Игорь Фрост
Байки Семёныча. Вот тебе – раз!

© Игорь Фрост, текст, 2024

© Владислава Матвеева, обложка, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Предисловие

Дорогой мой, мною безгранично уважаемый читатель!

Перед тобой сборник историй, которые иначе как байками я назвать даже не решусь. Прожив жизнь долгую и богатую на яркие события и разнообразных людей, наполнил я память свою по самую крышку забавными «преданиями» и «сказаниями», каковыми очень хочется с тобой поделиться. Ну просто распирает, как хочется! Они самые разные, эти истории, и я ни в коей мере не могу поручиться за то, что каждая из них и все они вместе будут захватывающе веселыми и до икоты уморительными. Ведь жизнь наша не только из смеха и радости состоит, друзья мои.

Прежде всего, взявшись за этот, совсем не свойственный для меня труд – литературу творить, в первую очередь в этих историях я хочу донести до тебя, мой читатель, яркое настроение. Самое разное. Пусть кто-то, прочитав их, вспомнит нечаянно забытое, кто-то от души посмеется, а кто-то, глядишь, и взгрустнет как следует. Ничего страшного! Это именно то, чего я жду от тебя, мой уважаемый читатель, – эмоций. В наше время простые и честные человеческие эмоции, по моему мнению, это самая большая редкость и ценность. Ну так пусть эти самые байки минуты таких эмоций как раз и доставят.

Выдавая эти истории, я вовсе не стремлюсь к библиографической доскональности, событийной непогрешимости и географической точности. Зачем это? Если бы мне нужно было рассказать обо всем с точностью до миллиметра, то у меня получилась бы Большая советская энциклопедия. А творить «Брокгауза и Эфрона» у меня нет ни времени, ни желания, ни умения. Так что воспримите эти рассказы такими, какие они есть, и простите мне неточности, если их кто-то вдруг обнаружит.

По поводу же подлинности событий скажу одно – давно все это было, не помню уже, произошли они на самом деле или не произошли они на самом деле. Память, понимаешь, хоть и наполнилась, но все ж таки слаба стала. Пусть участники тех историй, если таковые сами себя в тексте обнаружат, либо скажут, во все зубы улыбнувшись: «Вот ровно так все и было на самом деле!», – либо пробурчат, нахмурившись: «Вот ведь наврал-то! Наврал-то!» Всем же остальным, кто в байках себя не нашел и не узнал, хочу пожелать удовольствия от прочтения этих рассказов.

Надеюсь, что так оно и будет!

Дым и пламень

* * *

Истории эти не столько смешные, сколько теперь, по прошествии многих лет, даже, может быть, грустные, влекущие меня задать вопрос их участникам: «А не дураками ли, часом, вы были, ребятушки?!» Потому как отнести те изворотливые финты их психики, от которых истории, мною ниже рассказываемые, произошли, ни к какому другому состоянию психиатрии, кроме как к «полной дурости», невозможно. Но, как говорится, из песни слов, а из дома тещу не выкинешь. События те случились, и тут двух мнений быть не может. Так что расскажу я вам сегодня сразу несколько таких, в прямом смысле всех потрясших историй.

Все это дело произошло в одном сильно южном, приграничном городе нашей необъятной страны, в котором к тому моменту уже несколько лет шло героическое исполнение интернационального долга в постоянных боях с афганскими душманами. Война шла буквально под окнами, но город при этом жил своей обычной, совершенно гражданской жизнью. Ну никак не прифронтовой. Люди ходили на работу, военные ходили на службу, а наши герои ходили в школу. Среднюю советскую школу. Школа та имела № 1, носил имя великого вождя Октябрьской революции и находилась на стыке всего остального города с микрорайоном, носившим странное название «Шестнадцатый городок». Почему странное? Да потому, товарищи дорогие, что даже самый умудренный и жадный до мелочей краевед или даже самый внимательный исследователь карт местности совершенно точно сыскали бы в этом городе такие микрорайоны как:

• ЖД вокзал. То еще местечко социального благополучия и бескриминального спокойствия, наполненное гудками маневровых тепловозов, гулкими голосами диспетчеров, несущимися из рупоров на столбах, и запахом просмоленных шпал;

• КПД. И тут вовсе не про полезное действие и его коэффициенты, тут про КрупноПанельные Дома. Построен этот микрорайон был совсем недавно на месте большого хлопкового поля и, поблескивая свеженькой краской панельных четырехэтажек, богатством зеленых насаждений похвалиться не мог совершенно. Оттого место это было жарким и пыльным;

• Северные ворота, которые когда-то, в очень давнишние времена правления царского генерал-губернатора под крылом эмира Бухарского, там действительно были. И вели они строго на север от этого древнего города. Правда, к моменту произошедших событий от ворот остались две монументальные колонны, некогда служившие столпами, огромные створки ворот предержащих. Остался еще и кусок старинной крепостной стены, служащий теперь стенкой одной из воинских частей;

• Был там даже микрорайон, имевший название Пятый и новоявленный городской архитектуре даже позже КПД, каковой со временем стали называть Четвертым микрорайоном. Сейсмически устойчивые четырехэтажки Пятого, в которые уже въехали счастливые новоселы, перемежались тогда со строительными площадками, где со временем выросли ровно такие же панельные четырехподъездники. В общем, непрерывно гудящая стройка с постоянно проживающими жильцами, а не микрорайон.

Были там в дополнение к нашему Шестнадцатому… и всем выше названным еще и Речпорт, и Инфекционная больница, и даже банальный Центр, но никогда не смогли бы объяснить ни краеведы, ни картографы, а где, собственно, микрорайоны с номерами от первого до пятнадцатого? Понятное дело, исключая уже упомянутый Пятый микрорайон, а чуть позже и КПД, переименованный в Четвертый микрорайон. Откуда такая нумерация районов с загадочными разрывами в логике и пробелами в математике? Теперь, по прошествии времени, у меня есть все основания полагать, что номера так присваивали с одной-единственной целью – сбить с толку врага, если тому, упаси Боже, взбредет в голову в тот город вторгнуться и начать бессовестно бесчинствовать. Такой враг, норовя придумать стройный и логичный план захвата и бесчинств, совершенно точно растерялся бы в попытках найти для запланированных злодеяний микрорайон Один или, допустим, Десять. Вот, вроде бы некоторые из цифр на месте, и «четыре», и «пять» наличествуют, и даже, судя по всему, из шестнадцати районов город состоять должен, а поди ж ты – нету. Хоть днем с факелом по улицам бегай, а ни «три», ни «семь» найти не получится. И тут любой захватчик и оккупант растеряется, конечно же. Ну, а с растерявшимся врагом делай что заблагорассудится. Бери его тепленьким, пока он стоит и тупо в карту пялится, пытаясь найти пропавшие микрорайоны. Если подумать, это вполне себе гениально!

Ну, так и вот, про Шестнадцатый городок, стало быть.

В простонародье его звали просто Шестнадцатым, и во всем городе он имел славу если не дурную, то очень и очень неблагонадежную. Состоял Шестнадцатый исключительно из домов частного сектора, построенных без какого-либо намека на архитектурный план или хотя бы обоснование логической целесообразности возведения именно такого дома именно в этом месте. Просто-напросто строиться норовили вдоль главных дорог и поближе к линиям электропередачи. Так было и престижнее, и удобнее, и к электролинии подключаться было не в пример как проще. Доставалось такое счастье и удача далеко не всем, и потому, если возведенное вдоль дорог еще хоть как-то выглядело стройной линией фасадов, в глубине массива это уже был припортовый Шанхай с кривыми закоулками и тупиками, где потеряться рисковал даже местный, а не то чтобы случайно забредший житель большого города. Архитектуру же таких строений определяли исключительно вкусы строителей-домовладельцев и количество денег в кошельках таких архитекторов. Были тут и добротные кирпичные особняки, расходящиеся вглубь собственного двора широким клином, выставляя на обозрение лишь скромненький фасад в три окошка. И одному Богу было известно, какого же размера этот дом на самом деле и какое количество комнат в нем радуют своих жителей прохладой и уютом. Были и саманные, полуразвалившиеся хибарки, жильцы которых ютились в полутора комнатах, проживая на крашеном бетонном полу под вечно протекающими крышами, крытыми битым шифером. В массе же основной Шестнадцатый был застроен типовыми домиками на три-четыре комнаты, добротно сложенными из обожженного на солнце глиняного кирпича и тщательно оштукатуренными для красоты и надежности.

Народ, населявший это славное место, был пестр и разнообразен, как и сам Шестнадцатый. Проживали тут и уважаемый начальник большой строительной организации, и главный инженер энергетического объекта областного значения, и заслуженные учителя из той же школы № 1 проживали тут же, в Шестнадцатом. В общем, в массе своей проживал тут народ, пусть и самый разнообразный в социальных статусах, но по большому счету вполне себе трудолюбивый и практически во все времена законопослушный. Но и всякого странного сброда тоже хватало с избытком. Как-то так повелось еще в глубокие советские времена, что в Шестнадцатый, как ненужный мусор, сбрасывали и пропитых тунеядцев, выставленных женами за дверь, и товарищей без определенного места жительства, когда-то приблудившихся в город за лучшей долей, долю эту так и не обретших, но жить в городе оставшихся, и даже вольнопоселенцев по окончании срока заключения, а также прочий человеческий ресурс, не сильно интересовавший передовых строителей коммунизма. Потому и наркоманов всяческих, тунеядцев и бездельников, жуликов разных мастей и принципиальных безработных в Шестнадцатом было, что называется, сильно больше чем нужно.

Ну, а поскольку дети есть отражение бытия родителей и порождение окружающего социума, эти самые дети в Шестнадцатом имели специфичный формат мышления и временами сильно асоциальную линию поведения. Это были удивительные дети! Эти детишки приходили в другие районы города только за тем, чтобы подраться, но при этом до упоения зачитывались книгами самого разнообразного содержания, укрывшись по ночам с головой и подсвечивая страницы фонариком. Эти детишки могли объявить войну всему городу только за то, что «на нашего на танцах не так посмотрели», но при этом мечтали быть летчиками, космонавтами, учителями и геологами, целые вечера проводя в спорах об автомате перекоса вертолета Ми‐8 и принципиальном отличии Роберта Шекли от братьев Стругацких. Их образованности хватало на то, чтоб, установив мир со всем остальным городом на некоторое время, потом, когда кулаки начинали зудеть и чесаться, объявить, что это был не иначе как Кючук-Кайнарджийский договор и потому с какого-то момента им его можно не соблюдать совсем. Пытливые умы, так сказать, впитавшие в себя и неугасимую любознательность, и широкие знания, и бескомпромиссный «кодекс пацана» полукриминальных улиц. Удивительные были детишки, одним словом!

Вот эти-то детишки и составляли собой большую часть учеников школы № 1. Иные ребятишки, пришедшие в эту славную школу из других прилегающих районов города, проучившись в ней самое непродолжительное время, в перспективе имели всего два пути. Первый – очень быстро ассимилировать и стать такими же, как и шестнадцатигородцы; второй – бегом бежать из этой школы в любую другую, по пути даже не оглядываясь. Те же, кто оставался, влившись в дружную семью «ленинцев», доучившись до самого окончания школы, вспоминали и вспоминают ее, родную, как один из лучших периодов своей жизни, с теплом и благоговением.

Ну так вот, наши герои, о которых я тут речь веду, в описываемые времена учились, как я уже и сказал, в этой самой школе № 1 то ли в девятом, то ли в десятом классе. В любом случае старшеклассники – каста в школе уважаемая и авторитетная. И было их шестеро. Девочек же в этом то ли девятом, то ли десятом классе было ровно в три раза больше – как раз восемнадцать. Ну, так исторически сложилось. Ну а поскольку это все-таки была Азия и культура восточной благопристойности вбивалась в головы с самого раннего детства, невзирая на этническую принадлежность таких голов, отношения счастливого меньшинства с временами крайне заинтересованным большинством дальше скромных записочек «Давай дружить» не заходили. Межполовой диалог если и обсуждался, то сугубо выделенной темой и не так часто, как это могло бы показаться, а нерастраченная энергия пубертата добавляла собой и без того немалый запас термоядерной энергии, бурлившей в их молодых организмах и умах.

Вот про этих славных парней и расскажу я вам пару-тройку эпизодов, подтверждающих факт того, что безумие и отвага, компактно размещенные в тесном пространстве черепной коробки, до добра мало кого доводят.

Эпизод 1. Дверь к знаниям

Прежде чем эту историю начать, я вам так скажу: про военные действия, под самым боком, в соседнем Афганистане ведущиеся, я же не зря в самом начале упомянул. Совсем не просто так. Шли они там уже который год, и экономика страны, имевшая тогда практически неисчерпаемый военный потенциал, заваливала личный состав Сороковой армии таким количеством вооружения, будто она не с полупартизанскими формированиями горцев дело имела, а, на беду свою, в еще одну Сталинградскую битву ввязалась. Везлось все это вооружение эшелонами в течение многих лет и под влиянием принципа «Война все спишет», безответственно и безалаберно хранилось на складах и бездумно разбрасывалось по всем местам дислокации воинских частей и учебным полигонам. На полигонах особенно. Таких полигонов, где вновь призванные военные перед отправкой в Афганистан познавали искусство войны и первый раз в своей жизни нюхали порох, вкруг того города было предостаточно, потому как мост через пограничную реку был только тут и, стало быть, вводить все новые и новые подразделения и технику через этот городишко было сподручнее всего. Ну а при учете того, что сообразительному и резвому пацану доехать на велосипеде до такого полигона было совсем не трудно, а охрана там охраняла зачастую только себя, детишки в том городе в те времена развлекались выплавкой тола из противотанковых мин и розжигом трассирующих пуль, зажатых в плоскогубцы. К слову, у их сверстников севернее высшим проявлением пиротехники служил кусок расчески, подожженный умыкнутыми у бабушки спичками. Ну вот, в таком вот микроклимате военных будней и при совершенно легкой доступности всевозможных боеприпасов и случилась эта история. Как, впрочем, и остальные, которые я сегодня обязательно расскажу.

Ну и вот…

Однажды после очередной велосипедной вылазки на места разгильдяйского хранения боеприпасов, помимо стреляных гильз всевозможных калибров, взрывателя от противотанковой мины «наверное, еще целого…» и дымовой шашки фронтового прикрытия, богатство этих пытливых умов пополнилось целой коробкой запалов от ручной гранаты Ф‐1, в простонародье именуемой «лимонка». Сами гранаты в тот раз, к сожалению, добыть не удалось. Ну, запалы так запалы. С ними тоже вполне себе много всевозможных забав и развлечений придумать можно! И ведь придумывали, стервецы. Но поскольку запалов тех в коробке было изрядное количество, то многократно кидать их в искусственный пруд, вырытый земснарядом, и наблюдать, как они там не сильно бумкают, или швырять их в пыль проселочной дороги, наблюдая из засады, как в воздух взлетает небольшое пыльное облачко, быстро наскучило. Если честно, скучно стало уже после третьего повтора. Ну, вот ведь, ожидаешь же, что как минимум половину пруда во все стороны разметает, толстым слоем рыбы и водорослей берега завалив, а тут какой-то скромный пук и небольшое волнение на поверхности происходят, лишь парочкой почивших карасей сопровождаемые. Ожидаешь, что после громкого хлопка на обочине той самой дороги воронка хотя бы по пояс окажется, ан нет – ямка скромная, в которой даже таракана не похоронить. Сплошное разочарование! Посидели, оставшиеся две трети запалов в руках покрутили и на всякий случай решили еще разок проверить. Еще пять раз, если честно. Не-а, результат все время один и тот же – не получается феерического взрыва водоема или подрыва рельса отслужившей свой век узкоколейки. Никак не получается.

Сам пруд, прилегающую грунтовку и идущую мимо узкоколейку, по которой, слава Богу, уже сорок лет никто не ездил, они знали хорошо, и такого позорного подвоха в разрушении их ожиданий от этих объектов они ну никак не ожидали. Потому, решив, что проблема где-то внутри взрывного боеприпаса, пытливые умы решили те самые запалы разобрать, надеясь обнаружить причину таких скромных результатов подрыва окружающей природы. По идее уже в этот момент у ребят были все шансы попрощаться не просто с пальцами рук и яблоками глаз, но и с кем-либо из участников этих инженерных изысканий. Такие случаи, как это ни прискорбно, в то время в этом городе иногда происходили. Но нет, в тот раз пронесло. Всего-то один только раз и оглохли на недельку, когда целеустремленными стараниями удалось-таки разжечь содержимое запального капсюля, высыпанное на тетрадный листок. Дело происходило на кухне одного из этих счастливых обладателей коробки с запалами. В этот раз бумкнуло знатно, и парни собственными ушами на веки вечные впитали физическое правило распространения и усиления взрывной волны в замкнутом пространстве.

