Кровавая рука
Серия «Мир детектива: Франция»
Анри Ковен

Редактор А. Владимирович

Переводчик Петр Налимов

© Анри Ковен, 2024

© Петр Налимов, перевод, 2024

ISBN 978-5-0060-6677-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Серия «Мир детектива: Франция»

Мари Ж. Ошибка доктора Маделора
Бело А. Королева красоты
Лабурье Т. Черная банда

Серия «Мир детектива»

Вышли
Хьюм Ф. Человек в рыжем парике
Смолл О. Дж. Образцовая загадка
Фримен Р. Остин. Тайна Анджелины Фруд
Хрущов-Сокольников Г. Джек – таинственный убийца: большой роман из англо-русской жизни
Мейсон А. Э. В. Дело в отеле «Семирамида». Бегущая вода
Александров В. Медуза
Панов С. Убийство в деревне Медведице. Полное собрание сочинений С. Панова
Мейсон А. Э. В. Страшнее тигра
Детектив на сцене. Пьесы о Шерлоке Холмсе
Бьюкен Д. Охотничья башня
Мьюр Р. Тайна старой усадьбы
Мейсон А. Э. В. Часы и дилеммы
Гейнце Н. Под гипнозом: уголовный роман из петербургской жизни, или приключения сыщика Перелётова
Ракшанин Н. Тайна Кузнецкого Моста
фон Перфаль А. Месть десперадо. Эпизод из жизни Хоакино Мурьеры
Хрущов-Сокольников Г. Рубцов
Макнейл Г. С. Черная банда. Второе приключение Бульдога Драммонда
Зарин А. Змея
Чесни У. Таинственный изумруд
Матулл К., Бланк М. Путешествия Шерлока Холмса
Пономарев И. Русский Лекок: агент сыскной полиции (Василий Кобылин №1)
Пономарев И. Преступная мать (Василий Кобылин №2)
Пономарев И. Под давлением судьбы (Василий Кобылин №3)
Цеханович А. Темный Петербург
Тоннер Ж. Тайная сила, или Король воров
Прохоров-Риваль В. В предсмертный час. Доктор

Кровавая рука

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

26-го ноября 1880 года, в шесть часов вечера, перед маленьким домиком в конце улицы Шменвер, в Кламаре собралась толпа народа. Было совершенно темно, шел снег и ветром колебало пламя фонарей, принесенных сюда некоторыми из любопытных. На пороге, кутаясь в шинель, стоял жандарм и никого не впускал.

Говорили вполголоса, как в присутствии покойника. Пришедшим вновь, отвечали коротко, шепотом.

Вдруг дверь открылась, и кто-то спросил:

– Доктор здесь?

В ту же минуту послышался стук плохенького кабриолета, едва поднимавшегося по неровной дороге. Скоро кабриолет остановился перед домом и из экипажа вышел мужчина.

– Господин доктор, господин доктор, вас там спрашивают, – обратились к нему некоторые любознательные из толпы.

– Знаю, друзья мои, – отвечал доктор Гюйон. – Мне сказали об этом, как только я приехал домой.

И отдав вожжи одному из крестьян, старый доктор тяжелыми шагами вошел в дом.

Через узкий коридор он направился в большую квадратную комнату, убранную очень просто. Среди комнаты возвышался стол, а на нем лежал покойник.

У изголовья его стояли трое мужчин озабоченные и задумчивые. Это были местный полицейский комиссар, мировой судья и мэр, господин Симонен.

– Доктор, вас-то мы и ждем, – сказал мэр, подходя к Гюйону и пожимая ему руку.

– Все кончено?

– Да. Этот несчастный умер дня два или три назад, надо официально засвидетельствовать это.

– Самоубийство?

– Вероятно, – сказал полицейский комиссар, который не мог допустить, чтобы убийство совершено было во вверенном ему участке.

– Позвольте взглянуть.

Все четверо подошли к столу. Высокий канделябр, взятый с камина, озарял своими шестью свечами окоченевшее тело, лежавшее перед ними.

Комиссар пальцем показал доктору на широкую рану, зиявшую на шее трупа, за воротом обрызганной кровью рубашки.

Рана эта, очень глубокая, вероятно и стала причиной мгновенной смерти. Покойного раздели и не нашли на теле больше никаких знаков насилия.

– Нашли какое-нибудь орудие убийства, например, нож? – спросил доктор.

Ему показали бритву с черной костяной ручкой. Лезвие было багровым от крови.

Доктор Гюйон наскоро записал следующее:

«Тело хорошо сложено и очень сильно. Приблизительный возраст – шестьдесят лет. На шее рана глубиной в пять сантиметров, шириной в восемь. Смерть случилась дня два или три тому назад. Вероятная причина…».

Доктор в замешательстве провел несколько раз карандашом по длинным прядям своих седых волос.

Убийство, или самоубийство?

И то, и другое предположение можно допустить. Рана расположена с левой стороны шеи, и так как по-видимому покойный обладал большой силой, то можно допустить, что он сам перерезал себе горло.

Но сперва надо узнать, кто этот человек и как он жил.

Гюйон отложил записную книжку и, обращаясь к мэру и к комиссару, стал расспрашивать их об этом.

В ту же минуту жандарм, стороживший у дверей, пришел с объявлением к комиссару, что какой-то господин непременно желает войти в дом.

С этими словами он подал комиссару карточку, на которой красивыми круглыми буквами стояла фамилия:

Г. Бидаш.

II

Полицейский комиссар с досадой пожал плечами и колебался с минуту.

Наконец он сказал:

– Приведите его.

Низенький человек весь в черном, совершенно лысый, но еще совсем молодой, в больших очках, хотя глаза у него были прекрасные, робко вошел и несколько раз поклонился всем присутствующим.

Бидаш второй год уже жил в Кламаре, со своей матерью, ухаживал за своим садом и каждый день ходил в лес собирать травы и растения. Его любили все, кто его знал, находили его очень тактичным и вежливым человеком. Его тонкие, правильные черты привлекали к себе внимание местных молодых девушек, необыкновенно смелых, как это бывает в окрестностях Парижа.

Они делали ему глазки и смеялись, глядя, как он краснеет до корней своих редких волос. А он писал стихи и решался иногда бросить сверток бумаги, перевязанный розовой ленточкой, в корзинку молодой девушки, работавшей летом у дверей его дома.

Его прошлое было известно только мэру и полицейскому комиссару, но они хранили его тайны. Бидаш пять лет служил в полицейской префектуре. В порученных ему делах он проявил редкий ум и смышленость. Но природная робость мешала ему бороться с более смелыми и более удачливыми товарищами. Его услуги получили плохую оценку и наконец, на него был сделан донос. Его нашли не достаточно верным бонапартистом, он впал в немилость и его перевели в провинцию.

Возмущенный такой несправедливость, Бидаш подал в отставку, а так как у матери его была небольшая рента, он поселился в деревне и жил тихо и мирно.

Но в душе он сохранял страсть к своему прежнему ремеслу, и каждый раз как в окрестностях случалось преступление, он робко приходил на место происшествия, тихо расспрашивал и все так же робко высказывал мнение, всегда очень дельное и разумное.

Низко поклонившись лицам, собравшимся вокруг трупа, Бидаш кашлянул и неуверенным тоном сказал:

– Извините, господа, что я осмелился… мой поступок, может быть, нескромный…

– Нисколько, нисколько, милейший господин Бидаш, – отвечал доктор, который знал его, так как лечил его мать несколько недель тому назад и восхищался сыновней преданностью молодого человека. – Это вовсе не нескромность.

Полицейский комиссар встретил нового посетителя гораздо холоднее. Бидашу не раз случалось, с почтительным извинением, указывать на ошибку или небрежность этого чиновника, и вот почему комиссар не любил Бидаша.

Пока частный сыщик осматривал труп, рану и раскрытую бритву, мэр Симонен пересказывал доктору те сведения относительно покойного, которые были ему нужны.

Три месяца назад высокий старик, бодрый и сильный, приехал снять дом в Кламаре. Назвался он Родригом. Он арендовал, это домик в конце деревни, уединенный, примыкавший к лесу и принадлежавший бедным парижским купцам, которые приезжали сюда на лето и были рады сдать его на всю зиму. Родриг никогда не ночевал в этом доме. Он иногда только приезжал сюда днем и оставался часов до шести, при этом никто к нему не приходил.

Гостей он не принимал. А между тем некоторые жители Климара уверяли, что пару или тройку раз видели, как из этого дома выходили посторонние. Он никогда не разговаривал с местными крестьянами. А еще часто с ним видели маленькую черненькую собачку.

Вот и все, что о нем можно было сообщить.

Последние два дня, прохожие, направлявшиеся в лес, слышали стоны в таинственном домике, ставни которого были заколочены наглухо.

Стоны эти наконец привлекли к себя внимание. Дали знать полицейскому комиссару. Тот явился и действительно услышал через дверь едва слышные стоны.

Он послал за мировым судьей и мэром. Дверь взломали, а когда распахнули ставни в комнате, их взорам предстало страшное зрелище.

На полу в луже крови лежал Родриг. Рядом с ним была собака в предсмертной агонии, на её-то стоны и обратили внимание прохожие.

Сообщив эти подробности доктору Гюйону и Бидашу, слушавшему очень внимательно, Симонен указал на труп собачки, которая лежала, вытянув лапы и широко раскрыв глаза.

III

– Теперь наши обязанности закончены, пусть решает правосудие, убийство тут было или самоубийство! – сказал комиссар полиции.

Но хотя полицейский и заявил, что его дело закончено, он спешил уходить, и другие лица, собравшиеся здесь, тоже стояли молча и с сосредоточенным видом перед этой загадочной тайной.

Были у покойного какие-нибудь бумаги? – тихо спросил Бидаш.

– Никаких, – ответил Симонен.

– А деньги?

– Нет, при нем ничего не найдено, но ящик этого письменного стола был выдвинут, – сказал полицейский комиссар, подходя к столу, – мы сосчитали имеющиеся деньги, тридцать семь франков пятьдесят сантимов. Стало быть, трудно предположить, чтобы тут было совершено убийство с целью грабежа. Тем более что покойный, появляясь здесь всего на несколько часов в день, по всей вероятности, не держал здесь большой суммы.

Пока комиссар говорил, Бидаш взял платье умершего, лежавшее на стуле, и ощупал его. Он тихо улыбнулся, но ни слова не возразил против уверенного заявления, высказанного чиновником.

– На мысль о преступлении наводит только смерть собаки, – сказал мировой судья. – Вероятно, убийца покончил с ней, чтобы она не подняла тревогу.

– Можно предположить также, что эта собачка околела от голода, – сказал комиссар, – если хозяин её убит, уж дня три или четыре тому назад.

– Надо узнать, в какой день господин Родриг явился сюда в последний раз.

– Нашли ключ от дома в кармане покойника? – робко спросил Бидаш.

– Нет, а между тем дверь была заперта.

Снова наступило молчание, затем комиссар еще раз повторил, что им здесь уж нечего делать, и тогда все направились к дверям. Бидаш, со свойственной ему услужливостью, взял канделябр.

Дойдя до входной двери, все остановились, вне себя от изумления…

Прямо напротив них, на белой крашенной двери отчетливо виднелся отпечаток окровавленной руки с растопыренными пальцами.

IV

В числе новых домов на улице Оффемон один обращает на себя внимание оригинальной архитектурой. Высокий кирпичный фасад резко выделяет его из других домов. Выстроенный из теплого камня, и представляет точный снимок с высоких голландских построек шестнадцатого века, украшающих Амстердамскую набережную.

В темную снежную ночь 26-го ноября, в одном из окон его нижнего этажа, до самого утра горел огонь.

В большом кресле, у дубового резного камина сидела молодая девушка. Она была очень бледна, а ее черные распущенные волосы, в беспорядке рассыпавшиеся по плечам, еще сильнее оттеняли эту бледность. Ее глаза покраснели от слез, и нервные движения красивых рук, лежавших на ручках кресел, говорило о страшном беспокойстве, мучившем ее.

Времени от времени она вставала и подходила к окну. Она открывала его, не боясь пронизывающего ночного холода, и высунувшись в окно, долго вглядывалась в окружающий мрак, потом, измученная и разбитая, снова возвращалась к своему креслу.

– Порой она открывала дверь и входила в соседнюю комнату, слабо освещенную ночником, склонялась над кроваткой, где спал ребенок лет десяти, с худеньким личиком и длинными белокурыми волосами.

Тогда слезы, которые она храбро сдерживала до тех пор, катились по её бледным щекам.

Наконец часам к пяти утра её терпение истощилось, и она несколько раз нажала кнопку электрического звонка.

Через несколько минут вошла молоденькая горничная.

– Идите сюда, Клара, – сказала ей молодая девушка, разбитым голосом. – Это одиночество убивает меня… Уже третья ночь, Боже мой!.. Но нет, это невозможно… я брежу…

И она стояла, широко раскрыв глаза, как будто страшное видение предстало её взорам.

– Что делать?.. Куда идти?.. – продолжала она, как в лихорадке. – Я уверена, что розыски эти ведутся плохо… у этих людей нет усердия… нет преданности… Я не могу оставаться здесь!..

Она взяла шляпку и дрожащими руками завязала ленты.

– Куда вы, барышня? – печально спросила горничная. – Ведь сейчас ночь.

– Да, правда!.. Но ведь есть же какое-нибудь средство!.. Будь я мужчина!.. – с энергией воскликнула молодая девушка.

Она снова упала в кресло и два часа сидела молча, предаваясь тяжелым мыслям.

Когда рассвело, у дверей раздался звонок.

Она бросилась к окну, задыхаясь от волнения. У подъезда стоял мужчина высокого роста, его плечи и голова были занесены снегом.

– Это он, – вскричала девушка, и без чувств упала на руки своей горничной.

Но ее ожидало жестокое разочарование. Дверь открылась и вошел господин Мерантье, старый друг её отца.

Она тяжело вздохнула и закрыла лицо руками.

– Бедное дитя! Дитя мое! – сказал старик, ласково подходя к ней. – Я узнал страшную новость. Но не отчаивайтесь. Может быть, не все погибло. Когда ваш отец ушел отсюда?

– Три дня назад, – ответила она едва слышно.

– Вы послали описание его примет в префектуру, в газеты?

– Да, всюду!..

– Бедная моя Жанна!.. И ничто не может навести вас на след?.. В котором, часу он вышел из дому?

– В три часа. Он ушел пешком.

Потом, с видимым усилием, она продолжала:

– Последнее время он был какой-то странный. Он, обыкновенно такой веселый, такой добрый, казался печальным и озабоченным! Теперь я припоминаю. Он так странно глядел на меня и на Жоржа.

– Бедняжка Жорж ничего еще не знает?

– Нет, ничего… Такой удар может убить его. Он слабый, болезненный ребенок… Слушайте!..

Снова раздался звонок. Жанна, бледная и встревоженная, снова бросилась к окну. Но это был кто-то посторонний, какой-то поставщик. Уже двадцатый раз в течение этого утра она испытывала тоже разочарование, удар в сердце, разрывавший ей душу.

Мерантье уехал. Она снова осталась одна с прислугой, которую отправляла каждую минуту в разные стороны, а потом томилась в безмолвном ожидании.

Жорж встал. Своей тихой, неровной походкой он подошел к ней и с улыбкой поцеловал ее. Она отвернулась, чтобы скрыть слезы, блеснувшие на глазах.

Наконец в полдень она не выдержала, вышла из дому и, подозвав первый попавшийся фиакр, села в его.

Извозчику, наклонившемуся к ней, чтобы спросить, куда ехать, она отрывисто сказала:

– В морг!

Дорога предстояла дальняя. Глубокий снег мешал быстро двигаться. Жанна задумалась. Теперь глаза её были сухими, и странная решимость отражалась во взгляде. Порой неясные мысли пробегали в ее отяжелевшей голове. Как во сне она припоминала свое прошлое. Женщина плохо помнила свою мать, женщину слабую и болезненную, почти не выходившую из своей комнаты и умершую при появлении на свет маленького Жоржа.

V

В воспоминаниях о далеком детстве она видела доброе, улыбающееся лицо отца, склонившееся над ней. Также припоминала, как он ухаживал за ней, когда она в раннем детстве перенесла опасную болезнь, едва не стоившую ей жизни.

В отце была вся её жизнь, все её счастье, точно также как она была гордостью и утешением этого славного человека.

Она припоминала, как он был добр к ней, как ласково и великодушно исполнял все её прихоти. Каждое утро, перед тем как отправиться в банкирскую контору, в улицу Шоссе де Антен, он катался с дочерью по Булонскому лесу. Вечером вывозил ее в свет и радовался, глядя, как она хороша и как все восхищаются ею.

