и близко к собору не пустили. В недостроенной арке на ступенях показался Ги в короне, и все вновь опустили головы, даже Йомма. Ги что‑то говорил, но Озанна и Ода его не слышали, так далеко стояли. Впрочем, весть не задержалась на пороге собора, крикливые глашатаи понесли ее в народ. Наконец один из них дошел до переулка, где стояли, потупив взор, принц с принцессой.

– Именем короля Ги I, Дама его охрани! Слушайте, все слушайте волю Его Величества Ги! – горланил глашатай. – В ночь смерти покойного короля Оттава I пропала без вести принцесса Ода, любимая сестра нашего государя. По словам свидетелей, ее вероломно похитил изменник Озанна, ныне лишенный всех титулов и доходов. Сей предатель, пожелавший учинить смуту во время траура, объявлен врагом короны, и за него, живого или мертвого, назначена награда, исчислимая его бывшими землями в Вале.

Озанна даже среди ропота и общего негодования услышал, как шумно всхлипнула Ода. Она уткнулась носом в его плечо, а он попросил ее:

– Тише, тише.

Но глашатай продолжил с большим старанием, чтобы пересилить гвалт:

– В честь коронации Его Величество Ги I дарует помилование каждому осужденному, который поклянется, что не будет знать другого дела, кроме поисков изменника Озанны! А с благородных людей в отношении сего предателя сняты оковы рыцарства!

– Слышишь? – тихо хныкнула Ода, вцепившись в его балахон.

Но Озанна только крепче сжал ее ладонь. Он вытянулся, как тетива, которая вот-вот сорвется и выпустит остроту:

– Как же он меня боится.

– Ги?

– Ферроль, – шепотом ответил Озанна.

Народ полнился пересудами, и зычная речь глашатая все глубже утопала в них. Но напоследок он объявил:

– Отныне же никак иначе не именуется сей презренный человек, кроме как Озанна Ужасный!

Последние строки послания Ги эскалотцы встретили хохотом и тычками глашатая.

– Да уж покраше с личика будет, чем наш король! – громко выкрикнула какая‑то старушка в паре шагов от Озанны, отчего тот еще больше напрягся.

– Ты его, что ль, видала? – спросил мужик.

– Видать не видала, но даже твоя рожа милее королевской!

Их площадная перепалка встретила новую волну смеха, и оскорбленный, но напуганный глашатай шустро удрал. Озанна и Ода еще какое‑то время бесцельно бродили по округе, а как начало смеркаться, двинулись к воротам. Окраины Эскалота не ограждали крепостные стены, в которые был заключен его центр, но искусственный канал, вырытый вокруг два столетия назад, оставил только три выхода – по двум мостам и переправе. Близнецы медленно двигались в очереди, но внезапно Озанна как бы невзначай развернулся и потянул за собой сестру.

– Что такое?

– На посту дворцовая стража. Специально их поставили, чтобы могли нас распознать.

– О Дама, к другому выходу?

– Да.

Пока они шли и ждали своего череда, на улицах совсем стемнело. Ода потянулась к уху Озанны и прошептала:

– Если придется спешно решать, ты меня оставь, ладно?

– Глупости не городи, – бросил Озанна, даже не повернувшись к сестре.

– Он меня не убьет, – настаивала Ода, и тогда Озанна встретился с ней глазами. – А тебе нельзя попадаться.

– Пустой и противный разговор.

– Нет, пообещай. – Она дернула его за рукав и еще приблизилась, чтобы понизить голос. – Ты единственный сможешь добраться к Годелеву и просить помощи.

– Посмотрим, – смазанно ответил Озанна, не желая обсуждать то, от чего у него сжималось сердце.

Очередь у дальних ворот продвигалась медленнее: на востоке пролегла развязка торговых дорог, и большинство купцов прибывало и отбывало отсюда. Озанна тешил себя надеждой, что дворцовую стражу поставили к западному мосту, потому что знали, что беглецы сразу пойдут в Горм. Издали завидев незнакомые лица под мерцающими в свете факелов шапелями, Озанна выдохнул. Когда пришла пора, он стиснул пальцы Оды и уверено двинулся к воротам, но стражник остановил их. У Озанны дух зашелся, но солдат лениво сказал:

– Сюда с телегами и скотиной. Пешие в левую очередь! – Он махнул рукой, отгоняя принца.

Озанна безропотно повиновался и повел Оду. Пропустив вперед семью с выводком детей разного возраста – от младенцев до юнцов, – Озанна взглянул на стражника. И узнал его. Ода поняла это по глазам брата и постаралась отойти, но он сквозь зубы процедил:

– Не суетись.

Он сделал уверенный шаг вперед, солдат поднес факел так, чтобы рассмотреть его: видимо, у них имелся приказ пропускать молодые пары с особым вниманием. По его изменившемуся лицу Озанна все понял. Но сам стоял, непоколебимый, будто принцу совсем ничего не стоило спокойствие. Ода прижалась к нему всем телом, безмолвно заверяя, что уходит с братом по доброй воле. Озанна не знал, что видит перед собой стражник: человека или его феод в Вале. Он знал лицо гвардейца, но не знал натуры – ни разу с ним словом не обмолвился. Солдат отступил, пропуская принца.

– Что у тебя? – спросил еще один дежурный, заметив заминку.

– Да ничего! Сил уже нет! Подмени, пока я в штаны не обмочился.

– Вали давай! – гоготнул второй. – Не хватало до смены еще…

Конец шутки близнецы не услышали, так второпях покидали город. По земле ползли теплые точки горящих факелов и словно отражались в небе холодными мушками. Звезд в ту ночь светило немерено, словно все они пришли поглазеть, какие дела творились в старом Эскалоте. И Озанна не сомневался, их это изрядно забавляло.

Глава III
Всходы на западной меже

Первые дни пути оказались самыми несносными. Потом на телах близнецов нарос слой грязи, которая не отмылась бы и в реке. Да и желания нырять в ледяные водоемы никто из них не имел. В самом начале пути Ода заболела. Озанна перепугался, что зараза серьезная, но на поверку та оказалась простудой. Принцесса постоянно сокрушалась о том, как ей холодно. Больше всего мерзли ноги, а утеплить их никак не получалось. В конце концов Ода пожаловалась на саднящую боль в горле и груди, и близнецам пришлось чаще останавливаться в придорожных заведениях на ночлег, чтобы согреться, отоспаться в тепле и заварить травы, собранные лекарем в дорогу. Денег для них брат Джонат нашел мало, а продавать драгоценности Оды виделось опасным. Откуда у парочки молодых путешественников взялись бы такие ценности? Вопрос очевидный, а доверять первым встречным после случая на воротах стало бы непозволительной безалаберностью. Только спустя две недели дороги и пять дней жара, которым промучилась Ода, Озанна пришел к домику на окраине, где они поселились вместе с мулом и телегой.

– Бедная кляча, – разжалобилась Ода при взгляде на ушастого зверя с грустными глазами, в уголках которых скопилось много слизи. – Она выглядит хуже меня.

– Перестань обижать скотину, – возмутился Озанна, потрепав животное по холке. – Не слушай эту вредную женщину! Ты почти рыцарский жеребец!

– А я почти принцесса, – отшутилась Ода и зашлась кашлем.

Озанна приложил тыльную сторону ладони к ее теплому лбу:

– Как ты?

– Иду на поправку.

– Незаметно.

– Возможно, но мне лучше. Завтра надо выходить. Тем более теперь идти будет легче и можно закупить с собой еды и дров.

– Мне за тебя страшно, – мягко настаивал Озанна.

– А мне за нас обоих нужно в Горм, – твердо заявила его сестра.

Принц недовольно покачал головой и отошел к мулу, который безучастно жевал жухлое сено из торбы.

– Во сколько он нам обошелся? – спросила Ода, кивнув на «рыцарского жеребца».

– Не переживай, я не тратил монеты. Я обменял наши пояса с бляхами на дрова, плащи, телегу, новые тканые пояса и, собственно, Принца.

Ода скептично оглядела их обоих, которых можно было так назвать, и уточнила:

– Этого осла зовут Принцем?

– Он – мул! – защитил его Озанна.

– А, ясно.

– И мне еще дали сдачу.

Ода какое‑то время трунила над обоими принцами, а Озанна радовался ее заметному выздоровлению. Засомневавшись, Ода все же уточнила, не выдадут ли их богато украшенные пояса. Озанна успокоил ее: из всех стоящих вещей эти оказались самыми неприметными и заурядными. Да и незнакомец, который сторговался с Озанной, представился неместным и шел торговать на север. Соответствующий говор убедил в правдивости его слов, хотя Озанна и не сомневался, что мужик его обсчитал. Принцев совсем не учили торговаться по таким мелочам. Но даже несмотря на щедрость Озанны, он не мог увериться, что незнакомый делец не сдаст их за бо`льшую выгоду, потому согласился, что нужно скорее покинуть место, в котором они слишком задержались.