Оно, это самое правило, и внесло всеобщее озарение и прозрение. Дней через шесть, после того как друг друга и окружающую среду стало хоть немного слышно, а у одного из участников перестал болеть зад, надранный отцом за выбитые на кухне окна, было принято коллективное решение, что «рвать нужно зажатую…». Но поскольку зажимать в собственных руках никто не решился и кого-нибудь на стороне уговорить тоже не вышло, требовалось срочно подыскать удобное место, куда капсюль вошел бы туго и плотно для достижения максимально громкого и разрушительного бабаха. Каждый из адептов подрывного искусства, сунув в карман по паре капсюлей от уже без всякого сожаления разобранных запалов, ринулся в окружающий мир с надеждой место для эпического взрыва отыскать первым и тем самым снискать себе славу юркого и отважного первооткрывателя. Капсюли примерялись во все возможные и невозможные места, каковые могли подойти для уничтожения взрывом или же вовсе для этого непригодными были. Примерялись эти капсюли своими металлическими цилиндрами и к шпинделю школьного токарного станка, в губки которого капсюль зажимался ну о-о-о-очень замкнуто и плотно, и к игрушечному чайнику младшей сестренки одного из наших героев, закрытая крышка которого создавала вполне себе замкнутое пространство, и даже была попытка определить его в дверной глазок входной двери, от которого заблаговременно была откручена пластмассовая линза. Все было не то, и все было не так. Либо пространство оказывалось слишком большим или чрезмерно маленьким, либо подрыв объекта мог вызвать излишний общественный диссонанс и, как следствие, несколько выпоротых задниц.

Но, как я уже и говорил, парни обладали удивительно живым воображением и неубиваемой тягой к достижению результатов в поставленных задачах. Все это непрерывно подогревалось кипучей энергией молодых организмов и нескончаемым зудом в том самом месте, которое и раньше пороли нещадно, и в будущем, совершенно точно, пороть будут еще не один десяток раз. Руководствуясь строфой из стишка научно-познавательного киножурнала «…и все же мы не привыкли отступать!», ребятишки денно и нощно пребывали в поиске места подходящего размещения взрывающейся железяки. И вскоре такое место нашлось! Замочная скважина в двери кабинета № 8 «Русский язык и литература» их родной школы как нельзя лучше подходила для их целей.

Замок в двери был допотопным, изготовленным еще во времена царя Гороха, и его замочная скважина имела вполне классическую форму – круглое отверстие сверху и широкая прямоугольная прорезь для бородки ключа ниже этого самого отверстия. Такие скважины изображали на карикатурах в смешном журнале «Крокодил», когда хотели показать кого-либо неприлично любопытного, подслушивающего или подглядывающего за чужими жизнями сквозь те самые замочные скважины. Черный кружок, уверенно стоящий на черной же ножке прямоугольного столбика. Капсюль входил в круглое отверстие замка с легким, незначительным сопротивлением и, упираясь своими медными манжетами в края замочной скважины, не позволял себе провалиться внутрь целиком. В таком положении капсюль фиксировался в замочной скважине, как патрон в патроннике. Как будто бы и замок, и капсюль один человек проектировал и их в одну смену на одном и том же оборонном заводе произвели.

А еще, нужно сказать, кабинет № 8 у парней любви и пиетета не вызывал вовсе, и я вам даже больше скажу, вызывал он у них особый трепет и нервные содрогания. И дело все в том, что в кабинете этом царствовала их классная руководительница, заслуженная преподавательница русского языка и литературы, изрядно пожившая на белом свете, но не утерявшая тяги к преподаванию, Анна Сергеевна Мизинцева. Видит Бог, мне совсем не хочется говорить что-либо плохого о людях, потому как я их, людей этих, очень сильно люблю и уважаю, но с Анной Сергеевной был как раз тот случай, когда характеристика «старый маразматик» была совершенно справедливо применима к ней уже задолго до рождения наших славных героев. Отдав всю свою жизнь школе и воспитанию подрастающего поколения, проработав в ней добрую половину века и выпустив в мир целую когорту прекрасных и хорошо образованных людей, с наступлением глубокой старости Анна Сергеевна решила уравновесить сделанное ранее «доброе и вечное» и, продолжая считать себя справедливым и талантливым педагогом, упорно не уходила на пенсию, даже невзирая на подступивший к ней букет физиологических и психологических недугов. И эти разрушительные старания Анны Сергеевны, прилагаемые ею к каждому ученику отдельно и ко всему классу вместе взятому, были настолько успешны, что устойчивая нелюбовь к русскому языку и великой русской литературе у всех одноклассников наших героев, да и у них самих, засела в самом глубоком подсознании, а пара человек даже мечтала как альтернативу изучать мертвые языки сгинувших племен Южной Америки или на худой конец литературу народов Крайнего Севера. Впрочем, об этом я как-нибудь в другой раз расскажу. Оттого, руководствуясь этими двумя критериями: первое – капсюль очень складно подходит, и второе – «Аннушкину дверь не жалко…», наши герои единогласно выбрали победителем замочную скважину двери в кабинет № 8 и приговорили к проведению опыта по прикладным взрывным работам.

И вот однажды, оставшись в кабинете № 8 после уроков, будучи в очередной раз наказанными Анной Сергеевной за ненаписанное сочинение и имея на руках только тетрадь и шариковую ручку, потому как портфели у временно лишенных свободы Анна Сергеевна отбирала и возвращала только после искупления провинности и прегрешений перед литературой, группа сотоварищей решила, что их время пришло. По очереди отпросившись в туалет у Анны Сергеевны, дремлющей на своем боевом посту строгой, но все ж таки требовательной русички, все шестеро через некоторое время собрались в коридоре перед дверью кабинета русского языка и так нелюбимой ими литературы. Роли партизан-подрывников были распределены заранее, и потому, как только необходимый кворум собрался, а все взрывающиеся принадлежности были аккуратно извлечены из карманов, участники операции «Грохот возмездия» равномерно распределились по своим, заранее обговоренным постам. Двое разбежались в разные стороны коридора, дабы присмотреть, чтоб кто-нибудь случайным гостем на этот праздник пиротехники не забрел, один отбежал к окнам, ведущим на школьный двор, примерно с той же задачей, что и два предыдущих сотоварища, двое приступили к приведению взрывного устройства во взведенное положение, а один для верности придавил приснопамятную дверь плечом, чтоб с той стороны, где в неволе лингвистического заточения теперь осталась одна только Анна Сергеевна. Ну а что, мало ли? А вдруг этой постпенсионной русичке в голову взбредет по коридорам прошвырнуться и, может быть, даже узников своих, в туалете почему-то замешкавшихся, со рвением и усердием поискать? В общем, в каких-то пять секунд все приготовления были сделаны лучшим образом, и операция началась.

Картонка капсюля, прикрывающая собой заряд бертолетовой соли, в связи с уже имеющимся опытом, была расковыряна мгновенно и в образовавшуюся лунку, впритык к явившемуся на свет взрывчатому веществу, была плотно вставлена серная головка большой туристической спички. Такими спичками они разжигали костры во времена коллективных походов в горы. Тогда, если вдруг не везло и приходилось разворачивать лагерь под дождем или сразу после него, когда отсыревают не только окружающие дрова, но даже, как казалось, их собственные позвоночники, для успешного разведения костра хватало всего лишь пары таких спичинок. Сами же спичинки, дабы они не повторили промокшей судьбы окружающей природы, сильно заблаговременно, еще дома, вместе с их «чиркальком» многократно окунали в растопленный свечной парафин. В таком состоянии спички совершенно точно не отсырели бы даже на дне океана. Теперь же, когда дождя над ними не было, а влажность воздуха строго соответствовала СанПиН уровня влажности в школьных и дошкольных учреждениях, нужды в вощеных спичках не предвиделось, и это была самая обычная туристическая спичка-переросток, извлеченная из коробка размером с небольшую шкатулку.

Капсюль, совпадение внешнего диаметра которого с радиусом округлой части замочной скважины было проверено до того неоднократно, вошел туда с плотным натягом, оставив на дверной поверхности лишь поблескивающий бронзой ободок открытой части с прикрепленной к ней спичкой внушительных размеров. Дальше оставалось только чиркнуть по этой головке коробком, размерами своими больше похожим на небольшую коробку из-под обуви. Чирк… Головка спичины зашипела, запузырилась разгорающейся смесью бертолетовой соли с прочими горючими химикатами и выплеснула из себя протуберанцы высокотемпературного пламени. В воздухе резко запахло горящей серой и надвигающимися неприятностями. Все трое, один – дверь придержащий, и двое – возжигающих пламень, отпрянули от двери и присоединились к своим друзьям-товарищам, уже побросавшим свои ответственные посты и наблюдавшим за происходящим из-за ближайшего угла. Серная головка, неспешно выгорая по поверхности, в конечном счете в процессе горения добралась до той своей части, что была присовокуплена к бертолетовой смеси, и метнула во взрывчатку всю свою пламенеющую ярость. И оно, это содержимое, бахнуло! Бахнуло знатно!

Так бахнуло, что с потолка в холле перед кабинетом № 8 осыпалась почти вся побелка, где-то на первом этаже во всю свою ширь распахнулась входная дверь, а окна во всем школьном корпусе издали протяжную ноту «дзи-и-и-и-инь», переходящую в нестройное дребезжание. Мухи, до того мирно спавшие на потолке холла перед кабинетом № 8, мгновенно разделились на два неравномерных социума, первый из которых, больший по своему размеру, очень быстро скончался от нахлынувшего испуга и звуковой волны, а второй, сплошь состоящий из особей, имеющих крепкие организмы и нервную систему, окончательно не помер, конечно же, но все ж таки испугался маленько и, сорвавшись с места, начал беспорядочно метаться в воздушном пространстве, ударяясь своими мушиными головами обо все, что только встречалось на пути.

Во внутренностях кабинета Анна Сергеевна подскочила от неожиданности и волею взрывной волны, нещадно прошедшейся по ее бедной голове, на несколько минут вернулась в светлый и рациональный разум, а преподаватель военного дела в соседнем кабинете № 9, майор в запасе Юрий Петрович, с молодецкой прытью лейтенантских лет нырнул под стол с муляжом автомата АК‐47 в руках и, высунувшись из-за ножки, приготовился держать оборону. В общем, закон распространения взрывной волны в замкнутом пространстве сработал на сто двадцать процентов! Героев же наших с места событий как ветром сдуло, и к моменту, когда эхо взрыва перестало гулять по школьным коридорам, а пыль, поднятая взрывной волной, вернулась на школьные стены, парочка из них уже успела добежать до дома. Без портфелей, до этого Анной Сергеевной во исполнение трудовой повинности реквизированных, бежать было легко и необременительно. И вот, казалось бы, ну что тут такого? Поулягутся пыль и нервы, перестанут истошно орать военрук и директор, выйдет из кабинета № 8 окрыленная Анна Сергеевна, и все, совершенно все, весело посмеются над такой задорной и, самое главное, такой безобидной шуткой. И забудется все уже к завтрашнему звонку на первый урок, и станут потом все учителя с учениками о таком замечательном озорстве с добрыми улыбками вспоминать, потому как совершенно ничего, кроме теплых воспоминаний, такой взрыв на челе школы и оставить-то не мог.

Но нет! Совсем бесследно, просто одним громким звуком, дело не обошлось. Эти славные парни, рассчитывая лишь светошумовое наслаждение от своих действий получить, не учли качества и самой двери, и замка, в эту прекрасную дверь врезанного. И дело тут в том, друзья мои, что школу строили в шестидесятых годах прошлого тысячелетия, а на материалы и прилежание в работах строительных в те очень и очень далекие времена не скупились вовсе. Тогда разворовывать народное хозяйство было не просто рискованно, но даже смертельно опасно, потому как советская Фемида тех времен в выборе средств справедливого возмездия частенько склонялась к высшей мере наказания, а небрежительное отношение и дурное качество исполнения работы запросто могли привести нерадивого работника как раз на встречу с этой самой Фемидой. Это же в полной мере касалось и скобяных, и столярных изделий, а стало быть, и замка с дверью, когда-то здесь добросовестно на петли навешенной.

Вэйзмир, что это была за дверь! Это же монументальные ворота в прекрасный и светлый мир знаний, а не банальная дверца в нежилое помещение! Это же дверной мамонт среди всех остальных рахитов, которыми вы свои квартиры затворяете! Эта дверь стояла тут, как кусок крепостной стены древнего города Масада, и возносилась метра на три в высоту, будучи шириной каждой своей створки в два раза шире современных межкомнатных дверок, быстренько слепленных из картона и опилок на поточном производстве. Из какой древесины она была сделана, теперь уже не помнил никто, но, судя по весу, никак не меньше полутора тонн составляющему, вырублена была эта дверь вручную дружной артелью старательных плотников из цельного ствола железного дерева – темир-агач. И в дополнение ко всему прочему за многие десятилетия ежегодных ремонтов школы на этой двери такое количество слоев краски наросло, что и без того надежное столярное изделие, как будто в броню заковали. В надежную и толстую броню спекшихся и засохших слоев добротной масляной краски. Да такую дверь, если бы ее в апреле 1453 года на въезде в Константинополь поставили, ни один осадный таран войск Мехмеда Второго развалить не смог бы. И не то чтобы разбить, нет, он, таран этот, такую дверь даже поцарапать с трудом умудрился бы. И глядишь, стояла бы тогда эта дверь в воротном проеме, там и по сей день Византия с Константинополем, а не Турция со Стамбулом были бы. В общем, как за стеной за такой дверью. За надежной каменной стеной, но только деревянной.

И замок. Этот замечательный замок, судя по незамысловатой конструкции ключа амбарного типа и дверной накладной пластине размером со щит центуриона, был выкован еще до времен научно-технической революции. Надежное скобяное изделие, рассчитанное никак не менее чем на сдерживание табуна восьмиклассников, летящих на вожделенную перемену. Также была еще полная вероятность того, что детали и корпус этого замка отлили из легированной стали на одной производственной линии с танком Т‐34, и по конструкции своей замок был многократно надежнее хлипких задвижек в американском Форт-Ноксе. В общем, замок по надежности своей совершенно ничем не уступал двери, в которую некогда был добротно и более чем качественно врезан. Так что по совокупности они оба, дверь и замок, были рассчитаны на отражение прямого попадания авиационной бомбы либо лобового выстрела из тяжелой полевой гаубицы. А тут какой-то смешной капсюль!

Ну да. Смешной-то он, может быть, и смешной, но дело свое сделал исправно: взорвался внутри замка ничуть не хуже маленькой бомбы и его, замок этот, изнутри раздул изрядно, задвижку на всю длину в дверной косяк выбросив и все подвижные части в самом замке покорежив и своими осколками надежно заклинив. Раздувшийся замок, если бы его кто-то очень любознательный захотел из двери для изучения аккуратненько извлечь и рассмотреть, теперь, внутри двери, представлял собой не стальную коробочку со строго параллельными поверхностями, а большую двояковыпуклую линзу с торчавшими вбок языками задвижки и косо срезанной защелки. Немногочисленные шестеренки и пружины внутри замка со своих насиженных мест слетели и теперь, находясь в неестественном для себя положении, ухватились друг за друга насмерть, создав тем самым безнадежно заклиненный механизм. Ну а дверь, негромко всхлипнув плотной древесиной, в районе расположения замка геометрию свою так же на выпуклую округлость изменила и, немного вширь раздавшись, сама себя в дверном проеме расперла, тем самым себя по всем четырем сторонам дверной коробки надежно заклинив.

Эхо, некоторое время погуляв по опустевшим коридорам, со временем улеглось, выпустив из своих звуковых волн одуревших мух и взметнувшуюся пыль. Звон стекол тихо сошел на нет, и наступившую тишину нарушал лишь истошный крик директора школы, разносившийся откуда-то из учительской, расположенной на первом этаже. Директор совершенно искренне недоумевал по поводу происходящего и, как это и положено образованному человеку и директору школы, громко, но благовоспитанно орал в пустоту настойчивую просьбу о том, чтобы «хоть какая-нибудь бл. дь» объяснила ему в подробностях, что же тут на самом деле происходит. Через некоторое время и военрук Петрович, поняв, что сегодня нападать и оккупировать наверняка не будут, из-под стола вместе с автоматом вылез и со словами: «Ну, ни х. ра себе!», – несмело высунулся из своего кабинета. Высунулся и с удивлением улицезрел слегка распухшую дверь соседнего кабинета русского языка и литературы, а также валяющуюся чуть поодаль ручку от этой же двери. А еще где-то там, далеко за дверью, в самой глубине кабинета № 8, расслышал военрук едва уловимые призывы Анны Сергеевны к ее немедленному освобождению.

Дело в том, что сердешная Анна Сергеевна в добром расположении психического здоровья, таким чудесным образом ей взрывом дарованном, пробыла совсем не долго и в сумеречное состояние сознания вернулась достаточно быстро. И пяти минут не прошло. Так что к тому моменту, когда она от своего учительского стола до двери добралась, логическое мышление и любовь к человечеству ее вновь покинули, уступив место навязчивой требовательности свихнувшегося надсмотрщика, обремененного высшим лингвистическим образованием. Вцепившись двумя руками в дверную ручку, на внутренней стороне уцелевшую, Анна Сергеевна стала дергать дверь на себя изо всех имеющихся в ее распоряжении сил, ясно представляя себе, что не иначе как эти мерзкие мальчишки держат дверь из коридора и не дают ей свободы. Она дергала монументально неподвижную дверь и во весь голос обещала наказать «дебилов» тремя сотнями внеочередных дежурств по классу, двойками за четверть на все оставшиеся учебные годы вперед, а также требовала незамедлительного прихода родителей в школу. Также она угрожала отобрать портфели вплоть до выпускного вечера и грозила чуть ли не от церкви неслухов отлучить. Но ничего, однако же, не выходило. Дверь, и до того в двести раз тяжелее Анны Сергеевны бывшая, теперь еще была и намертво заклинена в дверном проеме, и даже слабые вибрации не бежали по ней от всех физических стараний Анны Сергеевны.