И вот, вспоминая эти светские праздники, где она была царицей, женщина мысленно увидела образ другого человека, тоже занимавшего большое место в её сердце, – образ жениха, которого она выбрала добровольно и нежно полюбила.

Отчего он не с ней в эту ужасную минуту? Он был накануне и делил с ней её скорбь. Она знала его пару лет.

Рауль де Вивероль принадлежал к одному из самых древних родов южной Франции. Он отличился во время войны, и однажды вечером, когда он очень просто и очень искренно рассказывал о своем безумном и смелом предприятии, затеянном с тремя молодыми людьми, против прусского пикета, который они захватили в плен, она почувствовала восхищение перед таким геройством.

Затем восхищение это перешло в любовь. Он был беден. Но что за беда! У неё хватит богатства на двоих. И она отдала ему руку в порыве своей пылкой, восторженной натуры.

Отец, которому она рассказала о своей любви, одобрил её выбор, и скоро должна была состояться свадьба.

Тем временем карета повернула на мост Аршевеше.

Вдруг Жанна вздрогнула, как бы пробудившись от сна, и высунулась из дверцы, потом снова откинулась вглубь экипажа, бледная, задыхающаяся.

В порыве горя и беспокойства она вдруг приняла решение. Пока было еще далеко, она как-то и не думала об ужасном поступке, на который отважилась.

Теперь, в нескольких шагах от мрачного здания, ею вдруг овладел сильнейший страх, и она откинулась в карету, как бы желая заменить быстроту езды. Но энергичная натура её скоро одержала верх над этой слабостью. Томительное любопытство овладело ею. Узнает ли она что-нибудь об этом внезапном исчезновении?

Фиакр остановился и она медленно вышла. Любопытные, собравшиеся перед дверью морга, с удивлением глядели на молодую, блестящую красавицу, которая одна приехала в такое место.

Она опустила голову, боясь взглянуть на эти ужасные фотографические снимки и на мрачные одежды, висевшие в глубине зала.

Полицейский показал ей, где размещается контора, и она прошла в дверь налево.

Старый чиновник, сидевший за грудой зеленых папок, красивым, четким почерком писал какой-то мрачный рапорт. Жанна села, готовая лишиться чувств, а старый чиновник бесстрастно поднял свое бледное лицо и спросил, что ей нужно.

В нескольких словах, прерывающимся голосом она объяснила ему цель своего прихода.

– Как, вы говорите, звали эту особу?

– Господин Дезире Ласода, парижский банкир.

– Его возраст?

– Шестьдесят лет. Длинные седые волосы, высокого роста.

– Особые приметы?

– Никаких… Ах, да! У моего бедного отца был шрам на лбу, над левым глазом.

– И он исчез?

– Он вышел из дому в воскресенье, 23-го ноября, в три часа пополудни. С тех пор мы его не видели.

Чиновник заглянул в какие-то бумаги, и через несколько минут, показавшихся несчастной девушке целым веком, сказал:

– У нас ничего нет… никого, кто бы подходил к вашему описанию. Разве только в числе тел, доставленных сегодня и еще не выставленных…

Он взял другую бумагу, прочел ее и едва заметное движение невольно вырвалось у него.

– Сударь, ради Бога, говорите! – вскричала Жанна. – Вы видите, я умираю!

– Успокойтесь, мадемуазель, прошу вас, быть может, это и не вполне подходит к описанным вами приметам. Сюда принесли сейчас тело старика лет шестидесяти, найденное в уединенном домике Кламара. Покойный известен был там под именем Родрига. Вы видите, тут нет ничего общего, но вот что привлекло мое внимание. Тут написано, что покойному лет шестьдесят, у него длинные седые волосы и шрам на лбу.

– Это он… несомненно… он… мой бедный отец!.. Где он? Покажите мне, я хочу его видеть!

Хотя старый чиновник за тридцать лет своей службы привык к таким сценам, однако отчаяние молодой девушки тронуло его.

– Позвольте, мадемуазель, – сказал он, – такое зрелище… Пришлите лучше кого-нибудь из родных… или друзей…

– Повторяю вам, я хочу его видеть… Разве вы не понимаете, что эта неуверенность убивает меня? А вы говорите, чтобы я ждала!..

Старик снова попытался отговорить Жанну от её намерения. Но ему пришлось уступить, в виду непреклонной воли молодой девушки.

– Ну, пойдемте! – сказал он, с состраданием покачав головой.

VI

Чиновник открыл низенькую дверь и узким коридором провел Жанну в довольно большой зал, с холодными гладкими стенами.

Три или четыре служителя, засучив рукава и подвязав клеенчатые передники, мыли в каменных лоханках грязную одежду, все покрытые кровью и грязью.

Некоторые детали этой одежды были развешаны на железных вешалках, вдоль стен.

– Сперва посмотрите, мадемуазель, не узнаете ли вы вещи… Если да, то напрасно было бы…

Жанна отчаянно вскрикнула и упала бы на влажный пол, если бы ее не поддержал служитель, лысый и в очках, очутившийся рядом с ней в эту минуту.

Она узнала черный сюртук и клетчатые панталоны отца, а также палку с золотым набалдашником, которую она же и подарила ему несколько недель тому назад.

– Вернемся, прошу вас, – сказал чиновник, показывая на дверь конторы, – и вы сообщите мне все необходимые сведения.

Но Жанна, казалось, и не слышала его. Она сделала два шага, отстранила человека, который ее поддерживал, и глухим голосом прохрипела:

– Я хочу его видеть. Я хочу его видеть!

Напрасно служители морга возражали, напрасно отговаривали, она упорно стояла на своем. Непременно хотела видеть своего несчастного отца

Чиновник открыл другую дверь и провел ее в комнату, не такую большую и освещавшуюся сверху. Сюда приносили тела и здесь их раздевали, прежде чем выставить в главном зале. Посреди этой комнаты, на плитах, стоял своего рода большой, длинный ящик, с закругленной в виде купола крышкой.

Чиновник медленно приподнял крышку. Жанна подошла и наклонила свое страшно побледневшее личико. Лысый служитель вошел вслед за ней и внимательно смотрел на нее из-за очков.

Увидав окоченевшее тело отца, прикрытое белой простыней, Жанна страшно вскрикнула и упала. У нее случился сильнейший нервный припадок. Она ломала руки, рыдала, и душу раздражающим голосом кричала:

– Папа! Бедный папочка!

Хотели оторвать ее от этого ужасного зрелища, но она вырывалась и не сводила глаз с этого мрачного ящика, содержащего в себе все, что было для нее самого дорогого в мире.

Ее увели в контору. Когда она немного успокоилась, чиновник сел за стол, и с холодным спокойствием старого бюрократа стал спрашивать её адрес и в котором часу она желает, чтобы привезли к ней тело, когда здесь будет покончено с необходимыми формальностями.

Затем он вежливо поклонился ей, проводив ее до дверей, снова принялся все тем же красивым, четким почерком заканчивать начатый рапорт.

Возвращаясь домой, Жанна была как убитая. Она не чувствовала ничего, кроме непосильной усталости и полнейшего оцепенения. Она не могла связать двух мыслей и была подавлена горем, воспоминаниями о тех ужасных вещах, которые видела сейчас.

Выходя из кареты, она объявила слугам, что их несчастного господина нашли!

А ей доложили, что в гостиной ее ждут госпожа Вивероль с сыном.

VII

Госпожа де Вивероль, урожденная де Латур-Лозен, была высокого роста и казалась настоящей аристократкой, со своим длинным лицом, окаймленным густыми белокурыми локонами, и со своей близорукостью, придававшей ей холодный и надменный вид. Она обожала Рауля, своего единственного сына, последнего представителя благородной семьи Виверолей. Правда, у неё был и другой сын, но она никогда не говорила о нем и его считали умершим. Он исчез внезапно, лет пять тому назад, почти разорив родителей, которые принесли немало жертв, чтобы спасти свое имя от бесчестия.

– Ну, что, мое бедное дитя? – сказала госпожа де Вивероль, медленно вставая с царственным видом.

– Жанна, Жанна, вы узнали что-нибудь? – торопливо затараторил Рауль, подходя к молодой девушке.

– Мой отец умер, я сейчас его видела… его убили.

– Убили! Как! Вы его видели, у вас хватило смелости! Почему вы не попросили моего отца поехать с вами?

– Я совсем потеряла голову… Я обезумела от беспокойства.

– Я тоже постоянно думала, – сказала госпожа де Вивероль, – что исчезновение господина Ласеда не могло быть вызвано отчаянием. Он был счастлив, не правда ли, дитя мое, и дела его шли хорошо?

Жанна ничего не видела, не слышала. Она не отнимала руки у своего жениха, который нежно сжимал эту руку и от времени до времени целовал ее.

Дверь открылась и вошел лакей.

– Господин Равено желает говорить с госпожой, – доложил он.

– Мы никого не принимаем. Всем отказывайте, – сказала госпожа де Вивероль, которая распоряжалась, как у себя дома.

– Господин Равено кассир моего отца, сударыня, – сказала Жанна, – кроме того он наш старый друг. Я хочу видеть его.

Она сделала знак слуге, и через несколько минут вошел господин Равено.

– Простите, что я вас беспокою, добрейшая мадемуазель Жанна, – сказал он, взяв обе руки молодой девушки.

Потом, не выдержав более, он разрыдался и прошептал:

– Это ужасно! Просто ужасно!

Когда прошел этот первый эмоциональный взрыв, старый кассир вытер глаза и, стараясь придать твердость своему голосу, сказал:

– Я пришел… вот почему… Завтра нам предстоит сделать серьезный платеж, и ваш бедный отец должен был принести мне сегодня большую сумму, вероятно, она у него в сундуке.

– Ну, так как вы знаете дорогу, господин Равено. Пройдите в кабинет моего отца. У вас, кажется, есть ключи от кассы, и вы знаете, как открыть секретный замок.

– Да, мадемуазель. Ваш отец всегда оказывал мне полнейшее доверие.

И низко поклонившись госпоже де Вивероль и Раулю, он открыл дверь в кабинет господина Ласеда и исчез.

Молчание воцарилось в зале. Госпожа де Вивероль высказала несколько сентенций и общих мест. Но сын взглядом попросил, ее пощадить скорбь Жанны.

Через несколько минут Равено вернулся и сказал:

– Извините меня, что я опять надоедаю вам, мадемуазель, но я хотел бы знать, нет ли у вас ключа от письменного стола господина Ласеда.

– Нет… папа носил все ключи с собой… они, вероятно…

Она не договорила и залилась слезами.

– Так я попрошу у вас позволения послать за слесарем. Мне хотелось бы отыскать кое-что в письменном столе.

Может быть, я найду там книжку чеков или подписанный чек.

После минутного колебания он добавил, понизив голос:

– Сундук пуст.

Жанна, казалось, не слышала этих слов.

– Делайте все, что хотите, мой милый господин Равено, – сказала она печально.

Но госпожа де Вивероль подняла голову, услыхав последние слова кассира, и бросила на сына выразительный взгляд, которого тот, казалось, не заметил.

– Вы измучены, мое бедное дитя, – сказала она, вставая. – Мы оставим вас.

– Я попрошу вас, сударыня, оказать мне услугу.

– Все, что мы можем для вас сделать в такую минуту!.. – порывисто выпалил Рауль де Вивероль.

– Благодарю, – сказала Жанна, протягивая руку своему жениху. – Дело идет о моем брате, о бедняге Жорже. Мне бы не хотелось, чтобы он появлялся здесь в эти печальные дни. Он еще не знает об этом ужасном несчастье. Если бы вы были так добры, сударыня, и взяли его к себе, пока я не подготовлю его к этому удару.

– Конечно, мы с удовольствием возьмем его… такой тихий мальчик, такой благовоспитанный…

Жанна позвонила и велела Кларе привести Жоржа.

В то же время она торопливо вытерла глаза и повернулась спиной к окнам, чтобы ребенок не заметил её слез.

Через несколько минут в зал вошел Жорж.

Его бледное личико, окаймленное длинными белокурыми волосами, выглядело печальным и болезненным. Слабое сложение, печальное наследство «оставленное ему матерью», постоянно тяготило Жанну и она окружала ребенка, самым нежным уходом…

Он был удивительно чуток и впечатлителен, боготворил отца и Жанну.

Увидев сестру, он подбежал к ней, страстно обнял ее, а потом спросил:

– Ну, что папа?

Жанна закрыла глаза, чтобы сдержать слезы, готовые брызнуть из её глаз. Чтобы объяснить Жоржу отсутствие господина Ласеда, ему сказали, что отец болен.

– Ему пока не стало лучше, – отвечала она спокойным голосом, удивительно владея собой. – Доктор прописал ему полное спокойствие… Малейший шум может повредить ему. А я не могу запретить тебе играть, мой бедненький Жорж, и потому я на несколько дней поручу тебя госпоже де Вивероль, которая возьмет тебя с собой.

Мальчик прижался к сестре, испуганный величественным видом, белокурыми локонами и лорнеткой госпожи де Вивероль.

Тогда к нему подошел Рауль, наобещал ему всевозможных удовольствий и развлечений, а Жанна добавила, что будет навещать его каждый день.

Ребенок согласился уехать из родительского дома, но заставил сестру повторить обещание, что она ни одного дня не пропустит, чтобы не навестить его.

– Будьте уверенны, – сказал Рауль горячо пожимая руки Жанны, – мы позаботимся о нем. И прошу вас, если вам будут нужны я или мой отец, пришлите за нами сейчас же… положитесь на нашу преданность… на мою любовь, – добавил он, понизив голос.

– Благодарю вас, Рауль, – сказала она серьезным тоном. – Я знаю, что могу положиться на вас.

Через несколько минут она осталась одна в своем осиротевшем доме.

VIII

Ее печальные размышления были прерваны тихим звонком у подъезда.

Она встала, желая сказать прислуге, что никого не примет, решительно никого, но на лестнице она встретилась с лакеем, который нес ей карточку.

– Меня дома нет, я никого не принимаю, – сказала она, возвращая карточку, на которой прочла незнакомое ей имя: «Господин Бидаш».

Она вернулась в гостиную. Но слуга пришел снова и доложил, что этот господин настаивает на встрече. Он уверяет, что видел ее сегодня утром…

Жанна вздрогнула и в одно мгновение перед ее глазами пронеслись все страшные впечатления этого утра.

Она подумала, что может быть это чиновник, встретившийся ей в морге, и что вероятно он пришел сообщить ей что-нибудь очень важное. Она приказала привести его.

Но каково же было её удивление, когда вместо старика, говорившего с ней утром, она увидела молодого человека, который, поклонился ей чересчур низко и в замешательстве гладил рукавом свою шляпу.

Она припоминала, однако, что видела уж это умное лицо, эти светлые волосы и живой взгляд, прикрытый очками. Но не знала только, где она его видела.

– Вы назовете меня очень смелым, мадемуазель, – робко начал Бидаш, – за то, что я осмелился явиться к вам в такую минуту. Извините меня… не смею вам сказать, как сильно я взволнован вашим несчастьем.

– Садитесь, пожалуйста, сударь, – сказана Жанна, нетерпеливо комкая в руках носовой платок. – Если вы желаете поговорить со мной, то поторопитесь, прошу вас. Но прежде всего, скажите мне, кто вы?

– Вы меня не узнали. Сегодня утром я был в другом костюме. На мне была синяя блуза и клеенчатый передник.

– А, – воскликнула Жанна, вздрогнув. – Тот человек, который стоял там рядом со мной, который поддерживал меня, это были…

– Это был я… да, мадемуазель. Но, добавил он, чтобы рассеять ужас, отразившийся на лице молодой девушки, – я не тот, о ком вы думаете… Этот костюм я надел в первый раз. И сейчас расскажу вам, зачем я это сделал.

– Но кто же вы, сударь?

Бидаш колебался и с минуту вертел в руках свою шляпу. Наконец он решился открыть Жанне свою прежнюю профессию и страсть, которую он сохранил к этому ремеслу. А в заключение сообщил ей, что присутствовал накануне в Кламаре при первоначальном осмотре тела её несчастного отца.

– Вы были там! – вскричала Жанна. – Сударь, говорите пожалуйста, расскажите все, что вы знаете.

– Пока ничего, мадемуазель, но я надеюсь открыть что-нибудь и для этого-то пришел сейчас к вам. Я не сомневаюсь, что правосудие разъяснит тайну этого убийства. Но в таком щекотливом деле, я полагаю, не мешает использовать все возможности. Я предлагаю вам, мадмуазель, мою полнейшую преданность и мой опыт, приобретенный в таких делах. Я пришел просить вас, чтобы вы дали согласие на мои попытки распутать дело.

– Сударь, я вам очень благодарна! – сказала Жанна, – мой отец должен быть отомщен, и я благословлю любого, кто поможет мне в этом справедливом деле. Спрашиваете, прошу вас, и я сообщу вам все подробности, которые могут вам пригодиться.