После того как они оставили южные земли позади, дорога давалась морально легче, пусть под ногами квасились последствия дождей и глинистая почва, в которой то и дело увязала телега.

– Невозможно! – сокрушалась Ода. – Так недолго и надорваться. У меня чувство, что половину пути эту злосчастную телегу тащишь ты. Озанна!

Он в очередной раз выталкивал грузные колеса из грязи.

– Легче забрать вещи и Принца, а телегу бросить здесь. Понадобится – купим новую. Озанна, осторожно!

Колесо сорвалось, и ось едва не придавила принца, но он отпрыгнул и рухнул в лужу неподалеку.

– Сплошное месиво, – с отвращением сказал он, вставая.

– Вам помочь?

Близнецы обернулись на голос. Незнакомец стоял на обочине, согнувшись в три погибели.

– Спасибо, друг, – осторожно ответил Озанна, но выставил руку перед Одой, чтобы в случае необходимости мгновенно закрыть сестру собой. – Ты сам выглядишь так, будто нуждаешься в помощи. Я справлюсь.

Человек не уходил. Он все так же рассматривал путешественников. Сам он выглядел усталым и потрепанным, как и его балахон – еще более простецкий, чем тот, в который оделся Озанна, чтобы сойти за брата-защитника. Принца изрядно беспокоила назойливость прохожего, поэтому он поторопил:

– Правду тебе говорю, дело для меня заурядное. Ты иди…

– Ваши Высочества, – внезапно обратился человек и неуклюже опустился на колени.

От неожиданности Озанна выхватил меч, а Ода шарахнулась назад к телеге и схватила полено, озираясь. Убедившись, что вместе с настырным встречным не пришла засада из гвардейцев или кого похуже, Ода постаралась выкрутиться:

– Не понимаю, почему вы…

– Не трудись, милая, – остановил ее Озанна. – Я его заприметил еще в «Толстой гусыне», он за нами идет четыре дня. Значит, не показалось.

Озанна подошел к нему с обнаженным мечом, но человек не дрогнул. Принц повелел:

– Покажи лицо и представься.

Тот повиновался: откинул капюшон с макушки и поднял голову.

– Мы не знакомы, – вынес вердикт Озанна.

Перед ним на коленях стоял юноша – его ровесник или немного старше. Лицо его, приметное и выразительное, отличалось бледностью и глубоко посаженными крупными глазами, вокруг которых бурой дымкой разливались синяки, точно в тон веснушкам на его носу. Волосы блеклые, русые, едва доставали до мочки уха. И больше прочего в глаза бросалась его самая явная особенность – горб.

– Меня зовут Бланш, Ваше Высочество, – сказал он и склонился.

– Не надо ко мне так сейчас обращаться, – прошипел Озанна, озабоченный тем, что их могут услышать внезапные прохожие.

– Как прикажете, – смиренно согласился Бланш.

– Кто ты? Как нас выследил и, главное, зачем? – напирал принц.

– История долгая, и прошу у вас позволения рассказать ее в ином месте. Нас ненароком заметят. – Он от волнения то запинался, то тараторил.

Сцена вправду выглядела подозрительно, и реакция прохожих на дороге зависела бы от того, кем бы они оказались. Чего доброго, вооруженные люди спросят, почто брат-защитник со спутницей прицепился к одинокому горбуну.

– Но вы можете мне доверять.

– Боюсь, Бланш, в нашем положении одними заверениями не насытишься, – заметил Озанна. – Почему ты искал именно нас и кто подсказал тебе, где искать?

Бланш осторожно поднял руки, развязал шнурок на балахоне и скинул его с плеч. Под ним оказались одежды комедианта: разноцветные шоссы и пулены с бубенчиками да лоскутный дублет, сшитый из синих, серых и оранжевых ромбов. Бланш потянулся к суме на поясе и достал оттуда перчатку, украшенную гербовым узором.

– Мамина! – вскрикнула Ода и выхватила ее, как воришка кошель у раззявы.

– Ода, – усмирил ее Озанна, хотя и сам жадно разглядывал вещицу. – Откуда у тебя эта перчатка?

– От Ее Величества вдовствующей королевы.

– Говорю же, ее! – радовалась Ода.

– Это меня ни в чем не уверяет, – строго призвал ее к рассудительности брат. – Наша мать в плену во дворце. Забрать у нее перчатку тайком или силой не составит труда.

– Я безоружен, можете досмотреть, – взывал к нему Бланш. – Я сам сбежал из дворца и отыскал вас только благодаря советам королевы! Мне столько нужно вам рассказать, прошу!

Вдалеке послышались звуки ругани, хлюпанье нескольких пар ног и копыт. «Кажется, чья‑то колымага увязла в предыдущей луже», – подумал Озанна.

– Мой принц, вы вольны меня связать, чтобы быть спокойным. – В подтверждение своих слов Бланш протянул к нему сложенные вместе руки.

Звуки приближались, троица озиралась в их сторону. Озанне пришлось решать быстро.

– Пес с тобой! Не буду я тебя связывать, но так и знай, если что‑то пойдет не так, тебя я убью первым.

Бланш безропотно кивнул и спросил:

– Как мне вас называть?

Из низины поднялась компания – несколько мужчин с еще более старой, но груженной доверху телегой. Рыхлая земля замедляла их шаг.

– Поль, – быстро бросил ему Озанна. – А она – Жанна.

Когда Бланш поднялся с колен, близнецы заметили, как странно природа распорядилась, распределяя его достоинства и недостатки. Хотя парень оказался горбат, всей прочей фигурой вышел складно: стройные ноги, крепкие и жилистые руки, плоская грудь и длинная шея. Ода разглядывала его с интересом не из-за горба, Бланш притягивал взоры неповторимой, уникальной привлекательностью, которую ничто в его облике не портило. С дотошностью перечисляя его изъяны, невозможно было заключить что‑то иное, кроме того, что Бланш – красив.

Опасения потревожили их понапрасну: компания прошла мимо, мельком одарив взглядами разношерстную троицу ребят. Сам же Бланш в действительности оказался безобиден и учтив. И только когда они пришли к месту, где условились переночевать, Озанна одолел Бланша расспросами.

– Мой принц…

– Если ты сейчас обращался не к мулу, то тебе стоит запомнить на время нашего путешествия, сколько бы ты нас ни сопровождал: меня называй по имени, а на людях – так братом Полем, и никак иначе.

– Я вас понял, брат Поль, – улыбнулся Бланш. – Вы позвольте мне рассказать все сначала, а если у вас найдутся ко мне вопросы, вы тут же их задавайте.

– На том и условимся, – согласился Озанна. – Начни с того, как ты очутился во дворце и познакомился с вдовствующей королевой.

– Как и все прочие артисты балагана – по приглашению Ферроля. Он пришел к нам с небольшой армией гвардейцев – так боялся трущоб – и, дыша через платок, уверял, что королю требуются такие, как мы. У нас не совсем обычная труппа: балаганщик набирал людей с явными уродствами.

Услышав начало истории, Озанна засмеялся, разочарованно и очаровательно одновременно. Ода чувствовала, как в нем заболела насмешка над их семьей, и в подтверждение догадки принц изрек:

– Бедный, бедный Ги! Заполучил на голову корону, а покоя не нашел. Да знаю я, Ода, что ему больно, но разве я в том виноват? Что ты смотришь на меня, как овдовевший лебедь? Мне его не жаль – никогда не было жаль. Он готов меня убить не за мои деяния и даже не за суть, а за то, кем сам является. Вот, погляди. – Он ткнул в горб Бланша. – Слушай-ка! Может, мне стоит себя порядком изуродовать, и тогда мы сможем жить единой семьей? Как думаешь, выбитых зубов и раскроенного лица ему будет достаточно? Или имеет смысл отрезать еще, скажем, ногу?

Ода смотрела на него, всем видом осуждая.

– Он тебя ненавидит за двоих: за себя, несчастного, и за тебя, бесстыдника. Ему обидно, а ты не стеснялся его обиду бередить, – буркнула принцесса.

Бланш наблюдал за их перепалкой и, только когда Озанна насмешливо мотнул головой и промолчал, продолжил:

– Ферроль сказал, что король желает доверять только людям, которые могут его понять. Во дворце нас отмыли, переодели и наспех обучили обращениям. А потом король просто раздал всем должности и титулы… Это было так неестественно и даже страшно.