С обратной же стороны двери, на свободе, собрался консилиум из подошедшего на шум трудовика, физрука, военрука, по-прежнему державшего в руках автомат, директора и завхоза, которого этот самый директор приволок с собой. При этом выходило, что вся мужская половина преподавательского состава школы теперь в полном объеме присутствовала здесь, перед дверью. Женская же половина преподавательского состава, не в пример более многочисленная, будучи к громким взрывам еще не приученной, нервно вздрагивая и косясь по сторонам, почла за лучшее уйти из школы по срочным делам, сказавшись, что дела эти совершенно безотлагательные и промедлений не терпят. Разбежались, в общем, пугливые училки кто куда, из женщин на всю школу оставив разве что несчастную Анну Сергеевну, ставшую теперь заложницей собственного кабинета.

Мужской коллектив, вооруженный вопросом «Что тут вообще происходит?!» и заношенным автоматом АК‐47 из учебных пособий военрука, не имея права разбегаться по домам, как все прочие англичанки, исторички, химички и иже с ними, сгрудился у злополучного столярного изделия и, почесывая в затылках, решал сложную задачу по освобождению престарелой русички. Задачка выглядела отнюдь не простой, поскольку, как уже говорилось, дверь вместе с замком даже в исправном состоянии могла сдержать три нашествия Батыя, а теперь, будучи немного взорванной изнутри, легко могла остановить атаку танков Гудериана.

Трудовик, отлучившись на пару минут в свои мастерские, вернулся со здоровенной монтировкой в руках и попытался было отжать ею дверь, сообщив мужскому консилиуму: «Я так завсегда дома делаю…» Целых десять минут упорный преподаватель трудового воспитания старался отогнуть дверь, подсовывая жало металлического ломика в самые разные места, но все было тщетно. Плодами изнурительных телодвижений стали всего лишь две маленькие щепки, отколотые от дверного косяка, и здоровенный кусок красочной брони, отстреливший от угла двери и угодивший трудовику в лоб. В конце концов, погнув монтировку и потянув мышцы спины, трудовик сдался и ушел курить, потому как: «Ну ее на хрен!!!» И кого или что он имел в виду под этим «ну ее», дверь, не сдвинувшуюся ни на миллиметр, или Анну Сергеевну, считавшую, что на той стороне над ней издеваются, и по этой причине увеличившую и громкость, и разнообразность угроз и педагогических наущений, сказать было сложно.

Не желая углубляться в хитросплетения мыслительных процессов трудовика, военрук Петрович в обнимку с физруком, как ни странно, тоже Петровичем (парни оба здоровенные и фактурные), попытались вышибить дверь с разбегу, долбанув в нее молодецкими ударами своих мощных тел. Отойдя от двери метра на три и встав другу к другу лицом, на счет: «Раз, два, три!» – Петровичи ринулись к ней, выставив вперед свои атлетические плечи. Физрук левое, а военрук, соответственно, правое. Баба-а-а-ах! Дверь содрогнулась, как от взрыва час назад, а по школе повторно разнеслось гулкое и долго гуляющее по коридорам эхо титанического удара. Несчастная Анна Сергеевна, заинтересовавшаяся было происходящим на свободе, в этот момент малость приумолкла и припала ухом к двери, чтоб получше расслышать, что эти скверные мальчишки там за дверью против нее замышляют. Припала – и в момент встречи Петровичей с дверью Анна Сергеевна стала седьмым человеком в истории школы, который на себе испытал физическое воздействие акустических волн, проходящих в твердой среде и замкнутом пространстве. Вибрирующий «бумц» так крепко треснул по ее плотно прижатой к двери голове, что в сознании Анны Сергеевны в один миг что-то перещелкнуло с «минуса» на «плюс», и она решила, что теперь «гадкие мальчишки» ломятся к ней в дверь, а вовсе не как раньше – на волю ее не выпускают. Будучи отброшенной от двери силой акустического удара, она выставила перед собой обе руки для обороны и принялась кричать: «Немедленно прекратите хулиганить!», «Нечего тут ломиться!» и «Никого не впущу, пока не сдадите сочинения!». Военрук с физруком, понимая, что они отнюдь не хулиганят, а напротив, доброе дело сделать пытаются и долгов по несданным сочинениям у них уже лет двадцать как нету, свои попытки выноса двери продолжили. После третьего таранного наскока военрук вывихнул плечо, а физрук сильно ударился головой, и их решимость вышибить дверь собственными телесами сошла на нет. Повторив произнесенное до этого трудовиком: «Ну ее на хрен…», физрук так же пошел покурить, а военрук присел на подоконник и стал вправлять плечо на его законное место.

Завхоз с директором, наблюдая за происходящим молча и сохраняя стоическое спокойствие, по завершении наскоков физрука с военруком на дверь вынесли безапелляционный вердикт: «Не. Плохо так. Не выйдет ничего. Топором тут надо…» Завхоз пошел было за топором, но по пути встретил возвращавшихся с перекура трудовика с физруком, и траектория движения всех троих изменилась, склонив их стопы в сторону отдельно стоящего здания школьных мастерских. Все трое вернулись к злополучной двери никак не раньше чем через сорок пять минут изрядно попахивающие алкоголем, выпитым ими исключительно во имя успокоения нервов и за то, чтоб «не болеть». Топор они, как ни странно, не забыли и принесли его с собой.

В течение этого неполного часа в ожидании их возвращения оставшиеся у двери директор и военрук, ни на минуту не прекращая мыслить, пытались найти еще какие-либо варианты решения нахлынувшей невзгоды. Директор действовал по устоявшейся привычке бюрократа и предлагал либо милицию вызвать, либо в ГорОНО жалобу написать, а военрук предлагал либо «Сжечь ее к чертовой бабушке!», либо вышибить клин клином, а именно – подорвать дверь более мощным зарядом. Противотанковой миной, к примеру. Милицию и ГорОНО во избежание широкой общественной огласки решили не привлекать, а методы военрука директор посчитал не просто вредными, но и опасными. Ну, во‐первых, вместе с дверью наверняка сгорела бы и вся школа, и тогда без милиции и ГорОНО точно было бы не обойтись, а во‐вторых, применение противотанковой мины, конечно же, открыло бы путь в кабинет № 8, но врыв такой мощности наверняка отправил бы и без того намучавшуюся Анну Сергеевну на свидание с той самой чертовой бабушкой, а ей, Анне Сергеевне, даже невзирая на ее преклонный возраст, все-таки еще рановато. На этой глубокой мысли оба задумались и в такой мыслительной нирване замерли, обретя покой сердец и тишину мыслей. И только Анна Сергеевна, не ведающая своего счастья невстречи с противотанковой миной, из недр кабинета № 8 уже слабеющим голосом то требовала принести ей дневник, то отправляла кого-то за родителями.

В конечном счете уже ближе к вечеру на сцену явились трое посыльных и внесли на сцену топор, за которым они некогда и отправлялись. Ну а далее на то, чтоб, меняясь поочередно, вырубить замок из двери, у четырех мужчин ушло еще порядка полутора часов. Ну вот ведь умели же в прежние времена двери и замки делать! Директор, будучи руководителем высшего звена, топором, конечно же, не орудовал, но непосредственное руководство осуществлял, распоряжения выдавая и глубокомысленные замечания в сторону дровосеков отпуская. Покрикивал и командовал то есть.

Ближе к ночи Анна Сергеевна была-таки вызволена на свободу. Оглушенная взрывом капсюля и грохотом топора, ошарашенная чередой искрометно ярких событий, выпавших в этот день на ее бедную голову, она уже плохо понимала что-либо в происходящем и плохо ориентировалась в пространстве. Глаза ее закатились так глубоко, что казалось, будто бы они смотрят внутрь головы, а губы еле слышно шептали: «У-у-у-у, хулиганы!» Голова ее мерно раскачивалась в нервном треморе, и она худеньким, сморщенным пальчиком грозила в сторону вызволивших ее мужчин, по всей видимости полагая, что это как раз и есть те самые «хулиганы» и «мерзкие мальчишки». Весь мужской коллектив спасателей, убедившись, что Анна Сергеевна находится в полном здравии и бодром расположении духа, за исключением директора, ушел к трудовику допивать лекарство от нервов и стресса. А директор пошел к себе в кабинет обзванивать родителей «пресвятой шестерки» с требованием завтра же с утра прибыть к нему для разбирательств. У него, директора, ни на одну минуту не возникло сомнений в том, кто же такое вообще сотворить мог. Только эти шестеро!

Поскольку, как вы в этом убедитесь в других историях про этих славных парней, ничего экстраординарного в таком событии ни для кого не было, разборки директора с родителями заняли не больше одного-единственного часа. Коллегиально порешив, кто чинит дверь, а кто белит потолок в холле, родителей отпустили восвояси с горьким пониманием того, что вскоре наверняка придется увидеться вновь. Возраст ребятишек еще позволял им быть выдранными отеческими ремнями, и потому всем шестерым некоторое, достаточно непродолжительное время сидеть на попах было весьма неудобно. Но один из них, который мне все эти истории в наше время, собственно, и поведал, как-то сказал мне: «Да ну, за дверь – это ерунда! Вот за туалетный танк куда как больнее было!»

Ну а в школе той история эта со временем забылась. Дверь починили. Вставили в нее свежую доску, новенький замок врезали и свежей краской выкрасили. И стоит она там и поныне, монументальностью своей восхищает и, настежь по первому требованию распахиваясь, ребятишек к знаниям ведет.

Эпизод 2. No pasaran!

Для понимания всей трагичности следующей истории, друзья мои, нам необходимо погрузиться в небольшой гигиенический экскурс по частной жизни шестнадцатигородцев. В самую, так сказать, пучину процессов пищеварения и оборотную сторону физиологической жизнедеятельности человечества. И пусть простят меня эстеты, но без утонченного флера и сомнительного амбре эту историю ну никак не рассказать.

Итак…

Топология возведенных построек в Шестнадцатом, как я уже и рассказывал, хаосом своего расположения на карте города напоминала взболтанную смесь сумасшествия Сальвадора Дали с результатами работы упорных муравьев, строивших свой муравейник в состоянии жуткого похмелья. Такое торжество буйных красок, разнообразие кривых линий и зигзагов, а также полное отсутствие архитектурной гармонии мир видел лишь еще в одном только месте – на московской Хитровке времен Дядюшки Гиляя[1]. Немножечко ровными фасады домовладений выглядели исключительно вдоль главной дороги, ведущей через весь Шестнадцатый к выезду из города. Временами казалось, что стены домов, выходящие к этой самой дороге, строили, равняясь исключительно на электрические провода, растянутые по столбам, убегающим за город в сторону сельской местности. Там же, где по нелепой случайности столб с проводами либо сам наклонялся, либо волею монтажников электросетей был поставлен не в ряд с остальными, фасады домов первой линии делали точно такой же элегантный зигзаг, в точности повторяя собой вектор движения электронов. Впрочем, буйная растительность, заполнявшая собой пустое пространство между фасадами домов и главной дорогой, вполне скрывала эту странность геометрической дисфункции, проявленной строителями.

Все остальное, что крылось за первой линией благопристойности, строилось по наитию и просто потому, что «вот тут есть еще немножечко земли…». Благодаря такой непритязательности и полному небрежению в реализации градостроительного плана, за первыми линиями домов в Шестнадцатом творился истинный Шанхай времен правления Зеленой банды. Говорят, что на этих кривых улочках и в мрачных тупиках однажды видели даже парочку китайских кули с деревянными рикшами на велосипедных колесах. Бегут себе, понимаешь, узкоглазые труженики транспортной сферы, тележки, поклажей разнообразной загруженные, за собой прут и на родном мандаринском наречии последние новости громко и радостно обсуждают. При этом география улочек, закоулков, тупиков и дорожек между дворами менялась с завидной периодичностью по той причине, что захват соседской и уж тем более муниципальной землицы путем переноса своего забора метра на полтора не считался чем-то особенно зазорным и приносил владельцу забора лишь пользу в виде десяти-пятнадцати дополнительных квадратных метров вожделенной земельной собственности. Я уверен, что известный всем Минотавр очень быстро заплутал бы в этих настоящих, не чета его критским, лабиринтах и через шесть дней бесплодных блужданий по Шестнадцатому в поисках выхода из него уселся бы в пыль и стал бы проситься домой, размазывая слезы по щекам, фальцетом жалуясь на свою тяжелую жизнь заблудшего полубыка.

Ну так вот… Суть моего гигиенического отступления как раз в том, что во всем этом многообразии строений и хитросплетений улиц, закоулков, тропинок и просто тупиков Шестнадцатого городка не хватало одной неприметной, но исключительно существенной вещи – городской канализации. Водопровод, что удивительно, был практически у каждого, а вот канализации не было как явления! Совсем не было. Вопрос отхожих мест решался каждым домовладельцем самостоятельно, и комфортность таких специальных мест, возведенных практически в каждом дворе и дворике, зависела исключительно от фантазии и умения такого домовладельца рыть глубокие ямы и строить вокруг них глухие стены. Желательно с крышей и без широких щелей. Самые разные «объекты эМ/Жо» можно было лицезреть во дворах Шестнадцатого. От капитальных кирпичных строений, украшенных изнутри подобно французскому Лувру, с монументальной дверью, запирающейся на врезной замок (на замок в своем собственном дворе, Карл!), до покосившихся кабинок из обзольной доски и кривого горбыля, продуваемых всеми ветрами и несущими в себе риски простудных заболеваний даже в теплые зимы того южного города, с сердечком, старательно вырезанным на покосившейся двери.

Временами городская администрация в своей неустанной заботе о жителях Шестнадцатого, вспомнив о том, что они все-таки существуют и у них есть физиологические потребности, возводила такой объект на какой-нибудь стихийной поляне между домами Шестнадцатого, и объект становился общественным с общественным же правом его использования по прямому назначению. Строилась эта муниципальная собственность, как правило, из добротного кирпича, с тяжелыми деревянными дверьми и укрывалась надежной шиферной крышей, уложенной на толстенные деревянные стропила. Кабинки на четыре, а то и на все шесть. Обслуживался такой объект постоянной ассенизаторской бригадой, и в общем-то гигиена такого отхожего места если и вызывала некоторые вопросы, то уж совершенно точно не критические. Местные жители, не желавшие застраивать собственные участки дурно пахнущими строениями и периодически связываться с их опустошением, с радостью и благодарностью принимали такой дар городской власти и пользовались такими объектами часто и усердно.

Заканчивая живописание такой недвусмысленной темы, скажу, что интересующий нас объект был построен городскими властями в Шестнадцатом на полянке между восемью домами, имел шесть кабинок и был местом отдохновения как минимум двух десятков местных жителей, в этих домах проживающих. Дома и сама полянка находились в южной оконечности Шестнадцатого, практически знаменуя собой его географическое окончание, и случайных прохожих либо активного транспортного движения на этой полянке не было. По какой-то необъяснимой причине из кирпича объект был возведен всего наполовину, до пояса, так сказать, а вторая, верхняя его половина была деревянной, сколоченной из толстенных, хорошо подогнанных досок, с такой же надежной деревянной крышей, покрытой выцветшим на солнце шифером. Вот, собственно, вокруг этого-то строения и развернулось эпохальное событие, к которому я вас, товарищи дорогие, и подвожу. Для общего удобства изложения и чтоб банальному туалету всякий раз новый эпитет не подбирать, дальше я буду называть его просто Домиком.

Итак…

Прельщаясь географической отдаленностью и тишиной этой самой полянки, а также оттого, что один из них в одном из прилегающих домов как раз и проживал, наша шестерка баламутов частенько проводила здесь свой досуг, что со временем и решило судьбу Домика. Тут еще крайне важно сказать, немного отклонившись от линии судьбы Домика, что хотя раскопки боеприпасов по местам дислокации воинских частей, конечно же, пополняли их и без того изрядный запас промышленно-произведенного арсенала, но и собственноручно произведенными взрывоопасными веществами и предметами парни не чурались никогда. Вы сейчас поймете, к чему это я…

Членом упоминаемой шестерки был интересный парнишка по имени Олег, носящий странное прозвище Хохол. Странное потому, что выглядел Олег как закопченный таджик, вылезший из угольной шахты после трех смен ударной добычи каменного угля. То есть чернее Олега уже начинались негры. Но при всем при этом у Олега была украинская фамилия! А ларчик этот совершенно просто открывался. Мама Олега, удивительно красивая украинская девушка, вышла замуж за хорошего узбекского парня, и при «создании» Олега гены Средней Азии не просто победили, но разнесли в пух и прах любые украинские или вообще какие-либо славянские корни. По этой причине Олег, если судить по его внешнему виду, был больше Закиром или, допустим, Хамзой, и при первом взгляде на него на ум приходили такие уважаемые фамилии, как, допустим, Ташболтаев, Нуриахметов или Абдулаев, но никак не та, которую он носил, заканчивающаяся на протяжную южнорусскую «О». А почему «О», спросите вы? А потому, что случилось однажды неприятное, и мама Олега развелась с его папой, присвоив уже народившемуся тогда Олегу свою девичью фамилию, полученную ею от собственных украинских родителей где-то под Черниговом. Так что абсолютно аутентичный для Узбекистана парень, будучи однажды переведенным из другой школы в школу № 1 и присоединившийся к нашим героям в четвертом классе, быстро и безапелляционно получил то самое прозвище Хохол, с каковым и провел все школьные годы до самого последнего звонка.