IX

Разговор был прерван двумя ударами в дверь.

Это пришел господин Равено в сопровождении слесаря.

– Я велю открыть письменный стол вашего батюшки, – сказал кассир, поклонившись молодой девушке. – Поверьте, дорогая мадмуазель Жанна, что мне очень больно тревожить вас в такую минуту, но дело слишком важное… Я даже попрошу вас присутствовать при этом, если это не будет для вас особенно тяжело…

– Я теперь глава семейства, добрейший господин Равено, – сказала Жанна, – и должна запастись храбростью. Пойдемте.

Они прошли в соседнюю комнату, в кабинет господина Ласеда. Жанна сделала знак Бидашу, что и он может войти.

Стол открыли, и Равено быстро перебрал бумаги, хранившиеся там. По мере того как он читал, на лице его отражалось волнение, пальцы нервно сжимали бумаги, капли пота выступали на лбу.

– Ничего… ничего, – сказал он наконец. – Сундук пуст, в столе нет денег… а чековая книжка пропала… Что бы это могло значить? Господи Боже!.. Ваш батюшка должен был привезти нам сегодня пятьсот тысяч франков для совершения завтрашних платежей… Как вы думаете, может быть деньги спрятаны где-нибудь в другом месте?

– Вряд ли.

– Однако нам необходима завтра эта сумма. А то скажут… О! Боже!..

Кассир прикрыл глаза рукой, как бы отгоняя страшную мысль.

– Скажут?.. – с волнением повторила она.

– Ну вы понимаете… Господин Ласеда исчезает накануне больших платежей… Могут предположить, что он хотел сбежать… даже ценой жизни?

– Мой отец… мой отец, обесчещен! – вскричала Жанна. – Этого не может быть… нет, нет… Ищите везде, господин Равено… Вы должны найти эти деньги… Мой отец был очень богат… он вел честную жизнь, трудолюбивую…

– Не посмотреть ли нам в спальне…

– Да, да, идите, везде ищите… О! Боже мой! Боже мой!.. Еще это несчастье!.. Извините, если я не пойду с вами… у меня нет сил… я плохо себя чувствую…

Она упала в кресло и бессильно склонила свою прелестную головку.

Когда Равено и слесарь ушли, Бидаш подошел к ней и тихо сказал:

– Успокойтесь, мадмуазель, я могу вас уверить, что господин Ласеда не сам лишил себя жизни… Его убили!

– Теперь это надо доказать! Вы видите, памяти моего отца грозит бесчестие…

Бидаш, забыв свою робость, рассказал Жанне все, что он видел накануне в маленьком домике в Кламаре. Он сказал о кровавых следах руки на входной двери.

– Да, вашего отца убили, – повторил он, – и убили с тем, чтобы обокрасть, несмотря на тридцать семь с половиной франков, которые полицейский комиссар с такой гордостью нашел в ящике. Все карманы его платья были вывернуты, как я сам убедился, потому что в каждом нашел следы этой покрытой кровью руки. Я не знаю, кто убийца, но уверяю вас, мадмуазель, я найду его… У меня уж есть некоторые подсказки…

– Подсказки? Какие? Какие?..

– Вашего отца убил старый моряк. Бритва, которой он совершил преступление, обмотана несколько раз шнурком, чтобы она не закрывалась, и узел на этом шнурке, очевидно, завязан моряком. Кроме того, он левша, так как кровавая рука, совершившая преступление и обшарившая платье убитого, та рука, следы которой остались на дверях… левая! Теперь, мадмуазель, мне надо бы узнать некоторые подробности о прошлом вашего отца, о его жизни… Но может быть, вы предпочитаете отложить этот разговор до завтра или до другого дня?

– Нет, сударь, надо торопиться, у меня хватит сил ответить на ваши вопросы. Сегодня утром вы видели меня слабой и измученной, но это потому, что испытание было уж слишком ужасным!

– Чтобы решиться на такое, надо много мужества, мадмуазель.

– Да, я сильная, а теперь еще больше, чем когда-либо я чувствую, что мне нужна сила.

Только она успела произнести эти слова, дверь кабинета открылась и вошел Равено. Жанне не надо было ничего расспрашивать, так как на его лице она прочла дурную весть.

– Ничего, ничего не нашел! – сказал старый кассир. – Завтра утром я пойду во французский банк. Может быть, ваш отец там хранил свои деньги.

Простившись с Жанной и спускаясь с лестницы, старик с отчаянием шептал:

– Боже мой! Боже мой! Да ведь это разорение! Это разорение!

– Вы просили меня сообщить какие-нибудь сведения о моем отце, – сказала Жанна после ухода кассира, – слушайте. Это был человек энергичный, решительный, и жизнь его, в особенности, когда он был молод, была полна всевозможных приключений. Его родители были бедные люди. Двадцати лет он уехал в Америку попытать счастья. Сперва он поселился в Нью-Йорке, затем отправился в Калифорнию, и прожил там несколько лет. Наконец, в тридцать лет, кажется, он уехал в Буэнос-Айрес, где пробыл два года и очень удачно спекулировал на покупке земель. Затем вернулся в Париж, женился и вскоре открыл банкирскую контору, дела которой он вел очень усердно до последнего времени, когда это ужасное событие…

Она не договорила и прижала платок к глазам, в которых стояли крупные слезы.

– И вы никого не знаете, кто бы был зол на него?

– Никого. Мой отец был воплощенная доброта. Его сердце и кошелек всегда были открыты для всех несчастных.

– Эти путешествия… эти беспрестанные переезды… – сказал Бидаш, как бы рассуждая сам с собой, – неудивительно, что в этом преступлении видна рука моряка… Но как его найти?..

После минутного молчания он продолжал:

– Мы должны заняться также тем обстоятельством, о котором говорил сейчас кассир вашего батюшки: исчезновением бумаг и денег из сундука. Вы мне позволите, мадмуазель, осмотреть этот сундук?

Жанна утвердительно кивнула головой. Бидаш встал и завернул занавеску у окна, чтобы осветить ту часть комнаты, где стоял сундук. Подойдя к нему, он не мог скрыть своего изумления и, быстро опустившись на колени, наклонился к замку и провел по нему рукой.

– Вы нашли что-нибудь? – спросила Жанна, подбегая к нему.

Бидаш встал, его лицо казалось озабоченным.

– Странно, – прошептал он вполголоса.

Потом, обратившись к Жанне, он добавил с твердостью и энергией:

– Мадмуазель, кто-то входил в кабинет вашего отца и пробовал взломать этот сундук.

– Что вы говорите? – вскричала Жанна, сильно взволнованная, – этого не могло быть!

– Тут на железе есть очевидные царапины, сделанные отмычкой. Вы уверены в своей прислуге?

– Совершенно уверена… они живут у нас более пятнадцати лет и мы никогда не имели повода сомневаться в их преданности.

– Вы мне позволите допросить их?

– Извольте. Но прошу вас, чтобы в ваших вопросах они не увидели и тени подозрения.

– Будьте спокойны, мадмуазель!

Жанна позвонила и вошел лакей Франсуа.

– Пойдите сюда, друг мой, – сказал ему Бидаш. – Я знаю, что вы любили своего господина, что вы были ему совершенно преданы, и я не сомневаюсь, что вы всеми силами постараетесь помочь тем, кто хочет отомстить за него и отыскать его убийцу!

– Да, сударь! – горячо подтвердил лакей.

Это был сильный, крепкий человек лет сорока, с честным, открытым лицом. Хотя сейчас, он казался смущенным и глаза его покраснели.

– Ну, так вот я имею основание предполагать, что кто-то входил сюда, с преступным намерением, не могу только определить, когда именно.

– Сюда?.. Сударь, этого не могло быть!

– На свете все возможно, мой друг, – холодно заметил Бидаш.

Но слуга отрицательно качал головой, и Жанна тоже думала, что Бидаш напал на ложный след.

– Ну, постарайтесь-ка припомнить хорошенько… Вы никогда не слышали ночью какого-нибудь необычайного шума!

– Никогда, сударь! К тому же тут на ковре спал Том, маленькая собачка хозяина. Он непременно поднял бы тревогу.

– Это очень важная информация… стало быть, сюда входили только днем.

На лице лакея виднелось сомнение, которого он, из чувства почтительности, не мог выразить яснее.

– Вам это кажется невероятным?

– Да это совершенно невозможно, сударь! – воскликнула Жанна. – Как же вы хотите?..

– Погодите, – продолжал Бидаш своим спокойным тоном, – я точнее сформулирую свой вопрос, и затем больше не буду вас беспокоить, мой друг. Не впускали ли вы, или кто-то из прислуги, кого-нибудь, кого вы не знаете, и кто входил в кабинет вашего господина и оставался тут некоторое время совершенно один?

– Не помню, – сказал Франсуа, подумав с минуту.

– Наверное?

– Да. Единственный, кто входил сюда без господина, недели две назад, был чиновник из банка, которого господин Равено присылал сюда за какими-то бумагами.

– Как его фамилия?

– Не знаю. Он сказал мне только, что служит у господина, я его и впустил, конечно.

X

– Он долго оставался один здесь в кабинете?

– С час, я думаю.

– Вы его узнаете, если вам его покажут?

– Конечно, сударь. У него лицо было загорелое, точно бронзовое, и довольно большие бакенбарды… Если бы он не сказал мне, что он чиновник, я бы скорее принял его за моряка.

Жанна вздрогнула, а господин Бидаш скромно опустил голову, бросив сперва проницательный взгляд на молодую девушку.

Когда лакей ушел, Жанна подошла к Бидашу и, взяв его за руку, сказала ему:

– Сударь, как я вам благодарна за участие!.. Если бы вы знали, каким утешением в моей скорби служит для меня мысль, что я могу рассчитывать на вашу преданность, что мне помогает такой сообразительный и умный человек!..

Бидаш покраснел, сконфузился, пробормотал что-то и мгновенно превратился в того робкого человека, каким был всегда.

– Боже мой, мадмуазель, – сказал он, отдернув руку, которая вся пылала от пожатия молодой девушки, – вы меня конфузите… Я не стою… может быть, некоторая опытность… не больше… и любовь к делу… Но мне уж пора идти… Я вернусь в Кламар… Там надо собрать некоторую информацию.

Он направился к двери, потом вернулся и сказал:

– Я еще не объяснил вам, почему вы видели меня там сегодня утром. Когда человек совершил преступление, он очень часто приходит побродить вокруг своей жертвы и старается проникнуть туда, где лежит тело. Я давно знаю секретаря в морге и просил позволения побыть там, чтобы взглянуть на посетителей и любопытных, которые будут приходить. Но когда узнал, что несчастный покойник идентифицирован, мне уж нечего там делать. Теперь я направлю свои поиски в другую сторону. Я зайду к вам, мадмуазель, через пять или шесть дней. Если бы вы пожелаете сообщить мне что-нибудь новое, адрес мой вы знаете: Бидашу, в Кламар.

И уклоняясь от изъявлений благодарности Жанны, Бидаш низко поклонился молодой девушке и вышел.

XI

Каждое утро, без пяти минут девять, в любую погоду, в праздники и в будни. Равено поворачивал за угол улицы Виктуар, покупал двухкопеечную плюшку у булочника на углу улицы Шоссе де Антен и ровно в девять часов вешал свою шляпу на вешалку в конторе.

Но в тот день, в первый раз в жизни, он опоздал и только в десять часов уселся на свое зеленое клеенчатое кресло.

– Меня никто не спрашивал? – с беспокойством обратился он к окружавшим его конторщикам.

– Никто, сударь, – отвечал один из них.

Равено вытер платком лоб, на котором выступили капли пота, хотя стояла очень холодная погода, потом сел за конторку и, по-видимому, углубился в какие-то расчеты.

В сущности, бедному кассиру вовсе не было никакого дела до сложения и вычитания. Цифры плясали перед его глазами, как соломинки при сильном ветре.

Он только что был в государственном банке. Там ему сообщили, что неделю назад господин Ласеда внес на текущий счет миллион двести тысяч франков. А еще прежних вкладов на его имя значилось тогда около двух с половиной миллионов.

Но вот, спустя несколько дней, явился какой-то господин с двумя чеками, подписанными именем господина Ласеда, один на полмиллиона, другой на два с половиной. Чеки эти предъявлены были кассиру, и он опознал подпись господина Ласеда.

Странная таинственность, окружавшая это дело, мучила бедного Равено. Как объяснить получение таких больших сумм, другим человеком, с помощью чеков, подписанных самим Ласеда! Может он хотел перед смертью отдать все свое богатство посторонним людям? Как согласовать это странное решение с его любовью к детям?

Равено отлично знал, что никому из служащих в конторе не давали подобного поручения. Кто же от имени Ласеда мог заявиться в Государственный Банк?

Размышления эти были прерваны негромким ударом в стекло форточки, у которой сидел старый кассир.

Он вздрогнул и прошептал:

– Неужели это он?

Дрожащей рукой он открыл окошечко.

Перед ним со смиренным видом стоял низенький старичок в синих очках и с седыми всклокоченными волосами.

Равено вспомнил, что видел этого самого господина утром в Государственном Банке. Он стоял рядом с ним и ждал своей очереди, пока старый кассир получал информацию о вкладах господина Ласеда.

– Простите, что беспокою вас, сударь, – сказал скромный старичок. – Я принадлежу к Сенекой префектуре и мне поручено составить список. Я бы хотел знать имена и адреса всех служащих в вашей конторе.

С этими словами он достал из кармана длинную тетрадку в синей обложке.

Так как было довольно темно по ту сторону перегородки, то Равено пригласил старичка зайти в конторку. Он усадил его за свой стол и сообщил ему необходимые сведения.

– Все эти господа находятся здесь, неправда ли? – спросил чиновник префектуры, закончив писать.

– Да, сударь, все здесь.

– Благодарю вас, сударь.

Низенький старичок удалился с низким поклоном и прежде чем запереть дверь, еще раз своими бегающими глазками осмотрел всех служащих, работающих в конторе.

Выйдя на площадку, Бидаш снял парик, тщательно сложил его и спрятал в карман, вместе с синими очками.

«Нет, не здесь надо искать, – подумал он. – Я так и знал. Мы имеем дело с очень ловким мошенником».

На довольно темной лестнице, он встретился с человеком высокого роста, поднимавшимся очень быстро в контору.

Он извинился и отступил к стене, чтобы пропустить его.

Человек этот очень развязно вошел в переднюю, примыкавшую к конторе, и тросточкой постучал в окно кассиру.

Это был высокий мужчина, лет тридцати, широкоплечий, с выражением отваги и энергии на свежем лице.

Равено приподнял стекло. Увидев перед собой этого молодого человека, он побледнел и его руки, опиравшиеся на конторку, затряслись.

ХII

– Сударь, – сказал молодой человек звучным голосом и с легким иностранным акцентом, – меня зовут Патрик О’Кедди. Недели две тому назад я внес сюда полмиллиона франков, которые желаю получить обратно. Я писал вам об этом, значит, вы могли подготовить деньги.

– Конечно, сударь, – пробормотал несчастный старик, который чувствовал, что у него голова идет кругом.

Он подошел к кассе и машинально стал отпирать потайной замок, потом, понимая, что уже нельзя больше отступать перед ужасным признанием, он вернулся к окошку и попросил посетителя пройти в соседнюю комнату, служившую кабинетом Ласеда, когда он бывал в конторе.

– Сударь, – сказал кассир, подавая стул молодому человеку, – прежде всего я должен сообщить вам печальную весть: господин Ласеда, мой добрейший патрон, умер.

– Умер! А я видел его таким веселым и здоровым две недели назад, – с удивлением воскликнул О’Кедди, – но как случилось это несчастье?

– Полагают, что господин Ласеда убит, – сказал кассир, понижая голос.

– Убит!.. Боже мой! Это ужасно!

После минутного молчания, молодой ирландец, человек положительный, продолжал:

– Это печальное происшествие, но не думаю, чтобы оно могло повлиять на дела банка, и эта выплата…

– Конечно, сударь, вы правы, – сказал несчастный кассир, который сидел как на углях и старался отстранить ту минуту, когда придется сказать правду.

– Я встретился с господином Ласеда недели три тому назад, – продолжал Патрик О’Кедди, – мы возобновили знакомство в ресторане, я сообщил ему, что я в Париже проездом. Я рассчитывал прожить здесь с месяц, чтобы подготовиться к поездке в Сенегал, где меня ждут. Так как у меня была с собой большая сумма денег, полученных в то самое утро по одному делу, то он предложил мне отдать ему эти деньги на сохранение. Я тотчас же отдал ему почти всю сумму. А теперь, собираясь в далекую поездку, может быть опасную, я хочу забрать свой капитал и большую часть его передать моему поверенному в Лондоне. Вот почему я написал вам сегодня утром.

