Александр Стрельников
Встреча с родиной

Предисловие

За время СВО я читал немало военных текстов: фронтовые дневники, рассказы очевидцев, телеграм-заметки и даже полноценные мемуары. Но в феврале этого года мне прислали большой материал, который радикально отличается от всего того, что я видел, слышал и смотрел ранее. Эта книга, как и положено в хорошей литературе, одновременно вызвала и экзистенциальный ужас, и эсхатологический восторг.

Автор, Александр Стрельников, в прошлом обычный офисный сотрудник. Как и большинство из вас. С хорошей работой, нормальной зарплатой и вполне ясным будущим. Но однажды он решил просто взять и уйти защищать Родину. И не куда-нибудь, а в ЧВК «Вагнер».

Дальше можно было написать классическое «а потом его жизнь изменилась навсегда», но это будет пустая банальность. Хотя бы потому, что наш герой, если мягко выразиться, попал натурально в сюжет фильма «Апокалипсис сегодня». И нет, я не хочу объявлять о долгожданном рождении русского Юнгера. Я хочу сказать, что это произведение нужно обязательно прочесть всем.

Это не героический эпос в современных декорациях и не очередная заплачка о том, что на войне убивают (представляете?) людей. Это просто большая человеческая история. И она точно не оставит вас равнодушными.

Меня, например, эта книга не оставляет до сих пор. И я бесконечно рад, что принял участие в ее появлении на свет. Все-таки с Родиной встречаешься не каждый день.

Святослав Павлов,

главный редактор «Под лед», сооснователь «Обыкновенного царизма»

Встреча с родиной: История одного вагнеровца

Судьба всегда грозит смертью, но свободно избранная – она чревата встречей с Родиной.

Луи-Фердинанд Селин «Путешествие на край ночи»

Пролог

Наверное, если задать мне вопрос «Почему ты оказался на этой войне добровольно?», я отвечу, что хотел стать частью истории. «Навсегда уходящему солнцу героев помаши на прощанье рукой» больше неактуально. Новое солнце новых героев стремительно восходит, и я хочу быть одним из его лучей. «А вдруг убьют? А вдруг калека?» Так и не решил для себя, что страшнее. Наверное, второе.

К середине марта мысль о том, что эта война должна стать моею, крепко засела в голове. Уже стало ясно, что наш «бросок мангуста» потерпел неудачу и все примет затяжной характер. Если кому-то интересен глубокий анализ военных действий и политических решений в тот период, то это не ко мне. Заниматься такими вещами, не имея возможности зайти в кабинет к лицу, принимающему решения, значит спекулировать своими предположениями и разводить политоту.

Я не претендую на Нобелевскую премию по литературе и пишу это по просьбам моих боевых товарищей и хороших знакомых. Дай Бог им здоровья и дай Бог здоровья моей семье за их молитвы и Веру!

Вставай, страна огромная!

Мобилизация волновала умы мещан. Одни спешно покидали страну, оставляя машины и гордость на грузинской границе, другие закупались экипировкой по нереально взлетевшим вверх ценам. Я метался.

– Прикинь, мне Серега звонил, в Вешках вчера в ночь три автобуса народа увезли прям от военкомата.

– Видео скинули, как мужика насильно в тачку паковали, походу, скоро все поедем!

С Максом мы дружим еще со срочной службы. Он и дал мне финальный толчок – возможность сказать матери и близким о моем решении.

– У меня друг детства уже две командировки в «Вагнере» отслужил, его на Попасной ранило, щас восстанавливается и обратно. Может за нас договориться, чтоб в его отряд взяли. Ты как?

Слушаю его сквозь шум в ушах. Главное, как преподнести новости матери? Говорю с комом в горле, что надо обдумать. Звонок через час. С номера Макса звонит «человек»:

– Пойдешь в 5-й отряд? Я щас буду с командиром разговаривать.

– …

– Пойду.

Блядь, вот дебил. Куда пойду-то? А работа как? А все остальное? Но уже ж сказал, что пойду, сейчас командиру за меня скажут. Это же «Вагнер», заднюю дам – приедут ноги сломают еще. Ладно, назвался груздем – полезай в кузов. Испить чашу до дна.

– Мам, короче, ты же в курсе, что мобилизация…

– И чего? Повестку получил?

– Нет, просто те, кто получает, потом не особо рады тому месту, куда попадают.

Вижу, как меняется взгляд, материнское сердце не обманешь.

– В общем, нашел знакомого, он на беспилотнике служит далеко от фронта, говорит меня заберет.

– Оно надо тебе? Сиди уже дома!

– Мам, ну лучше так, чем мобилизованным. Пока выбор есть, лучше выбрать…

– Ну, может, обойдется, не всем же приходят повестки!

– Может, обойдется, может, нет. Зачем полагаться на случай?

– А что за знакомый?

– Да Макса друг. Макса же помнишь?

Удивительно все-таки, как жизнь наша складывается из мелочей и принятые решения порой зависят от каких-то нелепых случайностей. Уже сейчас я понимаю, что сказать я «человеку» мог что угодно, никто бы мне ничего не сделал, если бы я передумал. Таких «обещал», рвущихся в бой и дающих заднюю, хватает везде, и «Вагнер» не исключение. Повестку я вряд ли бы получил, учитывая тот факт, что работал в аккредитованной IT-компании и начальство сразу объявило, что мы все «забронированы».

Но мысль о том, что это моя война, жила в моей голове с середины марта, а мобилизацию объявили 21 сентября. Все это время я, как зомбированный, читал новости, которые то радовали, то угнетали, и никак не мог сказать о своем решении. Вот Мариуполь взяли, азовцев пленили (члены запрещенной в России организации. – Ред.). Какие-то договорняки в Стамбуле, азовцев то ли отпускают, то ли опускают в донецких СИЗО. Харьков оставили, Киев оставили. На Херсонщине какая-то движуха непонятная. Походу, без меня не справятся. Это я так себя ободрял.

После разговора с матерью внутри отлегло. Я понимал, что это, возможно, самый трудный разговор в моей жизни и, пройдя этот этап (пусть и чутка спиздев), мне было намного проще решиться на все остальное.

Надо было уволиться с работы. Причем быстро, так как ехать мы должны были вот-вот. А еще даже экипировки элементарно не было. Я не разбирался в таких вещах, меня и Макса консультировал «человек из Компании».

– Берите обувь удобную, аптечку сами собирайте, если плитник найдете по норм цене – вообще заебись будет.

Плитник по норм цене в период массового спроса найти было нереально. Очередь на изготовление в профильных компаниях стояла на три—пять месяцев вперед, а барыги продавали общевойсковые бронежилеты за 200 тысяч рублей. С началом мобилизации увеличился и поток добровольцев (видимо, многие, как и я, воспользовались случаем всеобщего помешательства и нашли оправдание своему великому стремлению умереть за Родину).

На фоне массового «исхода из-под юбок» еще смешнее звучали слова о том, что за нас с Максом договорятся. Мол, Компания сделает исключение, потому что командир попросит. Хотя рекламные плакаты «Оркестра» висели уже почти в каждом городе и пестрели надписями о наборе добровольцев. Но мы-то шли по «особому» пути. За нас с командиром поговорят люди.

На работе вошли в положение, уволили одним днем. Отдельно стоит упомянуть, что директор при увольнении крепко пожал мне руку и сказал:

– Молодец, горжусь твоим решением.