Наш Хохол, являясь уникальным продуктом смешения диаметральных этнических групп, как тому и положено в генетике, обладал не только исключительным здоровьем и физической силой, но еще и очень светлым умом, пытливость которого и подвела всех в последующем под туалетный монастырь. Насмотревшись героических фильмов о Великой Отечественной войне, Хохол, сопереживая всему увиденному и гордясь нашей великой Родиной, все-таки малость засомневался, что простой бутылкой с каким-то там «коктейлем Молотова» можно спалить огромный фашистский танк. Засомневался и на общее обсуждение шестеренки этот сложный вопрос вынес. Коллективные дебаты о том, насколько такое возможно, продолжались несколько дней и на самом пике жаркой дискуссии привели однажды к одному разбитому носу и двум обидным пенделям. И вот, исключительно во избежание дальнейших кровопролитий и с целью практического подтверждения академических теорий киношников тому же Хохлу было поручено найти состав этого самого коктейля, дабы эмпирическим путем и лично убедиться в его состоятельности. Дабы на практике, понимаешь, убедиться в том, что он действительно горюч и настоящий танк от него на самом деле мог немножечко пострадать и сгореть дотла. За сим и разошлись в разные стороны, а Хохол, почесывая ушибленный нос, отправился на поиски нового багажа знаний.

Вот вы только оцените, друзья мои, пытливость и старание ребятишек того времени! Ведь Интернета в то время не было и в помине. И не только в Шестнадцатом Интернета не было, нет, его же тогда практически нигде не было. Ну, может быть, не совсем «нигде», может быть, и был кусочек в Мичиганском университете, но там же всего несколько компов между собой толстенными проводами связаны были и скромные единички да нолики в познавательных целях друг другу пересылали. Никаких тебе «взрослых» киношек, ютюберов полоумных, сетей социальных и халявного программного обеспечения! То же мне – Интернет, недоразумение одно, а не Интернет. И я вам больше скажу, не то чтобы Интернет, что такое компьютер, парни наши тогда знали исключительно по фантастическим рассказам и представляли его себе неким необъятным шифоньером с мигающими лампочками и вещающим железным басом о загруженных программах. Так что ринуться в пучину Всемирной сети и отыскать там нужный химический состав за каких-нибудь полторы минуты по понятным причинам Хохол не мог. До Ленинской библиотеки, где такое сокровенное знание наверняка в бумажном виде хранилось, ему было чуть больше четырех тысяч километров, а в доступной всей шестеренке школьной библиотеке из полезных книжек по интересующей теме можно было разве что «Денискины рассказы» получить.

Но ведь нашел же! Нарыл-таки, естествоиспытатель любознательный, информацию о составе этого жгучего коктейля, столь чудесно палившего фашистские танки! Где он эту чрезвычайно важную и захватывающе интересную информацию взял, остается загадкой, но факт есть факт – нашел. Явившись на очередное сборище сотоварищей, Хохол внес в ареопаг листочек, вырванный из собственной тетрадки, где прилежным почерком, со всем тщанием и старанием, всего в три строчки был выписан рецепт приготовления противотанковой бутылки. Простота состава вожделенного коктейля удивила всех. Банальный керосин, поваренная соль и что-то там еще из вполне доступного в любое время любому пацану. Так себе состав, несложный вовсе. Ну а раз несложный, так отчего бы его в реальной жизни не воплотить? Тем более что буковки, на листочек Хохлом старательно выписанные, всей остроты вопроса «сгорит или не сгорит» так и не снимали, по-прежнему лишь теорией, на бумагу изложенной, оставаясь. Быстро распределившись по признаку того, кто что ищет и тащит на сборочную линию, шестеро разбежались в поисках ингредиентов, предвкушая в скором времени новые познания и опыт.

Из-за несложного состава изделия назад, добыв все необходимое в количестве, способном один противотанковый полк вооружить, сбежались быстро. Пустых бутылок в наличии было больше двух десятков, а уж жидких и сыпучих ингредиентов хватило бы на отражение атаки целой танковой армии, будь она хоть трижды авиацией и пехотой поддержана. Правда, сверившись с каракулями Хохла в тетрадном листе, выяснили, что забыли о тряпках, которые должны были служить запалами коктейльной бутылки. Конечно, можно было кому-нибудь шустро сбегать домой и принести престарелой ветоши или даже можно было потихоньку умыкнуть половую тряпку, которая наверняка у входных дверей близлежащего дома лежит и своей участи дожидается, но тратить время и энергию посчитали излишним. Вопрос решили быстро и элегантно, просто порвав на длинные ленточки хлопчатобумажную, уже изрядно выгоревшую на солнце футболку того же Хохла. Да он, собственно, и не возражал. На улице было жарко, и без футболки ему было гораздо комфортнее.

И вот оно чудо! Два десятка бутылок, установленных в ряд, масляно поблескивают своим горючим содержимым. Из горлышек торчат жгуты бывшей футболки Хохла, и весь этот арсенал из-за жары в сорок градусов на всю округу керосином густо воняет. Очень сильно воняет. Шестеро подрывников-любителей, закончив со сборкой противотанкового оружия имени народного комиссара иностранных дел СССР, замерли в тишине, благоговейно любуясь жирным поблескиванием зеленого огнеопасного стекла. И вот что я у вас спрошу, дорогие мои товарищи: окажись вы посреди Сахары в жаркий полдень и без зонтика, заблудившись в барханах еще четыре дня назад, и поднеси вам в тот момент запотевшую кружечку пивка, допустим, стали бы вы долго на нее смотреть и просто вожделеть, представляя, насколько та кружечка во влажности своей прекрасна? В-о-о-о-о-т! Не стали бы. Совершенно точно не стали бы, а в три больших глотка ту кружечку славную до самого дна осушили бы, несказанное удовольствие при этом получив. Потому вы должны понимать, что всем шестерым просто так смотреть на стройный ряд потенциальных боеприпасов было настолько же тяжело, как и вам тогда в пустыне непросто было – тяжко и невыносимо. Двенадцать умелых ручек сами и автоматически тянулись к вожделенным бутылкам, а в мозгу у каждого, в той его части, которая за воображение отвечает, уже вовсю полыхал вражеский танк, скатившись в огромную воронку и уронив ствол орудия долу. Славная картина безоговорочной победы советского оружия, непреклонной решимости того же советского воина и глубокого знания органической химии! Всех шестерых потряхивало в нервном ожидании будущего сражения. Дело осталось за малым – нужен был танк.

Танк… Т-э-э-э-кс…

А это ведь проблема, друзья мои. Настоящая проблема! Просто швырнуть бутылку о землю, напрягшись в воображении и представив, что тут сейчас «Тигр» или «Пантера» гусеницами лязгает, а потом тупо смотреть на костер из нефтепродуктов – занятие для слабоумных. Совсем не для этого вся канитель с производственной линией затевалась. Если бы у них просто на вонючий костер, жирным черным дымом чадящий, посмотреть желание было, так все это нефтяное богатство можно было бы прямо в ведрах сжечь, на тщательное смешивание и розлив по стеклянной таре время не тратя. Чего ради тогда вся суета-то? Танк! Нужен танк. Срочно! А иначе все впустую. И споры, и поиски заветного рецепта, и даже футболка, павшая во имя практического познания премудростей ведения боевых действий. Танка же, как на грех, пока что не было.

Но я вам так скажу, товарищи дорогие, в дополнение к пытливому уму все шестеро обладали еще и хорошим зрением, а также мгновенной реакцией. Потому все шестеро очень быстро сошлись взглядами на Домике, расположившемся на свою беду в непосредственной близости от оружейного производства. Домик серой глыбой возвышался в гордом одиночестве посреди полянки, и было в его сером, выцветшем на жарком солнце цвете что-то от вражеской бронемашины. В какое другое время и при других обстоятельствах ни у одного из них даже мысли бы не возникло, что в Домике есть что-то угрожающее или даже, может быть, враждебное и супостатское. Напротив, в иные времена, будучи переполненными отнюдь не чувствами, каждый из них к этому Домику не просто бежал, а летел на крыльях приспичевшего желания, полный намерения успеть и радости скорой встречи с ним, Домиком. Но сегодня ситуация была иной, и монументальность Домика, а также его удобная близость к производственной площадке никакого иного выбора для санитарного объекта не оставили.

«Та-а-а-нк»! – во все горло заорал кто-то из них, и все шестеро метнулись к ряду бутылок, как герои-панфиловцы бросались к оружию по команде старшины: «Немцы!» Фитили, хорошо пропитанные керосином, вспыхнули мгновенно, и вслед воплям: «За Родину! За Сталина!» – в Домик прилетело двенадцать пылающих боеприпасов времен Великой Отечественной. Голый по пояс Хохол, упоенный своей, уже состоявшейся победой в споре «сгорит или не сгорит» и мстящий за безвременно ушедшую футболку, полыхая глазами ярче керосиновой смеси, во все горло истошно вопил: «Они не пройду-у-ут!» Тут нужно снять шляпу и честно признать: и фронтовая кинохроника, и военные историки были совершенно правы – сжечь танк можно было и одной зажигательной бутылкой. Дюжина же вполне себе аутентичных коктейлей выдала вокруг Домика такой всполох пламени, что это было больше похоже на взрыв небольшой атомной бомбы. Домик на несколько секунд просто скрылся из виду, весь окутанный густыми клубами жаркого пламени и черного копотного дыма.

Вот это был эффект! Все шестеро стояли разинув рот и старались впитать в себя каждую секунду этого фантастического зрелища. Они не прошли! Они все сгорели от рук отважных парней, сумевших защитить свою Родину в нелегкой борьбе. Фантастично! Ура, товарищи!

В себя пришли только тогда, когда шифер на крыше Домика начало рвать с треском взрывающихся гранат, а осколки того самого шифера полетели во все стороны, оставляя в воздухе белые дымные следы. Разлетающаяся на все четыре стороны крыша освободила место для пламени выгорающего изнутри Домика. Деревянные перегородки и полы в нем, пропитавшиеся за долгие годы использования всеми компонентами селитряного пороха и высохшие на жарком воздухе до состояния египетского пергамента, полыхнули мощно и все разом. Вместо крыши, улетающей теперь в небытие кусками раскаленного шифера, в небо взметнулся столб пламени, глядя на который всякий мог бы подумать, что это нефтяная скважина по чьей-то неосторожности сотней тонн нефти полыхнула. Столб пламени вознесся в небеса на высоту трехэтажного дома, и жар его в секунду скукожил листья на деревьях, росших по периметру поляны. Далеко росших, между прочим. Осколки шифера со свистом Соловья-разбойника разлетались по всей округе, угрожая не просто разбитыми окнами, но и настоящими пожарами в соседних домах. В общем, дело теперь не просто пахло керосином, нет, оно теперь пахло возможностью глобального катаклизма с хорошим таким пожарищем районного значения. Нехорошо, в общем, дело теперь пахло.

Применив технику отступления, отработанную за годы участия в подобных мероприятиях, все шестеро мгновенно растворились в воздухе. Вот они тут, у полыхающего и рвущегося на части Домика, и вот их уже нет. Хлоп – и растворились в пространстве и времени. А один из них, видимо самый юркий, исчезнув совершенно синхронно со всеми, почти что мгновенно материализовался в квартире собственной бабушки на Северных воротах, что располагались на диаметрально другом конце города. Всего через пару секунд материализовался и выглядел при этом вполне спокойным и уверенным в себе, хоть и малость запыхавшимся.

По совершенно неизвестной причине ни одно окно в окружающих домах от шиферного разлета крыши Домика не пострадало. Осколки шифера лупили куда угодно, в стены, в крыши и даже в двери прилежащих домов, но ни один осколок ни в одно окошко не попал. То ли шифера на крыше Домика было недостаточно, то ли окна в соседних домах были невелики, и проще было по крыше такого домика со всего размаха осколком треснуть, чем в это крохотное оконце угодить. А еще, ко всеобщей удаче, событие это эпохальное происходило в воскресный полдень и практически все население домов, к поляне прилегающих и теперь шиферной бомбардировке подвергающихся, оказалось дома. Утреннюю почту с прекрасным Юрием Николаевым досматривало, таких интересных событий вовсе не ожидая. Потому, оторванные от дел и просмотра телепередач гулкими ударами по собственным жилищам и жарким заревом полыхающего Домика, жильцы практически в полном составе повыбежали на улицу, интересуясь спросить, а что тут вообще произошло.

Мгновенно усмотрев, что катаклизм пока еще неизвестного им происхождения грозит оставить их без туалета, сбежавшиеся жители попытались было спасти место проведения своего постпищеварительного досуга. Ну, то есть попробовать потушить жарко полыхающий Домик собственными руками и имеющимися под этими руками пожаротушащими средствами. Но что они могли сделать парой десятков ведер, в каждое из которых вода тонкой струйкой набегала из дворового крана минут за десять, не меньше? Так только, суету приличествующую да видимость пожаротушения создать. Хорошую такую суету и панику организовать да к общей палитре амбре, от полыхающего Домика исходящей, еще и плотных облаков влажности добавить, по три кружки воды в час в жерло вулкана поплескивая. Ну, а уже когда остатки шифера и прогоравшие стропила внутрь Домика, в самую гущу давно переваренных обедов и ужинов провалились, округу накрыл такой смрад, что люди поневоле заскучали по запаху керосина тех, тогда еще не полыхнувших бутылок. Заскучали и быстренько разошлись по домам более-менее чистым воздухом подышать, надеясь на скорый приезд пожарной команды.

И они приехали. Они не могли не приехать, потому как служба у них такая. Приехали, правда, пожарные к тому моменту, когда тушить нужно было разве что только остатки продуктов жизнедеятельности соседей, тлеющие в глубокой яме, потому как Домик хоть и был вполне приличных размеров, но для того чтобы гореть три часа кряду, материалов в себе все равно имел недостаточно. Побрызгав для приличия водой из брандспойта на остаток кирпичной части Домика, почесав в затылках и выкурив по паре сигарет, пожарные свернули матерчатый рукав и уехали спать на свою пожарную базу. Домик же продолжил чадить вплоть до утра следующего дня, потрескивая в ночи остывающими кирпичами своей каменной, оттого и не сгоревшей части.

Скрываться от неминуемого гнева толпы шестерым смысла не имело. Все равно выловят. И потому с идеей и надеждой на то, что «повинную голову меч не сечет», они дружно пришли сдаваться. Однако народная мудрость тоже иногда дает осечки и время от времени ошибается. Выяснилось, что порой, крайне редко, даже самую что ни на есть повинную голову меч все ж таки сечет. В нашем случае, правда, не меч вовсе, а ремень, а в одном случае – хлопалка для выбивания ковров, и не совсем голову, а задницу, но все равно сечет, да еще и как! В общем, заявившись в родные дома в надежде снискать отеческую любовь и всепрощение отца блудного сына, вернувшегося в отчий дом с чистосердечным покаянием, парни сделали большой просчет и роковую ошибку. Ор наказуемой шестерки разносился над Шестнадцатым несколько часов, распугивая птиц и нервных прохожих. И потом еще несколько недель кряду все шестеро в школе учились стоя, а за предложение «сходить на дальняк» могли и по носу треснуть. Ну, люди же не трактора! У людей же нервы!

А позже выяснилось, что у города на новый Домик в этом году денег нет и что отстраивать «танк», если местному населению так уж в туалет ходить обязательно, теперь нужно всенародным хашаром и за собственные денюжки. Это финансовое обстоятельство было особенно огорчительным, потому как каждый, кто ранее к Домику по неотложным нуждам прибегал, считал это строение не своим собственным, а сугубо государственным и «чегой-то я теперь на это “Г” буду свои кровные тратить?». В общем, даже при некотором переизбытке рабочих рук нужного финансирования не нашлось и коллективное строительство нового Домика не задалось. Так что обуглившаяся стенка метровой высоты с зияющим провалом выгребной ямы еще несколько месяцев стояла посреди поляны немым укором человеческой жадности и памятником боевитой решимости советской молодежи. Ну а потом, когда дальним соседям, проживающим вдали от погибшего Домика, надоели постоянные визиты гостей, желающих только одного: специальное заведение, у этих людей в целостности и сохранности пребывающее, очень срочно посетить и нужды свои накопившиеся в тишине и задумчивости излить, они таких гостей-зас. цев к себе пускать перестали, Домик, конечно же, очень быстро по новой отстроили. И руки и деньги сразу же нашлись для того, чтоб за неделю новый Домик на полянке спроворить. И стал он еще и чище, и аккуратнее, чем прежний был.

Со временем и это туалетное событие истерлось из народной памяти, ну а Хохол в правдивости военных хроник уже больше никогда не сомневался и по окончании школы, в военное училище поступив, потом честно много лет Родине служил, уйдя в запас аж целым подполковником.