– Вы понимаете, – сказал Равено, – при таких обстоятельствах, как сейчас, есть некоторое затруднение…

– Если угодно, я зайду завтра? – продолжал молодой человек. – Но дольше я не могу ждать. Я непременно должен выслать эти деньги… Для меня это очень важно…

– Завтра… завтра… – повторил несчастный.

Потом, собрав всю свою храбрость, он сказал:

– Сударь, лучше сообщить вам все как есть. Довольно трудно будет решить дела господина Ласеда, хотя при жизни его дела эти были совершенно ясными и прозрачными… Пассив доходит до весьма значительной суммы… Актив же мы еще не смогли определить.

– Да ведь это разорение! – вскричал ирландец, вставая. – Знаете ли вы, сударь, что эта сумма имеет для меня громадное значение! И вы говорите, что она может пропасть?

– Этого я не говорю, – прошептал бедный кассир, испуганный угрожающим жестом Патрика О’Кедди.

– Какой я безумец, что доверился чести и добросовестности этого человека! Он был разорен, когда предложил мне отдать ему деньги на сохранение, и пытался спастись с помощью этих денег. Богатство, которое я ему доверил, он проиграл в карты или на бирже, а затем в минуту отчаяния пустил себе пулю в лоб.

– Сударь, не говорите этого, не говорите этого, умоляю вас, – вскричал кассир, с мольбой складывая руки.

Он был жертвой какого-то непонятного несчастья, какого-то злого рока!

– Да, да, это легко сказать… А между тем это все равно, что меня обокрали… и вы не знаете… я не могу вам сказать, какие могут быть для меня последствия этого воровства… Но нет, это невозможно, должно же быть какое-нибудь средство, – продолжал он с возрастающим волнением, – я не могу примириться с подобным несчастьем… У господина Ласеда были деньги, был дом в Париже… Пусть все это продадут и заплатят мне!

– Сударь, сударь, – шептал старик, который не находил слов, чтобы выразить свое отчаяние…

– Прямо отсюда я отправлюсь с жалобой и потребую суда.

– Подождите, молю вас, вспомните, ведь у господина Ласеда остались дети… Сжальтесь над ними!

– Эти деньги предназначались для того, чтобы облегчить несчастия более ужасные, чем их горе! – горячо возразил ирландец. – Они не заслуживают сострадания.

И не обращая внимания на старика, удрученного горем и стыдом, Патрик О'Кедди с гневом вышел.

XIII

Очутившись на улице Шоссе де Антен, О'Кедди вскочив в первую попавшуюся карету и поехал к своему другу адвокату, посоветоваться, что ему делать.

Затем он вернулся в гостиницу Мирабо, где жил, и написал несколько срочных писем.

С час провел он за этими письмами, как вдруг лакей доложил, что его желает видеть какая-то дама.

Несколько удивленный этим посещением, Патрик спросил, как фамилия этой дамы. Ему ответили, что имени своего она не назвала.

Вошла молодая женщина, вся в трауре и под густой креповой вуалью.

Когда она села по приглашению молодого человека и подняла вуаль, Патрик был поражен чарующей красотой ее лица, на котором лежала печать глубокого горя.

– Сударь, – сказала она дрожащим голосом, – прежде всего я должна назвать вам свое имя. Я дочь господина Ласеда.

Патрик был удивлен.

– Наш старый друг, господин Равено, сообщил мне о вашем сегодняшнем разговоре. Он рассказал мне все. Я пришла к вам во-первых потому, что я не хочу, чтобы вы хоть на одну минуту могли допустить мысль, будто мой отец мог поступить с вами нечестно, а во-вторых, я хотела сказать вам, что с этого дня дети господина Ласеда не имеют ни одного су. Все имущество их отца принадлежит в настоящее время его кредиторам.

Красота Жанны и достоинство, с каким она держала себя, произвели впечатление на молодого ирландца. Поступок, на который она решилась в такую минуту, тронул его. Натура у него была пылкая, сердце доброе и способное к возвышенным чувствам.

– Правда, мадмуазель, – сказал он очень вежливо, – правда, я несколько погорячился в разговоре с кассиром. Но вы меня поймете и, я уверен, простите мои эмоции, когда узнаете, что деньги, которые доверил вашему отцу, не принадлежат мне.

– Как, сударь…

– Мне дали их на сохранение, вверили их моей чести. Эти деньги, – вам я могу это сказать, но только пусть это останется между нами – эти деньги собраны по подписке во Франции для наших несчастных братьев в Ирландии. Так как я не знал, куда отправить деньги, то я был не прочь поместить их в банкирской конторе, а из всех больше всего доверял конторе господину Ласеда. Но вот два дня тому назад, я получил от комитета нашего Союза приказание отправить сейчас же, – куда, это тайна, – все деньги, какие мне удалось собрать, как казначею французского отдела. Вот почему я настойчиво прошу вернуть мне эти деньги, вот почему я должен немедленно принять все меры, чтобы спасти вверенное мне сокровище.

– Сударь, в настоящую минуту я не могу обещать вам ничего. – Моего отца убили и обокрали… в этом я вам клянусь, – горячо добавила она. – Теперь ищут убийцу и вора. Его найдут, я уверена, так как Господь не допустит, чтобы такая подлость осталась безнаказанной. Но эти поиски могут затянуться надолго. Сударь, я вас умоляю, не увеличивать нашего горя и наших затруднений официальной жалобой, которая только повредит делу, вместо того чтобы поправить его, так как необходимо, чтобы ликвидация дел моего отца прошла при возможно лучших условиях.

– Довольно, мадмуазель, – сказал Патрик О’Кедди, быстро поняв благородную натуру девушки, – я верю вашему слову и убежден, что в настоящее время никто лучше вас не будет заботиться о моих интересах.

Он встал и заходил по комнате.

– А между тем, – продолжал он с жаром, – эта отсрочка приводит меня в отчаяние. Мне придется жить может быть два-три месяца в Париже, а Фитцгеральд тем временем…

Он сел и отчаянно схватился обеими руками за свои густые волосы.

После минутного молчания мужчина поднял голову и, увидев, какое изумление появилось на лице молодой девушки, сказал:

Простите меня за такую горячность, мадмуазель, но такое несчастье могло случиться только со мной как можно более не вовремя. Я собирался ехать в Сенегал, охотиться на львов и других диких зверей. Мой друг и соперник Джон Фитцгеральд уж с неделю как уехал. А у меня с ним крупное пари… на пять тысяч фунтов стерлингов, которые достанутся тому из нас, кто убьет большее количество этих животных. Джон Фитцгеральд в прошлом году уже опередил меня на одну пантеру, так что мне надо торопиться.

Деньгами я не дорожу, но дело идет о моей чести.

Потом, заметив, что эта неприятность, как ни велика она, не может тронуть молодую девушку при тех печальных обстоятельствах, в каких она находилась, он тихо добавил:

– Простите меня мадмуазель. У меня дурная привычка, я часто говорю необдуманно, как сумасшедший, но уверяю вас, что у меня вовсе не злое сердце. Я очень сочувствую вашему горю. Я знал вашего бедного отца и глубоко уважал его. Поверьте, если бы это были мои деньги, я не стал бы и добиваться возврата, но вы должны понимать, какое важное обстоятельство руководит мной.

– Благодарю вас, – сказала Жанна, вставая. – Дай Бог, чтобы все, кто имел дела с моим отцом, оказались так же великодушны, как вы.

Она опустила вуаль, поклонилась молодому человеку, почтительно ответившему ей на поклон, и вышла, немного ободренная этим разговором.

XIV

Возвращаясь домой, она встретила в аллее Вилье двух человек с пустым гробом.

Мрачное предчувствие стеснило ей грудь. Когда она выходила из экипажа, у дверей отеля, к ней подошли Рауль де Вивероль и его отец.

– Мужайтесь, моя бедная Жанна, – сказал Рауль, поддерживая ее.

– Его принесли, неправда ли? – прошептала молодая девушка, готовая лишиться чувств.

– Да.

Она оперлась на руку своего жениха и, тяжело ступая, поднялась на лестницу.

Граф де Вивероль следовал за ними. У, него был скучающий вид человека, который исполняет очень неприятную обязанность.

Он приехал с сыном около полудня навестить Жанну. Не пробыли они в доме и пяти минут, как принесли тело господина Ласеда. Рауль решил заняться всеми приготовлениями, чтобы избавить Жанну от печальной обязанности, когда она вернется. Затем он выразил желание подождать молодую девушку и утешить ее в такую тяжелую минуту.

Но время шло, и граф де Вивероль, который был раб своих привычек и больше заботился о своем желудке, с тоской думал, что он еще не завтракал.

С другой стороны он полагал, что будет не совсем прилично оставить сына одного с молодой девушкой. Он старался утешить себя тем, что смерть господина Ласеда в значительной степей и увеличит состояние невесты Рауля, это богатство, о котором так часто беседовали граф и графиня, сидя у камина в своей скромной квартирке в пятом этаже и мечтая о будущем.

Теперь они будут жить в отеле улицы де Офемон. И пока Рауль распоряжался, чтобы тело господина Ласеда положили на безукоризненно белую постель, предусмотрительный граф с любопытством осматривал комнаты. Он выбрал уже в главном здании отеля удобную комнату, выходящую окнами на юго-запад, для себя и графини.

Новое тяжелое испытание ожидало Жанну, когда она снова увидела тело отца. Благодаря холодной погоде и принятым предосторожностям, оно прекрасно сохранилось. Казалось, господин Ласеда спит.

У Жанны хватило духу запечатлеть долгий поцелуй на его холодной щеке, потом она пристально поглядела в лицо умершему, как бы допытываясь у него объяснений той непонятной тайны, которую он унес с собой в могилу. В то же время, энергичная молодая девушка дала клятву посвятить жизнь тому, чтобы отомстить.

Когда она вышла из комнаты, где лежал покойник и куда Рауль де Вивероль сопровождал ее, она сказала:

– Теперь у меня нет никого в этом мире кроме вас. Любите меня, Рауль, любите меня!

И она прижалась к нему, как утопающий прижимаемся к доске, которая должна его спасти.

– Да, я вас люблю, – сказал он нежно, – и клянусь, что я заставлю вас забыть обо всем, что вы перенесли в эти печальные дни. Вся моя жизнь принадлежит вам, и я вечно буду вас боготворить.

– О! Говорите, говорите! Мне так приятно слушать вас.

И она села рядом с ним на диван, не выпуская его рук, не спуская с него глаз, стараясь в будущих радостях найти успокоение от своих теперешних страданий.

Он говорил с ней тихо, своим изящным, сдержанным тоном светского человека. Она положила голову ему на плечо и со вздохом повторяла: «Еще, еще», наслаждаясь этими словами, полными любви и надежды.

На другом конце комнаты, граф де Вивероль, развалившись в кресле, гладил рукой свой живот, поскольку он начинал уже чувствовать приступы голода.

– A Жорж?.. Вы ничего не говорите мне о Жорже? – сказала она вдруг, перебивая нежные речи своего жениха. – Ах! Как это дурно с моей стороны, что я до сих пор не спросила у вас об этом бедном мальчике!

– Он здоров, – отвечал Рауль, – и только о вас и говорит.

– Бедный! Я чувствую себя такой измученной, что не могу навестить его сегодня. Завтра, может быть… Завтра, – добавила она и вздрогнула.

Взгляд её, полный тоски, поднялся на дверь, за которой покоилось тело её отца.

– На завтра назначено, не правда ли? – продолжала она после долгого молчания. – Вы потрудитесь позаботиться обо всем. Прикажите напечатать в газетах объявление, чтобы известить его друзей. А Жоржу ничего не говорите пока… Я сама ему скажу, исподволь.

А граф де Вивероль встал и с нетерпеливым видом шагал взад и вперед по комнате.

– Но я эгоистка, – продолжала Жанна, с печальной улыбкой, – я держу вас здесь. Простите меня, сударь, – обратилась она к графу. – Прощайте, Рауль. Приходите завтра пораньше, слышите? Вы мне нужны будете в такую минуту.

Граф, который терпеть не мог вставать раньше десяти часов, прикусил губы, услышав это приглашение.

Рауль простился со своей невестой и целуя ее в лоб, попросил не терять мужества.

В мужестве у неё не было недостатка, и чтобы проявить геройскую силу своей души, ей не надо было ободрений виконта Рауля де Вивероля.

С удивительной покорностью судьбе, она до конца исполнила свой печальный долг. Всю ночь она просидела рядом с телом отца, а утром сама проводила его в церковь и на кладбище.

У Ласеда было много друзей в Париже и поскольку еще не разнеслась весть о его разорении, то народу на похоронах было много.

Хотя глаза Жанны заволокло слезами, и она едва различала подходивших к ней людей, но заметила Патрика О’Кедди, широкие плечи которого и голова выделялись из толпы.

Молодой ирландец подошел к ней и крепко пожал ей руку.

Домой она вернулась одна. Ей не хотелось, чтобы кто-нибудь провожал ее, даже Рауль, который не отходил от неё с самого утра и был очень нежен и внимателен.

Весь день она просидела в своей комнате, и даже прислуга не входила к ней. Ей нужен был покой, чтобы справиться с нервным возбуждением, после всех этих ужасных потрясений.

На следующее утро она поехала навестить Жоржа. Она вымыла свежей водой свои заплаканные глаза, и на них почти не видно было следа слез. Сняла свою шляпу с крепом… госпожа де Вивероль дала ей цветную шаль, чтобы прикрыть траурное платье.

Надо было иметь мужество, чтобы сдержаться, когда ребенок бросился к ней на шею, и страстно целуя ее, кричал заливаясь слезами:

– Уведи меня, уведи меня, милая Жанна, я хочу видеть папу!

Жизнь Жоржа у госпожи де Вивероль, всегда холодной, чопорной и надменной, вовсе не походила на ту счастливую жизнь, которая у него была дома.

Графиня ненавидела любой шум, который мог бы нарушить её спокойствие, и очень боялась утомления, а потому мальчика на целый день поручали единственной прислуге, которая вечно была завалена работой и ее отношения можно было сравнить с бульдожьими.

Появление Жанны было для мальчика освобождением. Он не хотел расстаться с ней, вцепился в нее и умолял взять его с собой.

– Завтра, завтра, – сказала молодая девушка, не подозревая, как холодно обращались с её братом в этом аристократическом доме. – Даю тебе слово, что завтра возьму тебя домой.

Ей пришлось вырваться из его объятий.

Госпожа де Вивероль нетерпеливо слушала этот разговор, хотя она не утратила своего важного и величественного вида, и как только Жанна ушла, графиня взяла мальчика за руку и вытолкнула его в кухню.

Рыдая, он упал на стул. Но прислуга была сильно не в духе, потому что утром барыня сделала ей своим заносчивым тоном выговор о масле, которое быстро закончилось.

Слезы Жоржа рассердили служанку еще больше, она приказала ему замолчать и, видя, что ребенок не слушается, звонко хлопнула его по щеке.

Жорж побледнел – его еще никогда до сих пор не били, – потом от удивления на несколько минут перестал плакать. Затем уронил голову на подоконник, и только глухо стонал.

Вернувшись домой, Жанна застала Равено, который уже ждал ее.

– Я не хотел мучить вас вчера, мадмуазель, вам и так было слишком тяжело! – тоном глубокого сочувствия сказал ей кассир. – К тому же дурные вести всегда распространяются слишком быстро.

– Что случилось, мой бедный господин Равено? – спросила Жанна, ласково подходя к старику, как будто он, а не она нуждался в утешении.

– Дело в том, что нам решительно не справиться с платежами. Каждый день поступают все новые требования и если не случится какого-нибудь чуда, то мы должны будем объявить о своей неплатежеспособности. Вот список наших кредиторов, которые хотят получить деньги в первую очередь.

Он передал ей лист бумаги, в котором было с десяток имен.

– Господа Абрагам Леви, Сарред, Марго, Клови Эмери, Раймонд Брюк… – начала Жанна.

Просмотрев список до конца, она воскликнула:

– Да это все друзья моего отца, многие из них часто обедали у нас. Оставьте мне этот список, господин Равено, я с ними встречусь…

– Я не смел просить вас об этом, мадмуазель, – сказал кассир, – но вы так хорошо уладили дело с молодым ирландцем, самым серьезным нашим кредитором…

– Он почти не знал моего отца, заметьте, а господа Сарред, Брюк, Леви – его хорошие друзья…

– Надо только попросить отсрочки… чтобы я мог закрыть некоторые дела. Не может быть, чтобы богатство вашего отца исчезло просто так… Но нужно время, чтобы прояснить эту тайну, и чтобы сообразить, как устроить все это на лучших условиях…

XV

На следующий же день Жанна принялась хлопотать по вопросам задолженности.