Он протянул мне конверт, чуть позже я посчитал. Там было 70 тысяч рублей, которые я благополучно пустил на покупку необходимого снаряжения и закрытие долга по кредитке. Слава русскому бизнесу!

Мать уведомлена, с работы уволился, экипировку купил. Дела идут, и пути назад нет. Макс с «человеком» приехали в Ростов, готовимся к отбытию.

Поворот не туда

Сидим у Макса, жарим шашлыки и пьем пиво. Завтра в дорогу. Человек из Компании Андрей (имя изменено) периодически делится воспоминаниями. Боец при мирных гонялся с ножом за гусем, это увидел командир и прострелил ему колено в качестве наказания. Мы смеемся. Из пополнения в 150 человек, приехавших в Попасную, через два дня осталось в живых восемь раненых (включая Андрея). Мы задумчиво молчим.

Пока не на войне, о таком стараешься не думать. Хоронить себя заранее может кем-то и считается плохой приметой, но не зря говорят, что самый лучший солдат – это тот, кому нечего терять. И правда, что тебе терять, если ты уже мертв.

Под вечер сели смотреть «Лучшие в аду». Макс, не одаренный изысканным вкусом и даром кинокритика, выдал тем не менее гениальную рецензию:

– Ну и чё это за хуйня. Пошли, все умерли, а в итоге зря! Этим они меня мотивировать собираются?!

Война ломает идеалистов коленом о позвоночник. Вот ты героически, в полный рост бежишь на пулемет, меткой очередью убиваешь пулеметчика, тут же ловишь в голову пулю снайпера и падаешь замертво. Через минуту пулемет вновь заводится, потому что убитого с той стороны сменил второй номер расчета. Эй, я тебя убил вообще-то, почему ты стреляешь? У войны свои законы, и хуже трусов на ней – фаталисты.

Утром выехали. Нас троих везет кум Макса (если что, это не Медведчук). По дороге еще раз слушаем инструктаж:

– На калитке не тупите, говорите, что от Баварца, пойдете на «фильтр» заполнять анкеты, потом говорите, что хотите в 5-й штурмовой отряд. Сделаете все правильно, я вас заберу потом.

Мы так и планировали. По пути у Макса и Андрея начались упаднические настроения. Я сидел и слушал. Андрей собирался ехать «на дальняк», в Африку. Он не особо горел желанием возвращаться на СВО, его крайняя командировка продлилась 18 дней до момента с ранением. Говорит, на дальняке проще, арты столько нет, стрелкотня изредка. Начал нас подбивать:

– У меня есть контакты, надо набрать старшему по набору на Африку. Там справок много надо, зато хоть живыми останемся.

Я не горел желанием ехать в Африку, когда война идет в 200 километрах от моего дома в Ростовской области. Что мне эти негры? Максу идея, кажется, понравилась, но были и еще варианты.

– Блядь, помнишь Саню (говорит о нашем сослуживце по срочке), он же в «Ахмат» пошел, три месяца на зачистках пробегал и вернулся. Давай наберем, узнаем, что как.

– Да нахуя оно надо, решили же уже, чё теперь сделаешь.

– Да просто наберем, пообщаемся.

Мы заезжаем в придорожное кафе, Макс на проводе с Саней, я сижу в зоне летнего кафе и курю.

– В общем, все, как он говорит: три месяца в полку «Ахмат», экипировку дают, на передок не ходишь. Мне кажется, для первого раза лучше и не придумаешь.

– Да, вам для первого раза большего и не надо, куда вам в «Вагнер», вас там ебнут просто, там пиздорез самый, – подхватил Андрей.

– А чё там делать-то надо?

– Ну ходишь во второй линии на зачистках.

– Короче, давайте монетку кинем: орел – «Вагнер», решка – Грозный, – предложил Макс.

Мы кинули три раза, все три раза выпала решка. Мне не нравилась идея сменить курс на Грозный, я готовился пить свою чашу до дна, а не три месяца на зачистках и вот это все, но монетка решила так. Значит, едем. До Грозного было почти 800 километров, и кум явно был не рад, что подвизался отвезти нас.

Волчье логово

Мы въехали в Чечню под утро. Саня дал Максу контакт, через кого он заходил в «Ахмат», звонит ему.

– Он сказал езжать в мэрию, там уже скажут, что делать.

Вдоль дорог через каждые 300 метров рекламные щиты с изображением Путина и Кадырова в обнимку. За щитами типичный поселок городского типа: хрущевки, автосервисы, мойки, иногда какие-то магазины. Центр уже красивее, чем-то даже Ростов напомнил. Мы у здания мэрии, на калитке два бойца.

– Нам сказали, что тут добровольцев записывают.

– Да, вон туда идите вдоль забора, на КПП вещи оставите, потом обратно отдадут, как увозить будут.

– Куда увозить?

– Там скажут, идите.

На КПП легкий шмон: достали ножи, мультитулы, у меня даже вилку забрали. Что, сам Кадыров, что ли, будет записывать нас? По пути к нам прибился отмороженный сибиряк. Я не то чтобы всех сибиряков считал отморозками, но конкретно этот – просто кадр. Прилетел чуть ли не с Камчатки в Грозный, говорит, 100 тысяч только на билеты ушло. Зачем? Там что, военкоматов нет? Или он тоже на три месяца на зачистки? Человек-загадка.

Позже оказалось, что, проделав такой длинный путь, он забыл взять военный билет. Однако в стране мобилизация, и нет препятствий патриотам. Поэтому его так же, как и всех остальных, благополучно внесли в почетный список добровольцев.

Толпу в 40 человек загрузили в микроавтобус, явно на такое количество не рассчитанный, и повезли в Гудермес в РУС (Российский университет спецназа. – Ред.). На выходе нас строят, еще раз шмонают (так основательно, что я свой мультитул просто в карман переложил из сумки и его не отобрали). Потом говорят, что будете по трое ходить в ту дальнюю палатку, там вас запишут. Дошла до нас очередь, заходим, там трое «зеленых».

– Здаров, парни, садитесь, заполняйте анкеты.

Начинаем читать, попутно расспрашивая о сроке контракта и условиях. Оказалось, никаких подъемных нам не дадут, зачисток тоже не будет. Объявлена мобилизация, поэтому контракт теперь бессрочный. То, куда нас настойчиво пытались пихнуть «зеленые», хоть и называлось «Ахматом», но по факту было 58-й армией. То есть нам предлагали обычный контракт Минобороны. Вспомнив про сибиряка, заулыбался.

– Я не буду ничего подписывать. – Андрей рвет анкету и отбрасывает ручку. Мы делаем то же самое.

– А что так?

– Я в «Вагнер» поеду, я там был уже. Они тоже.

– Ну и что вам ваш «Вагнер»? За ранение что дадут?

– 350 тысяч и протез.

– Ну вот, а у нас три миллиона.

– Как будто в этом дело, – вставил я.

– Ну лады, парни, как знаете.

Мы вышли из палатки, нас отвели к двум бойцам, что-то им сказали на чеченском. Те говорят, ждать здесь, пока автобус не повезет в город обратно. Поддавшись стадному инстинкту, за нами пошли еще два или три тела. Они даже не заходили в палатку, просто услышали наше бурное обсуждение и решили тоже выразить свой протест. А может, просто внезапно поняли, что война им не так уж и нужна. Странно, что они нас заманить ранениями пытались. На войну вроде как воевать едут, а не ранения получать.