Озанна ради душевного спокойствия Оды сдерживал смешки, но вопрос вырвался сам:

– И кем же он назначил Йомму?

В ответ Бланш тяжко вздохнул и поделился:

– Вот над кем смеяться не стоит, так над вашим братом-герцогом. Всем сейчас несладко, а ему больше прочих. Он пытался вразумить короля, но тот постоянно затыкал его и прилюдно шпынял и, исполнившись к нему злобы, назначил главным придворным шутом. Повелел сделать для герцога стальной колпак, похожий на корону, но кривой и с бубенцами, и заставил носить денно и нощно. Он так на него обозлился… Я сам видел, что у того колпака с изнанки торчат неотесанные заклепки, что шипы, а у герцога кровь на висках…

Он остановился, потому что Ода рыдала, громко сморкаясь в подол. От улыбки Озанны не осталось и тени, он с горечью смотрел на сестру и тянул к ней руку, от которой та отмахивалась. Безмолвие затягивалось, и Бланш уже жалел, что насыпал подробностей. Когда Ода уняла плач, то сама попросила его продолжить.

– Кому и какие должности раздавать, решал король, но нередко по наушничеству Ферроля. Отчего‑то сей человек вцепился в меня с самого прибытия, выбил у короля назначение его помощником. Проварившись в дворцовой клоаке, я понял, что места хуже не сыскать, – на окраинах даже в голодный год не так сволочно жилось. Но Ферроль скоро мне доверился и допустил ко многим делам. Так я имел знакомство и с вдовствующей королевой. Ваша матушка в порядке, насколько таковой может держаться женщина в ее положении. Она всеми силами пытается вам помочь. Потому отправила меня: сначала я отыскал брата Джоната, а потом вышел на ваш след.

– Для комедианта ты оказался неплохим следопытом. – Озанна оценивающе оглядел Бланша.

– Благодарю. Я путешествую с детства – сначала с матерью, потом с балаганом.

Сегодня они нашли хлев с полноценным очагом, сложенным из камней и обмазанным глиной. Хозяин, взвесив монету, выдал им с лихвой дров и щедрое разрешение взять яиц и молока сколько нужно. Курица-несушка нарезала круги вокруг их троицы, не догадываясь, что яичницей они обязаны ей. Место тихое, хлев стоял на отшибе от рыбацких коттеджей, но даже здесь слышалось журчание бурного речного потока. Озанна намеренно не останавливался в постоялых дворах, где всегда толпилось множество посторонних глаз и ушей. Они с сестрой, и без того приметные, теперь с Бланшем походили на самый настоящий балаган. Хотя казалось обидным ютиться в худших условиях, когда теперь им бы хватило звонкого добра и на чистую постель, и на завтрак, приготовленный чужими руками. Помимо вырученной принцем сдачи с поясов, набитый кошель принес еще Бланш: брат Джонат продал те украшения, которые для нужд детей заботливая Ивонна отдала посыльному, пусть и видела его всего пару раз.

– Скажи мне, Бланш, – начал Озанна. – Есть ли у тебя предположение, зачем ты понадобился Ферролю?

В ответ тот замялся, но покачал головой, выражая, что имеет догадку. Озанна выжидающе смотрел на него, и Бланш признался:

– В моем ответе кроется причина, по которой я отправляюсь в Горм: в Эскалоте таким, как я, места нет.

– Ты – из рода фей? – воскликнула Ода.

– Простите, мадам, не могу быть уверен, но судя по тому, как тщательно скрывалась и укрывала меня мать, и по тому, что я о себе знаю…

– А что ты о себе знаешь? – тут же спросил Озанна.

– Мне трудно дается объяснение.

– Попробуй начать с описания, – настаивал Озанна, который хотел понять, с кем они имеют дело.

– Время меня щадит, – туманно ответил Бланш, передернув плечами.

– Хочешь сказать, ты старше, чем выглядишь? – уточнила Ода.

– Нет, мадам, не в этом смысле. Мне где‑то восемнадцать лет, я в точности не знаю и думаю, что выгляжу старше из-за своих недугов. Время благосклонно ко мне иначе: ночи, когда я засыпал с пустым желудком, пролетали за пару минут, а когда моя мать слегла с лихорадкой и очередь лекаря до нее дошла бы не скоро, три дня пролетели за три часа. Но все это происходило только в тех местах, где я тогда находился: в кибитке, в сарае или в нашей норе.

– В норе?

– Да, мадам, трущобы таковы, что самые теплые места находятся под землей. Для того, кто не всегда может разжиться дровами, идеальное место обитания.

– Хочешь сказать, время вокруг тебя то замедлялось, то ускорялось, пока остальной мир жил в естественном темпе? – Озанну больше волновали подробности чудесного умения Бланша, нежели беды нищих людей.

Озанна не рос черствым, напротив, он знал, как живется обездоленным, и печалился тем, что не мог ничего поделать ни ранее, ни теперь уж точно. За вторым или, точнее, третьим принцем меньше присматривают, потому сбежать от надзора несколько раз удавалось вместе с его заправской шайкой молодых дворян. Горькая мысль пробежала в голове юркой мышкой – едва заметная, но ее хлесткий хвост сбил прочие убеждения: и где теперь эти друзья, так скоро решающиеся на безрассудства?

– Да, брат Поль, именно это я и хочу сказать, – подтвердил Бланш.

– И как Ферроль о том узнал?

– В балагане мое умение не осталось потаенным. Там вообще сложно что‑либо сохранить, будь то тайны или сбережения. Он купил у карлика Бубна мой секрет, а я вот унес его секрет с собой.

– И какой же у Ферроля секрет? – не унимался Озанна.

– Он тоже фея, Поль, – так просто поделился с ним Бланш.

– Нет, он чародей – он изучает чудеса и применяет их, как человек, – поправила его Ода.

– Простите, мадам, но не совсем так, – не согласился Бланш. – Он действует, как вы и сказали, но только от немощи. Он из рода фей, но дара своего так и не раскрыл. Я от него узнал, что всем нам присущ природный талант, который крепнет в нас на протяжении жизни.

– Твой связан со временем, – произнес Озанна, пытаясь нащупать, замечал ли он за Ферролем явные особенности.

– Да. А Ферроль все тайком пытался понять себя, но в Горм к родичам так и не ушел. Ведь он и там окажется чужаком, самым слабым из всего народа.

– Его даже можно пожалеть, – сказала Ода.

– Нашла на кого расточать сожаления! – возмущенно упрекнул ее Озанна. – По его милости мы бежим и скрываемся. При худших раскладах тебя не отпустят к Годелеву и закроют вместе с матерью в башне, а меня казнят самым унизительным и болезненным способом, чтобы потешить Ги.

– А за что он на вас так взъелся? – беззастенчиво спросил Бланш. – Ну, кроме очевидных причин.

– Очевидных причин таким людям, как Ги, достаточно.

– Все из-за Поля, – выпалила Ода.

– Из-за вас? – не понял Бланш и вопросительно посмотрел на Озанну.

– Нет, из-за настоящего Поля, – продолжила принцесса.

– Помолчи ты, Ода! – одернул ее брат, а потом, когда обстановка в хлеву накалилась, хотя в очаг никто не подкидывал новых головешек, смягчил: – Ги таков, каков есть. И теперь его безумие – проблема всего Эскалота. А я пока не понял, чего именно добивается Ферроль, кроме понятных всем вещей. Его план захвата власти слишком прост, оттого я не верю, будто все то, чем кажется.

– Он уже добился, – с сожалением подытожил Бланш. – Он – неназванный регент.

Озанна помотал головой и отчего‑то доверился парню, который выглядел подозрительно и беседы вел самые странные:

– Пока что его план выглядит гладко: меня нужно убить до того, как я доберусь до Горма или Вале, где могу собрать сторонников. Ги вскорости умрет, а с ним и Йомма. Мне тоже жаль его, Ода, но это неизбежно. Наследницей остается одна принцесса, которую сейчас, конечно, никак нельзя отпустить к жениху, способному отстоять ее право на престол. Заметь, помолвку с Годелевом не расторгли, чтобы ты не стала поводом к войне. Но обставили все, словно ты похищена. А когда иных претендентов не останется, Ферроль женится на единственной принцессе. Ой, Ода, умоляю, тебя там никто не спросит.

– Звучит сказочно, – без смеха оценил Бланш.

– Да, то‑то и подозрительно. Ферроль никогда не был прост, с чего бы ему стать таковым сейчас? Ты, Бланш, не успел понять, что у Руперта на уме?

Бланш всерьез задумался, даже нахмурил брови, – искал в памяти мелочи, которые раньше не учел.

