Михаил Ланцов
Иван Московский. Том 3. Ливонская партия

Предыстория

Прожив большую и сложную жизнь, наш современник погиб в аварии. Однако, вместо того чтобы уйти в небытие, он пришёл в себя в теле юного подростка. На дворе медленно протекал 1467 год, а этот подросток оказался Иваном, прозванным Молодым, чтобы отличать его от отца, который позже стал известен как Иван III, а в те годы скромно именовался Государем и Великим князем Московским.

Вляпавшись в историю в прямом и переносном смысле, наш герой не стал дёргаться и попусту рефлексировать. Он осторожно осмотрелся и начал решительно действовать, борясь за своё место под солнцем, на которое явно покушались.

Первым делом он уничтожил тех, кто отравил его мать – Марию Тверскую. Ведь эти люди явно замышляли и его со света сжить, чтобы освободить место наследника Великого князя. Однако эта выходка нашего героя немедленно спровоцировала религиозный кризис весьма значительного масштаба. Ведь за исполнителями стояли церковные иерархи, что вели свою игру, в которой Ване не было места.

Параллельно Иоанн взялся за дела хозяйственные, но осторожно. Из новинок, опережающих эпоху, у него только стеарин да костяной фарфор. Остальное уже известно, но не тут и не тем и не так. Во всяком случае, бумага из лыка по самаркандскому методу, тигельные печи индийские, спирт и прочее – всё это давно существует на планете, но известно далеко не везде и не всем. Иоанн не сильно опережал эпоху, опираясь на максимально простые и доступные даже для кустарного производства технологии. Пока…

Несмотря на все надежды Иоанна, отсидеться в тылу, занимаясь хозяйственными делами и зарабатыванием денег, у него не вышло. Отец начал его привлекать ко всему, что связано с войной. Так что наш герой оказался вынужден заниматься созданием пусть небольшой, но регулярной армии, организованной по принципам войск Нового времени. Пикинёры, аркебузиры, лёгкие полевые орудия – очень действенная связка для тех лет. Вот их он и создал. А потом, приняв над ними командование, и отправился бить супостатов: польско-литовские войска, новгородские и татарские.

Но события развивались слишком быстро. Религиозный кризис, который спровоцировал Иоанн, привёл к гибели отца. И гость из нашего времени оказался вынужден возглавить страну, включившись в борьбу за титул короля Руси. Он ведь оспорил его у Казимира IV, заявляя, что шляхта польская или литовская не вправе распоряжаться титулом русским[1]. Да и приведение Дикого поля к вассальной зависимости – то ещё испытание. А ведь его требовалось не номинально подчинить, а по-настоящему возглавить да так, чтобы они признали Иоанна своим лидером. Степь ценит и уважает только силу, и её требовалось продемонстрировать, что он и сделал. В итоге не только занял Казань с Астраханью, но и организовал три вассальных ханства, а также герцогство Боспорское, также вассальное Москве.

Производство, война, реформы… Всё это шло с огромным скрипом. Ведь людей, умеющих читать-писать, у него в державе было раз-два и обчёлся. Но он упорно двигался вперёд, управляя всей этой химерой государства в ручном режиме. Рисковая стратегия, но другая ему была пока недоступна.

Параллельно Иоанн вёл очень активную дипломатическую деятельность, установив контакты с Генуей, Миланом и Неаполем. А также пытался подружиться с Бургундией, которой в те годы принадлежали Нидерланды. Следствием всех этих перипетий стало то, что его супругой оказалась Элеонора Неаполитанская – дочь короля Неаполя. Кроме того, началась нерегулярная, но интересная «заморская» торговля, из-за чего в руки Иоанна потекли деньги. Большие деньги.

А в 1476 году битвой под Вильно удалось завершить спор Иоанна и Казимира за титул короля Руси. Ягеллон уступил его, отдав в довесок к нему ещё и земли Витебского, Полоцкого, Смоленского и Торопецкого княжеств, а также вассалитет над Ливонией – восточной частью Тевтонского рыцарского ордена.

После этой победы под Вильно слава Иоанна стала греметь по всей округе – от Кастилии до Ак-Коюнлу. Ведь он разбил там швейцарцев – лучшую пехоту тех лет, не говоря уже про татар, османов и литовцев с поляками, битыми ранее. Новый «Александр Македонский», не иначе…

Но такая слава – это палка о двух концах. Особенно если ты отдавил многим уважаемым людям мозоли, а у тебя в стране семимильными шагами прогрессирует религиозный и административный кризис. И устроения особого нет. Один сплошной бардак и хаос, среди которых поблёскивают маленькие островки порядка, да и те – на «ручном приводе».

Новые территории и новое международное положение породили новые сложные проблемы перед страной. А у той лишь фасад сменился, за которым как было дремучее архаичное нутро, так и осталось. Как голодали крестьяне, так и голодают. Как имелся монарх, что лихорадочно метался в попытках всё это исправить, как и остался. А время утекало. А соседи и собственные подданные бросали всё новые и новые вызовы, на которые нужно достойно отвечать… причём быстро… желательно вчера…

Ставки повысились.

И эта партия в покер продолжилась.

И чтобы хотя бы удержать свои успехи, нашему герою скоро нужно будет переходить на уровень крепкого такого, матёрого гипноденсера.

Примечание

Титул «король Руси» не ошибка.

В первом томе был поднят этот вопрос и закрыт во втором. Иоанн обратился к Папе Римскому Сиксту IV как к арбитру в вопросе наследства. Суть вопроса проста.

Папа Римский Иннокентий IV даровал Даниилу Галицкому титул «король Руси». Ему унаследовал его внук, Юрий Львович, после междуцарствия 1264–1293 годов. И далее титул передавался по наследству, пока в 1349 году король Польши Казимир III Великий из династии Пястов не завоевал доменные земли королевства Русь, что позволило ему принять этот титул по праву завоевания.

Однако Казимир III умер, не оставив наследников-сыновей, и шляхта Польши с Литвой избрали на престол правителя со стороны, на основании брака с дочерью Казимира. Польская шляхта пригласила этого мужчину на польский престол, литовская – на литовский. Законное же наследование титула «король Руси» пресеклось.

Иоанн обратился к Папе с просьбой подтвердить право наследования этого титула, заинтересовав его проектом Персидской торговли, который должен был сильно бить по карману османов, ослабляя их. Прямых наследников у Даниила не осталось, поэтому титул должен был отойти по праву кровного родства главе дома Рюриковичей. Спорный момент. Но в любом случае у Казимира IV Ягеллона прав на этот титул было ещё меньше.

Папа Сикст IV подтвердил наследственные права отца Иоанна. Тот принял титул, который и унаследовал Иоанн после смерти родителя. После чего Иоанн провёл успешную войну с Казимиром IV, вынудив того отказаться от своих претензий на титул и признать Иоанна королём Руси.

Важный момент. Иоанн не испрашивал у Папы Римского титул. Он просил выступить арбитром и подтвердить правомерность его требований с юридической точки зрения. Папа это сделал. И это автоматически легитимизовало Иоанна в глазах правителей Европы не как самозваного монарха, а как легального и законного, не выходящего за пределы принципов Единой Империи.

Для сравнения: Иоанн IV Грозный, возложив на себя корону царя, очень долго не мог вынудить признать этот статус остальных правителей окружающих стран. В его случае квест с легализацией затянулся на более чем полвека и более-менее устоялся только в Смуту, когда король Польши, претендующий на этот титул, вынужден был его признать.

Пролог

1477 год, 11 января, Константинополь

Султан Мехмед II, прозванный за миролюбие Завоевателем, напряжённо вслушивался в отдалённый шум, напоминающий чем-то рокот прибоя. И нервничал… нервничал… нервничал…

Там, в отдалении, за несколькими дверьми шёл Поместный собор Константинопольского Патриархата, официально собранный для того, чтобы осудить Иоанна Московского за его гонения на православных священников. А на самом деле Мануил пытался провернуть предложенную им султану схему «возвращения в Москву» лояльных Константинополю православных клириков.

Дверь осторожно распахнулась, и в неё вошёл тихий, неприметный человек в чалме и обычных для обитателей дворца одеждах. Не слишком богатых, доступных лишь элите, но и не бедных, дабы со слугами не спутали.

– Что там? – заметив его, спросил султан.

– Они с ума сошли… – покачал головой этот мужчина.

– С ума сошли?

– Мануил им рассказал о том знамении, что ему явилось в Москве.

– Что за знамение?

– Нищий какой-то схватил Мануила за полу одежды и, не зная греческого, произнёс на нём: «Люди в красном изгонят османов из Города!».

– Люди в красном?

– Мануил считает, что это воины Иоанна Московского. Они ведь носят красный цвет.

– Красный цвет носят многие, – возразил визирь, что сидел на мягкой подушке недалеко от султана. – Но даже если и идёт речь об Иоанне и его людях, то какой город имел в виду этот нищий? Времена, когда так называли город Константина, прошли. Кроме того, после знамения Иоанн ведь взял и Смоленск, и Полоцк, и много иных городов. Так что, знамение можно считать исполнившимся.

– Этот нищий действительно не знал греческого? – подавшись вперёд, спросил уважаемый законник и знаток Корана, что также присутствовал тут.

– Мануил утверждает, что да.

– У него есть доказательства? – вновь спросил этот законник.

– Битва при Вильно охватила умы многих. И им не нужны доказательства, – заметил визирь. – Ведь я прав?

– Правы, – кивнул неприметный человек.

– Знамение и знамение, – пожал руками Мехмед. – И что в нём такого? Эти болваны подобные слова говорят с самого моего завоевания Константинополя. Это их грёзы. Это их мечты. Иоанн отказался от Зои Палеолог и вообще заявил, что не желает иметь с Палеологами ничего общего, поэтому не полезет ко мне воевать. Во всяком случае, за Константинополь.

– Мануил убеждает Поместный собор, что если преподнести ему венец, провозгласив его наследником, то это сподобит Иоанна отправиться в Крестовый поход.

– Иоанна в Крестовый поход? – переспросил с улыбкой Мехмед. Он уже несколько лет наблюдал за этим человеком и прекрасно знал, что высокие духовные идеалы тому чужды. Особенной набожности за ним не наблюдал никто. – Но зачем?

– Ради того, чтобы сесть править в Константинополе.

– Вздор, – покачал головой Мехмед. – А свою страну он на кого оставит? Она далеко. Те же люди, что отправлялись в Крестовый поход, оставляли дела на своей родине, доверяя их своим близким. У Иоанна есть только дядя, что ныне сидит в Крыму, и отношения между ними натянутые. Да малолетний сын, который ещё к сиське тянется.