Макс сидит, смотрит на двух чехов, что переговариваются на своем, глядя на нас:

– Интересно, а что им мешает нас сейчас просто ебнуть?

– Ничего не мешает, я сразу говорил, что идея хуевая.

Через десять минут пришел вояка, что вез нас до РУСа. Мы погрузились в тот же автобус. По пути он еще раз пытался уговорить нас подписать контракт, но Андрея не переубедить. Мы с Максом просто сидели молча.

– Я в Грозный не еду, могу только до заправки докинуть, оттуда пешком километр до такси.

Идем и по пути договариваемся с кумом, чтоб вернулся за нами. Говорим, что объясним все потом.

– Надо до Грозного доехать, вон такси стоят, пошли.

Таксист-чеченец повез нас, уточнив два раза, куда именно нам надо. Мы хотели доехать до междугороднего автовокзала, так как он был на конце города и оттуда куму было проще нас забрать. Мы четко указали, что вокзал нужен именно междугородний, потому вдвойне удивились, что привез он нас до городского транспортного депо.

– Вот мудак, видимо, ехать впадлу было.

Поняли мы это, уже когда он нас высадил и уехал. Начали ждать кума тут. Когда уже начало темнеть, мы решили все-таки добраться до окраины города, чтобы кум не искал нас в потемках. По пути другой таксист оказался более дружелюбным, все показывал нам на своем телефоне какую-то архитектурную дичь «как в Дубае», которую недавно открыли в Грозный-сити. Наконец мы приехали, подоспел и кум. Сели к нему, сказали вывозить нас отсюда быстрее. На душе было так себе.

– А я говорил…

Решил испить чашу до дна – не ищи способов наебать систему.

Никто адресом не ошибся?

После Грозного настроение совсем упало. Время потеряли, деньги потратили. Но решимости не убавилось – едем «на Моля» (база ЧВК «Вагнер» в Молькино. – Ред.). В Краснодаре Макс жил два года, поэтому весь микрорайон «Молодежный» очень был ему рад. Местные армяне насыпали нам кучу фруктов из своих продуктовых точек, налили водки. Явный контраст после «кавказского гостеприимства» в Чечне. Решили, что заслуживаем отдых.

Вечером следующего дня мы уже ехали в сторону Горячего Ключа. На этот раз нас везла подруга Макса. Уже совсем стемнело, когда мы попрощались на шлагбауме и двинули с сумками к той самой калитке. Прошли шлагбаум «зеленых», сказали, что идем в пионерлагерь. На следующем КПП сперва никого не увидели, но внезапно из кустов вышли две фигуры в масках, броне и с автоматами.

– Куда?

– Я после ранения, иду в отряд, эти первоходы, они со мной, – говорит Андрей.

Ловлю на себе тяжелый оценочный взгляд секунды на три, после чего фигура исчезает, и мы проходим дальше.

– Ебать, это кто был вообще, – думаю вслух.

По пути от шлагбаума до калитки надо было пройти километра два по грунтовке. Слышим раскаты ствольной артиллерии – ночные занятия у артиллеристов. От внезапных взрывов чуть на землю не упали. Через минуту начались ночные стрельбы с БМП, три коротких выстрела. Чем ближе к калитке, тем чаще разрывы. Наводит на мысли. Идем к свету, видим ту самую калитку.

– Пятый отряд, после ранения.

Андрея запускают.

– А вы куда?

– Мы от Баварца.

– Идите пока в беседку посидите, я позову.

В беседке сидит человек пять, тоже, видимо, ждут, пока позовут. Разговорились, встретили земляка. Спустя минут десять слышу за спиной скрип калитки, к нам идет человек.

– Парни, никто адресом не ошибся? Все знают, куда приехали?

– Угу.

– Ну о’кей, тогда пошли за мной.

Зашли, сдали в будку телефоны, расположили сумки на столе для досмотра. После шмона нас запустили в первое от калитки здание – фильтр. Народу много, все суетятся, бегают с какими-то листами. По очереди проходим нужные кабинеты, заполняем анкеты. Процесс долгий и нудный, время ближе к часу ночи, решаем пойти покурить. В курилке куча народу, все разговаривают между собой вполголоса. Мы тоже с Максом о чем-то болтали. Сзади какой-то матерый вояка из действующих сотрудников разговаривал с коллегой громче остальных, чем и сделал всех присутствующих невольными слушателями:

– …Ну и по итогу, кароче, заебал нас этот пулеметчик, и мы его гранатами забросали. Хы-хы.

Мужик колоритный, взгляд не на собеседника, а в пустоту. На лице то ли улыбка, то ли оскал. На вид лет 40. Интересно, дохуя он народа убил? После фильтра нужно было пройти медосмотр и процесс трудоустройства, а это только утром. Нам показали, где можно лечь спать. Обычные армейские двухъярусные шконари, на нижних уже кто-то храпит, лезем наверх. Заснул быстро, почти не думал ни о чем. Устал. Но мы уже тут, а значит, теперь уже точно пути назад нет.

Война все стерпит, всех примет

В класс, где нас должны были инструктировать сотрудники службы безопасности, врывается высокий рыжий мужик. Он громко и четко начинает перечислять вещи, за которые нас убьют или покалечат. Алкоголь, наркотики, убийство мирных, насилие над женщинами и мужчинами и отказ от выполнения задачи грозили нам позорной смертью от рук своих же командиров или как минимум простреленным коленом. На усмотрение командира может даваться шанс искупить свою вину кровью. Обычно это означало постановку невыполнимой задачи и последующую смерть от рук противника. Мы под всем подписываемся.

Бюрократические процедуры позади, мы зачислены в 5-й отряд, готовимся убывать на подготовительный полигон. Там нам предстояло прожить 14 дней в рамках курса молодого бойца. Перед отправкой нас собрал на разговор командир отряда, отвечающий за молодое пополнение. Низкорослый бурят лет под 40, говорил тихо, но четко:

– Главное – не ссать, пацаны. Арта работает жестко, всегда двигайтесь, меняйте позиции. Не тупите.

Я старался любую информацию от «бывалых» слушать очень внимательно, их знания спасли им жизнь, теперь могут спасти ее и мне. Кто-то задает вопрос про зэков. Тогда уже все посмотрели видео из зоны, где Пригожин вербует новобранцев.

– Вы с ними вряд ли пересечетесь. У них свои задачи, у вас – свои.

Приходит молодой парень, говорит брать шмурдяки и топать за ним. Думал, на полигон нас повезут на чем-то, но мы шли пешком. Километра три, не меньше. С вещами. С нами резво топал дед, лет шестидесяти, тоже из числа добровольцев. Тогда к качеству добровольцев особо не присматривались, брали всех, у кого есть желание и нет ВИЧа и гепатита (позже, когда требовалось больше народа, начали брать и «амбреллу» – их селили отдельно. Зэков с ВИЧ и гепатитом, кстати, брали всегда). Если у добровольца сильное ожирение, его отправляли в город, делать ЭКГ под нагрузкой. Если там не выявлено проблем – добро пожаловать. Война все стерпит, война всех примет.