– Я думаю, – протянул он, – Ферроль тоже отправится в Горм в скором времени. Мне показалось, он планирует поездку тайно. Я однажды спросил его – тогда‑то у меня и появилась мысль, что я хочу найти свой народ, – а он, считайте, ничего и не ответил.

– А это уже что‑то, – одобрительно закивал Озанна. – Меня порядком утомили наши беседы. Я бы удалился ко сну. Ода?

– Я тоже скоро пойду.

– Если желаете, я могу поспать снаружи, – предложил Бланш.

– Можешь остаться, я сплю чутко. – Озанна улыбнулся, не без угрозы пробежавшись пальцам по ножнам меча. – Мне так даже спокойнее: если надумаешь дать деру и привести к нам облаву, я хотя бы услышу, что ты встал и направился к выходу.

От его шутки Бланш печально скривился, и Озанна хлопнул его по предплечью, подальше от холки, – он не был уверен, что для горбуна безболезненны подобные прикосновения к спине.

– Выдохни, Бланш. Если ты добрый человек и ни в чем не соврал, тебе нечего опасаться.

Их путь втроем давался ловчее и даже отраднее. Будто побег неожиданно превратился в гуляние, иногда они забывали о своих невзгодах и проводили время как обычная молодежь. Принц, принцесса и комедиант забывали о том, как разношерстно выглядит их собрание, и довольствовались жизнью настолько, что реальность порой давала им звонкую пощечину. Или просто насмехалась, потому что могла себе позволить. Дважды они заставали в деревнях ярмарку – конец осени был порой распродаж собранного урожая и закупок на зиму. Тут и там коптили печи, разнося ароматы еды. Тогда Озанна пошутил, что лучшее в большинстве людей – то, что они делают.

– Я видел весьма пренеприятных хмырей, которые ухитрялись мастерить дивной красоты предметы. И так уж повелось, что самая аппетитная еда получается у сомнительно пахнущих кухарок.

Бланш добыл в состязании на ловкость приз – корзину, полную яблок, тыкв и кабачков, и венок из ягод и колосьев, с которыми по чьему‑то дурновкусию перемешались пожухлые цветы. Бланш, поклонившись, преподнес его Оде, и она, счастливая, танцевала в своем некоролевском венце с другими девушками. Озанна на миг подумал, что хотел бы остаться здесь и таким – и с ними: его прекрасной сестрой и так вовремя нашедшим их Бланшем. Как вдруг какой‑то высокий местный детина с огромными руками наклонился к Озанне и сказал:

– Красавица – ваша сестра!

Не найдя подвоха, Озанна согласился. Воодушевившись дружелюбной реакцией, парень продолжил:

– На вид – что принцесса.

У Озанны пересохло в горле, и он повернулся к собеседнику:

– Откуда вам известно, какова принцесса?

– Так все говорят, как она красива.

– Хм. А кто вам сказал, что я ее брат?

– Так вы вместе все время. Не жених же вы ей, брат-защитник. – Парень сначала растерялся, но после указал на белый щит, изображенный на котт-д-арме Озанны.

– Не жених.

– А этот убогий… – Парень понизил голос и махнул в сторону Бланша. – Ей тоже никем не приходится?

– Нам пора, – коротко ответил Озанна и направился к сестре, чтобы вырвать ее из цепочки танцующих и увести подальше.

– Я познакомиться хотел! – крикнул вслед детина. – Я так‑то свободен, и я старший сын!

Но Озанна подхватил Оду под локоть и потащил прочь с площади. Разочарованный парень насупился, набрав в грудь воздуха, дал себе еще один шанс и пробасил вдогонку:

– Мой дом вон тот, самый большой в деревне!

– И мы в него, конечно, ни ногой, – недовольно и скрытно отозвался Озанна.

Их нагнал смеющийся Бланш и добавил сплетен:

– Брат Поль, там такое предложение! Выкуп – два коня и три коровы! – забавлялся он, для убедительности показывая цифры на пальцах.

– Поди, влюбился! Куда уж Годелеву с его золотом, тридцатью пушками и западной межой, да, Ода? – весело прошептал Озанна и пихнул ее под бок, а когда она сбросила руку брата и зашагала быстрее, добавил громче: – Да не злись, мы дурачимся! Жанна, не обижайся!

– А что, боишься, за норов вычитают из выкупа? – яростно пропыхтела она, обернувшись через плечо.

– Да иногда, знаешь, добавляют…

Ода сорвала с плеч платок, подбежала и принялась хлестать им Озанну. Он драматично хватался за побитые места и взывал к Бланшу защитить его, но тот наигранно отозвался: «От кого? От чего? Разве что‑то происходит?»

Однако ложные опасности тем и вредны, что усыпляют бдительность. Когда троица подошла к границе с Гормом, все немного выдохнули. Здесь пролегала западная межа – спорный феод, за который долго сражались Горм и Эскалот и в итоге оставили притязания ради мира. Потому беглецам давалось легче ступать по ничейной земле – никто из солдат обоих королевств сюда бы не сунулся. В то же время межа притягивала лихих людей, которых преследовали законники по обе стороны границы. В протяженную полосу бесхозных наделов мог бы войти и Вале, но в одном из споров Эскалот его попросту выкупил. Лакомая мысль зайти в свой законный, что бы там ни приказывал Ги, феод манила Озанну. Он много раз посещал Вале и устраивал в нем турниры. Жители отвечали принцу благосклонностью, а рыцари замка славились северной гормовой верностью. Огромное желание напоследок уколоть Ги и Ферроля, собрав там свиту и прибыв к Годелеву не потрепанными голодранцами, а королевской делегацией, бодалось с рациональностью. Она‑то и смиряла Озанну, а сам он уверял спутников, что делать «крюк» через местность, в которой их с вероятностью ждет засада, – самая дурацкая затея. И все с ним согласились. Напрямик через леса до Горма оставалось дней шесть.

В один из вечеров они разбили лагерь в лесу и тут же заночевали. Ночью Озанна, который заверял всех в чуткости своего сна, проснулся первым оттого, что вокруг их стоянки кто‑то бессовестно громко копошился. Принц бесшумно потянулся к мечу и с ужасом услышал, что шорохи исходят от спального места Оды. Спустя мгновение она резко очнулась и спросонья замахала руками. Одновременно прозвучали два ужасных звука: неистовый свиной визг и крик Оды. Озанна сорвался с места, в спешке скидывая плащ, в который кутался, и перелез через бревно, на которое во время сна клал голову. В темноте плохо виднелись очертания вещей и фигур, костер погас, и только угли тлели. Поблизости засуетился и Бланш. Ода вопила уже не от страха, а от боли, и Озанна понял, что кабан не просто мечется вокруг, а пытается на нее нападать. Орудовать мечом в тени беспросветных крон да еще поблизости от сестры было неразумным. Озанна навалился на кабана сверху и постарался того зажать, но у зверя сил нашлось в разы больше. Подоспел Бланш, отпихнувший Оду подальше от драки, и теперь парни вдвоем пытались не напороться на клыки. Наконец, Озанна дотянулся до меча и распорол кабанью бочину. Даже глубокая рана не умертвила зверя. Пришлось нанести еще несколько ударов и удерживать визжащего кабана, прежде чем он обмяк. Какое‑то время все тяжело дышали и бездумно сидели на промозглой земле, которая остужала пыл участников ночной схватки. Наконец Ода, шелестя листвой, подползла к брату. Она выглядела как светлое пятно в непроглядной ночи: ее белый платок, бледная кожа и клубы пара, что шел изо рта, вернули Озанну из ступора, в котором он все так же цепко сжимал кабанью морду. Он, наконец, ощутил что‑то кроме ярости и страха – по рукам растекалась теплая и вонючая свиная кровь.

– Озанна, Озанна. – Оду била крупная дрожь, отчего ее зубы громко стучали. – Озанна, ты жив?

– Жив, да, – просто ответил тот, хотя и сам не был уверен в самочувствии. – Ты ранена?

– Нет, нет, – тряслась Ода.

– Ты кричала… – вспоминал он череду событий.

– Он когда по мне топтаться начал, больно в живот лягнул, а я его толкнула и об копыто поцарапалась, – нервно тараторила Ода. – Я в порядке. Озанна, это его кровь?

Бланш отнял руки принца от туши и отбросил ее в сторону, а потом принялся осторожно раздевать Озанну, осматривая.

– Это ваша кровь! Тут из раны хлещет! – воскликнул он.

– Плохо, – оценил Озанна. – Бланш, костер. Разожги костер.

Проследив, что тот принялся исполнять приказ, Озанна ухватился за Оду и потянул ее навстречу, чтобы привлечь внимание к своим словам, а не к ране на ребрах.