Эпизод 3. Спорт как оружие

Ну, уж коли Бог Троицу любит, расскажу вам еще одну, третью историю про славную шестеренку отважных, но на тот момент совершенно безмозглых то ли девятиклассников, то ли десятиклассников не менее славной школы № 1. Начну с того, что в дополнение к уже знакомому Олегу Хохлу я вам еще одного представителя этой беспокойной ватаги во всей его красе презентую. В тесный круг соучастников всех их похождений входил славный паренек по имени Виталик, имевший уличное прозвище Абзы. Тут любой мало-мальски образованный человек, проживающий в нашей многонациональной стране, скажет вам, что «абзый» по-татарски означает «дядя», и при этом такой образованный человек имеет все основания решить, что Виталик, такое однозначное прозвище имеющий, своими корнями совершенно точно принадлежит к великому татарскому народу. Ну просто так получилось, что последняя буква «Й» в татарском «дяде» затерлась из-за фонетического неудобства произношения имен собственных в русском языке и он, татарский Виталик, наверняка будучи чьим-то дядей, стал называться именно так – дядя-абзый без последней буквы. Что, в принципе, не так уж и страшно. Однако же ошибочно подумает этот самый образованный человек. Очень сильно ошибочно!

Виталик был далек от потомков сказочного Камыр-батыра так же, как австралийская Канберра от села Кукуево Тверской губернии отстояла. Виталик был корейцем. Абсолютно чистым и этнически аутентичным корейцем. Настолько чистым, что кажется мне, задайся Виталик задачей как следует в своем генеалогическом древе поковыряться и углубленный анализ ДНК сделать, дабы свои исторические корни во глубине веков найти, то непременно бы выяснилось, что он, Виталик, является самым что ни на есть прямым потомком великого Чон Бон Су, спасшего некогда Корею от настырных, но боевитых маньчжуров. «Но тогда почему он здесь, в самой знойной части Советского Союза, прохлаждается, а не в столичном Сеуле от корейского народа почести принимает?» – спросите вы меня. Да все очень просто, товарищи дорогие! Бабушка Виталика, плоть от плоти, кровь от крови корейская женщина, правда, тогда, на тот момент – еще девочка, была интернирована из этой самой Кореи в советскую Среднюю Азию еще во время депортации 1937 года. Будучи увезенной с Родины, девочка Лиен Пак, став со временем Леной Пак, на новом месте прижилась и практически ассимилировалась, но до самой своей смерти с огромным трудом говорила по-русски, надеясь, что вот-вот все вокруг, включая членов шестеренки, наконец-то возьмутся за ум и, тупицы такие, выучат человеческий язык. Корейский то есть.

Ребятушки наши, которые в обычных жизненных условиях в своих собственных домах практически отсутствовали, захаживать в гости к Виталику любили и частенько это делали. Любили по многим причинам. И потому, что папа Виталика, большой начальник в энергетике, дом построил большой, уютный и гостеприимный и потому, что мама Виталика, заслуженный педагог и учитель русского языка с многолетним стажем, восполняя пробелы Анны Сергеевны, умело прививала им и знания, и любовь к великому и могучему; и потому, что Виталик, щедро наделенный даром художника, каждый раз показывал что-нибудь из новенького, им сотворенного. А еще и потому, и во многом именно потому, что бабушка Виталика, ставшая уже «бабой Леной», славилась своим азиатским гостеприимством и каждый раз с приходом этой шумной и вечно голодной оравы с невероятной быстротой накрывала богатый стол, уставленный исключительно аутентичными корейскими яствами. Эта крохотная старушка, сухонькая, но невероятно крепкая, ни на градус не согнутая жизнью, словно бы высеченная из тысячелетнего карагача, с какой-то непостижимой скоростью и грацией накрывала стол сотней плошек и тарелочек со всевозможной корейской снедью за те несколько минут, в которые лихая шестерица успевала разуться в прихожей и пройти в большую комнату к столу. При этом она безостановочно щебетала что-то такое ласковое на корейском языке, и через каждые шесть-семь слов слышалось единственно знакомое «Виталик». При этом «Виталик» звучало особенно нежно и с неким корейским прононсом. Примерно как «Ви Та Лик».

Ах, как же баба Лена готовила! Товарищи вы мои дорогие, вам даже не нужно надеяться на то, что в нынешние времена пусть даже в столице нашей Родины, пусть даже в самом настоящем и самом дороженном корейском ресторане вам подадут хоть что-то похожее! Тщетны такие надежды, друзья мои. Наверняка вам принесут и прекрасные ттоки, и огненно-обжигающее кимчи, и сытные, сваренные на пару пигоди, а также вкуснейший сиряги тямури, источающий аромат на километр вокруг себя, вам также принесут. Нет у меня в этом никаких сомнений. И более того, я уверен, что все принесенное будет удивительно вкусным и невероятно острым. Но нет, точно нет – это будет лишь бледной тенью того, что натруженные руки корейской бабушки Лены молниеносно готовили по извлеченным из ее памяти рецептам, заученным наизусть еще в раннем корейском детстве. Я вам больше скажу, бабушка Виталика делала такие кимбап и пулькоги, что несколько рестораторов в Сеуле от понимания того, что им в стараниях своих даже близко не подойти к искусству бабушки Лены, со словами «Дальнейшее теперь не имеет никакого смысла» закрыли свои рестораны и ушли в монастыри. Правда, ненадолго, но таки ушли же.

Родители Виталика, не меньшие корейцы, чем бабушка Лена или, скажем, сам Виталик, будучи рожденными уже в СССР, полностью ассимилировав к условиям советского социума, из корейского наследия сохранили лишь корейскую фамилию Ким и бабушке на ее вопросы, задаваемые на чистейшем корейском языке, все-таки еще кое-что понимая из спрошенного, отвечали исключительно по-русски. Сам Виталик, из корейского языка вынесший лишь «аньён[2]» и «тхэквондо», на любые бабушкины вопросы, адресованные к нему на чистейшем корейском языке, отвечал максимально сжато и предельно информативно: «Да не знаю я, б-а-а-а-а!»

Мама Виталика, как я и сказал, была преподавателем русского языка и литературы в педагогическом техникуме этого славного южного города. Наверняка это была странная картина, достойная пера Льюиса Кэрролла или кисти нидерландского товарища Босха, или еще какого-нибудь обкуренного абсурдиста. Представьте себе картину, в которой интеллигентнейшая женщина корейской национальности со всем рвением и тщанием преподает будущим учительницам начальных классов в сельских, а вернее – в кишлачных школах, имеющим в массе своей ярко выраженную узбекскую национальность, все тонкости и азы русского языка и все многогранное богатство русской литературы. И ничего, никто не удивлялся. Я вам даже больше скажу, выходили после обучения мамы Виталика прекрасные выпускницы техникума, уже очень и очень прилично говорившие по-русски и на слух отличающие Бунина от Есенина. Тетя Оля, как звала ее шестерица, настолько хорошо владела русским языком и обладала таким гением преподавания, что все шестеро по сегодняшний день, интересуясь временем, не банальное «Сколько времени?» вопрошают, а пользуются утонченной фразой старорусского интеллигента: «Прошу прощения, подскажите, который теперь час?» И все они по сегодняшний день о телефоне или дверном звонке говорят не «звОнит», а «звонИт», потому как однажды тетя Оля на понятном русском языке и с присущей ей утонченностью заслуженной учительницы доходчиво объяснила им, что «слово “звОнит” является однокоренным со словом “мудозвОн”». Примерять к собственной безграмотности однокоренное слово не захотел никто, и действие, производимое всевозможными звонками, колоколами и прочими бубенцами, они с тех пор произносили и по сегодня произносят правильно.

Ну, так откуда же тогда у Виталика взялось татарское прозвище, опять спросите вы? О, тут все просто, друзья мои! Тут весь корень в «дружной семье трудовой», жившей тогда на территории одной шестой части суши действительно в дружбе и согласии, щедро и без какого-либо расчета взаимообогащая своей культурой и обычаями своих иноплеменных друзей и соседей. Любой и всякий, кто вырос в дружной советской семье народов и народностей, с теплом расскажет вам, что в тех условиях и языки, и традиции соседей если не полностью, то частично впитывались всеми и каждым. При этом, и это, пожалуй, главное, впитывались всегда исключительно лучшие традиции! Мальчишки-мусульмане вместе со своими славянскими «корешами» бегали пасхальным утром от дома к дому и дружно поздравляли всех вокруг со Светлым Воскресением, а наши православные ребятишки с искренней радостью встречали мусульманский Курбан-байрам или Новый год по все тому же корейскому календарю. И я уже не говорю о кухнях, где татарская хозяюшка с легкостью приготовила бы вам самый настоящий украинский борщ, а уважаемая мать туркменского семейства, ни на минуту не задумываясь об истинных истоках этого блюда, мастерски приготовила бы к праздничному столу самый настоящий бешбармак. Так что и героям этого рассказа, шести славным парням, имея в классе почти пятнадцать национальностей на двадцать четыре ученика (вспомните хотя бы Олега Хохла, в котором уживались две этнические группы), несложно было с легкостью говорить на узбекском или таджикском языках в дополнение к обязательному русскому, знать основы татарского, праздновать значимые даты четырех основных религий, включая буддизм, делать «оумин» по окончании всякого приема пищи, временами следовать обычаям чеченов и дагестанцев и, будучи совершенно белобрысым белорусом, к примеру, ухаживать за девочкой-таджичкой.

И вот я к чему все это. В те времена одним из подпольных бизнесов узбекистанских корейцев была продажа маринованных овощей, изготовленных по древним корейским рецептам и упакованных в длинные целлофановые пакеты, затянутые сверху ниткой. Немного позже этот бизнес прибыл и на просторы России и даже некоторое время процветал, наплодив по крупным супермаркетам и мелким магазинчикам большие секции или малюсенькие прилавки, за которыми восседала улыбчивая кореянка и предлагала необычайно широкий ассортимент так называемых корейских салатов, но родилось все это, как ни крути, в тогда еще вполне себе советской Средней Азии. На прилавках колоритных среднеазиатских базаров и базарчиков у такой корейской торговки выстраивались целые ряды пакетов и пакетиков, наполненных и маринованной капустой, и баклажанами в остром соусе, и стеклянной лапшой – фунчозой, хочешь с овощами, а хочешь – так и без овощей, и хе из сырой и маринованной рыбы, и даже таким деликатесом, как маринованные свиные ушки. Много, очень много всего вкусненького у такой продавщицы-салатницы на прилавке имелось! Но особенно много было чимчи – сочной морковки, тонко нарезанной соломкой и замаринованной в уксусе со специями и изрядной толикой жгучего красного перца. Добрая половина из всех представленных на прилавке пакетов содержала именно этот морковный чимчи. Она оранжево блестела так, будто в Нидерландах наступил День их нидерландского короля, или того лучше – День их же нидерландской королевы. Еще издали, даже не зная заранее, где именно расположены торговые места корейских салатниц, найти их можно было по сполохам оранжевого зарева морковного салата, о существовании которого, кстати, в двух настоящих Кореях даже не догадываются, потому как там, в этих настоящих Кореях, никто морковку так не готовит и так ее не называет. В самих Кореях, как я уже и сказал, про такую морковку даже не слышали никогда и на вопрос: «Где купить чимчи?» – начинают качать головой в знак недоумения и потом, пошушукавшись между собой пару минут, виновато сообщают: «А нету», – и широко разводят руки в стороны в знак полного отсутствия такого вещества по всей территории двух, не особо дружественных Корей. Так что, как ни крути, а морковка чимчи – наше, понимаешь, изобретение. Исконно советское.

Эта чимчи прекрасно шла как самостоятельный салат под свежую лепешку и изумительно годилась на закуску ко всяческим напиткам. Ее, этой морковки, продавалось и съедалось в разы больше, чем всего остального богатства корейского маринадного искусства. И она, эта морковка, у всех остальных местных жителей ассоциировалась с корейцами так же надежно, как у североамериканцев русские ассоциируются с медведем и балалайкой. Ну и, понятное дело, Виталик, как нормальный кореец, по причине, описываемой выше, где-то в глубинах детских мозгов пяти своих товарищей по общепринятой инерции ассоциировался с той самой приснопамятной чимчи. И так как всем в принципе было без разницы, каким языком пользоваться, Виталик в самом начале получил прозвище Сабзы, что на чистом узбекском языке означает не что иное, как ту самую морковку. Но далее буква «С» из Сабзы куда-то сама по себе исчезла, как это часто бывает с буквами, и Виталик стал почти что татарским Абзы. Ну а поскольку прозвища и уличные клички прилипают к нам лучше, чем собственная кожа, и со временем мы их просто перестаем ощущать, считая, что мы так и должны зваться, и Виталик наш ни на Сабзы в начале своей уличной карьеры, ни на последовавшего затем Абзы внимания особого не обращал. Да и вообще, нужно признать честно, что у всей шестерицы с логикой в присвоении прозвищ был большой дефицит и прозвище каждого из них нуждалось в долгом анализе и задумчивом осмыслении. Так что татарское прозвище кореец Виталик принял спокойно и носил с гордостью, продолжив жить в ипостаси «татарского дядюшки» многие и многие годы.

Ну, так вот, я продолжу…

В школе, вокруг которой сегодня мои истории крутятся и где эти шестеро учились, двоих из которых вы теперь поименно знаете, в целях воспитания здорового тела для вместилища здорового духа был в свое время замечательный спортивный зал возведен. А потом, взяв в расчет, что тут вам не Сибирь, понимаешь, и почти круглый год на улице среди свежего воздуха и натурального солнечного света спортивными упражнениями утруждаться можно, еще и практически полноразмерный стадион к школе пристроили. Находился этот стадион на некотором удалении от главного корпуса школы, и отделяла их друг от друга густая полоса шикарных и богатых зеленой листвой тополей и кленов, стоящих стеной как раз между школьным корпусом и этим самым стадионом. Сам стадион имел полноразмерное футбольное поле, беговую дорожку, как и положено четыреста метров длиной по кругу, огромную бетонную стенку для отработки ударов мячом по нарисованным краской футбольным воротам и отдельно стоящее здание раздевалок, как и положено для девочек и мальчиков отдельно. В общем, отличный был стадион! Правда, из-за местных климатических условий зеленой травкой он покрывался где-нибудь к середине февраля, но уже к концу апреля под нещадным солнцем и в жару под тридцать градусов эта травка жухла, вяла и превращалась в жесткое и выгоревшее мочало, островками разбросанное по пыльной поверхности стадиона. По всему футбольному полю, одним словом.

Зрелище было удручающим, и спортивные школьники, сдающие нормативы ГТО или режущиеся в футбол «пять на пять» на пыльной поверхности пересохшего и растрескавшегося кое-где поля, вызывали боль в душе физрука и постоянные порицания в речах директора. Физрук даже как-то перепахал нанятым за свой счет трактором весь стадион и засеял его какой-то якобы особо устойчивой газонной травой, уверив директора в том, что «такая даже у арабов в Сахаре растет» и что вот теперь-то стадион завсегда точно зеленым будет. Но эта чудо-травка даже не взошла, а стадион стал напоминать колхозное поле, перепаханное под посадку картошки. Бегать по нему стало решительно невозможно, и все спортивные мероприятия, во избежание вывихнутых лодыжек и сломанных ног, после той эпохальной аграрной операции физрука происходили пешком. Помимо спортивных увеселений, стадион привлекал еще и своей визуальной изолированностью от главного корпуса и постоянно открытой раздевалкой для мальчиков, в которой можно было в некотором комфорте быстренько переписать домашнее задание у того, кто его каким-то чудом сделал. Огорожено было это спортивное хозяйство двухметровым забором, исполненным из железных решеток, закрепленных на стальных трубах-столбах. Сам забор, если честно, нашей шестеренке потребовался всего один-единственный раз, и именно об этом случае я сейчас рассказываю.

Итак…

В неисчислимом боекомплекте шестеренки были и такие взрывающиеся девайсы, как учебные шумовые гранаты, в простонародье именуемые взрывпакетами. Такой взрывпакет представлял собой небольшой, сантиметров восемь в длину, картонный тубус, наполненный скромной массой взрывчатого вещества, с гордо торчащим запальным шнуром, толстым, как мизинец взрослого дядьки. Взрывалось такое военное изделие хоть и громко, но вполне себе безопасно, не неся очевидного риска повреждения окружающих строений или случайных прохожих. Применялись они в основном при проведении войскового обучения вновь прибывшего солдатского состава и для вычисления минимально необходимого запаса чистых штанов в каптерке на момент проведения следующих учений. Шестеренка периодически развлекалась подрывом этих пакетов на городских пустырях, но больше от скуки и желания немного пошуметь, нежели в целях какой-то специальной операции вроде сожжения танка, о котором я выше рассказал. Однако после получения эмпирического опыта по подрыву малого количества вещества в замкнутом пространстве и того эпического результата, каковой удалось получить с дверью Анны Сергеевны, парнями было сделано коллективное умозаключение о том, что взрывпакет, помещенный в замкнутою среду, «…должен бахнуть куда как круче, чем та жалкая пукалка в двери русички…»

И ровно так же, как в свое время с капсюлями, всеобщее внимание было направлено на поиски подходящей замкнутой среды, куда упомянутый взрывпакет удачно разместиться смог бы. Изначально таким пространством рассматривался шаровидный аквариум географички, стоявший на подоконнике и служивший местом вечного упокоения многострадальных рыбок, дохнувших из-за жары и мгновенно зацветающей воды. Однако потом с сожалением было констатировано, что незаметно утащить аквариум будет сложновато и у него, аквариума, слишком широкое горло, чтоб его можно было считать полноценно замкнутым. Хотя все безоговорочно согласились, что разлет стеклянных осколков и зеленой вонючей воды с трупиками пескарей, во главе которых летел бы трупик упокоившегося сомика по имени Мандисабель, стал бы шикарным зрелищем. Потом объектом, вполне подходящим для реализации задуманной стратегии с замкнутым пространством, попытались рассматривать глушитель военруковского Москвиченка, неосмотрительно паркуемого им, военруком, на школьном дворе ежедневно. Очень уж взрывпакет диаметром своим подходил под эту самую выхлопную трубу! Плотненько так подходил, с легким натягом. Ну прямо как капсюль в замочную скважину! Они даже сходили пару раз примерить, даже спички при себе наготове имея… Но потом пришли к грустному умозаключению, что порки такого эпического размаха никто из них не выдержит, а бежать из семьи на Крайний Север или в пампасы Южной Америки – оно того не стоит.