Половину пути прошли, дед уже не такой резвый. Молодой его подбадривает, говорит: почти на месте. В палаточный лагерь мы добрались минут за 30, как раз к вечернему построению и проверке личного состава. Толпа народа стояла вокруг старшего лагеря – возрастного чеченца. Он хриплым голосом выкрикивал позывные, из толпы доносилось «я». Мы дождались, пока все закончится и позвали его, чтобы он распределил нас по палаткам. Лагерь был большой, на несколько тысяч человек, палатки армейские, где-то внутри – шконки, где-то – нары. Нам с Максом досталось два места в палатке с нарами. Закинули спальники наверх, сумки вниз. Ложимся спать.

Ближайшую неделю наш день начинался с построения на плацу, походов на занятия с перерывами на прием пищи в полевой столовой, немного времени на отдых. Были даже модульные души, но помыться под хорошим горячим напором удавалось едва ли. Благо октябрь в Краснодаре теплый и можно было ополоснуться холодной водой. Нас каждый день учили стрелять, метать гранаты, мы оттачивали оружейную акробатику. Никто не заставлял нас на скорость разбирать автомат, но умение быстро перезаряжаться тренировали до кровавых мозолей. Физухе тоже особо не уделяли внимание: жить захочешь – добежишь. Учились штурмовать здания, окопы, слушали лекции по медицине, тренировались оказывать себе и товарищу помощь, носились с «ранеными».

По мере нахождения в лагере стал ближе узнавать соседей. Основная масса – средних лет мужичье. Кто-то работягой всю жизнь был, но зачем-то козырял, что два года отслужил в разведке. Кого-то жена и дети заебали, и лучшего решения своих личных проблем они не придумали. Были и другие. Один из соседей – высокий, интеллигентного вида мужик, говорит грамотно, не матерится.

– А ты чем занимался?

– У меня бизнес в Москве, друг мой.

– Ого, а сюда чего решил?

– Ну, понимаешь, если сейчас их не остановим, через года два они все здесь будут.

– А бизнес?

– Да что бизнес, на жену доверенность сделал и поехал.

Позже он стал командиром взвода огневой поддержки (ВОП), руководил работой всей ствольной артиллерии и минометов нашего отряда. Вот и говорите потом, что воевать идут неучи, кто в жизни себя найти не смог. Банковские управленцы, владельцы бизнеса, многодетные отцы, офисные работники (как я), кадровые офицеры авиации, автомеханики – все бросали мирную жизнь и ехали воевать.

Многие из «мужичья» соскакивали до конца КМБ: пятисотились и ехали домой. Компания в качестве мер воздействия заставляла их отработать на нужды лагеря то количество дней, которое они провели тут. Они возводили новые палатки, сколачивали нары, стояли на раздаче в столовой. Особенно мне запомнился огромный, раза в два больше меня, амбал, весь в татуировках с рунами и бородой, который мирно улыбался и разливал нам, дрищам, компотик в столовой. Выглядело это забавно. Выбор таких людей я не осуждал, каждому свое, тем более что пятисотиться на полигоне – это одно, а на войне – совсем другое. Там бы их просто убили свои.

Были и бывшие ополченцы. Одного из таких звали Минер, он ветеран двух Чеченских войн, был в Дебальцево, в аэропорту в Донецке. Позывной явно указывал, что с саперным делом он был на «ты». Он так и не доехал до передка, его оставили руководить группой инженерных войск «Вагнера», ставить мины и отмечать их на карте. Мне рассказывали, что Минеру это не особо нравилось, ходил угрюмый, жаловался браткам, что, походу, это не его война. А потом в склад прилетел HIMARS. И «не его война» его забрала. Царствие небесное.

На седьмой день обучения нас начали опрашивать, кто какую специальность хочет получить. Можно было пойти учиться на миномет, гаубицу «Д-30», АГС, СПГ, ПТУР и БПЛА. Брали и на тяжелую технику, но только с опытом. Мы с Максом решили пойти на ПТУР, чему и были посвящены наши последние семь дней подготовки в лагере. Мы разобрались с пусковой установкой, выучили основные маркировки ракет, два раза стреляли. В группе нас было человек 15.

Однажды на стрельбах двое парней произвели пуск ракеты, которая из-за брака поздно запустила движок и упала на землю. Боевая часть отвалилась, осталась топливная. Она начала шипеть и метаться по всему полю в агонии, чем обратила нас в бегство. Никому не охота было помирать от этой шайтан-трубы. Позже, когда все успокоилось, приехали саперы подрывать БЧ. Наложили заряд, мы отошли далеко, за наблюдательную вышку «зеленых», согнали всех оттуда вниз. БАХ! С вышки посыпалось битое стекло от взрывной волны. Мы стояли и угорали над тремя охуевшими от таких дел офицеров. Я тогда ни капли не пожалел, что решил пойти на ПТУР. Это было страшно весело.

А вскоре стало еще веселее. Нас повезли на фронт.

Лнр и невыносимая серость бытия

Мы стояли на последней вечерней проверке. Это был наш 14-й день пребывания в Молькино. Вечером наши позывные должны были произнести в списке на убытие. Мы заранее позаботились о своем досуге, утром отпросились «к стоматологу». В лагере его не было, поэтому всех, кто жаловался на зубную боль, пускали в город до вечера. Мы еще раз попрощались со знакомыми Макса, вкусно поели (после лагерной столовой любая еда покажется мишленовской), послушали музыку. Таких вещей всегда не хватает в условиях информационной изоляции. Я набрал маме и жене по видеосвязи, насмотрелся на их слезы, успокоил, сказав, что все будет нормально (ну да, нормально).

Проверка закончилась, называют список на убытие и наши позывные. Следующий день весь проходит в сборах. Мы возвращаемся с полигона. В местном военторге гигантская очередь, чтобы ее не стоять, спрашиваю у знакомого с палатки, что есть.

– Да нихуя. Термобелье и мультитулы по шесть тысяч.

Ну вот, можно не стоять хотя бы эту очередь.

Ночь. Все суетятся, на территорию базы заезжают автобусы, я насчитал всего семь. Большие, пассажирские. Водилы, обычные гражданские, открывают багажные отсеки, которые моментально заполняются шмурдяками со снарягой. Трогаемся чуть за полночь, за стеклом стоят инструктора и сотрудники лагеря, машут и свистят, провожают в добрый путь.

Маршрут автобусов проходит через Ростов, мимо Новочеркасска. Родные места, особенно грустно проезжать их, зная, что там дом, семья, друзья. Люди, которым на тебя не похуй, и те, кто искренне делают вид, что это так. Карьера, достижения, все, что я обрел в жизни к своим 28 годам, было поставлено на зеро. Теперь я солдат. Теперь мне надо думать о единственной важной и великой цели: битве за Родину. Битве за Россию. «Подъем и упадок народов зависит от судьбы сражений», – писал дед Юнгер. Ком подкатил к горлу.

Мирная жизнь растворялась по мере того, как мы ехали по ночной трассе М-4. Я решил поспать. Проснулся буквально как в кино. Открыв глаза, я увидел дорожный указатель таможни и название – Луганская Народная Республика. Странно, думал, мы на Бахмут едем, он в ДНР вроде.

– Просыпайся, мы в ЛНР, – толкаю Макса.

Семь утра, в Краснодаре в это время солнце игриво прячется в посадках на полях и иногда бьет в глаза. Так получается, когда едешь по трассе утром. Здесь по-другому. Небо и земля одного серого цвета, утренний туман ограничивает видимость. Невыносимая серость бытия. Едем по поселку какому-то, думаю про себя, что раз едем в автобусах, как на параде, то до войны еще далеко. Проезжаем какую-то разрушенную сгоревшую хату. Позже это станет типичным пейзажем, и я скорее бы удивился целому и невредимому дому, без дырявого от осколков шифера на крыше.