– Ода, это все не страшно. Послушай меня! Ничего прижигать сейчас не надо, Бланш, просто разведи костер. Уймитесь оба и слушайте! – Озанна вскипал от того, что они так мельтешат. – Кровь сейчас остановим, не беда. Беда вот в чем: кабаны пугливы, они ни за что к людям не ворвутся, а, почуяв опасность, сбегут. Этот, значит, бешеный. Да не реви ты! Срочно рану промыть кипяченой водой. Ода, иди кипяти и поищи что‑то в лекарском ящике. Бланш, накали нож, мне надо сделать надрез под языком – поможет от бешенства.

Наконец Ода промыла раскуроченный по краям надрыв на животе Озанны и присыпала кровившую рану едкой смесью из двух мешочков. Озанна позволил себе не проверять ее выбор средств, и от жжения завыл сквозь стиснутые зубы. Принц мучился от полученного ранения, потому потел, но лесной воздух обдавал их стылыми порывами ветра, отчего пот мгновенно остужался. Озанна шумно выдохнул и решил не тянуть с самым невыносимым из предстоящего:

– Бланш, тебе придется сделать мне надрез и прижечь рану. Уже светает, как раз можешь разглядеть, что делаешь. – Озанна открыл рот, высунул язык и поднял его кончик к верхней губе.

Нехотя Бланш поднес раскаленный нож и сделал небольшой надрез у уздечки. Озанна завопил и принялся отплевывать кровь, которой оказалось немного, потому что укол тут же запекся. Принц вытянул руку, требуя, чтобы ему подали бурдюк. Сделав несколько глотков, он поморщился, облил два пальца и сдавил ими рану на ребрах.

– Давай, прижигай уже, – велел он, но тут же снова откупорил бурдюк. – Хотя подожди.

Он еще отхлебнул широкими глотками, от жадности и неуклюжести проливая липкое пойло на подбородок, и кивнул в знак готовности, но готов он, конечно, не был. Кожа зашкварчала под раскаленным металлом, а Озанна крепко зажмурился и беззвучно разинул рот, под конец процедуры издав только скрипучий хрип. Ода держала его за голову и гладила, унимая боль. А когда из глаз Озанны непроизвольно потекли слезы, она прижала брата к груди и принялась с ним раскачиваться. «Сейчас все пройдет, мой хороший, сейчас полегчает».

– Не хочу пополнить ряды неудачников, погибших на охоте, задранных теми, кого считают добычей. – Озанна усмехнулся сквозь пелену слез.

– Не пополнишь. – Она поцеловала его в мокрый лоб. – Рассвело, тебе надо поспать. Сегодня мы точно никуда не пойдем.

Он не думал спорить с сестрой, только и хотел приютиться в коконе из плаща и отлежаться. Когда принц задремал, похрапывая оттого, что лежал на спине, Ода принялась отмывать свои руки, лицо и собираться.

– Куда вы, мадам? – переполошился Бланш.

– Если мы не идем дальше, нужно пополнить припасы. Прежде всего, закончился эль, или вино, или что за сквасившийся сок тут намешали… фу. – Ода вытряхнула последние капли из бурдюка и прополоскала его сырой водой.

– Согласен, но пойдете не вы. Нет, Ода, я вас не пущу!

– Я у тебя спросила разрешения?

– Это дикие земли! Одинокая девушка…

– Послушница Ордена. В миссии, – убедительно пояснила Ода и намеренно одернула под поясом одежды, подтверждающие ее легенду. – Самый последний разбойник не тронет…

– Тронет, – сурово перебил ее Бланш. – Самый последний – тронет.

– Бланш, не смей пререкаться. Останься с братом. Ты же не силой собрался меня удерживать.

Он устало посмотрел ей вслед. Бланш не находил слов, чтобы отговорить ее. «Не связывать же принцессу и не бороться с ней? Хотя смотря что считать бóльшим преступлением…»

– Куда вы идете?

– Недалеко. – Она повернулась и похлопала себя по сумке на поясе. – У меня подложное письмо от брата Джоната. Здесь рядом священное место. Я найду там все необходимое и, может быть, помощь. Не знаю. Я должна сделать все, что могу, для Озанны. Проследи за ним, Бланш, пожалуйста.

Ее глаза, печальные и влажные, смотрели на брата. Бланш развел руками, не найдя решения лучше. Он вернулся, расшевелил тлеющие головешки в костре и подкинул туда новых чурок, собрал угли в сковороду, обернул ее мешком и подсунул под ноги Озанны. К обеду, хотя солнце умеренно прогрело густой лес, принц задрожал. От мороза, пробирающего его изнутри, он почти просыпался в полусонном бреду, бормотал и проваливался в дрему обратно. Бланш снял с себя балахон и накрыл им Озанну в надежде, что тот даст толику тепла вопреки своей изношенности.

– Ода, – единственное слово, которое удалось разобрать в бормотании принца.

– Нет, я – Бланш, господин. Ваша сестра ушла, – приговаривал он, подсовывая края одежд под колени и плечи Озанны, и тогда тот перехватил его пальцы. – Принц? Озанна?

– Поль, – едва слышно отозвался он, слабо сжимая фаланги Бланша.

– Да, простите. Поль, – подтвердил тот и не стал отнимать руку.

Тогда принц успокоился, пригрелся и уснул. Он проспал долго, и его крепкое молодое тело победило всю возможную заразу, которая могла попасть в его кровь из пасти дикого кабана. Только вот времени на то потратилось достаточно – принц спал полтора дня, трижды вставая по нужде и выпить воды. А Бланш не находил себе места: Ода так и не вернулась. Когда же принц окончательно пришел в себя и попросил еды, Бланш приготовил для него скромный ужин и печальную весть.

– У тебя словно скопилось ко мне множество вопросов, Бланш, – заметил Озанна, тщательно пережевывая размоченную лепешку, мерзкую на вкус, даже когда голодаешь. – Не считая тех, что я и сам себе задаю. Где моя сестра?

Бланш поведал все в подробностях, винясь и каясь в своей слабости, помешавшей ему принудить принцессу остаться. Услышав про храм, о котором говорил брат Джонат, Озанна смял отщепленный кусок выпечки и зло бросил его в тарелку.

– Я бы мог много раз назвать Оду глупой. Но слишком хорошо ее знаю – мы, видишь ли, познакомились в утробе, – а потому точнее будет рекомендовать ее безрассудной. – Озанна свирепо посмотрел вдаль леса и втянул носом воздух.

– Мы пойдем за ней? Попробуем отыскать? – с надеждой спросил Бланш.

Озанна неотрывно смотрел вдаль и отвечал самой чаще, а не Бланшу:

– Никогда не хотел быть королем, потому что ненавижу это.

– Простите, не понимаю…

– Выбор между плохим и самым дерьмовым решением, Бланш. Терпеть не могу.

Озанна запихнул в рот остатки лепешки и через силу комом проглотил. Он встал и отряхнулся, будто в этом был какой‑то смысл, – их одежда наполовину состояла из грязи, от которой и чесалось, и болело, и мерзло тело. Принц оперся руками о колени и закрыл глаза. А после торгов с чувствами Озанна произнес:

– Мы не пойдем за Одой, мы направимся к Годелеву. Пусть я прослыву слабаком, но не попадусь в ловушку. При худшем раскладе Оду сможет спасти только гормова армия.

Глава IV
Плоды и кости

Водворяясь в замок Годелева, Озанна ощущал себя настоящим актером, в свой черед шагнувшим на подмостки. И вовсе не от того, что рядом звенели бубенцы на пуленах Бланша, которого стража повелела оставить у дверей. Виной тому стала сама сцена, развернувшаяся в тронном зале. Замешательство придворных и гостей отыгралось через драматичную паузу. Только Годелев со сложным выражением лица покручивал пальцем в воздухе, как бы наматывая на него невидимую нить мысли. Наконец он с готовностью ее озвучил:

– Итак, у меня здесь две делегации высоких гостей из Эскалота, которые, очевидно, ехали разными путями, – с заметной иронией проговорил он. – Принц Озанна, вас я ждал.

– Благодарю за ожидание, Ваше Величество, – в тон ему ответил тот и поклонился, но в его голосе чувствовалось больше ярости, а не сарказма. – Обстоятельства задержали меня в дороге, они же стали причиной, по которой я явился к вам без сестры и должных почестей.