В конечном счете, в очередной раз следуя в мальчуковую раздевалку при школьном стадионе по какой-то своей неотложной надобности, Виталик Абзы замер у стадионного ограждения, и в глазах его засветилась все нарастающая в своей правоте мысль. Стальные столбы ограждения, отстоящие друг от друга на расстоянии трех метров, сделаны были из стальных труб диаметром никак не меньше ста миллиметров. Такой столб, надежно врытый в землю и не имеющий визуального контроля со стороны школы, – это ли не подарок Судьбы в решении вопроса замкнутого пространства?! Абзы догнал своих однокашников, так опрометчиво проскочивших мимо судьбоносного презента, и, поблескивая лихорадочным возбуждением в глазах, заговорщически прошептал: «Миномет! Нужно сделать миномет!» При этом он радостно щурился и без того очень узкими глазами и тыкал пальцем в сторону стадионного забора.

Парни, будучи от природы крайне сообразительными и фантазией ничуть не обделенными, красочное изложение идеи Абзы о взрывпакете восприняли почти мгновенно и на «Ура!». Теория о взрывающемся тубусе, сброшенном в трубу и плотно законопаченном тряпочным пыжом, в мозгу каждого из них быстро нарисовала картину эпической минометной стрельбы, понятное дело – по врагам Отчизны. Они в те времена вообще все были очень сильно патриотичны, что и было хорошо. Идея минометного забора была принята на ура, и в раздевалку бросились опрометью не сочинение для Анны Сергеевны друг у друга переписывать, а план снаряжения заборной мортиры в деталях разработать и утвердить. Взрывпакетов у них было. С хорошим таким запасом было. На три ротных учения хватило бы, а вот пыж и длинный шомпол, без которых миномету ну никак не состояться, предстояло еще где-то найти.

Техническим работником, а попросту – уборщицей, трудилась тогда в школе женщина-узбечка средних лет по имени Бегимай. Вполне традиционное тюркское имя, имеющее невероятно красивый и поэтический перевод: «моя лунная госпожа». Видимо, родители Бегимай не были обделены поэтической фантазией и когда-то очень давно родившуюся Бегимай любили сильно и беззаветно, потому и имя для девочки выбрали красивое и слегка сказочное. Школьные же хмыри, имея мало мозгов и еще меньше сострадания, ежедневно считали за необходимость проорать вслед заслуженной женщине очень смешную, как им тогда казалось, шутку: «Бегимай, беги мой!» Адиёты, как ни крути!

Эта женщина в национальной одежде, с убранными под национальный платок волосами, с красными натруженными руками и очень грустными глазами неустанно что-то терла и постоянно что-то отмывала по всей школе, не реагируя на тупую шутку, и, кажется мне, в глубине души даже жалела этих мелких придурков. По всей школе, в затаенных местечках, Бегимай хранила множество ведер и швабр с тряпками, чтоб не таскаться с одним комплектом по длинным школьным коридорам, и, конечно же, наши парни знали, под какой из лестниц и в каком потаенном углу у Бегимай хранится такой поломойный комплект. По общему умозаключению, Бегимай обладала недостающим боекомплектом, достаточным для превращения стальной трубы в полевую мортирку. Отличным пыжом должна была стать половая тряпка, а шомполом – длинная ручка швабры. Далее, прошмыгнуть в инвентарный схрон Бегимай и уволочь швабру и тряпку было простым делом незамысловатой техники. Отломив от швабры нижнюю планку и намотав на получившийся шест поломойную тряпку, пованивающую плесенью и довольно поношенную жизнью, благоприобретенный комплект перепрятали в собственный схрон до момента проведения стрельб.

В назначенный день в школу было принесено три взрывпакета и из потайного хранилища извлечен ранее украденный комплект моющих принадлежностей Бегимай. Некоторое время решали, сухим или мокрым пихать пыж. Сухой, понятное дело, в трубу запихивать куда как проще, а мокрый зато хорошо уплотняется, что в их взрывном деле очень и очень важно. Правда, и в мокром пыже был минус. Высохшая тряпка хоть и выглядела страшной серой рванью, вонять болотом и цветущим сыром переставала, но стоило только ее в воду погрузить и на свет Божий извлечь, так она обязательно вновь вокруг себя амбре солдатских портянок, в которые три килограмма пенициллиновой плесени завернули, распространит и всем окружающим по носу треснет. Оперировать таким зловонным пыжом без резиновых перчаток и противогаза все отказывались наотрез. В итоге пошли на компромисс и решили намочить, но не сильно, и в трубу ее запихивать Абзы поручили. А что? Вот сам придумал, сам теперь и запихивай. Вполне себе справедливо.

Время «Ч» было назначено на те полтора часа, в которые проходили два кряду урока труда у мальчиков. Сами уроки трудового воспитания проводились в отдельно стоящей мастерской, и оживленной беготни в урочный час по коридорам школы от шестеренки не требовалось, а трудовик, которого все мальчишки школы любовно именовали папой Женей, за хаотичным передвижением утруждающихся пацанов по достаточно просторной мастерской уследить успевал не всегда. Да и вообще, папа Женя, будучи по состоянию своей души философом-стоиком, а по строению своего организма двухметровым гигантом-добряком, обязательным наличием учеников на этих, не сильно-то и нужных для аттестата уроках, особо не заморачивался. Поэтому лучшего времени для оперативной отлучки и проведения минометного салюта подобрать было просто невозможно. Ну не ночью же, на самом деле, сюда приходить!

Ну и вот, в выбранную субботу, а в то время в школах учились шесть дней в неделю, все шестеро весь первый урок труда намеренно и настырно лезли на глаза к папе Жене с самыми разнообразными надобностями и самыми, иногда совершенно тупыми вопросами. Задачей этого замысловатого действа было зафиксироваться в памяти папы Жени как можно глубже, чтоб потом, в случае допросов с пристрастием, можно было совершенно спокойно отмазываться: «Да я на труда-а-а-ах бы-ы-ы-ыл! Вы вон хоть у Евгения Владимировича спросите!!!» В том, что и допросы, и пристрастие будут, все шестеро не сомневались ни одной минуты. Это же обычное дело! Ну вот, зафиксировавшись в воспоминаниях папы Жени в последний раз за пару минут до звонка на перемену жалобой на ушибленный молотком палец, все шестеро улепетнули из мастерской.

Терпеливо переждав десять минут оруще-суетной перемены, уже никуда не торопясь и медленно наполняясь предвкушением будущего события, ребятишки извлекли из собственного схрона всю необходимую амуницию и вооружение. Удостоверившись в том, что все нужное наличествует, слегка намочив тряпку-пыж в ведре с водой и в самый последний момент справедливо решив, что «три – оно всегда мощнее одного бабахнет», изолентой смотали между собой три взрывпакета в один термоядерный бомбопакет. Прихватив это взрывоопасное добро, все шестеро столпились вокруг избранного столба, которому сегодня Судьба ссудила роль полкового миномета. Обязанности в проведении стрельб были распределены так:

• Игорь со странным прозвищем Питер поджигает бомбопакет и вбрасывает его в трубу, стараясь отскочить от нее как можно быстрее, дабы освободить место для «пыжовой» бригады. Рост Питера был сильно близко к метру девяносто, потому вытянутыми вверх руками он доставал до потолка в бабушкиной панельно-типовой квартире, а уж дотянуться до верхнего края двухметровой трубы ему труда не составляло вовсе;

• Хохол держит наготове пованивающий пыж и кривоватый швабренный шомпол и в нужный момент, как только длинный Игорь отскочит от трубы, передает их Абзы для оперативного воссоздания миномета. Абзы, дабы не замешкаться и нужного момента не упустить, замер рядом с Хохлом в позе бегуна-спринтера, ожидающего выстрела стартового пистолета;

• Саня со странным прозвищем Мент и Лёша с удивительно нетипичным прозвищем Лёша быстренько подсаживают Абзы на решетку забора и по возможности не позволяют сердешному с той решетки сверзиться;

• Эркин с ну очень странным прозвищем Чупа, находясь на некотором отдалении от артиллерийской площадки, наблюдает за передвижением учительского состава, не занятого в уроках. На шухере стоит то есть.

Итак, все на местах, роли выучены, спички взведены, и «раз, два, три – страус пошел!!!»

Без всяких предварительных репетиций, пользуясь исключительно давнишней спаянностью в психике и групповой отработанностью в порядке действий, шестеренка сработала четко и по намеченному плану. Лучше и четче группы спецназа ГРУ, захватывающего бункер со злобными террористами. Подожженный бомбопакет улетел в трубу, едва в нее поместившись, стройный Абзы единым движением был подкинут чуть ли не до самых небес и в одну секунду заякорился на вершине заборной решетки, нависнув над трубой, из которой слышалось шипение горящих запальных шнуров. Пыж и шомпол, на бегу поднесенные Хохлом, в следующую же секунду оказались у него в руках, и Абзы с остервенением начал забивать этот пыж в трубу, крепко ухватившись обеими руками за бывшую ручку швабры.

И тут, товарищи дорогие, не дожидаясь полного доведения пыжа на его положенное место, оно бумкнуло! Нет, не хлопнуло, не стрельнуло и даже не бабахнуло, а именно бумкнуло!!! Раскатистым, басовитым «бум-м-м-м», будто это вовсе не труба стальная, стадионный забор на себе несущая, а какой-нибудь самоходный миномет «Тюльпан» двухсоткилограммовой миной по супротивнику шандарахнул. Если кто-то видел в кино, а может, даже и в жизни, как стреляет такая шестиметровая труба от нефтепровода «Дружба», задранная в небесную высь, тот поймет, как именно бабахнула труба стадионного забора. Гулко и с металлическим лязгом. С вылетом столба копоти и легким землетрясением в радиусе пары сотен метров, взметнув в небеса тряпочный пыж, частично развалившийся на куски и оставляющий за собой дымный след черного цвета. Вслед за тряпичным пыжом из ствола заборного миномета вылетело здоровенное кольцо смрадного дыма. Черный бублик, клубясь и расширяясь, взмыл в небо вслед за пыжом и там растворился в воздухе, оставив после себя лишь густой запах сгоревшей бани.

Мощь взрывной волны, зажатая в тесном пространстве стомиллиметровой трубы, оказалась настолько велика и эффективна, что от нее, от трубы этой, равно как до этого и от двери кабинета № 8, отслоились толстенные залежи краски, которой трудолюбивый физрук из года в год перекрашивал это заборное сооружение. Потому как краску выделяли либо голубую, либо зеленую, осколки красочных наслоений особым богатством палитры не порадовали и, блеснув цветами травы и неба, разлетелись в разные стороны от столба, засеяв собой пятиметровый радиус. Кроты, до этого времени без особой опаски пребывающие в своих подстадионных норах и, если честно, вполне себе благоденствовавшие, получив сейсмический пендель небывалой допрежь мощности, сорвались с насиженных мест и, прокладывая туннели со скоростью шахтера-ударника Стаханова, разбежались во все подземные стороны. Зеленая стена деревьев, отгораживающая стадион от главного корпуса, под действием взрывной волны слегка накренилась в сторону от стадиона и через пару секунд, вернувшись в вертикальное положение, осыпала школьный двор двумя центнерами преждевременно опавших листьев и тушками индийских скворцов, утерявших сознание от такой неожиданности. Школьные окна протяжно звякнули, в этот раз, в отличие от случая с дверью, более басовито и протяжно, а дверь парадного входа захлопнулась с такой силой, что чуть было не вынесла всю дверную коробку целиком. Звякнули, кстати, все окна без исключения. Даже те, которые располагались на обратной от полевых испытаний стороне школьного корпуса.

Военрук, в этот момент преподававший ученикам восьмого класса технику прицеливания посредством пневматической винтовки, проявив чудеса недюжинной реакции, громогласно скомандовал: «Ложись!» – и сам же своей команде незамедлительно последовал. Преподаватель физики, расположивший свое царство «науки о природе в самом общем смысле» ровно под кабинетом военрука, человек безусловно гениальный, но не чуждый человеческим слабостям, заседавший в этот момент в отдельном лабораторном кабинетике и намеревавшийся потребить сотню грамм «беленькой», эти самые граммы от неожиданности расплескал почти полностью. Расплескал и, с сожалением взирая на мокрый от водки пиджак, пообещал кого-нибудь обязательно убить. Преподавательский состав женского пола, включая Анну Сергеевну, надо отдать им всем должное, уже без суеты и паники принялся выводить на улицу классы, которым в тот момент посчастливилось на их уроках знания получать. И только директор, привыкший уже всякие стихийные бедствия на счет шестеренки относить, даже бровью не повел и, подумав: «Ну вот, опять…», отложил в сторону журнал «Наука и жизнь» за август 1982 года и неспешно двинулся к выходу.

Но это, однако, не главное событие последствий минометной стрельбы, отнюдь!

Вся беда в том, что бабахнула труба как раз в тот момент, когда Абзы в очередной раз с остервенением забивал в нее поломойный пыж. Сила пороховых газов устремила влажную тряпку вверх по стволу трубы почти что со скоростью звука, и легонького Абзы, остервенело тыкающего шомполом вниз, так и не выпускающего бывшую швабру из рук, взметнуло в небесную высь вместе с залпом. Запрокинувшись назад в грациозном изгибе гимнаста и описав ботинками правильный круг, в центре которого была его чернявая голова, Виталик со всего размаху и плашмя приземлился на жесткие остатки газона, взметнув своим павшим телом густое облако стадионной пыли. Приземлился Абзы в форме морской звезды и после своего эпического приземления признаков желания хоть немного подвигаться не проявлял вовсе. Пятеро со всех ног ринулись к нему в страшном опасении, что одного они сегодня все-таки утеряли. Ко всеобщему счастью, низвергнутый Абзы приподнял голову, мутным взглядом обозрел окрестности и, произнеся хриплым голосом: «Ну нихрена себе…», вновь уронил лицо в пыль. Кривую палку от швабры, за долгие годы эксплуатации отполированную руками трудолюбивой Бегимай, Виталик так и не выпустил, продолжая сжимать ее так крепко, будто от этого зависела его жизнь. И уже потом, когда швабру у него все-таки удалось отобрать и когда его за руки за ноги волокли к крану умыться, Абзы, малость пришедший в себя, с легкой хрипотцой бывалого бойца в голосе рассказал: «А знаете, братцы, вот это вот забиваю я, значит, забиваю… Куда потом спрыгивать, думаю. И тут как будто Боженька сверху за швабру ка-а-ак дерганет! Ка-а-ак дерганет! А я, блин, отдать не успел…»

Чуть позже на место полевых стрельб явился директор и военрук Петрович. Но, к счастью для шестерицы, которая уже успела убыть в полном составе, эвакуировав Абзы в укромное место, директор с Петровичем на месте обнаружили только половую тряпку, изрядно воняющую гарью, несколько поодаль, метрах в двадцати, бывшую швабру, которую Боженька в тот день к себе так и не прибрал, и облупившийся стадионный столб, до сих издающий густую и чистую ноту «соль». Забор, кстати, звучал еще минут тридцать. Не меньше. Ничего иного, похожего, допустим, на воронку от авиационной бомбы, что, безусловно, могло бы объяснить весь этот шум и переполох, им обнаружить не удалось. Так же и виновников, по чьей вине был взорван учебный процесс на местах, не наблюдалось вовсе. Все было чистенько, благородненько. Постояв еще пару минут у облезшего столба и разочаровавшись отсутствием глобальных разрушений, произнеся в унисон задумчивое «М-да-а-а-а…», директор и военрук развернулись и пошли к школе каждый по своим делам.

Тряпку и швабру потом вернули Бегимай. Но тряпку она выбросила, обозвав ее «ужасной вонючкой», потому как к ее богатому букету прошлых ароматов теперь еще и устойчивая вонь пороховых газов добавилась, а шваброй, к которой трудолюбивый папа Женя нижнюю планку на место приколотил, исправно пользовалась еще многие годы. Родителей всех шестерых, даже не имея неопровержимых доказательств их вины в содеянном, директор на воспитательную беседу все же вызвал. Ну а уж те, также на презумпцию невиновности с высокой колокольни наплевав, все необходимые наставления своим отпрыскам потом и всыпали. Впрочем, нужно сказать, всыпали без особого усердия и прилежания, так что раны душевные и телесные зажили очень быстро. Практически мгновенно зажили. Потому минометные стрельбы и прочие взрывные развлечения шестеренка потом повторила еще несколько раз.

Но это уже совсем другие истории.