Через некоторое время хаты сменились на хрущевки, какой-то город, на въезде блокпост с российским и советским флагами, бойцы проверяют легковушку. Не могу понять, Луганск это или что? А что, в ЛНР, кроме Луганска, городов нет? Да как же эта серость напрягает, тут «Русская весна» или что вообще? Начинаем ехать по какой-то грунтовке, видимо, скоро высаживают. Ссать охота.

Автобусы привозят на какой-то пятачок, вокруг деревья, за деревьями дорога. Стоит разрушенное здание. Выгрузились, какие-то люди ходят и как зазывалы орут:

– 1-й отряд есть тут? Сюда, ко мне все подходим, кто с 1-го отряда!

– 10-й ШО, подходим быстрее, блядь!

– Быстрее 3-й отряд, хули вы встали там, потом вещи заберете, мне список проверить надо!

Нашелся и наш зазывала – начальник штаба отряда. Проверка по списку – все на месте. Показывает нам на ящики с БК, говорит, закидывайте в КамАЗ и сами прыгайте в кузов. Я ездил в КамАЗе по срочке, приятного мало. Думаю, ну вот, прощай комфорт, с грустью глядя на уходящий автобус.

Нас человек десять, едем, курим, пытаемся перекричать мотор и спорим, куда нас везут. Привезли получать броню, магазины и разгрузку. Есть такой забавный тип людей – идейные пиздоболы. На Молькино нам один человек, тоже из первоходов, рассказывал, что у каждого отряда есть своя мародерская база, куда свозятся трофейные натовские броники, разгрузки и стволы. Там можно будет выбрать себе что угодно, с экипой проблем нет. Видимо, там ты и превращаешься в того самого легендарного бойца ЧВК «Вагнер» из интернета. Он решил верить в это, сделал это своей правдой. И нас на эту свою наивно-пиздобольскую искренность купил.

На деле нам выдали убогую сирийскую разгрузку (у меня она порвалась через две недели ношения), инкассаторский броник со стальными пластинами, такую же убогую каску, две гранаты и три магазина для калаша. Но я особо не унывал. Броня хоть какая-то, но есть, уже хорошо. А пиздоболам, как известно, в рот нассым.

Следующий перевалочный пункт разделил нашу банду на двое. В то время «Вагнер», помимо наступательной операции на Бахмут, вел оборонительные бои на рубежах от Кременной до Лисичанска. Целью нашего стояния там было не допустить прорыва хохлов в направлении этих городов, которые достались нам почти даром после успешного взятия Попасной. Часть бойцов отправились на Бахмут, часть – под Лисичанск. Мне и Максу выпал Лисичанск.

Об этом участке фронта в новостях я ничего не видел, потому смутно представлял, что меня там ждет. На данный момент нас ждала ещё одна поездка в КамАЗе. Мы распрощались с товарищами, пожелали друг другу удачи и запрыгнули в борт. Серость никуда не исчезла, но к ней как будто уже привык. Неизвестность одновременно пугала и захватывала. Когда там уже война?

Первый день войны: Зэки и ИГИЛ[1]

Борт мчался, не щадя подвески, мы периодически подпрыгивали на ящиках с БК. В голове мелькали мысли-паразиты. Бля, щас как уебет по нам что-нибудь. Не уебало, доехали. КамАЗ заезжает в ангар, мы выпрыгиваем с борта. Смотрю вокруг: ящики с БК, две «буханки», ангар бетонный, в крыше две дыры от снарядов.

– Сюда подойдите, вон видите вход в подвал? Давайте туда по одному. – Старший показывает нам на здание в 100 метрах от ангара.

Территория огромного завода, цеха, гигантские трубы. Позже узнал, нас привезли на Лисичанский нефтеперерабатывающий завод (НПЗ). Так, один пробежал, на фоне слышатся раскаты арты. Как понять, это наши стреляют или по нам? Смотрю на старшего, он спокоен, значит, все хорошо. Дошла до меня очередь, бегу, думаю: если засвистит, сразу упаду, попутно решаю, в какую сторону прыгать. На входе в подвал стоит часовой. Пароль-отзыв я помнил: Луганск – Краснодар.

– Иди по лестнице вниз.

– Темно тут, есть фонарик?

– Какой фонарик, бля, иди так, не ссы.

Проваливаюсь в темноту на ощупь, чувствую ступенька, еще ступенька, вроде понял. Подвал метров семь глубиной, бетонный. В таком не страшно. Внутри уже есть свет, куча бойцов громко галдят. Воздух спертый, накурено. Помещение примерно 20 на 20, вдоль стен поддоны, предполагается на них бросать спальник, чтобы не на сыром полу. Бросаем вещи с Максом у стены, ждем дальнейших инструкций. Решаю осмотреться. Судя по окружению, ощущение сложилось, что попал на Тортугу. Все грязные, кто-то орет не по-русски. Рядом со мной какой-то бородач-среднеазиат греет в миске еду из сухпая. Неподалеку сидит еще один, уже без бороды. Сильно гундосит из-за гайморита и что-то держит в руке. Присматриваюсь – в руке гондон.

– Хохьла паймаю, буду ибать его, – докладывает он своему товарищу.

Интересные у них тут развлечения. Здоровый тип орет:

– Кто сейчас только приехал, идите ко мне записываться.

Подходим, называем позывные и номера жетонов, получаем тюбик промедола и жгут. Один из нашей банды решает спросить:

– А тут тип сидит, он на зэка похож.

– Тут все зэки. И я зэк.

Вижу, что бойцу нашему это не особо нравится. Я не испытывал каких-то предрассудков по поводу того, зэк человек или нет. Тут все делают одно дело, и выяснять, кто есть, кто смысла нет. Позже мы узнали, что в подвале действительно были одни зэки и пятеро нас, вольнонаемных, которые еще 12 часов назад были в блаженном неведении и лишь гадали, что же их ждет. А можно мне другую войну? Не такую грязную и без азиатов с гондонами?

В подвал зашел высокий, басистый качок. Он единственный, помимо нас, был опрятный и побритый. Командир отряда. Он зэком не был, зэков не брали на должности выше взводника.

– Кто из вас кто?

– Три штурмовика, два птурщика. – Один из нас решает говорить за всех.

– Ты птурщик? – Смотрит мне в глаза.

– Да.

– На какое расстояние ракеты твои стреляют?

– От 3 до 4,5 километра, зависит от маркировки.

– Стрелял?

– Да.

– Знаешь, сколько одна твоя ракета стоит?

– Около миллиона.

– А установка?

– Еще больше.

– Правильно. Знаешь, что я с тобой сделаю, если ты проебешь установку?

– Ну, ничего хорошего.

Достает ПМ из кобуры, тыкает мне в броню:

– Правильно, я тебя убью.

Понимаю, что он ждет, что я отведу взгляд, стараюсь смотреть на него, даже улыбаюсь зачем-то. Ну смысл ему меня убивать? Ладно бы за дело, а мы только приехали, накосячить физически не успели. Понимаю, что в глазах у него нет ничего, кроме желания меня ебнуть. И еще кого-нибудь в довесок.

– Ладно, ПТУР выдам позже тебе. Пока отдыхайте, не до вас.