Прежде всего, она отправилась к господину Сарреду, бывшему нотариусу, очень богатому, который был дружен с её отцом.

Он принял ее хорошо, но как только она изложила цель своего визита, господин Сарред скорчил озабоченное лицо, показывая как он относится к данному вопросу.

– У вашего отца хранилось сто тысяч франков, – сказал он, – я решительно не знал, что его дела так плохи.

– Но ведь я объяснила, вам, сударь, что он стал жертвой гнусного преступления.

– Да, я слышал и охотно вам верю, – продолжал он тоном, говорившим, что его нельзя обмануть подобными россказнями. – Но вы понимаете, мадмуазель, что сто тысяч франков это не один су… Я не могу принять такую потерю.

На все мольбы Жанны, на все напоминания о его прежней дружбе с покойным банкиром, Сарред отвечал:

– Конечно, ваш отец был моим другом, но дела останутся делами… Я посмотрю… обещать ничего не могу… Это деньги составляли часть приданого моей дочери…

Жанна так и не добилась от него обещания, что он поможет ей при ликвидации дел её отца.

С этого момента для бедной девушки начались ужасные страдания. Целые дни она бегала, по два и по три раза возвращаясь в один и тот же дом, добиваясь, чтобы ее приняли, ждала в передней среди прислуги, с любопытством оглядывавшей ее с головы до ног. А когда она объяснила цель своего посещения этим Брикам, Жерейрам, всем этим князькам финансового мира, которым стоило только поднять палец, чтобы спасти честь её отца, обычно наталкивалась на однообразное холодно-вежливое равнодушие. Эти люди, приезжавшие к ним, восхищавшиеся её красотой, ухаживавшие за ней на балах еще в начале этой зимы, принимали ее теперь с надменной горделивостью выскочек, которые ничего не допускают кроме успеха и преклоняются только перед ним.

Жанну Ласеда, дочь миллионера, еще несколько дней тому назад окружали всевозможными почестями. Бедная девушка, робкая и умоляющая, являясь теперь к ним, и встречала только на пренебрежительную вежливость. Ей часто приходилось даже бороться с холодной злобой человека, который чувствует, что его финансовые дела могут пострадать и ради решения готов на все. Иногда она догадывалась, что за недомолвками иных богачей, скрывается постыдный торг, который они готовы были ей предложить. Не могла же молодая девушка такой поразительной красоты безнаказанно являться к этим людям, без чести и совести, которые может быть и согласились бы лишиться своих денег, если бы эта потеря была вознаграждена чем-нибудь другим.

Сколько разочарования, унижения и, горя пришлось ей испытать на протяжении этих мучительных пяти дней, которые она использовала на бесплодные хлопоты.

Однако она дошла до конца, не теряя надежды спасти честь отца и сохранить незапятнанным его имя, которое достанется со временем её дорогому брату Жоржу. Что для неё лично значила потеря состояния? Ведь у неё скоро будет покровитель надежный и любящий! Она не дорожила роскошью, среди которой жила до сих пор. К тому же ей казалось, что после ужасных страданий, пережитых за эту неделю, для неё уже не может быть в жизни ни радостей, ни удовольствий. Она мечтала только о тихой и скромной жизни с тем, кого выбрало её сердце.

Когда она сделала все, что только было в человеческих силах, для спасения чести своего отца и видела, что разорение неизбежно, она решилась продать дом со всей обстановкой в улице Офемон, чтобы ни минуты лишней не пользоваться имуществом, которое отныне принадлежите кредиторам её отца.

XVI

Жанна планировала отыскать небольшую квартирку и жить там с маленьким Жоржем до самой своей свадьбы.

За все пять дней этих мучительных хлопот. Рауль де Вивероль был у неё только два раза, но не застал ее. Она уходила, поскольку могла навестить Жоржа только утром, и только на несколько минут.

Ей хотелось видеть только своего жениха и своего брата. На этих двух существах сосредоточивались для неё теперь все привязанности в мире. Вот почему она очень обрадовалась, когда вечером, по окончании её утомительных переговоров с деловыми людьми, Франсуа доложил ей, что госпожа де Вивероль ждет ее в гостиной.

Она была уверена, что и Рауль тоже здесь. Но каково же было её удивление, когда рядом с графиней она увидала своего брата.

Её первой мыслью было, что Жорж не здоров и что поэтому его привезли домой.

И вот, прежде чем поцеловать мальчика и поздороваться с госпожой де Вивероль, Жанна с волнением воскликнула:

– Жорж, ты не болен?

– Нет, милая, – отвечал он.

Он встал и обнял ее крепче обычного.

– Мне страшно, – сказала Жанна, взглянув на госпожу де Вивероль и как бы прося у нее объяснений. – Я не рассчитывала видеть тебя…

Ее поразил серьезный вид мальчика и она увидала, что глаза у него заплаканы.

– Жанна, – сказал он таким серьезным тоном, что она вздрогнула, – отчего ты мне не сказала, что наш папа умер.

– Сударыня! – вскричала Жанна с печалью в голосе. – Зачем вы ему сообщили?

– Это не я, мадмуазель, – с удивлением возразила госпожа де Вивероль, – я не понимаю, как он узнал…

Действительно, никто не говорил Жоржу о постигшем его несчастии, и госпожа де Вивероль изумилась, как он об этом узнал…

Но за последние дни так часто говорилось о господине Ласеда и его дочери, что нечаянно вырвавшееся слово могло объяснить ребенку печальную истину.

Однако у него достало храбрости и гордости затаить свою грусть перед этими людьми, чужими ему, и только ночью он предавался своему горю, рыдал и орошал слезами подушку.

– Да, Жорж, – сказала Жанна, поднимая свои прекрасные глаза, – наш бедный отец покинул нас. Теперь кроме меня у тебя никого нет, кто бы любил тебя и заботился о тебе.

Мальчик, с рыданиями, прижался к сестре.

– Я попрошу вас, мадмуазель, забрать этого ребенка, – прозвучал через несколько минут сухой голос, вернувший их к действительности. – Мне надо серьезно поговорить с вами.

Хотя госпожа де Вивероль никогда не была особенно нежна и дипломатична, но обычно она называла ее «дитя мое, дорогая моя», причем стараясь смягчить свой резкий тон. Жанну удивили её слова, и она подумала, что-то это будет непростой разговор. Однако, чтобы исполнить её желание, она звонком вызвала Клару и попросила ее увести Жоржа.

Оставшись наедине с молодой девушкой, госпожа де Вивероль сказала самым надменным тоном, играя своими белокурыми, локонами:

– Мадмуазель, теперешний разговор наш может быть покажется вам неприятным, но дело идет о будущности моего сына и материнское чувство заставляет меня объясниться с вами. Вы знаете, конечно, что после смерти господина Ласеда распространились известные слухи. Я должна вам сказать, что сперва мы отрицали их с энергией, с негодованием. Речь идет о вещах слишком серьезных… Мы должны были обратить на это внимание и навести справки… К несчастью, мы убедились, что слухи эти не были следствием недоброжелательства или клеветы. Ваш батюшка оставил дела очень запутанными и ваше богатство вероятно уменьшится.

– Можете сказать, сударыня, что мы окончательно разорены, – просто ответила Жанна.

– Я не думала, что несчастье так велико, мадмуазель, – сказала госпожа де Вивероль, смерив ее гордым взглядом.

Наступило продолжительное молчание. Жанна боялась понять, к чему клонит графиня, но ей пришлось недолго ждать дальнейших объяснений.

– При жизни вашего отца, – продолжала госпожа де Вивероль, играя лорнеткой, – была речь о ближайшем соединении наших семейств. План этот был приятен нам, мадмуазель, и нечего и говорить, с каким нетерпением мой сын ждал той минуты, когда он назовет вас своей женой. Вот почему ему было очень нелегко, поверьте, принять окончательное решение, которое он просил меня передать вам…

– Довольно, сударыня, довольно, – перебила Жанна, быстро вставая… Я понимаю, что вы хотите сказать. Ваш сын удостаивал меня своей любовью, пока я была богата и счастлива. Теперь я бедна, и в горе, и он отдаляется от меня… Действительно, я слышала, что такие поступки совершаются иногда, но я не думала, чтобы он… Впрочем, я столько видела за эти последние дни, что должна была ожидать чего-то подобного, – продолжала она с негодованием, которого и не думала сдерживаться. – Все кончено между нами, сударыня, и вам больше нечего делать у меня!

Она указала не дверь повелительным поворотом головы. Но так как госпожа Вивероль стояла вне себя от изумления, молодая девушка снова повернулась и, устремив на нее гневный взор, сказала дрожащим голосом:

– Я не хочу более видеть вашего сына, никогда! Скажите ему, что я его презираю настолько, насколько уважала раньше, и что я его ненавижу столько же, сколько любила прежде… Скажите ему, что теперь у меня одно желание: чтобы и он был когда-нибудь так же несчастлив и также одинок, как я в настоящую минуту, и отдайте ему это кольцо, оно недостойно быть на моей руке!

С этими словами она кинула в лицо госпоже де Вивероль свое обручальное кольцо, которое сняла с пальца.

– Мадмуазель! – с негодованием промолвила графиня, подходя к ней на два шага.

Но Жанна уже схватилась за звонок, и когда вошел Франсуа, она сказала ему, указывая на мать Рауля:

– Проводите графиню.

И вышла сама, бросив на госпожу де Вивероль последний презрительный взгляд.

XVII

Через несколько дней после этого разговора Жанна сняла небольшую квартирку на верхнем этаже одного из домов на бульваре Клиши. Она перевезла туда кое-что из мебели: обстановку своей спальни, кроватку Жоржа и другие самые необходимые вещи.

Прислугу она распустила. Лакей Франсуа и кухарка Катерина, расставаясь с ней, плакали и говорили:

– Мы не прощаемся с вами, барышня, мы уверены, что наступит день, когда вы будете счастливее, чем теперь, и тогда вы снова возьмете нас.

Одна только Клара ни за что не хотела расстаться с ней.

– Я буду служить барышне даром, если нужно, – сказала она рыдая, – когда Жанна стала ее рассчитывать, – но я вас не оставлю.

Молодая девушка должна была уступить её просьбам и взять ее с собой на новую квартиру.

В тот день, когда ей пришлось расстаться с домом в улице Офемон, где она жила так счастливо, Жанна снова пережила тяжелые минуты.

Она простилась с этой гостиной, где принимала столько преданнейших друзей, которые теперь пожалуй и не отвесят поклон при встрече. С рабочим кабинетом, где она так долго привыкла видеть веселое и ласковое лицо своего отца. С розовенькой комнаткой, свидетельницей её первых девичьих грез.

Когда она вышла из этого дома, держа за руку маленького Жоржа, ей казалось, что она оставляет часть и своей души. А когда она очутилась в маленькой квартирке, в которую вела узкая черная лестница, увидела нагроможденную мебель, остаток прежней роскоши, казавшийся ей теперь таким же бедным, как и она сама, – она не могла сдержать слез.

Теперь она одинока в мире, совершенно одинока и не у кого просить поддержки или совета.

Среди друзей её отца она знала только одного, преданного ей безусловно и искренне. Он, конечно, не изменит ей как другие, и в его дружбе она никогда не усомнится. Это Мерантье, старик, посетивший ее в то памятное утро, за несколько часов перед её поездкой в морг, и горевавший вместе с ней.

Мерантье был отставной капитан, много плававший на своем веку. В Америке он познакомился с Ласеда и искренно полюбил его.

Но на другое же утро после похорон ему необходимо было уехать заграницу и была Жанна лишена его утешений, которые были бы так необходимы ей и, настоящую минуту так как он давно знал её отца, очень любил его и с ним она могла бы говорить о дорогом человеке.

Однако, эта слабость была мимолетна. Её сильная и энергичная натура была не способна спокойно переносить удары судьбы. Её пылкая душа не боялась борьбы и была готова приложить максимум усилий. Двойное несчастье, разразившееся над ней, не сломило ее. Она готова была вступить в борьбу с жизнью, к которой была так плохо подготовлена, и которая теперь заявляла о себе.

Она продала все, что принадлежало её отцу, все без исключения, а себе взяла только бриллианты матери, которые продала тысяч за двадцать. Вот все, что у неё осталось.

Она планировала работать, и Клара тоже, чтобы увеличить этот мизерный доход и дать образование Жоржу. Она чувствовала в себе мужество и силы быть главой семьи, от которого зависит будущность дорогого существа. Ко всему человечеству она чувствовала теперь глубокое презрение, свойственное высшей натуре, которой выпало на долю несправедливое преследование. Ей хотелось бы обладать какой-нибудь властью, таинственной и ужасной, чтобы наказать всех, кто причинил ей страдания. Убийцы её отца, – богачи-эгоисты, оттолкнувшие ее, – недостойный человек, которому она отдала свое сердце, и который так подло изменил ей, – она всех их ненавидела, против всех закипала её злоба.

А потому она не теряла надежды свершить правосудие и законное отмщение.

Дня через два она окончательно устроилась в своей скромной квартирке. Здесь все было очень просто, но во всем виднелся вкус парижанки, привыкшей к роскоши. С помощью смышленой Клары, она обила свою спальню розовой кисеей, как это было раньше, и расставила вокруг себя все маленькие безделушки, придающие комнате ощущение радости и надежды.

Когда все эти хлопоты кончились и жизнь пошла по установленному порядку, её мысли обратились к странному существу, явившемуся к ней в самые тяжелые минуты горя и преданность, которого так сильно тронула ее.

Теперь у неё была одна цель в жизни: отыскать убийц отца и отомстить за ужасное преступление.

И вот, в одно прекрасное утро, когда она сидела за своим письменным столиком, она крупным, быстрым почерком написала письмо.

Едва она надписала адрес:

«Господину Бидашу, в Кламар», – как у дверей раздался тихий звонок.

Минуту спустя Клара доложила ей, что ее желает видеть какой-то господин.

Это был сам Бидаш, по обыкновению неловкий и застенчивый. В руках у него был букет белых роз, завернутый в чистую, тонкую бумагу.

– Это я, мадмуазель, – сказал он, кланяясь несколько раз и глядя по сторонам, чтобы найти, куда бы ему пристроить свою шляпу и тросточку. – Я был у вас дома и мне сказали, что вы переехали… Вот цветы из моего сада… рождественские розы… я сам открыл этот сорт розанов… они самые ранние.

– Благодарю вас, господин Бидаш, – сказала Жанна, искренно тронутая таким вниманием.

Она взяла цветы и поставила их в вазу перед собой, затем усадила молодого человека, и взяла у него шляпу и палку.

– Я только что писала вам, – добавила она, показывая письмо.

– Извините меня, мадмуазель, что я не явился раньше. Но, во-первых, я думал, что вам необходимо отдохнуть после таких тяжелых потрясений, а во-вторых, мне самому надо было заняться кое-какими розысками…

– Нашли вы что-нибудь? Можно надеяться на успех?

– Я расскажу вам все, что знаю, мадмуазель. Собранные мной сведения еще довольно неясны… но все-таки начало положено.

– Ах! Сударь, говорите, – с жаром воскликнула Жанна. – Мне так хочется знать все поскорее.

Бидаш подумал с минуту, провел рукой по своему лысому лбу, потом начал свой рассказ.

XVIII

– Прежде всего, мне надо выяснить вот что: зачем господин Ласеда, человек богатый, счастливый и примерного поведения, снял в окрестностях Парижа этот уединенный домик, где его убили? Когда он его снял? И кого он там принимал?

На последний вопрос ответить легче всего, подумал я, и попытался допросить не соседей, так как домик этот, если помните, лежит совершенно особняком, шагах в пятидесяти от других строений, – а тех, кто живет поблизости.

Я спрашивал у них, не видели ли они, чтобы в этот дом ходили посторонние. Также пытался найти сведения о привычках господина Ласеда.

К несчастью, обитатели этой части Кламара – крестьяне, не любопытные от природы, а зимой и вовсе целыми днями сидят взаперти… Будь это мелкие буржуа, эти деревенские зеваки, которые любят из окна смотреть на прохожих, тогда дело мое подвинулось бы несравненно быстрее…

Я смог узнать только, что по утрам дом этот всегда был заперт. Ваш отец появлялся там часа в три пополудни, и не каждый день. Бывал довольно редко.

Что же касается тех, кто его навещал…

Здесь Бидаш замялся и Жанна попросила его говорить все, без стеснения.

– Вы должны знать все, мадмуазель, – сказал он с некоторым замешательством, порядочность господина Ласеда вне всякого сомнения и нам незачем останавливаться на наружных признаках. Так слушайте же! Через несколько дней после того как был снят этот домик, часа в четыре пополудни, к Пьеру Жуаньо, живущему в улице Шменвер, явилась женщина, иностранка, и попросила показать ей, где живет господин Родриг. Под этим именем знали вашего отца в Кламаре.