Султан, как и визирь, был в курсе задуманного Патриархом дела, поэтому воспринимал все эти острые слова спокойно. Остальные же, включая законника, несколько напряглись. Тем более что наблюдатель раз за разом вываливал на них всё новые и новые слова пугающего толка. Ведь Османская Империя в 1477 году хоть и была исламской, но лишь условно. Она к этому году занимала только центральную и западную часть Анатолии да юг Балканского полуострова, то есть земли, которые в те годы были населены христианами. И в отличие от Сирии и Египта, завоёванных мусульманами в далёком VII веке, не имели крупного и значимого магометанского населения[2]. Иными словами – мусульмане были в Великой Порте лишь гостями в своей стране, просто прослойкой правящей элиты и небольшой массой вооружённых мужчин. А потому держались они здесь весьма условно, прекрасно осознавая свои птичьи права. Оттого с Патриархом и иными иерархами султан был вынужден очень осторожно работать. И ТАКИЕ слова, что, по словам наблюдателя, звучали на соборе, были смертельно опасны для власти Мехмеда в представлении любого здравомыслящего человека.

Наконец, устав от «никак не унимавшегося паникёра», султан согласился пройти в специальную нишу, чтобы послушать и посмотреть на ход Поместного собора. И каково же оказалось его удивление, когда он заметил на нём представителей духовенства Александрии, Антиохии и Иерусалима. Как они тут оказались? Собор-то Поместный и с этими епархиями в весьма сложных обстоятельствах. Ведь они ходили под египетскими мамлюками, с которыми султан враждовал.

Но и это ещё не всё.

Сам собор совсем не походил на то, что предлагал ему провести Мануил. Эти все смиренные люди, что обычно перед султаном честно пресмыкались, ныне кипели. И призывали к таким вещам, что у Мехмеда волосы становились дыбом, а по спине медленно текли капли холодного пота, пробираясь между мурашек.

Десять минут наблюдений. И он не выдержал:

– Разогнать! – рявкнул он. – А этого мерзавца мне доставить! Живьём!

Но Мануил был готов к этому, поэтому благоразумно заимел вооружённую охрану, которая ничем себя не выдавала, будучи обряжена в представителей духовенства. Так что, когда в помещение, где шёл собор, ворвались янычары, им дали серьёзный отпор. Полилась кровь. А иерархи очень оперативно эвакуировались, избежав захвата и уничтожения. Хуже того, не прошло и часа, как Константинополь, население которого было всё ещё в значительной массе христианское[3], вскипел. И толпы верующих вышли на улицу.

После завоевания города в 1453 году христианам было разрешено оставаться жить в столице, но с запретом ездить на лошадях, носить оружие и проходить военную службу. Но Патриарх обошёл это ограничение. Под «соусом» паломников и зевак он с помощью своих сторонников не только привёл в город около десяти тысяч христиан, включая воинов, но и завёз оружие. Так что, когда полыхнуло, «внезапно» у восставших оказалось оружие, и они бросились громить исламские кварталы. Там ведь селилось много богатых людей, а также ремесленники, и было что грабить.

Всё так бурно и стремительно закипело, что Мехмеду даже пришлось бежать из города, опасаясь быть растерзанным возмущённой толпой. Понятно, что вскоре к городу подошла армия, и он смирился перед султаном под обещание не преследовать бунтовщиков. И султан был вынужден выполнить своё слово, опасаясь начала масштабного восстания христиан, к которому он был совсем не готов. Ведь, как ему донесли, основные массы бунтовщиков уже ушли из города, разорив и вырезав перед этим практически все дома магометан. А значит, восстания с их помощью могут начаться в самые сжатые сроки и в Вифинии, и во Фракии, и вообще – всюду.

Мануил также покинул столицу, вывезя из неё всё, что планировал, ведь сбежавший в панике Мехмед бросил практически всё, включая сокровищницу и гарем. Чем Патриарх и воспользовался.

Так, например, он сумел вызволить из гарема Алексию[4], племянницу последнего Императора Трапезунда. Дама эта, рождённая в 1443 году, попала в гарем в 1463 году, но к 1476 году она не только не приняла ислама, но и ни разу не имела интима с султаном. Тот ведь её взял в жёны больше для статуса, чтобы символически обозначить свои права на Трапезунд не только по праву завоевания. Памятуя опыт с Анной, двоюродной сестрой Алексии, что чуть не убила султана при попытке взять её силой, Мехмед не лез к Алексии, даже несмотря на то, что ту считали одной из самых красивых женщин эпохи.

Мануил помог ей бежать по вполне понятным причинам. Она ведь являлась, по сути, последним живым представителем Великих Комнинов на свободе[5]. А эти ребята стояли по уважению и почёту никак не ниже Палеологов в византийском обществе. Свергнутая династия Василевсов, что держалась дольше всех против османской угрозы. Так что, даже не вступая ни с кем в брак, Алексия выглядела знатной головной болью для Мехмеда. Просто одним фактом своего существования на свободе.

Кроме того, Мануил сумел со своими людьми обчистить сокровищницу султана, вывезя из неё под шумок массу всяких интересных вещей. Так, например, он забрал фрагмент черепа апостола Петра, руку св. Иоанна Предтечи, жезл Моисея, меч царя Давида и многое другое. Не забыл Мануил и инсигнии Византии, причём не только новые, но и старые. Вроде двух эмалированных щитов, по легенде восходящих к помазанию на престол Василия II из Македонской династии.

Драгоценностей собственно византийских там было мало, так как совсем старые разграбили ещё латиняне, а те, что посвежее, распродали Палеологи в последние десятилетия своего правления. Потому что им всё время были нужны деньги. А вот османских камушков и жемчугов во дворце хватало. Как и монет разных, ведь в Топкапы находилось казначейство и казна. Вот Мануил со своими ребятами и обчистили её до последнего акче. Не с пустыми же руками ехать к королю Руси.

Книги, опять же, прихватили. Как те, что интересовали Иоанна, так и те, что Патриарх посчитал ценными и важными. Причём не только для христиан, но и мусульман.

– Мерзавец! – орал взбешённый Мехмед, когда узнал о произошедшем.

Но было уже поздно.

Мануил отработал грамотно и оперативно. Ибо готовился. Быстро прошёлся по дворцам и всем ключевым храмам, забирая нужные и важные вещи. Зарезал своих старых врагов из числа тех, кто не успел сбежать. После чего, погрузившись на несколько ждущих его кораблей, ушёл в Чёрное море, а оттуда в Днепр и далее на север. Причём без всякого стеснения поднял красный флаг с восставшим золотым львом, дабы обезопасить себя от домогательств окружающих. Иоанна боялись и уважали, поэтому его кораблям не было никакого притеснения.

Несмотря на попытку разогнать Поместный собор со стороны Мехмеда, Мануил успел достигнуть главного – письменного оформления его решения. А решение там было таким, что у султана аж зуба от злобы сводило. Не об этом он договаривался с Мануилом, не об этом…

Опираясь на риторику Иоанна, Патриарх объяснил гибель Византии через грехопадение правящих династий. И спасение, то есть возрождение её из небытия, как некогда после «латинского плена», считал возможным. Но не абы как, а «выучив уроки», то есть не плодя беззаконие. Дом Ангелов был признан «воровским домом», потому как они свергли законных правителей, Комнинов, и привели в Константинополь захватчиков-латинян.

С Палеологами обошлись не лучше.

Их провозгласили «проклятым змеиным домом», который своим ядом и интригами сгубил все христианские державы Востока. Проще говоря, Мануил вслед за Иоанном обвинил Палеологов в падении и государств крестоносцев, и Восточной Римской Империи с её осколками. А также признал права Андрея Палеолога, что числился с 1463 года титулярным Василевсом, ничтожными, как и всех прочих Палеологов. Включая Мехмеда II, который с 1453 года пытался добиться признания себя их наследником и законным правителем Восточной Римской Империи.

Комнинов же провозгласили последней законной династией. А Иоанна, как единственного мужчину, в жилах которого текла кровь старшей ветви Комнинов, – главой дома. И как следствие, наследным Василевсом.

Очень опасное решение для Мехмеда. Особенно в связи с тем, что султан Египта, как только это узнал, немедленно приказал своим Патриархам[6] собрать свои поместные соборы и подтвердить решение коллег из Константинополя. Чтобы ещё сильнее дискредитировать Мехмеда в глазах его подданных и окружающих христианских держав…

Часть 1. Банка с пауками

Простить, мама, значит понять. А понять, что я Шниперсон, я не в состоянии! Пробки перегорают!

Василий Кроликов, к/ф «Ширли-Мырли»

Глава 1

1477 год, 15 января, Москва

Семён сын Безухов вышел из казармы и, поскрипывая свежим снежком, направился к кремлю. Прогулка недолгая, но приятная, ибо снег и бодрящий морозец немало поднимали настроение.

– Эй! Куда прёшь?! – окрикнули его на воротах.

– В класс учебный.

– Служивый?

Семён вместо ответа отвернул тулуп, продемонстрировав форменный красный полукафтан с нашитым на него золотым львом, что скрывался под ним.

– А чего пёхом? – пошутили стражники, стараясь задеть этого юного паренька.

– Хочу.

– Ну раз хочешь, так иди, – хмыкнул недовольный стражник, которому не удалось вызвать на пособачиться его визави. Отчего интерес к нему резко стал увядать. Скучно ему стоять тут, вот и развеивается как может.

Семён же, старательно игнорируя скисшую морду лица этого персонажа, молча направился за провожающим. В кремле находиться случайным людям было запрещено, поэтому вот таких гостей обязательно провожали.

Быстро подошли к царскому терему. А там Семёна приняли, сверяясь со списками…

Парню повезло.

Когда весной 1475 года в Москве была открыта начальная школа, он сразу туда и попал. Там учили ровно трём вещам: чтению, письму и счёту. Чтению, понятно, всякому на русском языке. Письму по новым правилам, установленным для секретариата короля. А счёту всего четырём основным арифметическим действиям[7], но сразу с арабскими цифрами да по десятичной системе. Плюс ко всему заучивали таблицу умножения 10 на 10. В общем – ничего сложного. Но отбор такой, что только смышлёных брали, таких, чтобы за год освоили программу, не имея никакой подготовки. Король лично отбирал. И Семён смог попасть. И отучиться. И экзамены выпускные сдать, которые также Иоанн свет Иоаннович принимал, контролируя качество выпускников.