Позже Макса забрали. Подошел командир помладше, задал пару вопросов и увез Макса на передок. Ближайшие полтора месяца мы друг друга не увидим. Наверное, это и было самым страшным. Ни окружение, ни раскаты ствольной артиллерии не напрягали так, как неизвестность. Ты четко осознаешь, что попал в обстановку, в которой полностью лишен возможности распоряжаться своей судьбой. Мы с Максом планировали воевать вместе, бок о бок. Судьба и командиры решили иначе. И кто мы такие, чтобы спорить с ними? Ко мне тоже позже подошел познакомиться другой командир. Афганец по нации, «игровой» по масти (заключенный, который профессионально играет в азартные игры. – Ред.). Порядочный арестант в общем.

– Если будешь хуевертить, я тебя ебну. ПТУР я тебе искать иду.

– Мне с тобой?

– Нет.

– Тут ждать?

– Сиди тут, жди.

Говорил он с жестким акцентом, сначала я его почти не понимал. Но несмотря на то что, как и другой командир, афганец тоже грозился меня убить, я ему понравился. Он пришел через час довольный, сказал, что ПТУР не нашел и я могу пока отдыхать, на сегодня война отменяется. Меня назначили старшим расчета и выдали двух бойцов из тех, с кем я приехал. Ну отлично. Со своими буду. Решили поесть сухпай, что нам выдали еще по приезду. Один из моих возмущается:

– Почему тут все зэки? Я с зэками не хочу!

– Ну ты и не с зэками, ты со мной, чего ты переживаешь.

– А командир тоже зэк. Это как вообще его командиром поставили?

Зэки действительно часто были командирами взводов. «Вагнер» руководствовался принципом «каждому по заслугам», и если человек заслуживает быть командиром, то он им будет, независимо от того, зэк он или нет. Я не понимал повода для беспокойства. Боится, что зэки его шмотки стирать заставят? Или ВИЧ подхватит? А что он делать с ними собрался-то, что ВИЧ подхватить боится? ВИЧ меня не смущал, хотя и вичевые среди бойцов были. Их «помечали» красными браслетами на запястье, которые под страхом смерти запрещено было снимать. Просто решил для себя, что при ранении не буду им помощь оказывать. Пусть со своими держатся.

Афганец пришел через пару часов:

– На позицию со мной поедешь.

– А ПТУР потом дадут?

– Давай собирайся, надо БК пацанам закинуть и поесть.

Видимо, решил проверить, не испугаюсь ли я ехать с ним или типа того. Сам он не боялся. Наедине афганец рассказывал, что воевал в ИГИЛ[2] (страшном и запрещенном. – Ред.) и ему не страшно ничего, его жизнь в руках Аллаха. Я был спокоен, хохлов он не любил даже больше, чем кафиров.

– Так ты за ИГИЛ сидел?

– Нет.

Мы запрыгиваем в «буханку», к этому моменту уже совсем стемнело. Ночь в прифронтовой зоне – сплошная темень. Безлунное небо, ни одного источника света, кроме фар нашей буханки. Я совершенно не видел, куда мы едем, старался поглядывать на дорогу, зарядил автомат на случай засады. Первая остановка где-то в лесопосадке у дороги, машину тут же окружают силуэты. Лиц не видно, не видно ничего. Бойцы разобрали сухпай, заботливо выданный мной, обступили командира и начали рассказывать за жизнь свою тяжелую. Кто-то ногу сильно потянул.

– Грузись, баля, в тачку. Если скажут, что симулируешь, – пизда тебе.

Сигареты все курят «в ладошку», не источая света. Далеко на фоне галдежа бойцов слышны раскаты арты. Они так или иначе слышны были всегда, ближе-дальше, это уже детали. Потому часто не буду упоминать об этой местной особенности. Наведались еще по нескольким позициям, картина примерно та же. По возвращении на НПЗ афганец резюмировал:

– Маладэц, баля. Муж-курица, дальше будешь нормально делать все – в беде не останешься. Я тебя забираю, будешь у меня.

Я не очень понимал, что именно ему показалось нормальным. Видимо, он ожидал, что я буду совсем не готовым даже к ночным покатушкам по позициям. Но афганец был искренне рад моей выдержке, и я в принципе был не против того, что он меня забирает. Как показывает опыт, обычно, если отказываешься от пути, который предлагает судьба, получаешь вдвое больше и еще говна на лопате.

– Сегодня уже не поедешь никуда. Отдыхай пока.

– А что с моими бойцами?

– Тебе других дадут завтра.

Совсем один остался, все мои куда-то делись. Намного позже уже узнал, что они стали личной охраной отрядного командира и весь контракт стояли в штабе на «фишке» (в карауле. – Ред.). Я их потом много раз встречал и очень сильно удивлялся, как они от такого однообразия еще не ебнулись.

Как же сейчас дома, интересно? С этими мыслями я и заснул. Первый день войны выдался у меня насыщенным.

Мои бойцы

Утром пришел заместитель афганца, повел меня на склад забирать ПТУР. На складе сидят трое зэков, подхожу к ним:

– Парни, мне сказали, тут ПТУР мне дадут.

– Пойдем.

– Вот, принимай.

Смотрю на ящики, вскрываю, ракеты мои.

– Так, а установка где?

– Какая?

– Ну, пусковая установка.

Понимаю, что о таком они впервые слышат. Ищу сам – нет. Говорю заму, что делов не будет, нужен пускач. Позже он нашелся совсем в другом месте, я расписался за получение в журнале, еще в шутку спросил:

– Что, реально свою подпись ставить?

– Ну да.

– Понял, – нарисовал крестик и пошёл.

Потом пошел получать гаджет – залоченный смартфон с установленным AlpineQuest и координатами позиций. Гаджет мне выдавал старший связист, зэк из числа БС (бывшие сотрудники силовых структур. – Ред.) с позывным «Садык». Это был очень скрытный человек, позже мы неоднократно пересекались в Соледаре, и кое-что я о нем узнал. Он воевал в Югославии добровольцем, очень жалел, что в свое время не женился на сербке, был в Чечне и на Донбассе в 2015 году. За что сидел, не знаю, но впечатления от общения с ним всегда оставались крайне положительные. (Он остался жив. Если читаешь это, привет тебе, дорогой человек!) Позже приехало пополнение, человек 50. В подвале теперь совсем не осталось места, скорее бы уже увезли отсюда. Афганец подвел ко мне одного из новеньких. Говорит, что это мой боец, второго выбери сам. Новенький с позывным «Спрей» тут же сообщает, что он здесь с другом, просит взять его.

– Братан, я тоже тут с другом, но его увезли куда-то, так что теперь я один. Если твой друг ракету носить не сможет, то он мне не подойдет.

– Он может, может! Сова, сюда подойди.

Передо мной оказался мужик без почти полного переднего ряда зубов. Выглядел он лет на 50. Позже узнал, что он всего на три года старше меня.

– Ну, ты вроде здоровый. Ладно, будете со мной. Только я сразу говорю, я не зэк, поэтому по понятиям не получится, будет по-военному.

– Да мы нормальные пацаны, все понимаем.

Спрей – молодой дагестанец, который очень не любил, когда я называл его Спрей. Просил звать Али. Сова – осетин. Ему было все равно, как его называли. Я коротко обрисовал, чем занимается птурщик, показал установку и пообещал научить работать. Парням, кажется, все нравится. Под ночь пришел афганец:

– Я договорился, едешь на позицию в деревню. В лесу пока жить не будешь.