Годелев слушал гостя с особой внимательностью, вскинув брови и прокручивая перстни на пальцах. Озанна оценил, что сам король переживал эту встречу нелегко, хотя и пытался скрыть волнение. Принц даже заткнул за пояс неловкость, которая все рвалась наружу, уместная, но несвоевременная. Озанна знал, что следы путешествия все найдутся на его лице: даже дорожки от пота и слез на слоях грязи наверняка броско выделялись. Но обстоятельства не позволяли ему думать о чем‑то, кроме долгов. Он сейчас был похож на боевого рыцарского коня, который несется по полю так устремленно, что сшибает вражеских солдат насмерть. Ведь если он остановится, и ему, и седоку тут же придет конец. Поэтому принц продолжил:

– И, сир, я, признаюсь, удивлен видеть при вашем дворе нашего общего знакомца. – Озанна зло выцеживал слова, а потом резко взглянул исподлобья на Ферроля. – Мы действительно путешествовали раздельно.

Чародей таил удивление и изображал церемониальную беспристрастность. Но Озанна видел, как он жует губы. Принц почти ликовал – когда шел сюда, представлял себя с понурой головой винившимся за все учиненные его семьей проблемы, на очную ставку он и не рассчитывал. Но вот он здесь – главный виновник его бед. Озанна готовился вытрясти из чародея все, что требовалось, и требовать сатисфакции. А Ферроль выбрал тактику самую верную. Хитрый и опытный государственник, он проигнорировал лишенного всех титулов и обвиненного в измене человека и обращался только к королю.

– Сир, я уже изложил вам волю Его Величества Ги. Теперь, когда мы можем не опасаться за жизнь принцессы Оды, судьбу сего презренного человека решит король, избрав для него метод казни…

– Где моя сестра? – перебил его Озанна, понимая, что Ферроль продолжит тираду. – Где Ода?

Чародей игнорировал его, а Годелев, поочередно оценив обоих, ответил принцу:

– По словам посла, принцесса найдена в неподобающем виде у храма на меже. С ней все в порядке, принц. Она на пути в Эскалот.

– Вам известно, почему ее не привезли к вам, сир?

– Ваше Величество, со всем уважением напоминаю, что смутьян перед вами лишен всех титулов и, паче того, права называться принцем. А принцессе требуется прийти в себя. Она пережила ужасные страдания, пока скиталась по всему королевству.

– Почему, Руперт, будь ты проклят, ее не отправили к жениху?! – прикрикнул на него Озанна и сам удивился тому, как за эти месяцы огрубел его голос. – Смотри на меня, собака! Со своими правами я разберусь. Если Ода нашлась всего в дне пути от Горма, как ты посмел ее развернуть обратно через все земли вместо того, чтобы сопроводить к королю Годелеву? Я – свидетель последней воли нашего отца. Он повелел нам обоим ехать в Горм. И я исполнял эту волю.

Ферроль победно ткнул рукой в Озанну, отчего широкий рукав богатых одежд взметнулся, как коршуново крыло.

– Признанием своим он подтвердил, что виноват в похищении принцессы!

– Мы оба с ней называли это «спасением», – парировал Озанна. – Сир, я объясню, почему ваша невеста еще не здесь. Тому виной ее братья: я, который не уберег, и Ги, который потакает наушничеству Ферроля. Он повелел ее доставить в Эскалот, потому что, окажись она перед вами, правда всплыла бы мгновенно. И этот «посол» сейчас висел бы на дыбе.

Их громкие взаимные оскорбления и угрозы, словно бичи, стегали смиренные ряды придворных, и те реагировали с выверенной долей чувств: достаточно, чтобы выразить мнение, но не докучая королю излишним шумом и мельтешением. Годелев перевел задумчивый взор на Ферроля:

– Что вы ответите, посол? Доводы молодого принца звучат логично. Я действительно ожидал встретить принцессу Оду. – Почуяв, что у Ферроля нет внятного ответа, поэтому чародей готовится разлить скользким маслом красноречие, Годелев пригрозил ему пальцем. – Я терпелив и не смел бы торопить даму. Но коль скоро узнал, что она может находиться в беде и неволе, я изъявлю свое желание, подкрепленное законом: я желаю встречи с принцессой Одой. И только ее слово станет для меня решающим.

– Сир, безусловно, вы помолвлены. Но принцесса в девичестве зависит от воли ее старшего брата и короля.

– Поэтому я задаю резонный вопрос: отчего я вижу вас, а не ее? Король Ги расторгает помолвку?

– Ни в коем случае, – с жаром ответил Ферроль. – И я прошу вас в качестве подтверждения сохранности нашего союза, сир, выдать изменника Озанну в руки эскалотского закона.

Годелев оценивающе оглядел упомянутого: взгляд зацепился за все – за его котт-д-арм с белым щитом, за натруженные руки, за рану, которую тот изредка придерживал. Тогда король направился к трону и присел.

– А я не хочу выдавать вам принца Озанну, посол. Он мне обещан – в сквайры. Я дал слово покойному королю Оттаву, что сделаю его рыцарем. И раз я не вижу здесь своей невесты, то хотя бы до нашей встречи позабочусь о принце.

– Сир, этот человек принесет Эскалоту смуту!

– Смута уже бушует в Эскалоте, – напомнил ему Годелев. – Вы сами ее начали, и меня не волнует, кто зачинщик! Вале восстал. То тут, то там вспыхивают мятежи, а вы в Горм добирались инкогнито. И у всего творимого есть очевидные причины. Я не выдам вам принца.

На лице Ферроля дергались мышцы. Он выбирал риторику и решил рискнуть:

– Сир, я могу это понимать как принятие вами стороны в междоусобице, которая…

– Дама, направь! Ферроль! – рявкнул на него Годелев, оттолкнувшись спиной от трона и нависнув над спорщиками. – Озанна, скажите мне, вы замышляли восстание против брата?

– Никогда, сир, – беспрекословно ответил Озанна.

– Вы участвовали в бунтах?

– Нет, сир. Шел напрямик к вам. Я всегда представлялся братом-защитником под чужим именем и не собирал сторонников.

– Вы похищали сестру?

– Нет, сир.

– Как тогда вышло, что вы оба тайно бежали?

– Сир, у меня есть ответ, но пока моя семья находится под властью короля Ги, я не могу его озвучить публично, чтобы не навредить.

Озанна пожалел, что произнес «моя семья», но поздно одумался. В нем екнуло сначала «Ода!», потом через один удар сердца – «матушка!». Но наружу не вырвалось ничего. Впрочем, Годелеву было достаточно того, что он услышал.

– Мне все понятно.

Он так просто ответил, что Озанна возликовал. В его радость ворвалась придворная дама преклонных лет, которая сделала шаг вперед и сказала:

– Кроме нашего вопроса, сир.

Озанна обернулся к ней; дама не сводила прищуренных глаз с короля, который протяжно вздохнул и согласился:

– Ох, леди Бэсс, и правда. Я чуть было не забыл о вашем вопросе.

Король задумчиво откинулся на спинку трона и почесал указательным пальцем выемку под губой.

– Все так сумбурно, так не вовремя… – протянул Годелев. – Вопрос с принцессой Одой я нахожу более острым.

Леди Бэсс что‑то шепнула на ухо стоящей рядом девушке и подтолкнула ее в спину. Та засеменила к трону, присела подле в реверансе и, когда король подозвал ее жестом, приблизилась. Она что‑то торопливо начала докладывать королю, но еле слышно. По реакции Годелева было заметно, что ему рассказывают какие‑то небылицы, он даже беззвучно спросил у девушки «что?» с таким лицом, словно сейчас зайдется хохотом. Но вместо смеха он только с улыбкой закрыл ладонью свои глаза. Подосланная леди Бэсс девушка еще раз сделала реверанс и отдалилась спиной. В тишине к Годелеву наклонился стоящий неподалеку советник – грузный мужчина с седыми длинными усами – и что‑то поспешно объяснил. Годелев вновь одними губами произнес картинное «о-о-ой».

– Какой же бред, – вполголоса выговорил король. – Комедиант. А я думал, чего‑то не хватало… Да? Принц Озанна, с вами прибыл спутник?

– Все так, сир. Он ждет у дверей.

– Пустить.

Бланш вошел, и, когда, сопровождаемый взглядами, дошел до Озанны, на него тут же набросился с обвинениями Ферроль:

– Подлый гаденыш! Как посмел?! Ваше Величество, прошу вас выдать обоих!

Наконец Годелев не выдержал и засмеялся. Смех у него был негромкий и приятный, он звучал выше его спокойного голоса.

– Подождите, Руперт, мы не закончили. Может, вам еще кто‑то понадобится. Умора, – озорно оценил Годелев. – Раз все тут знакомы друг с другом, представьте юношу и мне.

Не дождавшись ни представлений, ни разрешений говорить, Бланш низко поклонился, и это выглядело непривычно из-за его горба, а потом сказал:

– Меня зовут Бланшем, Ваше Величество.