– Женщина! – с удивлением воскликнула Жанна.

– Да. Я попросил, конечно, чтобы мне описали её внешность. Это была дама высокого роста. Лица её рассмотреть не могли, так как она была под густой вуалью. И кажется, говорила она с иностранным акцентом.

– С каким?

– Здесь-то и начинается путаница. В тот день у Пьера Жуаньо были в гостях два его приятеля, явившиеся к нему поболтать и выпить рюмку вина. Жена его была тут же. Она и дверь открывала незнакомке. Так вот, Пьер Жуаньо, который во время войны был в плену в Германии, заявил, что у незнакомой дамы немецкий акцент. Жена его, долгое время прислуживавшая одной англичанке в Кламаре, предположила, что незнакомка принадлежит именно к этой нации. Один из гостей Пьера уверяет, что узнал гасконский акцент, другой, работавший на железной дороге с целой партией итальянцев, принял эту даму за итальянку.

– И часто она приезжала?

– Всего два раза… По крайней мере, ее видели только два раза… Однако мне достоверно известно, что она была там чаще.

Во второй раз вместе с ней приходил мужчина, высокий и сильный. Вот все, что я мог узнать о нем. Он так закутался своим шарфом, что никто не смог разглядеть его лица.

На основании этих сведений, как они ни маловажны, достоверно понятно, что ваш батюшка тайком появлялся в Кламаре, иначе он не назвался бы чужим именем. Очевидно также, что двое посетителей пытались скрыть свою внешность, чтобы их никто не видел, и нарочно скрыли свои лица.

Это обстоятельство натолкнуло меня на другое открытие. Я заметил, что у господина Ласеда во время обыска не нашли обратного билета на железную дорогу.

Из этого я заключил, что, по всей вероятности, он приезжал в Кламар не по железной дороге. А значит, у него была цель скрыть свои поездки.

Я решил проверить справедливость этого предположения и спросил кучера той кареты, в которой обыкновенно ездил ваш отец, но он сказал, что никогда не возил его в Кламар. Я решил не падать духом и отправился на извозчичью биржу в аллее Вилье рядом с улицей Офемон, и стал допрашивать извозчиков. Один из них сказал мне, что он часто возил в Кламар пожилого господина, по приметам похожего на вашего отца.

– Видите ли, мадмуазель, – добавил Бидаш, который, по-видимому, с большим удовольствием рассказывал о результате своих поисков, – видите ли, как важно в подобного рода делах не упускать ни малейшей подробности. Оказалось, что этот кучер человек аккуратный и каждый день записывал приход и расход. А так как господин Ласеда всегда щедро давал ему на водку, то в его записной книжечке оказалось легко найти все эти исключительные пожертвования и узнать дни.

Ваш отец был в Кламаре только шесть раз: первый раз 12-го сентября, потом 28-го того же месяца, 8-го и 30-го октября, 15-го ноября и, наконец, 23-го ноября.

Кучера он просил ждать его в полукилометре от дома, в маленьком лесочке. Оттуда он пешком отправлялся в улицу Шменвер, а вечером возвращался… обыкновенно часов в шесть.

Ввиду того, что он так тщательно скрывал свое настоящее имя и место жительства. С другой стороны, принимая во внимание, что он ездил в Кламар для свидания с одной или двумя особами, предупрежденными об этом свидании заранее, я невольно задался следующим весьма простым вопросом:

Какое способ использовал господин Ласеда, чтобы договориться с этими личностями? Так как надо допустить, что свидания мог назначать не только он, а, возможно, также они.

Очевидно, переписки тут не было, так как именно от этих своих посетителей господин Ласеда и скрывал свое имя и адрес.

Итак, для подобного рода свиданий есть один только способ: газетные объявления.

Следовательно, в газетах, помещающих такого рода объявления, и приблизительно в те числа, которые я вам указал, надо было искать намеки на свидания между этими незнакомцами и вашим отцом.

Я справился в нескольких изданиях: «Petites-Affiches», «Gaulois» и «Figaro».

В «Figaro» от 2-го сентября, на четвертой странице, я нашел то, что сейчас вам прочту.

Бидаш достал из кармана несколько газетных вырезок и прочел:

«Жуана. В будущий четверг, в Кламаре, улица Шменвер, увижусь с вами. Родриг».

– Разве это возможно? – вскричала Жанна, восхищаясь простыми и логичными выводами Бидаша, которые привели его к такому открытию. – Как вы это нашли?

– Это еще не все, мадмуазель.

– Простите! Говорите! Вы не поверите, с каким волнением я вас слушаю.

– Я взял предыдущие номера газеты, так как заметка, помещенная господина Ласеда, несомненно, была ответом на более раннее сообщение от этой Жуаны.

Я просмотрел газету, не пропуская ни одного объявления, и таким образом отыскал начало этой корреспонденции, которую и прочту вам от первой строчки, до последней.

Первое объявление было размещено 20-го июня.

Вот его содержание:

«Родриг. Тому, кто был знаком с вами в Буэнос-Айресе, необходимо вас видеть. Назначьте свидание».

Подписи нет. Вероятно, этого объявления господин Ласеда не заметил или же не хотел отвечать, так как через несколько дней, 28-го июня, я нахожу второе объявление:

«Родриг. Я в Париже… и мне непременно надо вас видеть. Ответьте. – Жуана».

И так как ответа снова не было, это объявление напечатали еще три раза: 6-го, 15-го и 25-го июля.

Наконец, 8-го августа, содержание, как видите, изменилось:

«Родриг. Мне плохо. Сжальтесь. Вспомните Буэнос-Айрес. – Жуана».

То же самое повторяется 13-го августа.

Наконец, 25-го августа, появляется новое объявление, в более повелительной форме.

«Родриг. Мне очень плохо. Готова на все… Берегитесь. – Жуана».

На эту-то угрожающую заметку господин Ласеда наконец ответил:

«Жуана. Будущий четверг, в Кламаре, улица Шменвер, готов увидеться с вами, – Родриг».

Теперь слушайте дальнейшую переписку, совпадающую с теми числами, про которые я вам уже говорил и которые сообщил мне извозчик.

26-го октября:

«Жуана. Встречаемся в будущую субботу. Кламар. – Родриг».

6-го октября:

«Важно! Буду в Кламаре во вторник. – Жуана».

28-го числа того же месяца:

«Передумал. Нет возможности. Почему, сообщу в среду. – Родриг».

13-го ноября:

«Сделаю то, что хотите. Но хочу видеть вас в пятницу. – Жуана».

Наконец, последняя заметка, появившаяся перед роковым свиданием, закончившимся смертью вашего отца, объявление от 21 ноября, составлено так:

«Соглашаюсь, но в последний раз. – Родриг».

XIX

Бидаш аккуратно спрятал все эти газетные объявления в карман.

Несколько минут длилось молчание. Жанна была поражена тем, что она сейчас узнала, с удивлением услышавшая о существовании непонятной тайны в жизни её отца, сидела задумчивая и молчаливая.

Наконец она обратилась к Бидашу и сказала:

– Все это очень странно и кажется мне каким-то сном!.. Из этого собрания фактов, из этих доказательств, открытых благодаря вашему удивительному уму, вы вывели какое-нибудь заключение о том, что было целью этого преступления?

– Конечно, – отвечал Бидаш.

И он рассказал молодой девушке, как он, переодевшись и загримировавшись, подслушал объяснения человека из государственного банка с господином Равено. А также как затем сам лично убедился, что в конторе никто из служащих не подходит к приметам, указанным лакеем Франсуа, человека, явившегося в улицу Офемон и пытавшегося сломать замок в сундуке господина Ласеда.

– Но зачем вам нужно было переодеваться? – спросила Жанна. – Господин Равено с удовольствием сообщил бы вам все эти сведения.

– Это правда, мадмуазель, но в тот момент я не очень хорошо знал этого почтенного господина, как теперь.

– Мне хотелось проследить за ним и действовать без его ведома. И вы знаете, какой плохой репутацией пользуются с некоторых пор кассиры!

– Сударь, разве можно подозревать господина Равено?

– Повторяю вам, мадмуазель, я не имел чести знать его. А наша профессия такова, что мы обязаны быть очень недоверчивы.

Он продолжал, после небольшой паузы:

– В этом трудном и таинственном деле вот что мне кажется несомненным. Судя по записке, найденной господином Равено в бумагах вашего батюшки, и помеченной 1-м ноября, состояние господина Ласеда равнялось миллиону двумстам тысячам франков. Незачем, я полагаю, перечислять вам все процентные бумаги. Господин Равено уверен, что видел их в сундуке вашего батюшки примерно 10-го ноября. После этого господин Ласеда перевел все свое состояние в наличные деньги и для большей безопасности поместил их в государственный банк, куда уже были внесены деньги вкладчиков, приблизительно около миллиона трехсот тысяч.

Зачем он принял такие предосторожности, относительно своего личного состояния, которые быть может и погубили его?

Здесь естественно выдвинуть следующее предположение:

Вы помните, что на сундуке были видны следы после попытки его взломать? Ваш отец заметил эти подозрительные царапины и боясь новых преступных покушении, решил перевести свое состояние в наличные деньги и на время поместить в банк на текущий счет.

Я могу, наверное предположить, что от его внимания не ускользнули царапины, сделанные на замке отмычкой. Так как вчера я снова допрашивал Франсуа и он хорошо помнит, что господин спросил его однажды, не приходил ли кто-нибудь в его отсутствие. Франсуа ответил ему то же самое, что и нам тогда, помните? Он сказал, что кто-то из служащих господина Равено приходил в кабинет искать какие-то бумаги.

– Хорошо! – с жаром возразил господин Ласеда. – На будущее, если меня дома нет, никого не пускайте в мой кабинет, ни под каким предлогом.

Итак, у нас есть уже один достоверный факт:

Мнимый служащий из конторы, точнее преступник проникает в кабинет господина Ласеда с намерением похитить деньги. Попытка не удалась, так как хотя на замке и видны царапины, видно, взломать его не удалось. Тогда он узнал – какими судьбами? Не понимаю, – что богатство вашего батюшки лежит в государственном банке. Он заманил его в западню, убил, украл у него чековую книжку и обналичил громадную сумму, в два с половиной миллиона.

Следовательно, мы знаем, что человек, пытавшийся взломать сундук, и есть убийца господина Ласеда. А Франсуа сообщил нам, что этот человек похож на старого моряка, и вы помните, что шнурок, придерживавший бритву, завязан морским узлом.

Все это не просто предположения, а настоящие факты. Теперь остается задать несколько вопросов: «Кто убийца? Как в этой истории замешана эта женщина? Куда делись украденные деньги? Какие отношения были между теми негодяями и вашим бедным отцом?

Ответов нет, и здесь все очень темно. Честно признаюсь, дойдя до этой точки розысков, я встретиться с непреодолимым препятствием. Не знаю, где теперь искать. Нить, которая была у меня в руках, внезапно оборвалась.

– Я знаю одного человека, который мог бы предоставить нам драгоценные сведения, – сказала Жанна после некоторого молчания. – Это старый друг моего отца, знакомый с ним еще в Америке… господин Меранте.

– Конечно! – вскричал Бидаш и лицо его просияло. – Надо срочно встретиться с ним.

– К сожалению, он уехал, – сказала Жанна. – Он путешествует по делам и, кажется, сейчас он в России.

– А когда вернется?

– Не знаю. Обыкновенно он уезжает надолго… Он ни в каком городе не живет подолгу. И все-таки я отправлю ему сегодня письмо с просьбой, чтобы он приехал ко мне, как только вернется.

Подумав с минуту, она добавила:

– Судебные власти знают об этом деле?.. Они со своей стороны ведут розыски убийцы?.. Вы сообщили им свои выводы?

– Судебные власти?.. – с презрительной улыбкой возразил Бидаш. – Они ограничились протоколом полицейского комиссара в Кламаре. В ящике нашли тридцать семь с половиной франков, значит, по их мнению, не вор убивал господина Ласеда. Как будто человеку, который крадет два миллиона, нужна такая мелочь! Затем сопоставили смерть вашего несчастного отца с запутанными делами его, и пришли к заключению… стоит ли говорить все это вам?.. Пришли к заключению о самоубийстве!

– Ведь это подло! – с негодованием воскликнула Жанна.

– Дело находится под этой рубрикой в Сенском полицейском управлении. Я в этом убедился.

– Как! Правосудие считает справедливым такое отвратительное обвинение?

– Однако тут был свидетель, которого им следовало бы допросить, – тихо сказал Бидаш, – это кровавая рука на дверях… Правда, хозяева дома на следующий же день смыли кровь… Но я помню эти следы.

– Сударь! Что бы со мной было, если бы я не встретилась с вами, – с волнением воскликнула Жанна. – Вы отомстите за моего отца! А я помогу вам, – продолжала она, увлекаясь информацией, которую он ей сообщил. – Да, но не следует, чтобы на вас одних лежала эта тяжелая обязанность… Я буду искать вместе с вами… Я готова помогать вам всеми силами. Вы знаете, что у меня много мужества, я ни перед чем не остановлюсь, чтобы отомстить за отца!

Бидаш поглядел на нее и его глаза сверкнули из-под очков.

«Женщина! – прошептал он, как бы рассуждая сам с собой, – женщина-помощница! Да, при известных условиях эта помощь бывает незаменима».

И он добавил вслух:

– Да, мадмуазель, я принимаю ваше предложение. Тогда за дело, скорее! Париж огромный город, а люди, с которыми мы имеем дело, сильные и смелые. И все же предстоящая схватка меня не пугает. Вдвоем мы добьемся успеха, клянусь вам. Извольте подождать несколько дней. Скоро вы услышите обо мне, даю вам слово.

И в эмоциональном порыве, увлеченный своим любимым делом, он забыл о своей робости, схватив руку Жанны, крепко пожал, ее, как бы скрепляя заключенный между ними договор.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

В первом часу холодной декабрьской ночи, высокий молодой человек, закутанный в теплую меховую шубу, вышел из нового клуба «Прогресс», размещающегося в той темной и печальной части бульвара Гаусман, которая примыкает к улице Тэбу.

На вид это был человек лет тридцати, со смелыми, решительными манерами, красивой внешностью, со смуглым лицом и черными усами. Он быстро пересек тротуар и сел в щегольскую карету, запряженную прекрасной лошадью.

При этом, он ничего не сказал кучеру, только сделал знак, и карета рванула с места и стремительно покатилась по улице Тэбу, затем повернула на улицу Фрошо и выехала на бульвары.

Уже второй день стояла оттепель. Изящная карета катилась по грязным лужам и своими тонкими колесами разрезала груды снега, наваленные рядом с тротуарами. В такую погоду на бульварах никого не было. Лишь изредка встречались прохожие, ежившиеся от дождя и ускоряющие шаги, чтобы не наткнуться на воров.

Откинувшись вглубь кареты, обитой коричневым стеганым атласом, молодой человек, казалось, не обращал никакого внимания вокруг.

Миновав бульвары Клиши и де Рошешуар, кучер поехал тише. Он беспрестанно оглядывался, как бы желая убедиться, что за ними не следят. Наконец он остановился на углу бульвара Ля Шапель и маленький темной улицы, на углу которой виднелась надпись: «Райский переулок».

Молодой человек открыл дверцу и вышел. Он тут же сбросил с себя меховую шубу и бросил ее обратно в карету, потом оглянулся по сторонам, нет ли кого на бульваре.

– Через час, встречаемся на углу бульвара Барбе, – торопливо сказал он своему кучеру.

Пока экипаж удалялся, он скользнул в переулок и шел очень быстро, так как был во фраке и белом галстуке, а холод и сырость пронизывали его до костей и подгоняли.

Переулок был очень узенький и темный. Молодой человек три раза постучал в маленькую низенькую дверь, которую едва можно было разглядеть в темноте.

Через несколько мгновений открылось решетчатое окошечко и хриплый голос спросил:

– Кто тут?

– Богач, – ответил молодой человек.

Дверь открылась, и он переступил порог. Узеньким, совершенно темным коридором он прошел в большую комнату, освещенную висячей лампой.

Посреди этой комнаты, где табачный дым буквально висел в воздухе, сидело несколько человек, если только можно так назвать этих отвратительных, развращенных существ, говорившим пьяными голосами. Они сидели вокруг стола, на котором красовался громадное блюдо, до половины наполненное горячим вином.

– А! Вот и Богач! – сказал один из них, когда дверь открылась и вошел молодой человек. – Давай сюда, товарищ, и тебе найдется стаканчик.

Тот, кого величали таким странным прозвищем, вошел медленно и, казалось, его нисколько не удивило зрелище, которое предстало его глазам.