И в заключение…

Прочитав все выше описываемое, каждый может подумать: «Да это же монстры какие-то! Они же все взрывали и сжигали!» И этот «каждый» будет частично прав. Но лишь частично. Потому как все не совсем так. Вернее, совсем не так. На самом деле все было гораздо хуже! Тут упомянулось всего три эпизода из чрезвычайно наполненной событиями жизни этих ребятишек. Всего три! Эпизодов же таких на самом деле было неимоверно больше. И конечно же, не все они были связаны с дымом и пламенем. И конечно же, не все они про «ужас, ужас, ужас!». Ребятушки те сделали и много доброго, о чем помнят в тех краях и по сей день. И учились они в этой самой школе № 1 настолько прилежно, что при выпуске среди них троечников не было совсем. Только пятерки и совсем немного четверок. И в жизни стали они людьми уважаемыми и ответственными, воспитывая собственных сыновей достойными и честными людьми. И учителя их, из тех, что еще живы и здравствуют (дай им Господь здоровья и еще многих лет жизни!), вспоминают их даже по прошествии десятилетий с теплом и добрыми чувствами, иногда, больше для приличия, поругивая сквозь улыбки и смех. Но оканчивая родную школу, «преславная шестеренка» все же не смогла уйти просто так, не поставив точку в своем бытие в стенах сего славного учебного заведения. Ну, никак не смогла!

И вот что эти демоны сотворили под занавес.

Проникнув на чердак школы, они отодрали доски, которыми было заколочено слуховое окно, и сформировали живую цепь из собственных, уже почти мужеских тел: Лёша из глубины чердака держал за ноги Питера, Питер, распластавшись на крыше, держал за ноги Чупу, Чупа на половину свешивался с той крыши в пропасть школьного двора к фронтону школы. В руках у Чупы был монтажный пистолет, умыкнутый у отца одного из них, и по этому «обезьяньему мосту» к нему, наполовину свесившемуся в колодец внутреннего школьного двора, один за одним были переданы шесть портфелей, теперь уже не сильно нужных нашим героям. На портфелях твердой рукой Виталика мелом было выведено «10 класс», и в очередности размещения портфелей главным было – порядок не перепутать. Передавались они с одной-единственной целью: портфели следовало приколотить к бетонному фронтону школы мощными гвоздями-дюбелями, используя тот самый монтажный пистолет, который стрелял этими гвоздями с жуткой отдачей и весил ну никак не меньше трех килограмм.

Каким образом, держа прибиваемый портфель в одной руке и перезаряжая пистолет второй, Чупа ни разу не сорвался с высоты пятнадцати метров, сейчас сказать сложно. По-любому должен был навернуться. Но, ко всеобщему счастью, не навернулся. Не навернулся и к надежному бетонному фронтону пристрелял все шесть портфелей над самым парадным входом в школу. Когда директор попытался заставить трудовика эти портфели снять, тот нервно задергал глазом, перешел с директором на «ты» и долго объяснял на русском народном, по большей части – ненормативном языке, почему он этого сделать не сможет. Так и провисели эти портфели еще пару-тройку лет, пока при помощи машины с раскладной стрелой, на конце которой красовалась люлька для электрика-монтажника, их с почетом не сорвали, и директор наконец-то вздохнул спокойно. А сама шестеренка еще пару лет в жуткой ностальгии исправно заявлялась в школу первого сентября, пока жизнь не разбросала их по всему белому свету.

Аки посуху

Расскажу я вам сегодня историю хоть и правдивую, но все же очень поучительную.

С одним моим давнишним товарищем, с которым я чуть ли не с его рождения знаком, эта не очень-то и радостная история однажды произошла. Случилось это приключение, как я уже и сказал, с товарищем моим закадычным – Гошкой Четвериковым. Парнишкой исправным и по характеру своему незлобивым. Судьба нас еще беструсовыми карапузами в розовом детстве в песочнице вместе свела и так всю нашу долгую жизнь бок о бок по сей день и держит. Так мы и живем уже много десятков лет, все радости и горести друг о друге немедленно и в деталях друг другу же и сообщая. И не бывало такого случая за все эти годы, друзья мои, чтобы Гошка, то есть теперь-то, конечно же, Георгий, как и я – Семёнович, о событиях, с ним произошедших, соврал чего или лишнего присочинил. Потому в правдивости и этой поучительной истории вам, товарищи дорогие, совершенно точно сомневаться не нужно. Ну а я всю эту историю не один раз как от первого лица пережил, многократно красочное повествование от непосредственного участника выслушав. В красках и деталях, которых с каждым разом все больше становилось. И все ж таки не таков наш Гошка, чтоб на каждом шагу врать или сочинять там чего! Нет, не таков! Он не врет никогда, потому как честный очень. Почти как я сам. Так что теперь и вы слушайте.

История эта произошла во времена стародавние, когда Советский и при этом абсолютно нерушимый Союз уже перешел в завершающуюся стадию разрушения, но все еще существовал, крепко-накрепко сшивая в своем составе «детей разных народов» непосредственно с местами их компактного проживания. Ну, республики разные в единую страну пока еще объединял то есть. И потому как, что по тем временам, что по нынешним мальчикам старше восемнадцати обязательно в армии послужить следовало, эта самая история с Гошкой как раз в армии и произошла. В Советской Армии. И я вам больше скажу, друзья дорогие, она, история эта, с ним именно из-за того, что он как раз таки в армии оказался, и произошла. В каком другом месте, я так думаю, такие случаи тоже вполне себе случаться могут, но мне про них ничего не известно. Мне про Гошку и Советскую армию известно. Про них обоих и поговорим…

Ну так вот, достиг, значит, наш Гошка достаточного для призыва возраста и, как водится, аккурат сразу после восемнадцатилетнего юбилея записочку из областного военного комиссариата получил: «Скучаем мы тут без тебя, милый друг, Гошка! Очень, понимаешь, скучаем! Жить без тебя уже силушки нет никакой! Так что ты, друг наш сердешный, сокол наш ясный, уж расстарайся и времени завтра найди, чтоб в военкомат заскочить и со всеми нами свидеться». И подпись стоит: «Комиссар и медкомиссия». А чуть ниже, аккурат под буковками P. S., приписочку сделали: «А как не явишься в сроки указанные, так к тебе в обязательном порядке придет серенький дяденька милиционер и укусит тебя за бочок по статье 81 УК РСФСР». Ну и еще ниже, чтоб бодрость духа поднять и настрой соответствующий организовать, добавили: «Добро пожаловать в ряды Вооруженных сил СССР, дорогой товарищ призывник. Ать-два!»

А по той причине, что Гошка наш не только спортом усиленно занимался и в нарушениях общественного порядка замечен не был, но еще и малость в общественной жизни почти активное участие принимал, иногда на заседаниях комсомольских штаны протирая, он у «кого надо» на хорошем счету был. Ну а уж этот «кто надо» в нужный момент Гошкиной Судьбе на ухо указующее наставление нашептал о том, что Гошка служить, конечно же, обязан и, конечно же, пойдет, но в стройбате или еще какой-нибудь «ж» ему служить не нужно. И Судьба, исправно под козырек взяв, чтобы потом с «кем надо» и «где надо» беседы о мотивах своих поступков не вести, Гошку не на Морской флот три года Баренцевым морем любоваться или в строительный батальон упомянутый, а как раз в штаб, поближе к дому, служить закинула.

Нужно сказать, штаб из себя хороший был. Большой очень. Из него, из штаба этого, одним важным военным округом командовали. Туркестанским. И вот ведь что тут странно, друзья мои: к тому моменту уже и Туркестан совсем по-другому назывался, и местные жители, если их «туркестанцами» поименовать, очень сильно возбуждались и нервничали, да и с «Турк…» из прежнего названия это место теперь связывала только крепкая международная дружба с Турцией и Туркменией. А вот округ военный, так нет, округ по-прежнему Туркестанским называли. В этом-то как раз и есть великая сила армии: если уж решили чего и в приказах как в граните высекли, так оно в таком виде неизменным на веки вечные и сохранится. Потому как порядок. А порядок нарушать не моги! Но не суть… Гошку, по первому же зову повесточной записки явившегося, в его родном городе, в военкомате синей печатью «годен» пришлепнули и, на всякий случай голову под ноль побрив, в роту обеспечения этого самого штаба с нежным отеческим пинком служить отправили. Далеко ехать нужды не было, потому как город Гошкин в том же экс-Туркестане располагался, и, загрузившись вечером в поезд, к утру прибыл наш герой к месту назначения, к штабу, стало быть. И началась у него с этого момента жизнь военная, полная трудностей и лишений всяческих. Но надо сказать, что парнем Гошка был воспитан самостоятельным и трудностей с опасностями не боялся вовсе. Ответственным и сильно трудолюбивым он был воспитан.

В первый раз в своей жизни с тяжелой работой и, как это ни странно, с армией столкнулся Гошка тогда, когда он, двенадцатилетний мальчишка, был пристроен мамой своей в военный госпиталь на должность дворника. На летний каникулярный месяц был пристроен. А все оттого случилось, что по окончании учебного года, экзамены посдавав с большим успехом конечно же, окунулся Гошка в уличную вольницу со всей страстью и самоотдачей, граничащей с бесшабашностью послереволюционных беспризорников. Улица, наполненная манящими событиями и неведанными возможностями, впитала его в себя целиком и грозилась уже никогда больше не выпустить. Инфраструктура Гошкиного двора больше напоминала деревню городского типа, а обжигающе теплые ночи и неограниченное количество растительной пищи позволяли не возвращаться в родную квартиру аж до самого сентября. Да и зачем? Там же сидит строгий батя и, изрядно удрученный такой бездарной тратой времени своим отпрыском, изобретает задания по хозяйству, каковые потом и вручает целым списком, окажись только дома пред очи его ясные. А оно Гошке надо? Вот оно ему надо: чистить курятник, мести двор или мыть полы на кухне вместо купания в мутной воде городского канала, поедания янтарного винограда из соседского сада и задушевных бесед со своим другом-татарином в тени огромного тутового дерева? Да не в жизнь оно ему не надо! Оттого и старался Гошка, порхая целыми днями вольным воробьем и ночуя в палисаднике их собственной летней кухни под собственными виноградниками на огромном деревянном топчане, в квартире не появляться вовсе.

И если в более ранних возрастах, лет, скажем, в восемь-девять, родители на это сквозь пальцы смотрели, потому как «Пусть пацан побегает!», то к двенадцати годам, сравнявшись в росте со своим коренастым отцом и перейдя Рубикон между «пацан» и «юноша», Гошка родительского всепрощения частично лишился. Вопрос о том, что теперь «Уже пора заканчивать балбесничать!» и что «Пора делом заняться и семье помочь», был поставлен Гошкиным батей на ребро. Мама же Гошкина в то время как раз в том самом военном госпитале, за который я немножечко выше сказал, заместителем командира по кадрам служила и вопрос Гошкиной трудовой повинности, поставленный суровым батей, решила очень просто. Как-то летним вечером мама Гошке, на свою голову зачем-то с улицы примчавшемуся, чумазому и опьяненному воздухом каникулярной вольницы, строго объявила: «Завтра в восемь утра, взяв веник, а лучше метлу, нужно явиться в госпиталь и начать работать», потому как «…носишься целый день как охламон без толку» и «…уже двое штанов порвал».

Ну, явиться так явиться. Ничего в походе в госпиталь нового для Гошки не было, потому как госпиталь чужим не был. Гошка в нем вырос, можно сказать. Мама его в этом госпитале дежурной медсестрой в приемном покое служить начала. Потому ночевки на клеенчатой кушетке со щекой, постоянно прилипающей к наклонному изголовью той самой кушетки, были ему до боли родными и знакомыми. Сам госпиталь, еще царским генерал-губернатором больше сотни лет назад в нуждах гарнизона заложенный, территорию имел немаленькую, но при этом удивительно зеленую, буйством зелени произрастающей тропический лес напоминая. Гошка же, будучи еще дошкольником сопливым, в тех лесных кущах Маугли уподобившись, мог днями напролет по кустам шарахаться, кузнечиков и улиток всевозможных в познавательных целях выискивая. А корпуса лечебные и всевозможные домики служб хозяйственных по всей территории промеж этих лесных массивчиков ровным слоем были размазаны и дорожками асфальтированными между собой соединены. Потому разнообразие дорожек этих и аллей всяческих, между корпусами госпитальными вьющихся, для Гошки открытием не стало. Открытием стали два неприятных момента. Первое: все эти дорожки оказались удивительно длинными, и второе: «А грязи-то, блин, грязи!!!» Не ожидал Гошка, что эти самые дорожки, по которым он до этого момента диким и необузданным вихрем носился, на поверхности своей такое количество мусора разнообразного имеют. И теперь ему, бедному мальчику, рукой решительной мамы в трудовую повинность по самые уши погруженному, все эти сотни асфальтовых километров метлой, из верблюжьей колючки связанной, до блестящей и сияющей чистоты мести нужно с самого раннего утра и до позднего полудня. И так каждый Божий день, только в выходные себе немного расслабиться позволяя! В общем, к концу месяца Гошка устал сильно и, сказавшись больным, уволился. Уволился и потом на всякий случай три дня домой не приходил. Мало ли…

Вторая трудовая повинность случилась тогда, когда Гошка в четырнадцать лет вырос уже выше своего папы. Хорошо так выше вырос, сантиметров на десять. И папа, человек воспитанный на принципах социалистической справедливости, глядя на Гошку снизу вверх, со строгостью приговора сказал: «М-да… Кормить я тебя, конечно, буду. Но вот если чего себе купить захочешь, джинсов там или еще дряни какой, так ты того-этого… давай ко мне в бригаду иди и на хлам всяческий сам теперь себе зарабатывай». И он пошел. Ну а потому как папа Гошкин был человеком не только суровым, но и справедливым, вкалывал Гошка в той строительной бригаде каждое каникулярное лето месяца по полтора от звонка до звонка, спины не разгибая и поблажек от папы-бригадира не ожидая. Так вкалывал, что первого сентября приходил в школу с мозолями на ладонях, которые только рубанком снять можно было, а сами кисти рук в пальцах своих имели устойчивую форму, под черенок лопаты и ручки носилок хорошо сложенную. Такую форму, будто Гошка все время в каждой руке по стакану или подзорной трубе держит. Держит и не выпускает. Да после таких «трудовых будней» поездка в спортивный лагерь, куда Гошке, как выдающемуся спортсмену, каждое лето на месяц ездить положено было, просто выездом на расслабляющий курорт казалась. Три тренировки в день? Кросс десять километров раз в неделю? Силовые каждый третий? Да ну, ерунда! Это же не труд, это же просто праздник какой-то! Но папа Гошкин, человек суровый и его же, Гошку, учивший, что все начатое нужно делать хорошо и доводить до конца, в некоторые годы Гошку в лагерь не отпускал и, почитай, до самого конца августа в нем трудовые навыки и любовь к тяжелому физическому труду воспитывал.

Вот таким вот, ко всем тяготам армейской жизни и лишениям строевой службы хорошо подготовленным, прибыл Гошка в тот штаб. И никакими его по большому счету трудностями напугать нельзя было. Ни поездкой за тремя тоннами рассыпного цемента, который пятилитровым ведром из огроменной кучи зачерпывать нужно было и в кузов грузовика переносить. Ни покраской стен масляной краской в подвале непроветриваемом, когда под утро, а красили, понятное дело, ночью, контуры подвала расплываться начинали, и приходил к нему розовый слон, предлагая в шахматишки поиграть. Ни круглого перетаскиванием, ни квадратного перекатыванием, вообще ничем из того полезного, что советский солдат в своей войсковой части делать должен был, напугать его было нельзя. Оттого и был Гошка на хорошем счету у своих отцов-командиров. Оттого и прочили ему звание сержантское и службу до самого дембеля при том штабе, а вовсе не захватывающую поездку в целях выполнения интернационального долга в Республике Афганистан, для которой в его родной роте всех «бойцов» тогда и готовили. И светила в таком случае сержанту Гошке спокойная жизнь в сытом и тихом штабном омуте с периодическими отлучками домой на выходные, потому как, чтобы до дома доехать, нужны были всего лишь одна ночь и шесть рублей на билеты в плацкартный вагон.

Но случай неказистый все-таки произошел, все планы про уютное сержантство насмарку пошли. И вот как это дело случилось.

Штаб располагался не в самом центре столичного Ташкента. Отнюдь. Район этот в те времена был ближе к городской окраине расположен, и название эта местность носила вполне себе мирное, я бы даже сказал, женственное: «Светлана». Дальше, по движению трамвайных путей от центра к окраине, сразу за «Светланой», располагался район «Высоковольтный», что, конечно же, пусть и не по-военному, но все ж таки более мужественно звучало. Но согласитесь, служить «на “Светлане”» куда как сильно приятнее, чем «на “Высоковольтном”». Однозначно приятнее! Ну и вот… А оттого что это не центр городской, строениями многоэтажными зажатый, было у командования в свое время места достаточно, чтоб вокруг штаба не просто парчков и дорожек всяческих проложить и танков с пушками на постаментах повыставлять, но еще и небольшой жилой городок затеять. Его и затеяли. Затеяли, чтоб товарищам генералам, которых в том штабе из-за высокой значимости его служило многократно больше, чем солдат и прапорщиков, не по квартирам съемным вдали от места прохождения службы мыкаться, а прямо тут же рядышком в комфортных условиях малоэтажных строений век свой коротать.