Это ему аукнулось. Он ведь служил уже в его армии, обычным аркебузиром. Начинал ещё на Шелони. Вот по совокупности его в младшие командиры и подняли, приставив к орудию – трёхфунтовому фальконету.

Успех? Для вчерашнего крестьянина – невероятный.

А после кампании 1476 года его среди прочих выпускников первого года направили во 2-й класс начальной школы. Там преподавали более продвинутую математику, основы физики и основы химии. Самые азы. Базис из базисов. И параллельно Семён посещал артиллерийский класс, также основанный в 1476 году. Занятия и там, и там вёл лично государь с помощниками. Иногда сам вещал, иногда наблюдал за будущими преподавателями, корректируя их или дополняя.

Вот туда-то Семён сын Безухов, и направлялся.

Вошёл в сени. Снял тулуп. Обстучал валенки[8]. Снял их, поставив на решётку, чтобы они просохли. Надел выделенные ему тапочки. Положил шапку на специальную полку и прошёл в учебный класс.

У входа стояла небольшая групка[9], весело потрескивающая углями, что недурно отсекала уличную прохладу. У стен на цепных подвесках – восемь спиртовых ламп[10].

Между ними четыре ряда по две двойные парты вроде поделки Короткова, что развивал идею Эрисмана, то есть это были те самые классические парты с наклонной поверхностью, сблокированные с лавочкой. На каждой стояла керамическая чернильница-непроливайка с тушью, прикрытая откидной крышечкой, коробочек с мелом для присыпки и металлическое перо на деревянной палочке для письма. Всего этого за пределами королевской администрации и окружения Иоанна Семён не видел. Хотя уже успел поглазеть на быт уважаемых людей. И не то что не видел – даже не слышал, поэтому особо гордился своей сопричастностью к чему-то передовому.

На стене висел большой такой деревянный щит, густо закрашенный чёрной краской. У его основания на небольшой полочке лежали кусочки мела и тряпки. А ещё указка.

Никаких учебников не было. Не успел король их сделал, так что работал по кое-как состряпанным конспектам, рассказывая о том, почему перегревается пушка при выстреле, почему происходит откат, как летит снаряд, и так далее. В предельно простом и доходчивом научно-популярном ключе. Однако про формулы не забывал и пусть в предельно ограниченном формате, но их давал.

А слушатели сидели и со всем радением записывали уже свои конспекты. Бумагу для этого им выдавали, как и специальные подставки со стеариновыми свечами, дабы больше света. После каждой темы – беседа. Аудитория маленькая и предельно заинтересованная в обучении. Все вчерашние крестьяне да посадские из бедных. Для них эти знания – калитка в большое будущее, поэтому старались от души и вдумывались в то, что им преподаватель августейший вещал.

Особенного огонька добавлял тот момент, что они понимали – если не здесь, то нигде более этой науки не обретут. Во всяком случае, на Москве того им никто рассказать не мог. Да и, по слухам, в Новгороде тоже, как и в Киеве. Так что для этих людей, что ещё пару лет назад даже букв не различали, подобная учёба выглядела чем-то сродни божественному откровению.

Да, она была предельно однобокой и упрощённой. Да, в норме тех лет её и учёбой-то назвать было нельзя, ибо ни Святого Писания, ни греческого, ни латыни, ни прочих гуманитарных фундаментов классического образования им не преподавали. Однако Иоанну не требовались творцы или универсалы широкого профиля. Ему требовались нормальные прикладные специалисты как административного, так и военного толка. Плевать он хотел на всякие местные нормы. Тем более что как такового мощного церковного аппарата на Руси не было в те годы. Ещё толком сложиться не успел, а то, что было в 1471–1472 годах, разгромили, оставив жалкие обрывки. И образованной интеллигенции, косной в своих классовых предрассудках, также не наблюдалось. Если, конечно, не считать едва несколько сотен человек на всю Русь, что умели читать-писать сносно. А значит, возражать было некому…

Ну вот и конец занятий.

Большие песочные часы отмерили час. И король, попрощавшись со всеми, покинул класс, напомнив всем потушить свечи, чтобы зря не горели. Их ведь зажигали тут только во время урока, чтобы писать легче.

Король ушёл. И молодые артиллеристы, собрав свои записи в специальные папки из толстой кожи, засобирались кто куда. Семён тоже. Он вышел в сени. Переобулся в валенки. Накинул тулуп с шапкой. И выбравшись на свежий морозный воздух, глубоко и блаженно вдохнул. В классе было душновато. Его проветривали, но не очень часто, иначе тепло убегало. А дров на отопление улицы не напасёшься.

– Ну что, ты куда сейчас? – хлопнув Семёна по плечу, спросил его друг Кирьян сын Зайцев. Тот на кулеврине стоял и был из посадских мелких ремесленников. В обычной жизни даже бы и не общались, а тут – сдружились. Ещё по первому классу. – Пошли в кабак?

– Нет. Мне к отцу надо зайти.

– К отцу? Зайти? Ой шутник! – воскликнул Кирьян. Он ведь прекрасно знал, откуда парень родом.

– Он вчера с сестрой приехал. У большого Афони на постое.

– С сестрой? – оживился Кирьян. – А давай я с тобой.

– Ты смотри у меня, – шутливо погрозил Семён. – Не шали. Девка она молодая, дурная.

– А чего тогда в Москву отец её взял?

– Обещался. Как матушка умерла, так не может устоять перед её просьбами. Жалеет.

– Совсем-совсем?

– Не дури, – серьёзно произнёс Семён. – Я знаю твою любовь до бабьей ласки.

– Слово даю – ничего дурного от меня сестрица твоя не увидит. Мне же любопытно.

– Ну коли любопытно, пошли, – после несколько затянувшейся паузы ответил сын Безухов. И оправив тулуп с шапкой, пошёл вперёд. А Кирьян за ним.

Не молча, само собой, пошли.

Поначалу-то Кирьян пытался про сестру расспрашивать, но очень быстро разговор скатился к их страсти – к артиллерии. И к тому, что новые знания вызывали в их умах только новые вопросы. А почему так? А отчего этак? И вопросам этим не было числа. Время государя было строго регламентировано. Он не мог часами напролёт уделять своим ученикам, поэтому многие вопросы зависали в воздухе. Вот ребята и решили их обсудить да покумекать – может, что получится сообразить.

Но не всё коту масленица.

Едва они отошли от кремля шагов на двести, как услышали какую-то возню в переулке. Заглянули туда и немало удивились.

– Ефим, ты?! – воскликнул Семён, увидев знакомого купца.

Тот подавленно кивнул, продолжая прикрывать сына-недоросля от обступивших их удальцов с дубинками в руках.

– Что этим от тебя надобно? Кто вы такие?!

– Катись, мил человек. Катись, – холодно, с шипящими нотками произнёс один из этих удальцов. Его лицо перечёркивал шрам. Один глаз был подёрнут бельмом. Да и вообще вид он имел удивительно матёрый и опасный.

Вместо ответа Семён потянулся за эспадой, что ему полагалась как пусть и младшему, но командиру. Король специально ввёл боевую шпагу, которую в эти времена именовали эспадой, как отличительный признак командного состава.

Так вот. Выхватил Семён свою эспаду. И повёл ей из стороны в сторону, демонстрируя, так сказать. Его клинок испанской работы с развитым эфесом выглядел до крайности хищно.

Боевая шпага – это ведь не тростиночка из советских фильмов про мушкетёров. Это меч. Узкий, длинный меч, клинок которого годился и для того, чтобы рубить, и для того, чтобы колоть. Понятно, с акцентом на укол, однако если супостата рубануть таким оружием, то мало не покажется. А развитый эфес прикрывал кисть, улучшая управляемость оружия.

Ясно дело, что Семён этой шпагой почти что сражаться и не мог. Он упражнялся помаленьку, но не более того. Всё же не пушка. Статусное оружие. Но всё одно – опасное, от вида которого бандитская братия явно напряглась. Там хочешь не хочешь, а демонстрация такого «шампура» вызовет нужные эмоции.

Рядом раздался звук второго извлекаемого клинка. Это Кирьян решал поддержать Семёна.

Они приняли стойку, какой их обучали. И заведя левую руку за спину, пошли вперёд. Молча. Медленно. Осторожно. Сохраняя голову и держась плеча друг друга.

Разбойнички отреагировали очень здраво и сразу в драку не кинулись. Они стали окружать Семёна с Кирьяном, поигрывая дубинками. Очень примитивным на первый взгляд, но весьма опасным оружием. У парочки даже имелись простенькие кистени на верёвочке. А кистенём по башке раз приложить – и всё – можно отпевать, если там шлема нет или хотя бы какой крепкой и толстой меховой шапки для смягчения удара.

Осторожно сблизились.

Медленно сошлись. И оказалось, что Кирьян с Семёном прикрыли Ефима с сыном, что прижались к стене безоружными. А эти работники ножа и топора окружили их.

– И что дальше? – хрипло спросил их тот самый одноглазый, что был явно их главным.

– Что вам от Ефима нужно?

– Деньги, вестимо. Что ещё от купчишки нужно честным людям? – произнёс он и заскрежетал очень неприятным смехом.

– Ясно, – кивнул Семён, глянув на развороченный воз саней, стоящий невдалеке. Его видно обыскивали, но желаемого так и не нашли.

– СТРАЖА! – что есть мочи заорал Кирьян, отчего все вздрогнули, особенно разбойнички.

– Заткни пасть! – процедил главарь.

– СТРАЖА! – нарочито улыбнувшись, вновь проорал Кирьян. – НА ПОМОЩЬ!

На что разбойнички, повинуясь приказу своего предводителя, пошли вперёд. Но лезть на обнажённые эспады им совсем не хотелось. Очень уж опасно выглядели клинки, время от времени ныряющие вперёд в выпадах. Всем им было совершенно очевидно: нарвёшься на такой – и всё – пронзит насквозь, ни одежда не поможет, ни кожа.

Секунд пятнадцать пляски.

Наконец один разбойничек попытался достать Семёна своей дубиной, но тот оперативно отреагировал и ткнул эспадой, пронзив противнику живот, отчего бедолага в высокой тональности завыл и, схватившись за рану обоими руками, упал на снег, начав перебирать ногами.

– СТРАЖА! – вновь заорал Кирьян.

– НА ПОМОЩЬ! – поддержал его Семён.

«Танец» затягивался. Судьба раненого, что выл, истекая кровью на снегу, всех разбойников заставила сильно задуматься. А ещё они стали озираться, потому что с улицы стал доноситься какой-то шум.