– Вы все здесь? – спросил он, взглядом пересчитывая их. – Я не вижу Грелиша.

– Он все еще в бегах! Брось! – возразила отвратительная личность в потертом сюртуке, в розовом галстуке и шелковой фуражке, с кончиком сигары в зубах. Его прозвище было Шелковый Шнурок.

– Давно тебя не было, Богатство, – сказал субъект, похожий на бульдога, с круглой, гладко выбритой головой, с подслеповатыми глазами. Его истрепанная блуза прикрывала широкоплечую и удивительно сильную фигуру.

– Правда твоя, Бык, – отвечал молодой человек, усевшись верхом на стул и облокотившись руками о спинку, – уж с неделю я не видел твою пьяную рожу. Твое здоровье, старина!

И рукой, затянутой в сиреневую перчатку, он поднял тяжелый стакан, наполненный темным, дымящимся напитком, чокнулся со своим соседом и выпил теплое вино последней капли.

– Расфрантился так, и гордишься? – продолжал третий собеседник, безбородый и безусый мальчик лет восемнадцати. – Есть чем хвастать! Можно пощупать ваше сиятельство?

И он свою черную руку, тонкую как лапа паука положил на рукав молодого человека.

– Сиди, Пролаза! – крикнул Бык, кулаком толкнув его так, что тот вместе со стулом полетел на пол, – не мешай нам разговаривать с хозяином.

– Он у тебя не спрашивает, куда ты деваешь свои деньги, гадина? – поддакнул в свою очередь Шелковый Шкурок, с глубочайшим презрением взглянув на мальчишку. – К тому же, он наш начальник, он имеет право работать один… И нам хорошо, если дела его идут хорошо!

– Молчать! – прервал дискуссию Богач, который закурил дорогую сигару и не удостоив ответом шутки Пролаза. – Слушайте, дело серьезное.

Зашумели стулья по полу, и все четверо мазуриков придвинулись к молодому человеку.

– Эй, Шишка, – окликнул Шелковый Шнурок пятого товарища, гревшегося у железной печки.

– Мне и отсюда слышно, – ответил Шишка, не оборачиваясь. – Целый день я мок под дождем, надо обсушиться.

– Вот в чем дело, – сказал Богач, медленно покуривая сигару. – На третьем этаже одного дома, который я вам сейчас укажу, живет старик со своей сестрой старухой. Живут они бедно, но сами богаты: в письменном столе у них хранится денег и ценных бумаг тысяч на двести франков. Понимаете, что надо делать? Я разузнал все подробности и сообщу их тому из вас, кому можно поручать это дело.

– Одного достаточно? – спросил Бык, закуривая трубку.

– Для двух стариков!? – презрительно воскликнул Пролаза. – Да ты их как цыплят передушишь.

– Ну, приготовь имена, Шикарный, ты ведь у нас ученый.

Тот, которого прозвали Шикарным, был монах-расстрига. Он достал из кармана засаленную тетрадку и вырвал из нее лист.

– Вас записывать, хозяин? – спросил он, искоса взглянув на Богатство.

– Не надо. Если бы я хотел сделать это дело один, то не пришел бы к вам.

– Правда, и все бы ему одному досталось, – заметил Шелковый Шнурок

– И Грелиша не считай, его же нет.

– Не знаю, куда он подевался, – сказал Бык. – Совсем пропал.

– Гм! Не шпионит же он, я полагаю! – вскричал Богач, и черные глаза его засверкали – Черт возьми! Тогда ему несдобровать!

– Надо присмотреть за ним, – сказал Пролаза.

Когда имена были написаны на клочках бумаги, билетики опустили в изящную шляпу Богача и стали тянуть жребии. Последний должен был стать выигрышным.

Глядя, с каким беспокойством все ждали, когда назовут избранника, и с какой досадой каждый видел свой билетик, можно бы подумать, что дело идет о каком-нибудь особенном поручении. А везенье это состояло в том, чтобы, рискуя своей головой, идти убивать и грабить двух несчастных стариков.

Правда, шайке, под руководством ловкого вожака, в последнее время везло, она ловко уходила от полиции и благодаря своей дерзости скопила столько денег, что каждый доверял своим силам и ловкости, каждый желал поработать.

Действительно, тут дело идет о двухстах тысячах. А по правилам этого странного общества половина добычи шла совершившему преступление, четверть тому, кто укажет – в данном случае это был Богач, – а оставшаяся четверть делилась поровну между всеми членами.

Стало быть, тому, кто возьмет на себя это дело, достанется сотня тысяч.

Когда из шляпы вынуто было пять билетиков и там остался только один, взгляды всех устремились на человека, гревшегося у печки.

Он был тем самым баловнем судьбы!

– Экий счастливец! – вскричал Бык, ударив стаканом по столу. – Ему же досталось намедни дело Вильег!

– Ну, Богач, жду твоих приказаний, – сказал вставая тот, которого прозвали Шишкой.

Это был человек небольшого роста, худощавый и нервный. Густая, черная борода закрывавшая его лицо и доходила почти до самых глаз, которые смотрели исподлобья. На нем было поношенное пальто и мягкая шляпа.

– Пойдем со мной, – сказал Богач, отводя его в угол, – я тебе скажу, что нужно делать.

Торопливо, вполголоса он сообщил ему адрес, передал план квартиры и подробно сообщил ему некоторые сведения, чтобы ему легче было совершить преступление. Он рассказал, в котором часу он застанет стариков одних, под каким предлогом может войти к ним, и так далее.

Кончив это, он сказал:

– Понял? Ну, иди же! Чем скорее, тем лучше.

– Не бойся, – возразил Шишка. – Завтра же все будет сделано.

Другие товарищи снова принялись пить и курить.

– А теперь, Пролаза, – обратился Богач к мальчугану, сильно огорченному тем, что не он оказался избранником судьбы, – зажги мне свечку или лампу, я пойду переоденусь.

II

Богач взял дымящую лампу, которую подал ему Пролаза, и прошел в соседнюю комнату, где несколько минут оставался один.

Когда он вернулся, его узнать нельзя было. Поверх нарядного фрака он надел темную блузу, обтрепанные панталоны, а шею обмотал грязным шарфом, прикрывавшим воротник его и белый галстук. На голове была шелковая фуражка, а кончик носа и щеки он вымазал красной краской. Сверх лакированных ботинок надеты были грубые сапоги, выпачканные известкой. – Ну, друзья, последний глоток за ваше здоровье и прощайте!

– В поход идешь? – спросил Шелковый Шнурок.

– Молчи, пустомеля, – возразил Бык, который по-видимому питал большое уважение к властям. – Начальник знает, что делать. Не лезь не в свое дело.

Сообщив вполголоса еще некоторые указания Шишке, и напомнив присутствующим, что не мешает присматривать за Грелишем, Богач выпил последний стакан вина и простился с товарищами.

Он быстро шел по темным пустынным улицам, изредка оборачиваясь, чтобы посмотреть, не идет ли за ним кто-нибудь.

Скоро он дошел до низенького домика на улице Полонсо. Передний фасад этого домика был выкрашен красной краской, и на нем большими желтыми буквами было написано Виноторговля.

Ставни были заперты, но сквозь щели пробивалась узкая полоска света. Богач постучал несколько раз в дверь, которая сразу же слегка приоткрылась. Он вошел. Несколько посетителей дремало по углам, а хозяин заведения, дядя Жорр, ходил от одного к другому, толкал их за плечи и настаивал еще выпить или уходить.

Увидев Богача, которому открыл дверь угрюмый и заспанный мальчишка, хозяин бросился к нему и спросил, чего он прикажет.

– Мне нужно только сказать тебе два слова наедине, – шепнул Богач, отводя его в сторону. – Еще ничего не принесли для меня?

– Решительно ничего, господин Густав.

– Странно. Ты уверен, что среди всех, кто здесь…, – обводя взглядом окружавших его пьяниц, – нет сыщиков?

– Ручаюсь, что нет.

– Я зайду еще раз завтра вечером. Прощай.

И быстрыми шагами он повернул за угол бульвара Барбэ, где велел кучеру с каретой ждать его.

Богач с досадой шептал:

– Нет ответа. Что это значит? Может быть, он старается разузнать, кто прислал ему это письмо. Только тебе это не удастся, дружище. И ты непременно попадешься!..

Через четверть часа ходьбы он увидел свою карету, стоявшую на указанном месте. Он направился прямо к дверце и сел в карету, причем кучер нисколько не удивился странному костюму своего господина.

– В клуб, – приказал Богач.

Дорогой он, торопливо сбросил шарф, блузу, панталоны и сапоги. Платком стер с щек и носа красную краску, бросил в угол кареты шелковую фуражку и заменил ее складным цилиндром, который держал все время под блузой.

Спустя несколько минут, он вышел у дверей клуба на бульвар Гаусман и медленно поднялся по лестнице, устланной мягкими коврами.

– Игра большая, Морле? – спросил он у одного из членов клуба, который попался ему на лестнице.

– Ах! Вы пришли вовремя, мой милый Вальладорес, – отвечал Луи де Морле, надевая пальто, которое подавал ему клубный лакей. – Казерт мечет банк и выиграл уж больше двух тысяч луидоров. Вам его уже не обыграть.

– Прикажете взять шубу, господин маркиз? – спросил лакей, подходя к молодому человеку.

Вальладорес бросил ему шубу и вошел в игорный зал.

Он заказал себе стакан глинтвейна и сел вдалеке. Уже две недели он состоял членом этого клуба и всегда играл весьма удачно. Вот почему игроки, которым сегодня не везло, подходили к нему каждую минуту и просили и его сесть за игорный стол, убежденные, что с его появлением удача изменится.

Но той ночью Вальладорес не хотел играть. Он не внимал ничьим просьбам. Однако внимательно следил за игрой и, сидя неподалеку от банкомета, наблюдал за каждой ставкой, и каждый раз, когда граф де Казерт придвигал к себе очередную кучку золота или пачку банковых билетов, на бледных губах молодого человека мелькала беглая улыбка:

Через несколько минут граф де Казерт вынул часы и сказал:

– Господа, предупреждаю вас, что я мечу банк только до трех часов, как бы мне не везло. Ровно в три я буду вынужден уступить свое место другому.

И он продолжал играть и выигрывать.

Около половины третьего Вальладорес встал и вышел в переднюю. Через несколько минут карета его быстро катилась по улице Тэбу.

III

Де Казерт сдержал слово. Когда стенные часы в игорной зале пробили три, он положил карты на стол и сказал:

– Я ухожу, господа.

И бережно сложив в бумажник разбросанные перед ним банковские билеты, он вышел из зала.

– Вот уж третью ночь он играет с невероятной удачей, – сказал один из игроков, глядя ему вслед. – Знаете вы, кто этот граф де Казерт?

– Неаполитанец аристократ, – отвечал кто-то. – Я давно его знаю и ручаюсь за него.

Граф де Казерт, который действительно был человек почтенный и безукоризненный, стоявший вне всякого подозрения, жил уж несколько лет на улице Домал. Он был очень богат и страстно любил играть в карты.

Он записался в клуб «Прогресс», потому что тот было рядом с его домом. Выйдя из этих душных зал, где все томились от лихорадочного жара, он любил возвращаться домой пешком. Сегодня он как обычно закурил сигару и, заложив руки в карманы, пошел легкими быстрыми шагами домой.

Миновав улицу Виктуар, он поравнялся с каким-то человеком, который, вероятно, вылез откуда-нибудь из-под ворот. Хотя ночь была темная, де Казерту человек этот показался подозрительным со своей грязной блузой и шелковой фуражкой, надвинутой на самые глаза. Граф сделал круг, чтобы обойти его, но оборванец предупредил его и, преградив ему дорогу, сказал хриплым голосом:

– Позвольте закурить, сударь.

Только де Казерт поднял руку, чтобы вынуть сигару изо рта, как сильный толчок в правую сторону груди сбил его с ног. Он вскрикнул и попробовал встать. Но сильная рука вонзила нож ему в грудь, и он потерял сознание.

Оборванец между тем наклонился над ним, торопливо расстегнул ему пальто, и вынул бумажник и кошелек. Он оставил раненного в луже крови и стремительно побежал по тротуару.

Двое полицейских услышали крик жертвы, поскольку шли с противоположной стороны улицы. Оборванец услышал приближающиеся шаги, свернул на середину улицы и проскочил мимо. Городовые, сообразили, что этот человек и есть убийца, бросились за ним вдогонку. Это были здоровые, сильные ребята и вероятно они догнали бы убегающего преступника, бежавшего впереди в десяти шагах, но в ту минуту, он повернул в улицу Шатоден, и они с удивлением увидали, что беглец бросился в стоящую там карету и она унесла на огромной скорости оборванца.

Они попробовали догнать карету, но скоро им пришлось отказаться от своего намерения. Между тем незнакомец, словно насмехаясь, выбросил из дверцы свою фуражку, блузу и панталоны. Полицейские подняли свою добычу.

Тогда граф де Вальладорес, – или Богач, если хотите, – откинулся вглубь своей щегольской кареты и, закуривая сигару, прошептал:

– Славная выдалась ночка! Тысяч пять луидоров прибрал. Бумажник тяжелый. Эх, повезло этому Казерту!

И он рассмеялся, думая о том, как ловко и дерзко он ухватил свою удачу, которая так благоприятствовала неаполитанцу.

Карета быстро катилась по улице Шатоден и Константинопольской, и наконец, остановилась перед одним из особняков на аллее Вилье.

На крик кучера, ворота открылись, и карета въехала во двор.

IV

Прошло несколько недель со дня таинственной смерти господина Ласеда, а Бидаш, все не мог найти никаких зацепок, которые помогли бы ему отыскать ключ от этой загадки.

Жанна надеялась, что Мерантье, вернувшись из-за границы, сообщит ей что-нибудь об этой незнакомке, и о том, какую роль играла эта Жуана в жизни её отца.

Она написала отставному капитану и умоляла, чтобы он навестил ее, как только вернется в Париж.

Между тем разорение банкирской конторы было полное. Требование кредиторов и жестокая настойчивость бывших друзей господина Ласеда лишь ускорили катастрофу. Дело попало теперь в руки синдика. Пассив доходил до миллиона четырехсот тысяч, а актив равнялся тремстам тысячам, по продаже всего движимого имущества и дома в улице Офемон. От всякой полюбовной сделки кредиторы отказались, а вмешательство стряпчих только усилило расходы.

Равено уехал в провинцию, где планировал жить на небольшую ренту. Но бездействие после такой трудовой жизни и горе, причиненное ему смертью господина Ласеда и разорением банкирской конторы, сильно подорвали его здоровье.

Жанну мучило отсутствие новостей, ей хотелось, как можно скорее отыскать убийц её отца.

Удивительные результаты, которых добился Бидаш на первых порах, вселили в нее надежду на скорый успех

А теперь, ее отчаяние увеличивалось вследствие разных слухов, которые доходили до неё. В числе кредиторов её отца были такие, которые обвиняли его в похищении всех денег, хранившихся у него в сундуке. И ей нечем было разбить это подлое обвинение!

Что касается Бидаша, он не переставал искать, останавливался на каждой мелочи и не терял кротости и терпения, когда Жанна с беспокойством расспрашивала его. Он говорил ей своим тихим, спокойным тоном:

– Не тревожьтесь, милая сударыня.

За последнее время он стал так называть ее, ободренный её добротой и ласковым обращением. Каждый, раз, являясь к ней, он привозил ей букет цветов из своего сада, а один раз даже вынул из кармана сверток бумаги и робко попросил ее сказать свое мнение о маленьком сонете, который он позволил себе посвятить ей.

23-го декабря Жанна решилась съездить, чтобы осмотреть дом, где месяц тому назад убили её отца.

Она поехала в три часа, рассчитывая заехать за Бидашем и попросить его, чтобы он ее сопровождал во время поездки.

Но ее ждала неудача. Когда молодая девушка позвонила у маленького домика, где жил бывший сыщик, вышла пожилая дама, очень вежливая и очень скромная, – вероятно, мать молодого человека, – и ответила, что Бидаша с утра нет дома.

Жанне пришлось одной идти по деревне. Она отыскала улицу Шменвер и по мере того как подходила к уединенному домику, сердце её сжималось.

Начинало смеркаться. Однако по описаниям Бидаша она сразу же узнала тот дом, который искала.

Ставни были раскрыты. Пользуясь светлым, морозным днем, хозяева приехали проветрить комнаты.

Когда Жанна сказала им кто она и зачем приехала, они с состраданием отнеслись к ее просьбе и пригласили войти. Это были простые, добрые люди, которые все еще не могли опомниться от шока, причиненного им страшной драмой, разыгравшейся в их доме.

Жанна упала на колени посреди зала, где нашли её отца с перерезанным горлом. На полу, где не могли отмыть следов крови, был разослан пестрый ковер.