– Ты из рода фей, Бланш? – без обиняков задал вопрос король.

– Насколько я полагаю, да.

По залу побежал шепоток, а фрейлина леди Бэсс вновь поторопилась к королю, повторив всю цепочку придворных церемоний. Выслушав ее, Годелев кивнул и произнес:

– Не возражаю. Леди Бэсс, прошу вас.

Дама, шаркнув, вышла вперед и прошествовала к Бланшу, ее длинный шлейф тянулся павьим хвостом – того и гляди взметнется веером за спиною. Остановившись напротив гостей, она шагнула к Бланшу вплотную. Ее не смущало, что незнакомый горбун был грязнее пола и источал неприятный запах. Она испросила «позволь» и обхватила тонкими пальцами его подбородок. Дама то вскидывала, то опускала его голову, изучая глаза и черты лица.

– Как зовут твою мать, Бланш? – поинтересовалась леди Бэсс.

– Мою мать звали Кло, – ответил он.

– Кло? – недоверчиво сощурилась дама. – Что за нелепое имя – Кло? Больше похоже на прозвище для актерки. Это единственное имя, которое она носила?

– Я не уверен. Я не помню.

Он постеснялся назвать полностью – Никакая Кло. Постыдная кличка, которой наградили его мать за то, что на вопросы о прошлом она всегда отвечала «никак», или «ничего», или «никакой», или «ниоткуда». Леди Бэсс уже с раздражением таскала его за подбородок.

– Не понимаю! Не могу разглядеть, – с раздражением причитала она.

– Кажется – я могу путать – она иногда говорила, что ее звали Адель, – через силу припомнил Бланш, которому уже было больно от манипуляций леди Бэсс.

И она замерла. Так они и смотрели друг на друга. А потом дама пришла в себя:

– Говоришь, «звали»?

– Да, мадам. Она умерла три весны назад.

Губы леди Бэсс вытянулись в плотно сжатую линию, а кончики их опустились. Она покачала головой.

– Каков твой дар, Бланш?

– Я не уверен. Я не знаю, я ли это был или моя мать…

– Каков твой дар? – строго призывала она к ответу.

– Он замедляет и ускоряет ход времени, – встрял Озанна, и дама обернулась к принцу.

Она отпустила подбородок Бланша, скользнув по нему длинным ногтем, и, обойдя собственный шлейф, встала лицом к королю.

– Сир, я удостоверилась и не имею сомнений. Перед вами внучатый племянник моего покойного супруга. – Она слегка присела в поклоне, как и положено при представлении дворян королю.

Годелев оценивающе закивал, с доброй усмешкой вновь вскинув брови в той манере, в которой он выражал иронию.

– А вы, Роберт, мне говорили: «Зачем отменять теннис, сир? Ведь ничего интересного, кроме дипломатов, сегодня не будет». Ну что, интересно? – Он, забавляясь, повернулся к усатому советнику, который в тон ему посмеивался, хотя и старался сдерживать улыбку изо всех сил.

– Сир, очень!

– Вот и я говорю. Ладно, что делать‑то с вами? – заинтересованно спросил Годелев. – Может, вы, Бланш, что‑то сказать хотите?

Оторопевший, Бланш дышал громко и часто, а потом, сделав пару шагов навстречу, чем озадачил стражу, опустился на колени и попросил:

– Ваше Величество, что бы ни означало мое родство, я прошу у вас дозволения остаться в Горме. Я шел сюда, чтобы узнать себя лучше.

– Что ж, лучше вряд ли могло получиться, – пошутил Годелев.

– Мне важнее всего понять, на что я способен, – объяснился он.

– Семья займется вашим обучением, Бланш, – уже мягче ответил король, видя перед собой искренность и растерянность юноши. – Впредь вам не должно опускаться на колени, чтобы просить о моей милости. Достаточно будет поклона.

– Благодарю. – Он склонил голову и встал.

– Видите, уважаемый Руперт, оба ваших беглеца не могут быть выданы из Горма. – Годелев заметил, что Ферроль намеревается протестовать. – Пока. Да, до тех пор, пока я не встречусь с принцессой Одой и она не засвидетельствует в вашу или их пользу. И смотрите-ка, мы почти решили все наши вопросы. Остался еще один…

Годелев поднялся и даже спустился по ступеням с горнего места, на котором высился его престол. Он недолго молчал, размышляя, какое решение принять, и Озанна даже не предполагал, о чем до его прихода договаривался Ферроль. Годелев решил:

– Посол, я дозволяю вам пройти к горам. Но в сопровождении не более чем одиннадцати людей – вооруженных или нет. Взамен я жду письмо, в котором вы изложите все оговоренные нами условия. С ним я отправляюсь в Эскалот.

Ферроль раскланялся в благодарностях, но Годелев добавил:

– До завтра я сообщу вам еще одно условие.

– Сир, – принял его требования Ферроль.

– Посол, – одним словом попрощался король, а когда чародей вышел, нехотя оставив Озанну и Бланша свободными и уверенными в своей маленькой победе, Годелев сказал: – Принц, желаете отужинать со мной?

– Почту за честь, сир.

Добравшийся до ванны Озанна уснул в ней. Его разбудил Бланш, который тут же извинился за свое внезапное появление и принес ему чистую одежду.

– Если желаете, я помогу вам одеться, – учтиво предложил он.

– Ты не должен прислуживать мне, – ответил Озанна, разминая затекшую шею, на которой остался красный след от бортика ванны.

– Добровольная услуга не делает меня слугой, – со скромной улыбкой ответил Бланш. – Я даже не знаю, с чего начать.

– Предлагаю начать с того, чтобы мы отныне говорили на равных.

– На равных все равно не сможем. Вы принц, а я теперь, выходит, граф.

– Обретенная семья принесла тебе еще и высокий титул? – Озанна порадовался его судьбе. – Поздравляю.

– Спасибо, но я все же вам не ровня, – смущенно поправил его Бланш, раскладывая принесенные вещи.

– Меж друзьями не бывает мезальянса.

– Тогда, как друг, прошу: вылезайте из ледяной ванны.

Озанна, фыркнув, ополоснул лицо, отчего убедился, что ванна действительно остыла, но погруженные в воду части тела этого не ощущали.

– Вылезай, – исправился Бланш и протянул принцу сорочку.

Озанна встал во весь рост и тут же выхватил исподнее с криками:

– Какая холодина! Зачем я тебя послушал?!

Принц стал теплее относиться к Бланшу и поначалу обвинил себя сам, что виной тому перемена статуса. Но пока Бланш отмывался от следов их скитаний, Озанна окончательно разобрался в чувствах. Дело было в Ферроле: в его перекошенном лице и истошных требованиях выдать ему обоих юношей. Его ненависть уверила Озанну в том, что Бланш не подставной спутник и не шпион. Важнее всего было признать, что дружба начинается не с равенства, а с доверия. Принц уже собрался идти на королевский ужин, как Бланш попросил его напоследок:

– Если он возьмет тебя с собой, попроси за меня. Я хочу и впредь сопровождать тебя. – У порога Озанна обернулся через плечо. – Помочь тебе освободить семью и добиться справедливости.

Короткий кивок был ему ответом.

Возле королевских комнат стояла леди Бэсс. Они поклонились друг другу и в неловком молчании принялись ждать Годелева. С его появлением гости смогли зайти в трапезную. Стол показался Озанне небольшим в сравнении с теми, что были в эскалотском дворце, – он был накрыт на три персоны. Да и королевский замок в Горме виделся более тесным, но ощущался не мрачным, а уютным. Принц и дама присели по обе руки от короля.

– Сожалею, что не удалось подобающе вас представить друг другу. Принц, леди Бэсс – первая дама двора и моя покровительница. У меня нет сестер, а моя матушка давно почила, поэтому леди Бэсс приняла на себя эту ответственную должность. Кстати, она же покровительница леди Ивонны, поэтому ее очень заботит судьба вашей семьи.

В подтверждение его слов леди Бэсс сочувственно кивала, отчего полы белого шелкового платка на ее массивном головном уборе колыхались из стороны в сторону. Слуги принесли горячее, и по комнате разлился великолепный аромат жаркого. Озанна успел отвыкнуть от изысканных яств и сдерживал голодную слюну, однако урчание в животе он унять не сумел.

– Благодарю за сочувствие, моя дама, – отозвался Озанна.