– Что вы мнётесь?! – наконец взревел главарь. – Добивайте эту падаль и уходим! Они нас в лицо знают. В живых их оставим – сдадут. И в Москву нам больше хода не будет.

Ноль эффекта. Никто даже не дёрнулся. Они, видимо, с воинами ещё не имели дела. Не столько по мастерству, сколько по духу. Что Семён, что Кирьян улыбались, а глаза их горели нехорошим блеском, в котором просматривался азарт. Они ведь оба тогда на Шелони стояли с Иоанном, ожидая атаки конницы. С тех пор страх из них и выбило, оставив только азарт. Хотя тогда чуть штаны не обделали, очень уж страшились первого боя. До отчаяния. А тут… ЭТО не литовская или новгородская конница и уж тем более не латные всадники имперцев или итальянцев. ЭТО не швейцарцы или фламандцы. В их глазах ЭТО было простым отрепьем, перед которым у ребят не было даже отголоска страха после всех тех битв, что они прошли.

Атаман, видя, что никакого эффекта от его слов нет, отломил сосульку и метнул её в лицо Семёна, чтобы отвлечь того перед атакой. Но Семён присел, и крупный кусок льда очень неприятно ударил Кирьяна в плечо, осушив ему левую руку.

И тут атака.

Но у разбойничков ничего не вышло. Семён присел, как почувствовав, что будет атака. И не просто присел, а сделал при этом выпад, через что насадил атамана на свой шомпол, пробив тому в живот.

Тут же отвернулся назад, выдернув клинок. И сразу же атаковал ударом наотмашь, рубанув по шее того супостата, что пытался достать Кирьяна сбоку. Раз. И тот, выронив дубинку, схватился за шею, откуда фонтанировала кровь из рассечённой сонной артерии.

Кирьян и сам не сплоховал. Обычный короткий тычок. И ещё один разбойничек упал с пронзённым бедром. Там ведь не шило. Там пусть и узкий, но меч, отчего рана выходило довольно широкой. Однако из-за хорошо прокованного гранёного наконечника «тыкал» этот меч замечательно.

И тут с улицы в переулок влетел десяток всадников. Городская стража. Государь уделял внимание безопасности столичных жителей, поэтому уж что-что, а патрулирование улиц Москвы организовал.

– ВСЕМ СТОЯТЬ! – рявкнул десятник. – Что здесь происходит?

– Эти на нас напали, – прохрипел атаман, – пытались отнять сани, которые мы с торжища везли.

– Врёт! – воскликнул Семён. И распахнул тулуп, под которым находился полукафтан в королевских цветах, а на шее аккуратно покоилась медаль Мужества. – Я и Кирьян Зайцев – командиры артиллерии. Вступились за купца Ефима, которого эти ухари грабили.

– Грабили бы, прирезали и телегу угнали, – процедил атаман.

– Господин десятник, – подался вперёд купец. – Истинно говорит Семён сын Безухов. Грабили меня эти молодчики. А не убили сразу, потому что денег в санях не нашли. И пытали – куда я их дел.

Несколько секунд десятник думал. После чего холодно и жёстко произнёс, обращаясь к разбойникам:

– Сложить оружие!

– Господин десятник! – прохрипел раненый атаман. – Упустишь же разбойников.

– Вот сейчас пройдём к дежурному и разберёмся.

– Бей… – процедил атаман и попытался достать откуда-то выхваченным ножом близь стоящей лошади по ноге. Но не успел. Семён ткнул его шею эспадой.

И завертелось.

Но ненадолго. Потому что против десятка конной городской стражи в доспехах и с палашами да двух офицеров с эспадами эти разбойнички ничего не смогли сделать. Слишком быстро их перебили…

– Бывай, Ефим, – хлопнув на прощанье старому знакомому по плечу, произнёс Семён. Пожал руку десятнику. И отправился дальше – куда и планировал. Кирьян же, несмотря на рану, последовал за ним. Рука, правда, левая висела плетью. Но раз собрался идти знакомиться с сестрой друга-приятеля, то из-за такой мелочи не стоит отступать.

Десятник же недовольно поморщился, глядя на эту банду, что лежала на снегу. Уже не первый раз такое. И как ему кажется, их становится всё больше. Отчего-то разбойнички стали промышлять вот так – группами. И где? В самой Москве. Приходят под видом разнорабочих, да вот так и шалят, зажимая купчишек по углам. Иной раз в дом какой лезут. Причём, что любопытно, они все из довольно удалённых городов. Даже не из московской провинции. Он уже докладывался об этой неприятности. Но ничего сделано не было. То ли не донесли выше, то ли королю нет дела. Впрочем, учитывая занятость Иоанна свет Иоанновича, что как белка в колесе мечется, десятник был склонен к мнению «недонесения». А значит, что? Правильно. Нужно искать способ сообщить о том королю. Вряд ли он обрадуется, но такое беспокойство в столице ничего хорошего не сулит. Никому не сулит. А ну как на послов нападут? Или ещё на кого? Ведь вон уже, даже на носителей эспад бросаются. Совсем обнаглели…

Глава 2

1477 год, 12 февраля, Москва

Бернхард фон дер Борх въехал в столицу королевства Русь с крайне кислым выражением лица. Москва была всё ещё деревянным городом. Причём очень рыхлым, раскинувшимся на большой территории целыми островками. Формально их к самой столице не относили, называя сёлами или отдельными посадами, но фактически ей считали.

Иоанн прикладывал немало усилий к тому, чтобы город потихоньку становился каменным. Но люди сами так строиться не хотели, ибо дорого и кирпича али иного строительного материала острая нехватка. А за свой счёт он перестраивать город пока не спешил, из-за чего и разносил деревянную застройку такими вот островками, окружая их земляными валами. С мыслями о том, что, ежели супостат какой ворвётся, особо ему не разгуляться.

Для ландмейстера же всё это выглядело весьма дико на контрасте как с его родной Вестфалией, так и с Ливонией. Там ведь каменного строительства было много, и выглядело это всё зело богато. А тут… село какое-то. Да, большое. Да, даже «на выпуклый глаз» очень богатое. Да, с белокаменной крепостью, которая прекрасно просматривалась издали. Но всё равно – село. И ему было тошно от одной мысли, что теперь он должен подчиняться владельцу этих мест.

Тошно, но страшно. Ибо рассказы очевидцев о битве при Вильно его пугали немало. И то, как бесславно сложило свою голову имперское рыцарство, пошедшее в наём, тоже. И гибель крупного войска швейцарцев, которых он хоть и презирал, ибо козопасы, но уважал за ярость и упорство.

Странное сочетание чувств.

Впрочем, кое-что Бернхарда радовало. Это дороги.

Если там, за пределами московской провинции, их считай, что и не было, просто направления, едва обустроенные, то здесь всё интересно. Да, это были грунтовые дороги, но нормально устроенные на насыпях, да с мостами через реки с оврагами, отчего продвижение резко упростилось, ускорилось, да и вообще стало комфортнее. Ведь вдоль больших дорог, по которым ливонское посольство и двигалось, в пределах московской провинции стояли трактиры – небольшие гостиницы с «точками общепита» при них, что позволяло теперь размещаться делегации на ночлег с большим удобством. Частью в тёплых помещениях, а частью пусть и на улице, но в пределах огороженного пространства, что немало защищало от пронизывающего до костей февральского «бриза». Ну и столоваться проще, пусть и за звонкую монету.

Здесь же, в непосредственной округе Москвы и в её пределах, ситуация стала ещё лучше, потому что дороги шли с твёрдым покрытием из простой щебёнки трамбованной, кое-где просматривавшейся, оголившейся при оттепелях. Да и убирали дороги тут активно, не так чтобы совсем от снега очищали, но никаких завалов не имелось. Так – небольшой слой плотного, хорошо укатанного и утоптанного снега. Не более.

Добрались.

Разместились в крупном трактире, что стоял у въезда в город. В старый город – тот самый посад, который в 1471–1472 годах пытались разорить поляки с литовцами. Его Иоанн окружил высоким земляным валом, организовав просторные проездные ворота со стражей, прикрытые парными полубастионами. Так что теперь уже так просто не наскочишь и не пошалишь. Да, вне всяких укреплений тоже стояли какие-то постройки. И много. Но ничего ценного. Во всяком случае, все более-менее ценные производственные объекты и важные склады укрывались как минимум валами…

Ждать аудиенции пришлось недолго.

Уже на второй день по приезду Иоанн их принял в гриднице. Там Бернхард вновь покривился, но уже меньше. Ибо старался своей кислой мордой лица не портить ещё даже не начавшиеся переговоры.

Поздоровались.

Кратенько так. На полчаса. Что короля безумно бесило, но он пока эти ритуалы не отменял, ибо они были общепринятыми.

– Признаешь ли ты решение Виленского мира?

– Не в моей власти его опровергать, – уклончиво ответил Бернхард.

– И ты готов принести мне вассальную клятву?

– Я верный служитель нашей святой католической церкви и не принадлежу сам себе.

– Иными словами, ты отказываешься?

– Я этого не говорил. Но…

– Что?

– Представляя часть католического ордена, я не имею права приносить вассальную клятву никому, кроме католика. Да и до решения Папы я не имею прав вообще её никому приносить. Ведь я ландмейстер ордена, а не его гроссмейстер.

– Я правом короля могу даровать тебе титул герцога. Наследный титул. И преобразовать Ливонию в светскую землю.

– Боюсь, что я не могу самолично решать такой вопрос. Без благословления Святого Престола я не вправе отдавать эти земли в руки светских властителей.

– Я тебя правильно понимаю, что, если бы я был католиком, ты принёс бы мне вассальную клятву?

– Это бы упростило многое. Но не всё. К моему большому сожалению, – с излишней наигранностью сообщил Бернхард. – Тевтонский орден подчиняется Святому Престолу, а не светским властям. И то, что ты и Казимир уговорились разделить его, – ваше дело. Пока на то не будет разрешения Папы… – развёл он руками.

Так и беседовали.

По кругу. Иоанн то с одной стороны подходил к вопросу, то с другой. Однако ландмейстер, не отрицая и не отказываясь, просто указывал на то, что не вправе решать такие вопросы. И непрерывно ссылался на своего сюзерена, сидящего в Пруссии, и Папу. Так что итогом разговора стала банальная отправка людей в Рим, на консультацию со Святым Престолом.