Долго плакала бедная девушка, потом встала и медленно огляделась вокруг. Эта убогая комната, со своей плетеной мебелью, с гравюрами в рамках навсегда запечатлелась в ее памяти.

Когда она вышла из этого дома, поблагодарив добрых хозяев, было уж совсем темно. Ей подсказали, как лучше пройти к станции железной дороги. Но погруженная в свои мысли, она заплутала и пройдя по узкому переулку вышла на большую дорогу, окаймленную высокими деревьями.

Жанна шла в темноте одна, и надеялась найти дорогу, которая приведет ее обратно в деревню. Она ускорила шаги, не потому чтобы ей было страшно, она боялась опоздать домой и встревожить Жоржа.

V

Девушка прошла шагов сто по большой дороге, как вдруг перед ней как из земли выросла черная фигура.

Ни лица, ни костюма этого человека она не могла разглядеть в наступившей темноте.

– Извините, сударыня, – сказал он, загородив ей дорогу, – мне бы хотелось знать, который час.

Она стояла точно окаменевшая и, несмотря на всю свою храбрость, чувствовала, как дрожь пробегает по всему её телу. Она одна, вдали от жилья и какой-либо помощи, и ни одного огонька не видно на темных стенах отдаленных домов.

– Что вам нужно от меня? – спросила она дрожащим голосом.

– Отсюда до Парижа далеко, а мне по дороге надо будет выпить и поесть. Отдайте мне ваши деньги.

Она достала из кармана свой скромный кошелек и отдала его незнакомцу.

– Это все что у меня есть, – сказала она. – Я не богата.

– Не очень-то тяжелый, – ответил он, подбрасывая кошелек в руке. – И больше у вас ничего нет?

В этот момент он так сильно схватил ее за руку, что она вскрикнула от ужаса.

– Я ничего плохого вам не сделаю, – продолжал он, выпуская ее руку, – идите. Но будет плохо, если скажете жандармам! Вы здешняя?

– Нет, я живу в Париже.

– И возвращаетесь пешком?

– Я хотела поехать на поезде… но заблудилась.

– А! Так вот как вы попали сюда!.. Должно быть, вас не очень-то обрадовала встреча со мной. Ну, пойдемте, я вам покажу дорогу.

Жанна колебалась. Неужели она пойдет с этим человеком, который внушает ей такой ужас?

– Не бойтесь, – сказал он. – Я никогда не причиню вреда женщинам. Я пойду впереди, если хотите. Тут минут десять ходьбы.

Жанна успокоилась немного и довольно смело последовала за своим странным провожатым.

Потом вдруг у неё мелькнула мысль. Она подумала, что этот человек, который грабит прохожих, может быть знает разбойников, убивших её отца. Она подумала, что может быть, у него она может узнает что-нибудь. Когда эта мысль захватила ее, она уже не боялась этого человека и смело подошла к нему.

Когда он остановился закурить трубку, причем закрыл рукой пламя спячки, чтобы оно не осветило лицо его, в то же время он бросил этот мимолетный луч свет на Жанну и взглянул на нее.

По-видимому, он успел разглядеть ее, так как он сказал, затушив спичку:

– Черт, возьми! Такой красавице как вы не следовало бы ходить ночью одной по пустым дорогам.

Жанна испугалась.

– Повторяю, вам нечего бояться, – продолжал странный проводник её, как бы рассердившись, что она ему не доверяет. – Я взял у вас деньги, потому что я бедный, но я вас не трону.

– Действительно, вы должно быть очень бедны, если выбрали себе такое занятие.

– Что делать? Вы думаете, легко трудом зарабатывать средства на жизнь?

– Но есть честные люди, которые скорее умрут с голоду, чем пойдут воровать, – сказала она уверенным тоном.

Он вдруг остановился. Она подумала, что ее слова вывели его из себя, и снова испугалась. Но ему, по-видимому, понравилась такая смелость молодой девушки.

– Должно быть вы жестокая женщина, если говорите так, – сказал он. – Ну, пойдемте, я провожу вас до железной дороги.

У нее не было возможности отказаться от этого предложения, кроме того Жанну заинтересовало странное поведение этого вора, который говорит без грубостей и относится к ней, скорее даже вежливо.

Казалось, он хотел поддержать разговор, чтобы объяснить причину своего выбора и получить прощение за гнусное ремесло, которым он занимался, потому что через несколько минут он сказал:

– Кто всегда был сытым и счастливым, тому не понять, как трудно иногда бедняку, остаться честным.

Он вздохнул и продолжил:

– Вот у меня, например, отец был пьяница и развратник. Каждый день он приходил пьяный и бил мою мать. А в одно прекрасное утро он выгнал меня за то, что я заступился за нее. Да, я мог схватить щипцы от камина и убить его как собаку, но это было уж слишком, наконец! А потому я очутился на улице. Мне было тринадцать лет. Я поступил на фабрику в Сен-Дени, на прядильный завод и работал там целых три года. Нас было пятьсот рабочих и учеников. Приходили на работу в пять часов утра, зимой и летом, и оставались до шести вечера.

Незнакомец продолжал:

– Я зарабатывал двадцать су в день. На двадцать су и одеваться, и кормиться и за угол платить. Это нереально! А хозяин фабрики был настоящий богач, что ему принадлежал целый квартал в Сен-Дени. У него были еще какие-то предприятия в Париже, и он давал миллионы приданного за дочерей, когда они выходили замуж! А мы околевали с голоду и должны были ютиться на чердаках и подвалах. В один прекрасный день он отказал ста рабочим, потому что дела шли с меньшей прибылью. Я оказался в числе этих несчастных. Вы понимаете, скопить я ничего не успел, а потому вернулся домой. Добрая мать обняла меня и расцеловала, но отец взял меня за плечи, и вытолкнул за дверь, сказав, что у него нет средств, кормить лишние рты.

Что мне было делать? У меня не было никакой профессии. И я поступил в типографию рассыльным, потом продавал газеты на бульварах. Все это приносило мне мизерные копейки. Когда у меня наконец сапоги износились и пришлось босым ходить по снегу, я украл сапоги, выставленные на окне в магазине и меня на три месяца посадили в тюрьму. Когда я вышел, никто не хотел мне давать работу. В тюрьме я познакомился с очень нехорошими людьми… и снова встретился с ними в Париже. Несколько лет я жил вместе преступниками…

Кто виноват? В сущности, я был не злой мальчик, но увлечься так легко. Кто этого не испытал на своей шкуре, тот не знает, что это такое. Недавно отец мой умер. Мать осталась одна, больная, работать не может, надо было ее кормить.

С минуту он колебался, затем продолжил:

– Мне стыдно было давать ей хлеб, которым я питался до тех пор. Я захотел научиться какой-нибудь профессии, и пришел сюда работать на каменоломню. Трудно очень и зарабатываешь всего тридцать су в день. С неделю назад меня уволили, говорят, будто стройки плохо идут в Париже. Тогда я принялся за прежнее ремесло. Вот и все.

Оставалось примерно полкилометра до вокзала, и незнакомец остановился. Ему не хотелось, вероятно, подходить слишком близко к станции, где постоянно дежурят жандармы.

– Скажите мне, где живет ваша мать, – сказала Жанна. – Я навещу ее. Может быть, и я смогу оказать ей какую-нибудь помощь. Повторяю вам, я сама бедна. Но несчастные должны помогать друг другу.

– Вы очень добры! – сказал незнакомец, тронутый этим великодушным предложением. – Как подумаю, сколько выстрадала бедняжка мать из-за отца моего и меня… Благодаря ей я никогда не делал ничего дурного ни одной женщине… Честное слово!

Он достал из кармана портмоне, которое отдала ему Жанна на большой дороге, и сказал:

– Вот возьмите ваши деньги, не хочу я их брать.

Жанна с трудом уговорила его взять несколько мелких монет.

– Моя мать живет в улице Мирра, номер 35 в Лашапель, – сказал он, снимая фуражку. – Зовут ее госпожа Грелиш. Если навестите старуху, не говорите ей, где вы со мной встретились. Она думает, что я все еще работаю на каменоломнях.

И в вполголоса проговорив все это, он исчез, оставив Жанну смущенной этим странным приключением.

VI

Через два дня, 25-го декабря, в утренних газетах появилась следующая заметка:

«Еще один ночной грабеж.

Прошлую ночь, когда один знатный иностранец, которого хорошо знают и любят в Париже, граф де К… вышел из клуба «Прогресс» и пешком возвращался домой, в улицу Домаль, на него напал какой-то злоумышленник и ударил его ножом в грудь. Граф де К… упал без чувств, а убийца похитил у него кошелек и бумажник со значительной суммой денег.

Двое полицейских, привлеченные криками жертвы, пробовали догнать вора, страшного оборванца в блузе и шелковой фуражке. Они уверяют, что видели, как он сел в щегольскую карету, стоявшую на углу улицы Шатоден, которая тотчас же понеслась прочь.

Мы опасаемся, не были ли эти славные малые жертвами иллюзий, или желая получить прощение за свою неудачную попытку догнать убийцу, может быть они и вовсе выдумали всю эту историю, достойную пера Понсона дю Террайля».

Ниже следовала довольно длинная статья под заглавием:

Страшная драма.

«В доме №65 на улице Прованс на протяжении нескольких последних лет жили двое стариков, господин Д… и его сестра. Они вели самую скромную и уединенную жизнь. Однако соседи считали их богачами. Старикам прислуживала женщина, которая уходила в полдень, а являлась к четырем часам.

Вчера в три часа пополудни, в окне квартиры, господина Д… показалась женщина, обезумевшая от страха и вся в крови. Она отчаянно кричала, а потом исчезла, как будто ее оттащили сзади.

Полицейский немедленно поднялся в квартиру, вместе с дворником из этого дома.

В комнате, служившей гостиной, нашли бездыханное тело несчастного старика. Его убили ударом ножа в сердце. Чуть дальше лежала мадмуазель Д.., её лицо и платье были в крови. У неё были глубокие раны на голове и на шее. Она испускала неясные звуки, но говорить уже не могла.

Однако при появлении людей, пришедших к ней на помощь, она, казалось, нашла силы. Она указала глазами на открытый стол с бумагами, а потом также указала глаза на дверь, находившуюся напротив.

Полицейский открыл эту дверь. Она вела в небольшую темную комнатку, где за зеленой занавеской висели платья.

Как только дверь в каморку открыли, оттуда выскочил человек. Он выпрыгнул настолько неожиданно и с такой силой, что чуть не сшиб полицейского с ног. К счастью, дворник, был крепкий детина и успел схватить убийцу за шиворот и задержать.

В это время на лестницу поднялись другие жильцы дома. Они спешили на помощь дворнику и полицейскому, вдвоем едва удерживающими своего пленника, который пытался отчаянно вырывался.

Этого злодея отвели в полицейский пост на улице Виктуар. На вопросы комиссара полиции, он ответил, что его зовут Шишка, прозвище, нередко встречающееся у подобных субъектов, но отказался назвать свое настоящее имя. Это человек невысокого роста, с бледным лицом, с бегающими глазками. Он носит густую черную бороду и одет как нищий. А еще ведет себя с возмутительным цинизмом.

Дальнейшие подробности не замедлим сообщить».

На третий день газета в следующей статье дополнила свои первоначальные сведения:

Драма на улице Прованс.

Убийцу в улице Прованс допрашивал сегодня следственный судья. Злодей по-прежнему отказывается назвать свое настоящее имя. Хотя цель преступления прояснилась. Когда негодяя арестовали, при нем нашли пачку процентных бумаг и сверток золота, стоимостью в 870 франков…

Здоровье мадмуазель Д… поправляется. Вчера она могла сообщить некоторые подробности насчет того, как совершено преступление. Как увидят читатели, Шишка знал привычки хозяев и явился в три часа, когда служанка уходила, а старики оставались одни. Господин Д… был очень осторожен. Услыхав, что кто-то звонит, он приоткрыл дверь, запертую тяжелой цепью, и спросил, что нужно. Шишка назвал себя племянником стариков Клеманом Барром, сыном одной из их сестер, служившим на торговом судне. Господин Д… очень любил эту сестру, которая с самого замужества жила в колониях.

Несколько месяцев тому назад она действительно писала ему, что её сын должен вскоре навестить родственников… Господин Д… не сомневался, что этот незнакомец и есть его племянник, которого он никогда в жизни не видел.

В ту минуту, когда господин Д… привел его в гостиную и отрекомендовал сестре, убийца вдруг развернулся и нанес старику такой удар, что тот упал замертво. Прежде чем госпожа Д… успела прийти в себя от изумления, он бросился на нее и тоже ударил. Но лезвие ножа ударилось о бланжетку корсета. Старая женщина бросилась к окну и принялась звать на помощь. Тогда злодеи оттащил ее от окна и ударил по горлу, чтобы помешать ей кричать. Увидав, что она упала, он бросился к письменному столу, отмычкой открыл его и начал вытаскивать все, что там было.

Появление дворника, явившегося в сопровождении полицейского, заставило его спрятаться. Он спрятался в темной каморке рядом с гостиной, где его и схватили.

Невозможно опознать, кто на самом деле этот подсудимый. На все вопросы следователя он отвечает только циничными шутками.

Врачи надеются спасти мадмуазель Д…».

VII

На другой день после поездки Жанны в Кламар, ее навестил господин Мерантье.

Он только что вернулся из России и нашел у себя письмо, в котором Жанна просила, чтобы он как можно скорее навестил ее.

Добрый старик прослезился, увидев дочь своего лучшего друга в такой бедной обстановке и на её бледном лице прочитал, каким лишениям она подвергалась за последнее время.

– Может ли это быть, моя милая Жанна! – нежно сказал он, взяв ее за обе руки, – вас ли я вижу здесь, в таком бедственном положении… вас, привыкшую к счастью, к роскоши, к изящной обстановке?

– Все это теперь далеко в прошлом, добрейший господин Мерантье, – сказала она, печально улыбаясь. – Теперь главная моя задача в том, чтобы не умереть с голоду… и до сих пор мне удавалось справляться с этой задачей. Пока я здорова и пока Жорж не хворает, я не стану жаловаться.

– Я не богат, но вы знаете, что я все сделаю, лишь бы помочь вам. Я не забыл, чем был для меня ваш отец в трудные минуты моей жизни.

– Благодарю вас, сударь. Я знаю у вас доброе сердце, и я рада, что вы теперь в Париже, неподалеку от меня. Ведь если случится какое-нибудь несчастье со мной, по крайней мере Жорж будет не один.

Но до сих пор моя добрая Клара и я своей работой поддерживали наше скромное хозяйство. Я просила вас навестить меня, потому что думала, не поможете ли вы мне в том деле, которое я затеяла.

Тогда она рассказала ему все, что произошло после смерти отца, сообщила про пустой сундук, про изъятие незнакомцем громадных сумм из банка, про разорение банкирской конторы, про удивительно ловкие розыски Бидаша, открывшего странную переписку отца её с неизвестной женщиной, по имени Жуана, которую господин Ласеда, по-видимому, знал когда-то в прошлом. Она спросила наконец, не может ли он сообщить чего-нибудь о том периоде в жизни её отца.

Мерантье задумался, как бы стараясь что-то припомнить.

Жанна глядела на него с беспокойством, сознавая, как важно узнать что-нибудь определенное об той женщине.

Наконец, после некоторого размышления, Мерантье повторил;

– Жуана… Жуана… Постойте. Я припоминаю. Это было в Буэнос-Айресе, не правда ли?

– Да, действительно в Буэнос-Айресе, – сказала Жанна, припоминая эту подробность. – В таинственной переписке, про которую я вам говорила, упоминается именно этот город.

– Эта Жуана была перуанка… Но в той стране столько женщин носят это имя… та ли это Жуана? Я видел ее в 1847 или 1848 году… Высокая девушка, очень красивая… Мой корабль остановился в Буэнос-Айресе дней на пять для починки. У своего знакомого корабельщика я встретил вашего отца, и он пригласил меня к себе… Действительно, он принял имя Родрига и выдавал себя за испанца, потому что в то время, совпадавшее с революцией 1848 года, наши соотечественники были на плохом счету в Буэнос-Айресе и французское происхождение могло навредить вашему отцу в торговых делах.

Эта Жуана была… его… ну, словом, вы меня понимаете… Кажется даже, у него был ребенок от неё… Простите меня за эти подробности, моя милая Жанна, но я смотрю на вас теперь, как на женщину… к тому же эти сведения могут вам пригодиться.

– Благодарю вас, сударь, – сказала она.

И взяв лист бумаги, она записала все что услышала, а потом спросила:

– Вот и все, что вы знаете об этой женщине?

– Да, все. Я провел с них пару часов и потом с ней никогда не встречался.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.