– Ну… Спасибо.

Он смотрел на меня так, будто ждал благодарности, хотя я вообще ничего не говорил ему о своих предпочтениях по моей позиции.

– Я игровой, зачем мне спасибо твое. Должен будешь.

Ночью мы грузимся в «буханку» и едем в густой темноте. Заехали во двор частного дома, дом разрушен, но есть подвал. Это наш «ноль». Сюда каждый вечер приезжало снабжение, можно было поменять батарейку в рации и зарядить смартфон. На «ноле» уже человек шесть помимо нас. Особенно выделяется хриплый, как у Джигурды, голос одного из бойцов с позывным «Припять». Он командир расчета СПГ.

Мы познакомились, афганец сказал, чтобы нам помогли с барахлом, донести БК и шмурдяки до нашей позиции. Идти было километра полтора в гору. Очень тяжело с непривычки в броне, с вещами и пусковой установкой идти за афганцем, который не был обременен какой-либо ношей. Чувствую, что уже сил нет.

– Мы скоро дойдем?

– Нет.

Через минуту дошли.

А афганец-то с юмором человек. Нас расположили в подвале рядом с разрушенным домиком, там места было ровно на троих, стояли какие-то закатки. Афганец сказал делать позицию в посадке напротив дома, метрах в сорока от подвала, но завтра. Так как всюду хохлы разбрасывают «лепестки», ночью туда идти не надо. Стоять на «фишке» и откликаться, когда вызывают по рации. Если что-то из этого не будет выполнено – пизда нам. Ну вот, теперь я точно на войне. На позиции, с автоматом, враги рядом. А где враги, кстати? Решаю посмотреть в гаджете. Наши позиции отмечены, где враги – непонятно. Отлично. Каждый час выходят по рации, запрашивают обстановку. Докладываю, что все о’кей.

Уже хочу спать и на смену себе зову одного из своих. Внезапно вижу выходы «Града». В полнейшей темноте они ярко озаряют горизонт и подсвечивают деревья. Летят не по нам, это война идет в районе Белогоровки – крупного укрепрайона по направлению на Северск. Стою, наблюдаю за прилетами, как невольный зритель. Выглядит эпично!

Спать пришлось в сырости, хотя и в спальнике. Воздух сырой, стены сырые. Как бы недержание не заработать в таких условиях. Листаю гаджет. Золотарёвка. Так называлась деревня, в которой мы теперь жили. Перед сном думаю о доме, о том, что, если кто-то из моих уснет на «фишке», нас всех убьют. Решаю проверить. Стоит, сокол, не дремлет. Ну и хорошо. Утром будем позицию делать.

Первая кровь

Ночь прошла спокойно. Я сидел на канале ВОПа, потому что ПТУРы относились к нему. Периодически слушал, как передают ребусы для наводки арты, и учился быстро их расшифровать по азбуке-шифру, что мне дали вместе с гаджетом. Это обязательное условие ведения переговоров, так как связь постоянно слушали хохлы. Мы тоже слушали связь хохлов, прошитые «моторолы» не защищали от этого. Если передать по рации информацию без использования азбуки, можно долго слушать о том, какой ты долбоеб с другого конца провода.

Уже утро, а значит, пора делать позицию. Идем в посадку и понимаем – то место, что дал мне афганец, никак не пригодно для ведения работы по направлению, которое мне обозначили. Поле идет на подъем, видимость – метров 300. Дождался тишины в эфире, выхожу на командира ВОПа:

– Позиция для работы не годится, нужно двигаться вперед. Может, кто сопроводить?

– Назови ребус, где ты щас.

Называю ребус по азбуке, жду ответ.

– Стой там.

– Так, а с работой что?

– Стой там и не заебывай, ты резерв.

Ну, по крайней мере, с меня взятки гладки. Я уведомил командование, что не вижу танкоопасное направление, которое мне дали для контроля, так что потом пусть не обижаются.

Решаю осмотреть прилегающую к нашему подвалу территорию разрушенного дома. В крыше была дыра от снаряда, стены либо покосились, либо разлетелись на кирпичи. Внутри сыро, бардак. Я искал одеяло, чтобы завесить им вход в подвал для большего сохранения тепла. Пока осматривал разбросанные повсюду вещи, заметил несколько деталей, которые сложили впечатление о бывших жителях этой хаты. На полу кассовый аппарат, счёты – либо торговали, либо из тех, кто тащит домой всякую хрень ненужную. Детские игрушки, куклы, розовые колготки – девочка, лет 8—10. Мужские ботинки, старая кожаная дубленка. Интересно, что стало с хозяевами? Куда они уехали? Тогда-то и осознал всю трагедию мирняка на войне. Бросаешь всё и бежишь. Ладно самому бежать, так ещё же жена, ребёнок. И ведь не всегда получается благополучно уйти, много мирняка гибнет. Надеюсь, с хозяевами нашей временной обители всё хорошо. Нашёл одеяло, отнес в подвал, сказал Сове прибить его на дверной косяк.

Вижу в соседнем доме, в 30 метрах, движение. Наши. Они ночью нам подвал показали, 10-й отряд. Думаю, надо поближе с соседями познакомиться. «Фишка» пропустила, захожу к ним во двор. Ну чисто деревня дураков, только с автоматами. Во дворике в загоне какие-то куры, пару гусей. Из кирпичной пристройки к дому, чудом уцелевшей от обстрела, выходит их командир.

Молодой парень, тоже с воли, быстро находим общий язык. Быт у них налажен знатно. Газовые баллоны, чайник, сахар, печка даже есть. Он учил меня картографии, так как у него был «мавик». Парень знал примерно каждый куст и посадку, которая была по фронту. Оказалось, всего в двух километрах от нас сидят хохлы. Ну вот и прояснили. По мере нашего общения за чаем Рэдж (так его звали) поведал мне душещипательную историю про одного местного деда (всего в Золотарёвке осталась жить пара человек пожилого возраста), который всегда ходил в полный рост под обстрелами. Даже когда прилетало ему в огород, никогда особо не прятался в подвал. Дед жил ниже по улице, однажды Рэдж занёс ему консервы из сухпая и между ними состоялся довольно мрачный диалог:

– Сынок, можешь меня застрелить?

– Дед ты чё. – Рэдж явно не ожидал такой просьбы от чудом оставшегося в живых деда.

– Вон, всю семью мои перебили, внучка, жена, дочь. Я один остался. У меня патроны есть, я в хате нашел (патроны и другие боеприпасы и впрямь всюду валялись в очень большом количестве), я тебе дам, если свои жалко тратить.

Рэдж не стал убивать деда, хоть и стало его до жути жалко. Он, как и я, как и все мы, ехал воевать с врагом нашей Родины, а не с отчаявшимися стариками. Я тогда слушал эту историю со смешанными чувствами: мол, это война, так бывает. Полноту его трагедии ощутить удалось только спустя время. Интересно знать, что в итоге стало с этим дедом. Нашел ли он свою смерть от осколка, от которых он старательно не прятался, либо нашелся желающий облегчить его муки и застрелил его. А может, так и бродит по деревне в поисках своей смерти.

Рэдж спросил, могу ли я с ПТУРа отработать по хохлячьему наблюдательному пункту. Вспоминаю диалог с командиром о важности экономии БК и говорю, что надо запросить разрешение. Записал у него ребус, пообещал вернуться.