Король попытался договориться с Бернхардом о делах торговых и транспортных. Особенно его интересовала Рига, через которую товары было намного удобнее вывозить, чем через Новгород. До Полоцка ведь путь поближе будет. Да и пороги на Неве и Волхове да сложная навигация в Ладоге, славной своими штормами, радости не прибавляли. Однако и тут ландмейстер придерживался своей позиции – я не я и лошадь не моя. Дескать, Рига ему не подчиняется, что было правдой. Но он мог во многом посодействовать… мог, но не хотел, находя сто пятьсот отмазок и оправданий со ссылкой на обычаи, права и прочие глупости.

Аудиенция длилась часа два, оставив выжатыми как лимон обоих. И оба оказались опустошены и неудовлетворены, ожидая от встречи иного.

Выйдя на улицу, Бернхард сел на подведённого ему коня и направил того шагом в ворота кремля. Ему хотелось напиться. А ещё ему стало страшно. Впервые в своей жизни.

Он вдруг понял, что его орден обречён.

Теперь обречён.

Наверное.

Может быть.

Никаких оснований внешне для таких выводов не было, но ландмейстеру показалось, что их всех уже приговорили. Он был упрям и имел на это все основания. Но иметь право и реализовывать право – две большие разницы. Он прекрасно знал легенду о суассонской чаше… и ему показалось, что он сейчас был тем самым дурачком, что посмел её разрубить.

Смысл легенды был прост и не затейлив.

В конце V века Хлодвиг I одержал победу в битве при Суассоне. И при разделе добычи попросил оставить красивую чашу ему сверх той, что положена ему по жребию. Но вспыльчивый и гордый солдат разрубил чашу, заявив, что король не получит из добычи ничего сверх положенного. Тогда Хлодвиг промолчал. Однако спустя год на смотре войска подошёл к тому самому воину и швырнул на землю его топор, заявив, что никто своё оружие не держит в таком плохом состоянии. А когда воин нагнулся за топором, Хлодвиг снёс ему голову, заявив, что так же тот поступил с чашей при Суассоне.

Вот Бернхард и вспомнил о той истории, выезжая со двора. Слишком уж многообещающий был взгляд у Иоанна. Да и чувство какой-то неправильности не оставляло ландмейстера.

Выехав за пределы кремля, он остановился и огляделся.

– Село… большое село, – сам себе под нос произнёс он.

Только земляные стены смущали его. Их было слишком много. Да и в самом кремле все дорожки были мощены камнем. Очищенным от снега. Кроме того, в самом кремле шло активное строительство, замёрзшее на время зимы.

После победы при Вильно в 1476 году Казимир обязался не только пропускать всех желающих прибыть в Москву на службу, но и гарантировал их безопасность. Вот несколько сотен человек пешим маршрутом и пробрались к Иоанну. А по осени в Новгород прибыл караван, снаряжённый герцогом Милана и королём Неаполя. Два десятка крупных кораблей, на которых прибыли ещё специалисты разного профиля, включая архитекторов. Вот они и занялись благоустройством кремля. Зачали строительство действительно большого храма, дворца королевского да арсенала. Кое-какие намётки уже начались и в плане перестройки укреплений самого кремля.

Понятное дело, что за осень они толком ничего не успели. Но уже начали. Так, среди прочего, итальянцы из Венеции, прибывшие в сентябре на Москву, начали ставить кирпичный завод. У Иоанна тоже такой был, но сильно меньше и не для строительных, а хозяйственных нужд и небольшой. А тут вот занялись основательно. И ведь, по слухам, что удалось собрать в дороге, ещё три таких больших завода оказались заложены в Коломне, Кашире и в Серпухове. А в нижнем течение Москвы-реки, рядом со старыми каменоломнями, где добывали известняк ещё для белокаменного кремля, заложили четвёртый заводик. Тоже кирпичный, только для римского кирпича, который формовали[11] из гашеной извести, смешанной с песком с последующей выдержкой под навесами[12]. Каменоломни работать не прекращали, только теперь их отбраковка шла на отжиг и переработку в известь, которой стало требоваться очень много, отчего рентабельность работ резко подскочила.

Таким образом, если сложить все элементы мозаики воедино, выходило, что Москва в самое ближайшее время преобразится. Потому что Бернхард попросту не видел, куда может пригодиться столько кирпича. Ну крепость – да, это дело ёмкое, однако не четыре же крупных завода. А ещё тот заводик с непонятным ему римским кирпичом. Если они все в полную силу заработают, то это сколько же кирпичей ежегодно станут давать?

Ландмейстер потряс головой.

Он представил себе Москву, вот ту, в которой он теперь находился, только не деревянную, а каменную. Точнее кирпичную. С крышами, крытыми черепицей. Богато? Да, чёрт побери! Очень богато. Но главное, он только в этот миг осознал масштаб города. Ибо Рига была по сравнению с Москвой мышкой перед слоном. Красивой, ухоженной, каменной, но мышкой. И ведь столица Руси не была торговым городом. Нет. Она представляла собой мощнейший ремесленный центр, который производил много всего. И доспехи, и оружие, и свечи, и ткани… всяко-всяко.

Поёжившись не столько от холода, сколько от ужаса, вызванного осознанием масштабов той трагедии, в которую с разбега угодила Ливония, Бернхард двинулся дальше. К таверне, где он со своими людьми остановился. Король порекомендовал ему не уезжать, пока Папа не ответит. Пришлось согласиться, сговорившись лишь о том, чтобы отправить в Ригу своих людей, дабы предупредили о задержке. Но хотелось ему это меньше всего. Всё его нутро вопило о том, что нужно быстрее бежать домой да к войне готовиться. А в её скорой перспективе ландмейстер был абсолютно убеждён. Теперь был. Прекрасно понимая, что Иоанн от своего не отступит и что ему действительно нужна Рига. Даже не сам город с его населением, а просто Западная Двина с портом в устье…

Глава 3

1477 год, 27 февраля, Москва

Москва. Кремль. Гридница.

Иоанн вошёл в это помещение, что изначально предназначалось для совместных с ближней дружиной возлияний, и едва заметно усмехнулся. Уже давно гридницу по назначению не использовали. Либо приём посланников всяких вели, либо делали из неё площадку для заседаний и совещаний. Из-за чего в неё то заносили, то выносили лавки со столами. Само собой, разборные. Иначе не натаскаешься, да и как их складировать в таком количестве?

Сейчас был черёд совещания, поэтому в центре гридницы стояли столы, собранные буквой «П» и покрытые плотным зелёным сукном. Иоанн прошёл и сел на стул у торца этой конструкции, поставленного так, чтобы за спиной короля просматривался его трон. А ещё два красных полотнища с восставшими в оппозицию[13] золотыми львами, что спускались с потолка по обе стороны от этого официального седалища.

Трон не представлял собой ничего особенного или интересного. Просто небольшой подиум с тремя ступеньками на котором стоял дубовый стул с высокой спинкой. Без украшений. Простой, крепкий, массивный. У Иоанна просто не дошли руки нормально обеспечить себе символы власти, да и мастеров-резчиков с ювелирами подходящего уровня у него попросту не имелось. Пока, во всяком случае.

Так вот. Вошёл. Сел.

Следом уселся на лавки Большой совет[14], вставший при его появлении в гриднице. Раз в месяц приходилось его собирать да проговаривать текущее положение дел. Король хотел и почаще, но сам по себе совет долго длился и требовал большого отвлечения сил. Так что рабочие моменты более узкого характера приходилось решать в частном порядке. Впрочем, даже раз в месяц такие сборища выглядели изрядным нововведением и прогрессом.

В конце лета 1476 года Иоанн занялся новым этапом реформ. Прежде всего утверждением приказов. Этаких министерств в миниатюре, в которых трудилось всего ничего работников. Не потому, что они такие умницы и гении, а потому что образованные люди были наперечёт. Острейший дефицит!

Челобитный приказ ведал обращениями к королю – челобитными, вполне себе официальным инструментом, доступным даже для крестьян. Главное – написать по форме да уплатить пошлину для регистрации челобитной. Понятное дело, что все такие обращения Иоанн лично не рассматривал, но секретарь делал из них ежемесячный бюллетень с перечнем и характером обращений.

Посольский приказ занимался делами иностранными. Заодно этим ребятам требовалось собрать со всей Руси и упорядочить акты, связанные с международными соглашениями. Причём не просто свежими, а вообще аж с древних времён, изыскивая документы не только в пределах державы, но и за её пределами. Кроме того, посольский приказ ведал и внутренними делами, отвечая за отношения короля с вассалами.

Поместный приказ занимался учётом землевладений. Именно в его интересах Иоанн начал большую перепись, требуя от собственников предоставить документы, то есть грамоты или выписки из каких-то актов, доказывающих их право на владение землёй. В перспективе король планировал утвердить регулярный выход писцовых книг с описью земельных держаний по королевству, дабы отслеживать ситуацию. Но это в очень далёкой перспективе, так как для этого требовалось развернуть полноценное министерство с как минимум полусотней более-менее грамотных только писцов, понимающих, что они там вообще черкают.

Разрядный приказ ведал делами армии и её подготовки, снабжения да вооружения, а также королевским арсеналом, в котором хранились «мобилизационные запасы». Внутри он делился на конный, пеший, артиллерийский и хозяйственный столы.

Разбойный приказ заведовал делами, связанными с поддержанием порядка. Он был важен, но пока ещё крайне слаб. Очень уж специфические функции на нём лежали и специалистов такого толка остро не хватало. Кроме того, на него была возложена борьба с пожарами и прочими неприятностями. Понятное дело, что само собой напрашивалось разделение на как минимум три приказа, которые бы ведали разведкой, полицейскими делами и борьбой со всякого рода чрезвычайными ситуациями. Но… людей пока и на один подобный приказ едва-едва удалось наскрести, причём далеко не выдающихся.

Казённый приказ управлял делами собственно казны и королевских имуществ. Этакое министерство двора и министерство финансов в одном лице. В будущем, конечно, его бы нужно было разделить, но пока у Иоанна просто не хватало грамотных людей даже для одного экономического ведомства.

Ну и в качестве вишенки на торте – печатный приказ, который заверял подлинность грамот, наказов, указов и так далее, как в рамках внутренних административных задач, так и по запросу частных лиц. Кроме того, он мог за «денежку малую» предоставлять частным лицам выписки из разного рода внутренней документации. Например, отчёт из записей поместного приказа о совокупном землевладении того или иного лица.