И ведь прелесть что за городок получился! Общежитий каких или казармоподобных строений, по которым уважаемые старшие офицеры еще со времен своего лейтенантства намыкались, из гарнизона в гарнизон по службе перекатываясь, строить в том городке не стали, конечно. Персональные коттеджи для генеральского отдохновения по финской технологии и по финским же проектам построить решили. И не смутило никого, что финские домики по сути своей на полгода лютой зимы рассчитаны и в конструкции своей в основном из дефицитной в бывшем Туркестане древесины исполнены. Про запас морозоустойчивости решили, что много не мало, а ценную древесину в Забайкальском военном округе заказали и в таком изрядном количестве привезли, что по окончании строительства еще пара эшелонов неизрасходованными остались. Ненадолго, правда, остались. Очень быстренько в дачных поселках под Ташкентом бревенчатые срубы, для такой местности совершенно непривычные, появились, а эшелоны тем временем как-то сами собой закончились. Но это неважно. Важно, что северная сторона штаба приросла территорией, застроенной парой десятков уютных и замечательно симпатичных коттеджиков. Коттеджики были сплошь двухэтажными и всего на два, как это теперь по-модному называют, таунхауса запроектированы. Я так полагаю, на два – это чтоб одному генералу, приди ему в голову такая фантазия, ко второму в гости сходить можно было просто в тапочках домашних, облачением нудным и хождением за три моря себя не утруждая. Удобно, ну ведь согласитесь!

И разбросаны были те коттеджики по парку размеров приличных и красоты несказанной. Дорожки асфальтированные меж зеленью парка того дугами изгибались и, между коттеджами пробежав, ровно к центральному КПП штаба путь генеральский приводили. Деревьев и кустарников всевозможных по количеству высажено было ну никак не меньше, чем в московском парке имени революционного писателя Максима Горького, а разнообразие сортов и видов тех посадок побогаче было, чем, скажем, в ботаническом саду Российской академии наук. Цвело все это и благоухало по весне подобно райскому Эдему, а летом создавало такую густую тень и прохладу, что сюда от знойного лета спасаться приходили и цивильные жители прилегающих к штабу городских кварталов. И круглый год стараниями солдатиков трудолюбивых, на свое счастье срочную службу при штабе проходивших, дорожки те, да и парк целиком, в таком ухоженном виде пребывали, что швейцарский Давос по сравнению с генеральским городком просто захолустная деревушка в Альпах с коровьими лепешками на всей проезжей части. Да и люди по тому Давосу бродят какие-то не очень. Так себе людишки бродят. А уж в городке том все сплошь уважаемые генералы на военную службу прогуливаются. Это вам не абы как!

И чтобы к чистоте и уюту зелени и дорожек, солдатиками до стерильной чистоты выскобленных, еще и бытовую устроенность и комфорт проживающим добавить, построили в том городке небольшой, но удивительно ассортиментом богатый магазин. В магазине том, благодаря стараниям военных товароведов и прямому приказу из штаба «Обеспечить!», всегда был хороший выбор дефицита, каковой, правда, исключительно по предъявлении документа, твою военную личность удостоверяющего, отпускали. Но это про дефицит. Было тут и обычных товаров во множестве. Каких только душа изволит! Хоть тебе хлебушка свежего, а хоть и ботинок сорок третьего размера на натуральном меху. И все это богатство здесь круглый год без всяких очередей прикупить можно было. А еще лотки. Лотки с мороженым. Уж не знаю, кто так сильно мороженое в штабе любил и у кого власти приказать хватило, но только в летние жаркие месяцы по тенистым дорожкам расставлялись холодильные лари на колесиках, и дородные тетушки в белых халатах всякому страждущему продавали исключительный пломбир за девятнадцать копеек или прекрасное эскимо в натуральном шоколаде за двадцать две.

Ну, а помимо объекта розничной торговли, магазина одной из первых торговых сетей под простым названием «военторг», был там еще бассейн. Бассейн тут возник не одновременно с городком, а малость попозже и не просто так, а потому что переехал. Переезжать ему, правда, не шибко издалека пришлось, но все же. А дело было вот как: в часть обеспечения жизнедеятельности штаба, где Гошке Судьба как раз служить сподобила, командир новый пришел. Ну пришел и пришел, чего тут, казалось бы, необычного? Их, командиров этих, по разным частям и подразделениям и новых, и не очень чуть ли не каждый день пачками приходит. Причем тут бассейн? Где тут связь, товарищи дорогие? Ан нет, связь-то как раз и есть. Все из-за того, что тут метафизическая и психологическая нестыковка нового командира и бассейна состоялась. Бассейн в свое время на территории той самой части построили, потому как часть при штабе единственной была и почти что элитной считалась. Ну почти как рота кремлевская, но только сильно южнее и без конного караула. А уж коли южнее, так и жарче, понятное дело, на пленэре. Сильно жарче! Это же никому доказывать не нужно? А раз не нужно и в расчет принимая, что штаб целого округа – это тебе не штабная палатка мотострелковой роты на учениях и деться он, штаб этот окружной, по определению никуда не сможет, а служить в нем – это все равно что предпенсионную синекуру от армии получить, решено было и условия для службы близкие к эпикурейским создать. Чтоб, стало быть, если уж остановка трамвая – так прямо напротив центрального входа, если уж магазин – так военторг, до краев дефицитом наполненный, а про парк и дорожки я уже рассказал. Ну и так далее, и тому подобное… Из «так далее» машин служебных целый автопарк сформировался, а дабы «тому подобное» для хорошей службы заиметь, бассейн решили построить.

И чтоб всеобщего внимания и ажиотажа среди гражданского населения тот бассейн не вызывал, его прямо на территории, прилегающей к штабу части, и построили. Часть и вправду прилегала. Прилегала так плотно, что было не совсем понятно, это штаб на территории части или часть – это кусочек внутреннего штабного двора. В общем, единое целое, и потому бассейн, на территории части построенный, считай, все равно что в самом штабе был возведен. Территория у части была приличной, и потому отвести хороших размеров пятачок под застройку труда не составило. Отвели, и стараниями мастеровых бойцов строительного батальона и городского подрядчика бассейн в четыре недели спроворили. И стало среднее и младшее офицерство в тот бассейн в жаркие дни по обеденным перерывам окунаться. Подмигнут на служебных местах друг другу заговорщицки, отправят юного литеху в военторг за полудюжиной «Жигулевского» да и смоются часам к одиннадцати к тому бассейну пообедать. Часов до трех, бывалочи, обедают, а после, конечно же, на службу свеженькие и мордами раскрасневшиеся возвращаются. Солдатику же служивому, круглые сутки либо исполнением служебного долга, либо крепким сном занятому, в том бассейне нырять особо некогда было. Разве что сержанты, у которых служба уже на закат повернулась и немного свободного времени вместе с властью дала, туда по вечерам поплескаться приходили. В общем и одним словом, удачное строение, для общего здоровья полезное, в части присутствовало и никому особо не мешало. До поры до времени…

И «пора» со «временем» наступили. Тот самый командир новый пришел. Прежний, подполковник седовласый, на одно звание в виде пенсионного подарка от командования приподнятый, в звании полковника на пенсию ушел, а новый, уже вполне себе полковником будучи, на его место как раз и заявился. Был он потомственным военным, от рода военного настолько древнего, что это кто-то из его предков за кусок хобота мамонтового товарища-австралопитека из соседнего племени каменюкой по балде огрел, тем самым первый в истории человечества военный конфликт вызвав и действием своим касту профессиональных военных на свет зародив. И потом уже не было ни у одного из мужчин этого рода древнего иного выбора, кроме как по стезе воинствующей свои стопы направлять. По этой же причине не было и у полковника другой возможности, кроме как в военные податься, и судьба его была предрешена даже не со времен, когда он в люльке нежным карапузом орал, а с того самого момента, когда он еще белесым головастиком только-только планировал парой новых клеток обзавестись. Вот он и подался. Сначала по воинским частям в батиных командировках мотаясь, будучи пострелом малолетним, с такими же отпрысками древних воев между казармами гарнизонными пулей носился и с солдатами, как полноправный сын полка, в бане парился. Потом, будучи в Суворовское училище определенным, окончательно понял, что другой жизни не будет, и в Алма-Атинское ВОКУ имени товарища Маршала И. С. Конева не просто автоматически пошел, а желанием там поучиться горел. А потом, отринув все нежности гражданского быта, огрубев телом, мозгом и чувствами, служил Родине честно и самоотверженно, в какие бы края и в какую бы ж…у его эта Родина ни засунула. Служил, закаляя дух и тело, покрываясь броней неуязвимой солдатчины и непробиваемой шкурой бесхитростного солдафона. Его извечная свинцовая хмурость, насупленные брови и суровый взгляд исподлобья, а также короткие светло-русые волосы, зачесанные на жесткий пробор, делали полковника удивительно схожим с персонажем Владислава Дворжецкого в фильме «Бег» – генералом Хлудовым. У полковника, кстати, и фамилия была похожей. Глядя на полковника, всякий раз хотелось сбежать подальше, потому как ничего иного, кроме как: «Нет, плохой солдат, ты хорошо начал, скверно кончил, повесить его!» – от почти полного близнеца булгаковского генерала ждать не приходилось.

Вот такой вот новый сатрап-командир одним прекрасным днем в штабной гарнизон вместо престарелого и спокойного отца-командира и заявился. Заявился, и с порога, назначив дежурному по КПП тридцать нарядов вне очереди за неопрятный вид, дал понять, что теперь в части жизнь немножечко изменится. И она действительно изменилась. Теперь, как это в уставе прописано, всякий военнослужащий при встрече с сослуживцем, даже, я прошу прощения, в местах отхожих, друг другу воинское приветствие отдавать был обязан. И даже если это два солдатика тенистыми кустами, подальше от глаз командирских, по своим нехитрым делишкам крадутся. Один в «чипок», а второй, может, уже и в казарму из того самого «чипка». А при встрече с самим полковником каждый военнослужащий, будь это даже тот самый солдатик или заместитель полковника по политической части, тоже вполне себе на уме офицер, должен был к воинскому приветствию еще и строевой шаг присовокупить и орлом на своего командира, подбородочек задрав, с преданностью и любовью смотреть. А ежели в твоем взгляде вдруг «орловости» недостаточно окажется, так сразу же на плац приемы строевой подготовки отрабатывать отправиться можно было.

Или вот, к примеру, приемы пищи у рядового состава… Раньше-то ведь как оно было? Заведут, значит, сержанты взвод солдатиков в просторную столовую, отдадут команду: «Головные уборы снять, к приему пищи приступить», – и сидят себе, неспешно положенный рацион в себя интегрируют. И если у сержантов есть охота подольше посидеть и за обеденным столом свои сержантские дела обсудить, так и всем остальным торопиться и кашей перловой обе щеки в натяг набивать нужды нет никакой. А теперь-то, с новым, никак нет, теперь-то все по-другому. Ну, во‐первых, теперь в столовую строевым шагом и под бравурные песни ходить следовало, а во‐вторых, времени на прием пищи отводилось так мало, что, в принципе, можно было головные уборы не снимать и не садиться вовсе, чтоб несколько секунд впустую не тратить. И все потому как, по мнению командира, тратить время на бабьи посиделки за тарелкой борща нецелесообразно и преступно расточительно. За это время боец автомат, к примеру, почистить может или даже стометровку в противогазе пробежать, а не тут за стаканом компота лясы точить. Потому между командами «Приступить…» и «Закончить…» на сам процесс приема пищи секунд пятьдесят оставалось, не больше. А песня, по дороге в столовую распеваемая, ежели вдруг недостаточно бравурной окажется, могла весь взвод на исходную вернуть и, значительно нерв в голосе нарастив, еще разок пройтись заставить. А то и три разка. В общем, строгая жизнь началась в гарнизоне. Настоящая и суровая жизнь, полная сложностей и тягот воинской службы, которые каждый, присягу принимая, обещался стойко переносить. Обещался? Обещался! Так что нечего теперь тут ныть и на судьбу пенять – служи сынок! Три к носу!

Ну и вот, порядки меняя и строгость уставную в служебный уклад внося, добрался командир в один прекрасный день и до бассейна. И то ли ему, привыкшему в полевых условиях песком подтираться, такое количество воды, в одном месте собранной, не понравилось, то ли повизгивание штабных капитанов, в обеденный перерыв водные процедуры принимающих, к его обостренному чувству порядка воззвало, а только взял и сходил полковник к тому самому бассейну, самолично на это безобразие посмотреть. Там в тот момент, от летней жары спасаясь, плескались младшие офицеры из мобилизационной службы штаба. Потому как лето и мобилизации до самой осени не предвиделось, у них, офицеров этих, свободного времени стало предостаточно для того, чтобы в прохладные воды окунуться. И не менее прохладным «Жигулевским» изнутри желудок выстелить им сам Бог повелел. Ну и вот, резвятся, стало быть, эти вчерашние курсанты, которым Судьба улыбнулась и не в Мары какие-нибудь служить отправила, а на штабные паркеты для прохождения приземлила, резвятся и горя, как говорится, не сильно знают. Беды, значится, никакой впереди не чувствуют. И тут к ним наш полковник с целью, что же там такое шумит и плещется, поинтересоваться приходит. Приходит, на поребрике бассейна останавливается и внимательно воду рассматривает. Долго так рассматривает. Как будто он не полковник Советской армии, а нечаянно заблудшая сюда правительница Фиолетовой страны, тетенька со странным именем Бастинда. В общем, не понравилась ему вода в таком количестве, а младшие офицеры, праздно шатающиеся, понравились еще меньше.

Минут семь полковник в воду глядел. Наблюдал, значит. Наблюдает, водой и офицерами недовольный, про себя матерится и медленно краской наливается. А потом своим командирским, хорошо поставленным голосом ка-а-а-а-ак «Отставить!!!» – заорет. И даже немного глаза от натуги наружу выдавил. Стоит, лицом багровеет, жилами на шее напрягается и глазными яблоками в мир молнии мечет. Лейтенанты с капитанами, уже давно от такого тяжелого металла в командах отвыкшие, но все ж таки в подкорке головного мозга всю значимость таких команд хранившие, мигом галдеть перестали, из бассейна, как пингвины из моря Росса, повыскакивали и на всякий случай на том же бортике в шеренгу по росту выстроились. Стоят, руки по швам растянули, подбородки к небу задрали и вечной преданностью во взглядах окрестности слепят. Только разве что на «первый, второй…» не рассчитались. Орлы! И ничего, что не по форме, без головных уборов и с трусов вода капает. Это уж так, последствие несуразное. А так, с какой стороны ни посмотри, они самые орлы и есть. Наш полковник, как ему и положено, вдоль шеренги загорающих медленно продефилировал, руки за спину заложив, и каждого с пристрастием об имени его и звании расспросил, каждый раз укоризненно головой в разные стороны раскачивая, свое порицание и неодобрение то ли именем, то ли званием выказывая. Ну а потом, конечно, длинную лекцию о воинской дисциплине и верности служения Родине тем же громогласным голосом прочитал. Поучительную очень. Поучительную и их, никчемных бездельников и лоботрясов, в страшном преступлении изобличающую. В нерадивости и лени то есть. «Вы бы, придурки, еще сауну тут себе построили!» – закончил он. Молодому литехе, высунувшемуся было из строя доложить о том, что в гаражных боксах она уже давно есть, кто-то из сослуживцев сильно треснул в печень, и сауна, о которой полковник узнал только через полгода, еще некоторое время пожила.

Ну а бассейн командир приказал на корню изничтожить.

Это, говорит, совсем для нашей рабоче-крестьянской армии не подходит, потому как, говорит, не может у советского офицера времени на всякие легкомысленные купания иметься!

Пускай, говорит, вместо этого бассейна излишнего у нас теперь будет плац тренировочный, каковой завсегда для военного человека полезнее и нужнее.

И пускай, говорит, чтоб неповадно никому было, плац тут к завтрашнему утреннему построению и возникнет. Приказываю!

Приказал как отрезал и пошел дальше по части гулять, по пути непорядок и разгильдяйство на корню уничтожая.

И вот, что вы себе думаете, друзья мои, с плацом у кого-то возражения возникли? Кто-то здравомыслящий засомневался в том, что здоровенную яму двадцать пять метров длиной в ровную поверхность, свеженьким асфальтом покрытую, за оставшиеся двадцать часов переделать можно? Кто-то вопросы начал задавать: «А как? А что? Да как можно-то?!» Да не в жизнь! На то она и армия, друзья мои, что приказ, командиром отданный, сначала исполнить в мельчайших деталях полагается, а потом, если, конечно, в добром здравии и среди ныне живущих останешься, так и пообсуждать и даже маленечко поспорить о психической несостоятельности такого приказа можно будет. Недолго, правда, но таки можно. А сначала ни-ни – помри, но выполни. Потому как ПРИКАЗ! Ну, так и тут: приказано «плац», значит «плац», приказано «к утру», значит «к утру». И нечего время на пустые душевные терзания терять. Работать, понимаешь, нужно!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Владимир Алексеевич Гиляровский (1855–1935) – русский и советский писатель, поэт, драматург, журналист, краевед Москвы. Псевдонимы: Джура, Дядя Гиляй.

Вернуться

2

Привет (кор.).

Вернуться