– Соседи просят посодействовать. Могу работать?

– Передай ребус, куда они хотят, чтобы ты работал.

Диктую.

– Да, можешь работать. Тебе видно это место?

– С позиции нет. Надо чуть сместиться.

– Занимайся, по результату доклад.

Ну вот, охуенно. Работа началась. Адреналин тут же подскочил, и я вернулся к Рэджу с хорошими новостями.

– Круто, братулец. Пойдем, я тебе покажу, откуда этих сук въебать можно. А то они там засели, всю движуху по деревне палят, арта потом пизды дает.

Идем вдвоем, пока без ПТУРа, надо оценить обстановку. Проходим мимо разрушенной церкви. Захожу внутрь. Крыша дырявая, иконы стоят. Я снял каску и перекрестился. Интересно, каково хохлам стрелять по церквям? Они это специально делали? Кажется, что нет. Я бы не смог по церкви работать.

Спустя 10 минут находим позицию. Видимость идеальная. По пути встретили «Ахмат». Тот, который 58-я армия. Их командир говорит, что у него в отряде тоже есть птурщики, но работать они не умеют, просит научить. Говорю, что потом, на обратном пути, обменяемся координатами.

Я объявляю своим боевую готовность. Утром пошел дождь, и я приказал им во что бы то ни стало обеспечить нас печкой на ночь. Они мастерили ее из глины и кирпичей, нашли где-то трубу для дымохода. Рукастые парни, я бы сам не смог.

Иду на позицию, по пути встречаем товарища Рэджа, у него «птичка». Говорит, что их командир очень обрадовался, когда нашелся инициативный птурщик, готовый отработать по хохлам и решить их проблему. Мне говорят, что, как только я буду готов, взлетит «птичка», будет вести запись. Раскладываю станок, заряжаю ракету, попутно объясняю своим, как и что я делаю.

– Все, отходите, буду работать.

– Готов?

– Запускай, сейчас вылетит «птичка».

Перед выстрелом всегда читал «Отче наш» для спокойствия. Все замерли в ожидании, на движуху подошли пару ахматовцев.

– Выстрел!

Перед выходом ракеты слышится громкий писк электроустановки, затем вылет. Идет отлично, наводится плавно. Ракета взрывается в посадке, прямо в место, которое мне указал Рэдж. Чутка оглушило выстрелом, слышу радостные крики:

– Ебать, ты красиво сделал!

– Все, валим резко, сейчас сюда работать начнут.

Мы бежали с «места преступления» очень быстро, несмотря на броню и пускач. Рэдж на ходу докладывал командиру об успешном выполнении задачи. Я вспомнил, что мне тоже надо доложить.

– Отработал, есть поражение. У соседей видеоподтверждение попадания.

– Молодец, сегодня переедешь туда, где твоих целей будет больше.

Зараза, только с Рэджем притерся, вот бы мы тут движухи навели. Но не судьба. Сказали перееду – значит, перееду. Позже я узнал, кто был командиром Рэджа. Это знаменитый Лесоруб. Его ставил в пример Пригожин как человека, который собственными руками выносил своих раненых бойцов с передка. Я видел его пару раз, он был взрослый, высокий мужик, с лицом, не выражающим эмоций. Кажется, воевал в Чечне. Общался мало, мне помню пару вопросов задавал о ПТУРе. В целом производил о себе впечатления настоящего пса войны, которому до мирной жизни дела нет. Такие люди меня вдохновляли. Соль этой войны. Соль любой войны. Рядом с ними и умереть было нестрашно.

По возвращении я внезапно вспомнил, что со мной в команде два зека.

– Пацаны, а вы чифир делать умеете?

– Конечно, умеем.

– А сделайте, давайте чифирнем.

Заварку нам давали. Пацаны резко сообразили «кругаль» – металлическая кружка, из которой пьют чифир. Объяснили, что пить надо по два глотка и передавать по часовой стрелке. Против часовой нельзя, так время медленнее течет.

На вкус как очень горький, крепкий чай. Но бодрит. К вечеру у нас была печка, проблем с дровами не было, рядом посадка с кучей бурелома. Как только стемнело, мы наконец смогли просушить вещи и отогреться. Отличный день. Сделал полезное дело, выпил чифира.

Ночью нас ждал переезд, потому спать решили лечь пораньше, на «фишке» стояли по 40 минут, менялись. В два часа ночи мне было велено собираться и идти на «ноль». Переезд начался. Немного грустно, печку только сделали. Но война есть война. Не по подвалам же я сюда приехал прятаться.

Лес самоубийц

На «ноле» нас ждали слегка вздроченный афганец с замом и водила «буханки». Я не сидел на их канале связи, потому не сильно понимал, почему они нервничают.

– Куда поедем?

– В лес едешь, в лесу жить будешь.

О как! Уже скучаю по подвалу с печкой. Мы грузимся в «буханку». Минут через 10 заехали в какой-то ангар, за нами захлопнулись ворота. Теперь на ближайшие полтора месяца это будет мой новый «ноль». Там всегда холодно, некуда сесть, толпа народа. Туда же сносили раненых и убитых. Когда я приехал, афганец взял мой гаджет и забил точку.

– Тут теперь жить будешь. Вот Шахта там рядом стоит, он тебя проводит.

Шахта был командиром отделения штурмов, взрослый зэк, сидевший не помню точно за что, но за что-то тяжкое. Пожали руки.

– Когда идем?

– Подождем еще.

Находиться на этом «ноле» мне совсем не нравилось. Постоянная суета, все мечутся куда-то, ждут, то пока гаджеты зарядятся, то батарейки для рации. Кто-то спит на куче деревянных брусков. Наконец Шахта собирает своих и говорит выходить. Мы идем в полной темноте, друг за другом гуськом. Я едва различаю силуэт впереди идущего. Понимаю, что отстать в таких условиях никак нельзя, моментально теряешь из виду человека и как будто проваливаешься в торфяное болото. Тьма такая густая, будто осязаемая. Путь был неблизкий, идти с пускачом и шмурдяком становилось все тяжелее.

Впереди находился овраг метра на три глубиной, обойти его нельзя, говорили там мины, надо спускаться вниз по веревке, потом подниматься с другой стороны. Задачка не из легких, особенно с грузом. В голове я делаю вывод, что война – это долго идти и редко стрелять. После оврага хочется бросить все и прилечь на землю минут на пять. Но нельзя. За оврагом поле, открытое пространство, которое нужно преодолеть быстро, чтобы не застали врасплох вражеские «мавики».

Поле постепенно подходит к концу, немного светает, и идти на ощупь уже не надо. Перед глазами сосновая роща. Нам туда. Ее делили между собой мы и ополченцы, которые уже вроде как не ополченцы, а армия РФ, но один хуй их все называли «ополчами». Они периодически раскидывали мины по роще, чем сильно усложняли передвижение по ней, заставляя запоминать каждый шаг и каждую тропу, чтобы внезапно не оказаться без ноги.

Шахта вроде помнил дорогу, но мы заблудились. По рации на канале афганца уже начинался движ, штурма проходили вперед, занимали соседнюю рощу, что в низине. Мы шли, не зная куда, Шахта то ускорялся, то останавливался.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Запрещенная в Российской Федерации террористическая организация.

Вернуться

2

Запрещенная в Российской Федерации террористическая организация.

Вернуться