Вместе с приказами Иоанн утвердил Королевский совет, в который входили главы приказов, губернаторы, выборные от городов да сословий и владетельные аристократы от графского достоинства и выше. Он должен был собираться раз в год для обсуждения ситуации в стране. Не законодательства, а именно обсуждения ситуации в целом. Просто поговорить. Этакая обратная связь с людьми на местах. Чтобы у короля прежде всего было ясное понимание происходящего. И если где что «заболит» или начнёт «отваливаться» – это можно было бы заметить без особых задержек и промедлений.

Так же раз в год, не позднее чем за месяц до сбора и не ранее чем за два, все участники Королевского совета должны были предоставить в королевский секретариат годовой отчёт. Владетельные аристократы – по сокращённой форме, а все остальные – развёрнуто. Где сколько народу живёт: по городам да по сёлам, да в каком числе. Как этот народ живёт. Какой торг. Какое производство. Какая торговля. Беды где какие случались: пожары там, наводнения, эпидемии или ещё что. И так далее. Эту новинку король только утвердил в 1476 году, дав отсрочку для отчётов в два года, чтобы на местах подготовились.

В связи с чудовищным дефицитом образованных людей вопросы образования стояли очень остро, поэтому осенью 1476 года в Москве начало действовать уже четыре первых классов начальной школы и один второй класс, а также артиллерийский класс. И шла активная подготовка запуска новых. На подходе был лекарский, аптекарский и судейский классы… Но даже этих учреждений не хватало. И работа в этом направлении предстояла категорически сложная, большая и крайне насыщенная.

– Ну что братцы-кролики, начнём? – спросил, потерев уставшее лицо, Иоанн и открыл свою папку.

Повестка дня уже который месяц была одной и той же.

Прежде всего перед королевством стоял вопрос дорог. Реки – это, конечно, хорошо. Но текут они далеко не везде и не всегда так, как нужно. Требовалось строить тракты для обеспечения военной досягаемости и экономической связанности регионов.

В приоритете было строительство по меньшей мере пяти базовых королевских трактов: Москва – Смоленск – Витебск с выходом на Днепр и Западную Двину; Москва – Тверь – Новгород с выходом на Волхов и далее к Неве; Москва – Ростов – Ярославль с выходом на Волгу и далее к Северной Двине; Москва – Владимир – Нижний Новгород с выходом на слияние Волги и Оки; Москва – Калуга – Тула – Елец с выходом на Дон. По мнению Иоанна, эти пять дорог должны были решить основные логистические задачи. В том числе и в распутицу. Особенно в плане защиты на западном и северо-западном направлении, а также быстрой переброски войск на юг. Да, её можно было осуществить по рекам, но к Днепру и Дону ещё подойти надо.

Итак, дороги. Они были категорически нужны. Но как их строить?

Пока только вольнонаёмными артелями, каковых, увы, было немного из-за низкой эффективности сельского хозяйства. Просто очень мало свободных рабочих рук. И эти самые руки требовались не только в дорожном строительстве. Да, дорожные артели имелись и трудились. Но на каждом направлении по одной-две, не больше. И были немногочисленны, из-за чего работы шли ни шатко ни валко.

Кроме того, столкновение с укреплениями Вильно заставило короля задуматься о создании мощной осадной артиллерии. Хотя бы штучно. Речь, понятное дело, шла не о бомбардах, популярных в те годы, а о 40–48-фунтовых длинноствольных серпентинах для пролома стен в сочетании с мортирами. Причём последние без производства гранат были бесполезны, что автоматически поднимало вопрос о чугунном литье, которого пока ещё не было. Да, им занимались, но… выполнять работу не значит её выполнить.

Третьим весьма немаловажным вопросом было перевооружение гусар каким-нибудь огнестрельным оружием вместо луков. Анализ битвы при Вильно показал крайне низкую боевую эффективность луков в современной войне. Да, на психику они всё так же давили, но урона от них – слёзы, особенно по мало-мальски укрытой доспехами пехоте или коннице.

Но фитильные «стволы» кавалерии не дашь. А других замков у Иоанна не имелось. Из-за чего требовалось их как можно скорее «выдумать». Строго говоря, в 1477 году нигде в мире никто не знал ничего, кроме фитильной инициации выстрела. Что ни коим образом не оправдывало короля и не позволяло закрыть глаза на проблему низкой эффективности конных лучников.

Звучали даже предложения сделать их конными арбалетчиками. Но толку от этого Иоанн не видел. Ибо стреляли арбалеты редко и недостаточно продуктивно. Мощных-то всадникам не выдашь.

Конечно, можно было и луки оставить, сохранить всё как есть. Но эффективность их стрелкового боя получалась чрезвычайно слабой. Против татар ещё куда ни шло, ибо те имели очень слабое прикрытие доспехами. Но с татарами король ныне не воевал. Основной противник находился на западе. И пользы от этих луков оказывалось не больше, чем от баяна в стойле у козы.

В общем – боль и печаль.

В очередной раз поднимался вопрос хозяйствования в степи, что было жизненно важно для ханов. Ведь набеговая экономика стала невозможна. Да, Иоанн её частично канализировал, направив на Литву, Польшу и юго-восточное направление. Но как-то компенсировать прекращение грабежей Руси ему требовалось. Ведь Литва с Польшей крепко оборонялись от таких набегов, а грабить нищую степь на юго-востоке – дело бестолковое по определению.

Король раз за разом предлагал разводить в степи тонкорунных овец – мериносов. Всем это очень нравилось. Но была проблема. Этих овец требовалось ещё как-то добыть, закупив в Бургундии. А товар это стратегический, и переговоры с купцами из Фландрии шли пока безрезультатно. Из-за чего его предложение продолжало оставаться благим пожеланием на тему, как жить хорошо и богато. Но делать-то что-то всё равно требовалось, поэтому в качестве временной меры Иоанн предложил организовать регулярную пограничную службу степных дружин с выплатой им жалования от короля. Для чего их требовалось свести в роты и, упорядочив, переписать.

Ну и наконец, те же самые ханы подняли вопрос о выплатах за полон. Ведь татары в 1476 году выводили из Великого княжества Литовского население – крестьян и посадских, – угоняя их в Поволжье. И заселяли их от Минас – Итиля в устье Волги до Юрьева-Камского на слиянии Волги с Камой, где эти вынужденные переселенцы и пытались как-то обжиться.

Король положил за каждого доведённого туда человека в здравии по два волка[15], а за больного – один. Вне зависимости от пола и возраста. За увечного же не давали вообще ничего. Из-за чего татары угоняли на Волгу только молодых за здоровых и старались вести их осторожно. Но положил он эти монеты на словах, а на деле, как дошло дело платить, отправил на Волгу учётчиков, которые начали вести перепись населения. И уже по факту наличия переселенцев платил татарам. С ледоставом процесс этот переписи приостановился, что вызвало немало возмущения у вассалов…

– Перемрут же людишки! – возмущался Тимур-хан. – От бескормицы и морозов. И вои мои волков не получат.

– А вы их что, без скарба и припасов гнали? Я ведь как постановил?

– Всё одно – зима в степи – не для этих неженок. Перемрут с непривычки.

– И что ты хочешь от меня?

– Заплати по заявленному.

– Как я тебе могу заплатить за несчитанный и непринятый товар? Вон, под Юрьевом-Камским твои ухари заявили, что пригнали тысячу двести семнадцать человек. А сколько их там оказалось? Семьсот одиннадцать. Куда остальные делись?

– Передохли.

– А отчего они передохли? Август же был. Конец. И рыба ловилась, и какие-никакие, а запасы имелись.

– Почём мне знать? – развёл руками Тимур-хан.

– Так, может, твои люди тебя обманули и привели туда меньше полона?

– А если учётчики твои врут?

– Им какой в том резон? – усмехнулся король. – Им, наоборот, надо завышать число полонян сверх меры да разницу себе в карман класть. Занижать им выгоды нет. А твоим завышать – сплошная польза.

Тимур-хан нахмурился.

– И такие расхождения повсеместно. Что вызывает у меня вопрос – это ты меня дуришь или твои воины решили выставить тебя дураком передо мной?

Тишина. Все три хана молчали.

– Не хочешь ничего сказать?

– Пусть учётчики твои и далее перепись ведут, – тихо произнёс Тимур-хан. – Коли кто подохнет, то, стало быть, такова судьба.

– Ты заявил, что твои ухари увели на Волгу семьдесят три тысячи двести пятнадцать человек. Да ещё восемьдесят девять тысяч пятьсот девять привели твои племянники. Учётчики показывают, что слова ваши расходятся с делом в средним на две пятых. Я готов вам прямо сейчас выплатить всю сумму, но только из расчёта за три пятых названного вами количества. И закрыть в этот раз глаза на эту проказу, приняв во внимание то, что твои люди просто не умеют считать. Людей считать, не деньги. С деньгами у них всё в порядке. Такое решение вас устроит?

– Вполне, – охотно согласились все три хана.

– Три пятых от названного вами количества это девяносто семь тысяч шестьсот тридцать четыре человека, – прочитал по бумажке Иоанн. – Из них тридцать семь тысяч двести семь – здоровых. Что даёт нам шесть тысяч семьсот сорок два рубля и один волк сверху[16]. Так? – уточнил король у казначея.

– Всё верно, – кивнул глава казначейского приказа. – Из них тысяча двести рублей и семнадцать волков уже выданы.

– Вот разницу им и возмести.

– Слушаюсь…

Сумма, в общем-то, небольшая на фоне тех средств, которые король сумел захватить во время последней военной кампании. Но татары во время того набега неплохо пограбили. Да и фактор обмана играл немаловажную роль. Раз спустишь – потом только так вести себя и станут. Понятное дело, что даже такая сумма для них – немало, примерно по рублю на каждого участвовавшего в набеге татарина.

Но ведь не все занимались выводом людей на восток. Хорошо если тысяча, группами по двадцать-тридцать человек. Из-за чего на каждого участника такой ловли выходило уже рублей по шесть-семь. Куда как лучше. Ведь чистая прибыль одного крестьянина, что пашет на земле доброй-угожей, порядка рубля в год. И имея пятнадцать таких трудяг, поместный дворянин спустя век мог выезжать конно, бронно и оружно. Причём с двумя конями. Да, выжимал при этом помещик из крестьян все соки. Но выезжал же. А тут степной дружинник. Для него эти шесть-семь рублей и за пару лет не собрать. Так что в целом он должен был остаться доволен. Если, конечно, хан не зажмёт слишком уж большую сумму себе. Но ведь на Москве бывают не только ханы, но и чины поменьше встречаются. Вот король и задумал об этой выплате заявить публично, чтобы расположить простых степных дружинников к себе в случае чего. Он-то им денег выдал, он-то молодец…

Глава 4

1477 год, 5 апреля, Москва

Пока ещё крестьянин Устин сын Первуши подходил к Москве с каким-то особенным трепетом в душе. Он наслушался баек на тульском торжище, куда ходил с отцом. А потом взял, да и сбежал, чтобы записаться в королевское войско.