– Угощайтесь, принц. Вы, верно, голодали, – предложил король, когда тарелки наполнились мясом, квашеными ягодами и яблочным пюре. – Нам нужно поговорить о многом перед тем, как мне придется выдвинуться в Эскалот. Со мной, естественно, выступит армия, но я вас заверяю, что не намерен чинить войну. В вашем королевстве сейчас и вправду неспокойно. К тому же по вашим словам я понял, что вашу сестру могут мне и не отдать…

– У меня имеются такие опасения, сир.

Принц с охотой принял его предложение заняться трапезой. Перед каждым ответом он проглатывал еду кусками, чтобы не заставлять короля ждать. А пока Годелев бесшумно гонял по блюду клюкву, принц спросил то, что его беспокоило больше всего:

– Вы же виделись с Одой? Вы помните мою сестру? – Озанне было важно знать, насколько Годелев заинтересован в браке и не объясняется ли его порыв демонстрацией обиды за не отданную невесту.

Но Годелев тянул с ответом, и Озанна добавил:

– Сир?

– Мне было восемь, когда я единожды увидел принцессу. Мой нос тогда был не таким длинным, но как раз едва доставал до бортика ее колыбели, чтобы я мог, подтянувшись, через него перегнуться. Я мало помню что‑то о встрече, но, кажется, у принцессы совсем не было зубов и она постоянно верещала, – морща нос и улыбаясь, ответил Годелев, а потом вернул серьезный тон. – Но я верный человек, Озанна. Всю жизнь я знал, что у меня есть невеста. Я писал о ней поэмы и посылал их с бродячими жонглерами, построил для нее сады и назвал Одовыми. Мне важно стать ее мужем. А потому я должен спросить у вас дозволения в случае необходимости отстаивать у короля Ги принцессу. – Осекшись, он посмотрел на принца и уточнил: – Я не выказываю вам поддержку как претенденту. Только лишь полагаю, что ближе вас у принцессы никого не найдется.

– Дозволение, безусловно, у вас есть, сир. Но я прошу и за королеву. Наша мать также находится в плену во дворце, иными словами ее положение не назвать.

– Прискорбно это слышать, Озанна, – грустно отозвался Годелев. – Любая женщина в беде всегда получит защиту рыцарей Горма. Я обещаю привезти ваших сестру и мать.

– Привезти, сир? Разве я не поеду с вами? – удивился Озанна.

– Ваше присутствие неуместно. Я принимаю вас в свои сквайры, не держите сомнений. Но если вы поедете со мной в армии, король Ги может торговаться о вашей выдаче. А в отсутствие предмета спора такие условия легче отвергнуть. К тому же я готов поручить вам первое задание, – туманно начал Годелев. – Я бы хотел, чтобы вы отправились в горы с Ферролем.

Жаркое застряло в горле Озанны, он, откашливаясь, пару раз ударил себя в грудь. Леди Бэсс украдкой выдавила кокетливый смешок и тут же изящно замотала руками, будто расправляла манжеты. Озанна сипло спросил:

– Зачем ему вообще в горы, сир?

– Об этом лучше осведомлена леди Бэсс, – ответил король и принялся за еду.

А леди Бэсс промокнула губы салфеткой – Озанна отметил, что и его мать привезла с собой традицию использовать их за столом. Обыкновенно в Эскалоте вытирали руки о полы скатерти.

– Принц, Руперт Ферроль приехал не за вами, а потому что ему нужно пройти через де Клев в Раскатные горы. Согласно легенде нашего народа, в одной из пещер находится усыпальница короля Эльфреда Великого. Хотя все это дела фей, я постараюсь посвятить вас в тонкости.

– Лучше потрудитесь объяснить, при чем тут Ферроль. Леди Бэсс, я понимаю, почему вы его поддерживаете, но он бездарная фея и отвратительный человек, – выступил Озанна, отчего дама искренне засмеялась.

– Наше знакомство только состоялось, но соглашусь с вашей оценкой, принц. Однако он взялся за дело, в котором ему нельзя отказать.

– Прошу, просветите.

– Король Эльфред – один из тех героев, что однажды могут возродиться. Таких людей в мире всего несколько – все они отличились подвигами или славным правлением.

– И зачем его возрождать? – не без интереса спросил Озанна. Мысль о древнем мертвеце его напугала.

– В век тягостей, раздробленности и войн такой герой принесет мир и процветание.

– Да, кажется, в этой междоусобице как раз не хватает еще одного короля, – съязвил Озанна. – Прошу прощения, моя дама.

– Очень дельное замечание, принц. И я бы с ним согласилась, но так уж сошлись звезды и встречи, что теперь я уверилась в необходимости похода.

Озанна проглотил свою порцию, и слуга нарезал ему добавки.

– Допустим. А что требуется для возрождения? – спросил Озанна, обильно поливая сыр медом. – Я слышал, что таким даром обладала искатель.

– Как лестно, что принц Озанна наслышан об Истинной вере! – всплеснула руками довольная леди Бэсс. – В вашем королевстве она под запретом, хоть и не строгим, поэтому я спрошу: вдовствующая королева научила вас?

– Ее духовник, – сквозь смешок произнес Озанна. – Простите, моя дама, веселье обосновано – мы с сестрой почти его заставили! Так что же там с возрождением?

– Да-да, принц. Для свершения оного требуется человек, который владеет даром оживления, и человек, которого король Эльфред сочтет достойным для того, чтобы он его проводил в наш мир. И с первым, я полагала, большая проблема. Возрождение – первое чудо нашего мира. Процесс сложный в исполнении и требует множества условий. Среди фей мы стараемся, как можем, вести учет. И последние переписи, как и ранние легенды, гласят, что одаренных таким талантом нет. Сие очень печально. Впрочем, наши пророки утверждают, что предки были мудры и не упокоили бы героя, зная, что тот не возродится. Значит, решение найдется в нужный час.

– Уж не полагаете ли вы, что Ферроль откроет в себе эдакий дар? – спросил Озанна.

Король внимательно слушал и не включался в их беседу, только его столовые приборы громко скрипели, когда он разделывал кусок мяса.

– Все возможно, все возможно, принц. – Леди Бэсс пожала плечами, отщипнула кусочек пирога и отправила его в рот.

– Положим, так. А что насчет второго человека? Уж на его роль Руперта я бы не прочил…

– Ко второму нет никаких предписаний, кроме того, чтобы быть достойным. Потому я утверждаю, что вам следует идти с чародеем вместе, – наконец объяснила леди Бэсс.

– Так-так. Выходит, вам нужен кто‑то из королевского рода?

– Уверена, ваша кровь имеет не последнее значение в списке достоинств, но точно не является главным. Проводить короля может любой достойный встречи с ним человек – смелый, уважаемый, честный, не вершивший зла и несправедливости. Рыцари Вале и наш обретенный Бланш рекомендовали вас именно таким, принц Озанна, – с надеждой произнесла леди Бэсс.

– К слову, о Бланше. Сир, могу я просить разрешения отпустить и его в поход со мной? – вспомнил его просьбу Озанна.

– Если вы так выражаете согласие, принц, то я не против. Но будет уместно спросить и леди Бэсс – она едва обрела родственника.

– О, Ваше Величество, я тоже одобряю. Графу должно развивать его дар. А где, как не в таких делах, сыщется более плодородная почва для взращивания таланта? – тут же согласилась дама.

– Это все или мне нужно знать что‑то еще о возрождении? – допытывался Озанна.

– Последний компонент, – сказала леди Бэсс, взяла щепотку розмарина и посыпала им красноватый сок, вытекший из куска мяса, а затем смешала миниатюрной ложкой, как зелье. – Вера. Все феи верят в успех, а потому можете не волноваться о последнем условии.

Хотя они засиделись и время близилось к полуночи, Озанна поторопился всем поделиться с Бланшем. Тот уже спал, но тут же вскочил с кровати, когда к нему ворвался Озанна. Они уселись у камина. Общая гостиная была маленькой, а из нее узкими коридорами, в которых иногда приходилось передвигаться боком, можно было попасть к спальням, где расселяли рыцарей и придворных. Не опуская подробностей, Озанна все выложил Бланшу. Тот пожаловался, что Ферроль, застав его в вестибюле, осыпал с ног до головы оскорблениями, но тут же стал расшаркиваться, когда подошла леди Бэсс, и даже в отношении молодого графа сменил тон.

– Язык у него бескостный, и, как водится, спина бесхребетная, – негодовал Бланш. – Уж не мне говорить, но с таким строением тела ему не составляет труда без разбора кланяться каждому встречному.

– В том‑то и загадка, – с печальной улыбкой ответил Озанна. – Отчего все так часто твердят о благородной крови, когда стоило бы говорить о благородных костях? В конце концов, дворянин легко может прожить без синих вен, но без зубов и крепкого хребта его жизнь ничем не будет отличаться от жизни простолюдина.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.