Его семья жила очень бедно. Да, крестьяне они свободные, но землицы мало. А он, ко всему прочему, ещё и младший сын, которого в семье считали едва ли не приживалой и лишним ртом. Все, кроме отца. Мать-то померла уже пару лет как, а братишки с сестрицами особой добротой не отличались. Так что он, улучив момент, и сбежал. Отец-то не пускал, а то бы открыто ушёл.

Битва при Вильно в 1476 году в какой-то мере потрепала королевское войско, особенно пикинёров, что приняли на себя колонны швейцарцев и фламандцев. Однако в целом эти потери оказались ничтожны на фоне продолжения развёртывания современной армии по служилым городам, ведь король распустил городовые полки и прочие старые формирования, ставя вместо них на местах войска Нового строя.

Понятно, что оголтелого наращивания численности уже не шло. Но всё одно – вербовка добровольцев не останавливалась и двигалась своим чередом. Под контракт с дачей присяги, разумеется, а не просто внаём. Королю пока что удавалось на волне своих успехов обходиться притоком людей по доброй воле, не прибегая ко всякого рода хитростям и тем более рекрутским наборам…

И вот – Москва.

Устин стоял на Воробьёвых горах и заворожённо смотрел на неё. Столица! И она была огромной! Во всяком случае, в его крестьянском понимании.

Сколько он так стоял – неясно. Но не меньше получаса совершенно точно. Очень уж сильные его переполняли эмоции от увиденного. Однако ничто не может длится вечно. Вздохнув и помяв немного шапку, перед тем как её нахлобучить обратно на голову, Устин пошёл вперёд – к реке, через которую был переброшен понтонный мост.

Так-то Иоанн строил уже нормальный мост. Но строил не значит построил. Работа над ним пока велась, а людям переходить с одного берега Москвы-реки на другой требовалось уже вчера. Так что король в пределах Москвы держал три понтонных моста, которые на ночь размыкались, пропуская накопившиеся кораблики и лодки.

Устин не знал – платный по мосту проход или нет. И не сильно по тому поводу волновался. Платить-то за проход он не собирался. Нет, не потому что жадный. А потому что у него банально не имелось лишних средств для этого.

Однако обошлось. Он прошёл по мосту без всяких проблем. Оказалось, что платным являлся проезд только для торгового люда, да и то – только того, что товар вёз. Простым же пешеходам ход по мосту был предоставлен безо всяких ограничений. Но по узким проходам, что шли по самому краю с обоих сторон. Так что зевакам, желающим бесплатно перебраться, приходилось ждать своей очереди. Всадники же да телеги шли по центру, где было организованное движение, да с разметкой в две полосы. Чтобы, значит, телеги, идущие туда, не мешали телегам, идущим оттуда.

Устин прошёл по мосту и сразу направился к большой московской крепости. Ведь там, со слов прохожих, находился вербовочный стол.

Идти было недалеко. Подошёл к воротам да залюбовался. Вон какая стена. Да, из земли. Но большая, что ух! Такую не перелезть, не пробить ничем. И стража у ворот стоит, поблёскивая металлической чешуёй, что просматривалась под красными накидками с золотым восставшим львом.

Красота.

Львы были на этих накидках такие невероятные, что Устин завис, открыв варежку, отчего чуть пинка не получил от прохожего. Он вроде бы попытался вдарить, проезжая на коне, чтобы парень отошёл в сторону. Но Первушин сын словно бы почувствовал угрозу и легко от неё увернулся. У него такое было – чуйка. Хоть он и молод, а всё одно – много раз она ему в жизни помогала. Столько всадников обогнало, а этот – первый попытался ударить. И парень как почувствовал. Отскочил. Из-за чего его несостоявшийся обидчик, глупо взмахнув руками, и упал с коня прямо в дорожную пыль. А Устин, не дожидаясь разборок, скрылся во дворах города.

Вошёл сын Первуши в Москву. Точнее сказать, прошмыгнул. Однако едва он оказался на улицах города и немного там поблуждал, как услышал пение какое-то странное. Оглянулся. И ахнул. К воротам, тем что к Смоленску вели, шествовал крестный ход какой-то.

Впереди красиво одетый мужчина с крестом. И почему-то босиком. За ним всякие. Но ни одного конного. Даже у кого копытная животинка была – все под уздцы её вели.

Устин отшатнулся, отойдя в прилегающий к дороге переулок. Но недалеко, чтобы видеть всё это действо. Чай, в Туле таких шествий не встретишь. Крестным ходом-то ходят. Чего же не ходить-то? Но по праздникам и не такой толпой. Да и вон какой крест богатый и разряженный носитель. Явственно – человек не простой какой. И с ним тоже не посоха чумазая идёт. Шелка да парча в изобилии. Меха. Оружие дорогое.

Так он и стоял да смотрел, пока крестный ход приблизился да проходить мимо начал, мелькая людишками. Поначалу богатыми, а далее поплоше. Да с подводами какими, гружёнными непонятно чем.

– Мил человек, – осторожно дёрнув мужичка, что поплоше был одет в проходящей процессии. – А чего это? Праздник разве?

– А что? А может, и в самом деле праздник, – улыбнулся тот.

– А…

– Патриарх то! – назидательно поднял человек палец. – Из самого Царьграда идёт! Сказывают, что от басурман сбежал, что помором хотели божьих людей извести. Вот – на поклон к нашему королю идёт.

– На поклон? – удивился Устин. – А чего?

– Как чего? Али ты не знаешь, чего пять али семь годиков назад по землям и весям нашим попов резали?

– Да я мал ещё был, – пожал плечами Устин. – На торжище с отцом не ходил, а он помалкивал.

– А… дурья башка! – усмехнувшись произнёс этот человек, взъерошив сыну Первуши волосы. – В размолвке Патриарх с королём нашим. Предыдущий сказывают, сморить Иоанна свет Иоанновича хотел. А матушку сгубил. Отравил. И отца извёл.

– Как же это?! – ахнул Устин. – Патриарх же! Навет, небось?

– Если бы… – покачал головой этот человек. – Вынудил того, как сказывают, государь басурманский. А тот слаб духом вышел, вот и поддался искушению. Оттого мы уже вон сколько лет не по-христиански живём. Даже король наш и то – супружницу свою не по старому обычаю в жёны взял. Она-то папистка, а он её в христианство крестить не велел. Так обвенчались.

– А что, так можно было?

– Ну раз сам государь так поступил, то можно. Хотя злые языки сказывают, будто бы это не по-христиански и что живёт он с ней во блуде, а не в законном браке.

– Ох… да брось! Как же так? – ошалел Устин.

– Вот так… – пожал плечами этот незнакомец. Хлопнул сына Первуши по плечу и вернулся обратно в процессию.

А Устин так и остался стоять да глазами хлопать. Как и зеваки, что рядом с ним прибились послушать разговор. Всем же было интересно.

– Да… дела… – произнёс какой-то дед, почесав затылок, отчего колпак его войлочный съехал на лоб.

– Неисповедимы дела твои, Господи! – искренне воскликнул Устин и от всей души перекрестился. А вместе с тем и остальные. После чего, недолго думая, паренёк влился в процессию. Всё интереснее, чем вот так стоять на обочине…

Иоанн узнал о том, что в пределы его владений вошёл Патриарх, уже давно. Сразу как тот до Смоленска добрался, так и узнал – голубем сообщили. Но принять решение не успел. Днём позже прилетел следующий голубь, сообщающий, что Патриарх пошёл крестным ходом на Москву.

Разгонять его стало сразу как-то неудобно. Люди бы не поняли. Тем более что истосковались они по священникам, каковых после опустошения 1471–1472 годов мало осталось на Руси. Православных. Да и католические пока просачивались очень вяло. Откуда им было взяться-то? С Ливонским орденом Иоанн не на ножах, но ресурсы его крайне ограничены, да и ближайшие к нему земли Псковские да Новгородские традиционно находились в весьма натянутых отношениях с «дойчами». Туда на проповедь не пойдёшь. Не потому что католик, а потому что ливонец. Поколотят. И это ещё хорошо, если просто поколотят. Торг торгуется – и ладно. Да и по тому торгу обид набежало немало взаимных, особенно за последнее время. А Литва была в основной массе ещё православной. Только кое-какие земли в коренных провинциях считались католическими, но такие там католики, что не пересказать. На взгляд короля, они скорее походили на язычников с надетыми крестиками. Причём крестиками, что сидели на них крайне неловко. Как собака на заборе. Польша же была далеко, и её пасторам было чем заняться в Литве. На юге имелась Молдавия. Так тоже православная. А больше кто?

Да, католические священники имелись на Руси. Но в Москве. И числом едва ли в два десятка. Они обслуживали дипломатические миссии и спутников супруги короля – Элеоноры. Да и ей самой требовался духовник. Но дальше Москвы они не уходили.

А тут – целая толпа мужиков в рясе. Крест подняли. Да и идут так.

И что Иоанну с ними делать?

Так-то понятно, хотелось спустить татар, чтобы порубили их в капусту. Но за что? Формально-то никакого вреда конкретно эти священники не сотворили. А нервное напряжение от старых выходок уже не имелось. Люди как-то их уже подзабыли. А может быть, и нет, но накала страстей уже не наблюдалось, и раздражение у многих заменялось любопытством…

Подошла процессия к самому кремлю. Остановилась. И начала псалмы петь.

– Полчаса уже поют, – мрачно констатировал Иоанн, глянув на песочные часы. – Чего они хотят?

– Так выйди к ним. Спроси, – осторожно предложил митрополит.

Иоанн остро взглянул на него. И ежу было понятно – сговорился, собака. Не мог Мануил решиться на такую авантюру, не подготовившись здесь и играючи лишь «от бедра». Ведь крестный ход встретили и снабдили провиантом. Да и в самом Смоленске всё ладно прошло. С какой радости этих ходоков вообще кто-то пропустил к Москве?

Король немного пожевал губами, испытывая острое желание извлечь свою эспаду из ножен, с которой он не расставался, и снести Феофилу голову. Это было бы сложно. Всё же не тесак. Но ей Богу – он бы постарался. Хотя там даже разок по шее хватит – до позвоночника рассадит.

Видимо, Феофил что-то такое во взгляде Иоанна почувствовал, поэтому опустился на колени и тихо-тихо прошептал:

– Прости, Государь. Но эта вражда стала затягиваться. Я не мог иначе поступить.

– Не мог или не хотел?

– Ты и сам эти слухи слышишь. Народ ропщет. Ты ведь ни к папёжной вере не переходишь, ни христианства не держишься. Нельзя так.

– Я сам знаю, что можно, а что нельзя, – предельно холодно произнёс Иоанн.

– Посланцы иноземные шепчутся. Бояре болтают. Крестьяне ропщут. Нет в том порядка. Опасно так дальше жить. Поговаривать злые языки стали, что-де Антихрист ты. И всем рот не заткнуть.

– Они бы ещё Спасителем меня назвали, – раздражённо фыркнул Иоанн. – Его Вторым Пришествием. Дикари.

– И называют. Ты же воскрес на третий день.

– Рассказывай, – раздражённо прорычал король, отмахнувшись от этого бреда.

– Что, Государь?

– Всё рассказывай. Что задумали?

– Только лишь помириться…

– Лжёшь, собака! – всё-таки выхватив эспаду, прорычал Иоанн. – За дурака меня держишь?! Мануил восстание в Константинополе организовал. Разгром там страшный учинил. Что, просто так? Просто чтобы помириться? Сам-то веришь в этот бред?!

– Государь…

– Правду говори, пёс! Правду! Что удумали?!

Спустя полчаса мрачный и раздражённый король Руси выехал из ворот навстречу крестному ходу с богатой свитой сопровождения. Подле него сидел на коне Феофил с хорошим таким бланшем на пол-лица. Не удержался Иоанн. Приложился. Но митрополит светился как новенькая монетка и ничуть не стеснялся своего украшения.

Вперёд вышел Патриарх Мануил, ведя на цепи Дионисия – бывшего Патриарха, при котором и Иоанна пытались извести, и мать его с отцом сгубили. Причём Дионисий не упирался. Он смиренно брёл, понурив голову. А как речь зашла, так и повинился, что недосмотрел. Недосмотрел, но не отдавал приказы. Они с Мануилом в один голос заявили, что всё это проказы Виссариона Никейского, ныне покойного, что крайне удобно.

А дальше пошли подношения. Такие подношения, от которых Иоанн даже дар речи потерял, не веря в то, что видит их. Как, впрочем, и остальные.

Они положили перед конём короля саккос и лорум Константина XI[17], последнего Василевса, а также его меч и прочие многие личные вещи. В том числе и доспех, что Мехмед сохранил себе на память. Потом возложили поверх стемму и пурпурные котурны Юстиниана Великого. Скипетр, два церемониальных меча, два копья ритуальных и два щита эмалированных, что приписывались ими Константину VII Багрянородному.

Когда закончились собственно инсигнии и прочие ценные вещи Василевсов, начались всякого рода духовные артефакты. Например, жезл Моисея, меч царя Давида, рука Иоанна Предтечи, фрагмент Животворящего Креста и так далее.

Вся толпа, что стояла на площади и наблюдала за происходящим, уже минут через десять опустилась на колени и крестилась. И спутники Иоанна многие так же поступили. Для них, для людей, которые на полном серьёзе верили в Бога, не то чтобы прикоснуться, а даже увидеть столь сокровенные вещи – уже чудо.

А потом, после церковных артефактов невероятной для верующих ценности, пришёл черёд обычного бабла. Мануил прекрасно понимал, что нужно умаслить не только толпу, ради которой все эти реликвии он и нёс с собой, но и короля, а он был весьма и весьма прагматичным человеком. Перед Иоанном Патриарх выставил четыре сундука с самоцветами, да жемчугами, да ювелирными изделиями всякими, которые похитил во дворце Мехмеда и кое-каких крупных храмах. А потом ещё дюжину сундуков с монетой. Простой и бесхитростной монетой. По большей части, конечно, серебряной акче[18], но имелось и золото – целый сундучок султани[19] – полного аналога флоринов. И сундучки, надо сказать, получились очень немаленькие. Каждый несли на специальных носилках по восемь мужчин, принимая их с подвод. Иначе не поднять.

Ну и книги Мануил не забыл.

Он отдал распоряжение и вперёд вывели два десятка подвод, заполненных книгами.

– Здесь мудрость многих веков Римской Империи! – торжественно он возвестил. – Девять сотен и семь десятков книг и ещё три сверху! Всё самое лучшее, что удалось спасти из древнего города Константина после разграбления его неверными! И две сотни семнадцать книг на языках арабском да персидском. Что есть мудрость, накопленная в песках.

Иоанн смотрел на эти подводы и не верил своим глазам. Золото, самоцветы с жемчугами, мощи и духовные артефакты невероятного славы, инсигнии – всё это меркло перед подводами, что привёз Мануил. Ему хотелось всё бросить и побежать к книгам. И сесть их разбирать, смотреть… Но он сдержался.

Тем временем Мануил извлёк из позолоченного чехла большой пергамент. Развернул его и начал читать. Это было решение Поместного собора Константинопольского Патриархата. Итог его заседания, из-за которого Мехмед и решил их разогнать.

Вдумчиво Мануил читал. Громко.

А рядом стоящий русский, десять лет как ушедший на Афон, переводил. Предложение озвучивал Мануил на греческом. Предложение – этот священник, но только уже по-русски. Он же переводил все слова Патриарха и ранее, ибо глотку имел лужёную и грудную клетку мощную, отчего голос его зычно разносился над округой.

Под финиш, на сладкое, осталось признание Комнинов последним законным и честным домом, что правил Римской Империей. И Иоанна его главой, ибо в нём текла кровь не просто Великих Комнинов из Трапезунда, а ещё тех – августейших. Как и кровь ещё более древней и не менее честной да славной Македонской династии. Через что следовала банальность – Иоанн свет Иоаннович оказывался единственным законным наследником Римского престола[20]. О чём Патриарх не забыл упомянуть. А потом перешёл к перечислению тех людей, что под решением Поместного собора подписались. Хороший такой список. И подписи внизу. И печати привешены свинцовые. Всё честь по чести.

– Твою мать… – тихо прошептал Иоанн себе под нос, ощущая, как у него кудряшки на заднице шевелятся. – Это же надо так вляпаться…

А перед ним, насколько хватало обзора, стояли на коленях люди. Все. И Патриарх, и его спутники, и обитатели Москвы, и гости.

Глава 5

1477 год, 21 мая, Москва

Раннее утро – самый лучший сон. Особенно в те моменты, когда тебе нужно вставать и идти куда-то. Вот и Устин сын Первуши, что таки добился записи в роту аркебузиров, сладко спал в казарме после тяжёлого дня тренировки. Всё-таки первые месяцы самые тяжёлые, особенно для неподготовленных к подобным нагрузкам.

– РОТА ПОДЪЁМ! – проорал чей-то мерзкий голос, и Устин, нервно хлопая глазами, сел.

Ротная казарма была незамысловата. Считай, длинный дом в старой германской терминологии. А так – полуземлянка. Крытая, впрочем, доброй крышей с тёплыми стенами, в которой ровными рядами стояли двухъярусные нары торцом к проходу. Сразу на всю роту, которая насчитывала только две с половиной сотни лиц строевого состава. А между нарами шкафчики для личных вещей. Плюс с торца каждой такой двухъярусной лежанки был оборудован обвес, чтобы форму и воинское снаряжение расположить. И обувь поставить, и костюм повесить, и оружие прислонить. И перед отбоем каждый боец стоял возле своего обмундирования, демонстрируя проходящему капитану исправность и годность оного. Учитывая дельное освещение, осмотреть всё это барахлишко не составляло труда, и в случае каких-либо «косяков» вся рота ждала бедолагу, что исправлял свои недочёты. После отбоя, конечно, часть освещения гасили. Но в обычное время вся казарма довольно неплохо освещалась от больших подвесных ламп, что работали на древесном спирте. Это позволяло и форму починить, и оружие почистить, и так далее. Не дневное освещение, конечно, но вполне приемлемое – всяко лучше лучины или свечи.

Этот тип ламп стал довольно распространён в королевских учреждениях в связи с тем, что уже который год Иоанн не закупал древесный уголь для своих нужд, а делал сам. В специальных печах, отгоняя параллельно древесный спирт и дёготь в значительном количестве. Хорошие такие, кованые железные печи позволяли получать намного больше всякого добра. Одного угля втрое, а то и вчетверо по сравнению с выжиганием его в кучах, отчего тот получался радикально дешевле. И дёгтя, которого теперь стало девать некуда, ибо массовый побочный продукт. И древесного спирта, оный ранее и не выделялся никак. А теперь вот – бочками стоит.

Оттого и лампы спиртовые пришлось мастерить людям Иоанна, радикально решая вопрос с освещением. За основу он взял принцип аргандовой лампы. Грубо говоря, трубка, вокруг которой находился фитиль. От огня разогретый воздух поднимался вверх и создавал зону разряжения, куда подтягивался воздух. А откуда? Сам фитиль был окружён металлическим кольцом, наверх воздух убегал, так что оставалось только из трубки, что давал тягу через неё. И она была тем сильнее, чем энергичнее горело топливо на фитиле, а топливо с увеличением притока воздуха горело всё лучше и лучше, достигая в довольно сжатые сроки своих технических пределов.

Так что обычные аргандовые лампы, работающие на масле, давали света в 10–12 раз больше обычной свечи, хотя тот же самый фитиль на том же самом масле светил хуже такой же свечки. Здесь использовалось не масло, а древесный спирт, светимость которого так себе, мягко говоря. Именно поэтому в поток пламени на металлическом держателе ставился кусок оксида кальция. Он довольно быстро раскалялся, начиная светиться белым светом, а также окрашивал пламя в жёлтый цвет. Совокупно это заметно повышало качество освещения такой лампой.

Учитывая дешевизну и доступность древесного спирта, стоимость такого освещения была весьма и весьма доступной, а качество более чем приемлемым. Вот король и применял эти лампы в массовом порядке. Во всяком случае, в своих учреждениях. Всё лучше, чем свечи жечь «без намордника».

Так вот, вскочил Устин, немного глазами похлопал да едва увернулся от затрещины капрала[21]. Не привык ещё парень по первому крику подрываться и одеваться, готовясь выступать. А тут вон оно как. Однако сообразил. Спрыгнул со своей лежанки, быстро её застелил и начал спешно облачаться.

Первым делом натянул галифе, которые тут назывались просто – портки. Потом портянки. Далее кожаные ботинки с крепкой подошвой, подбитой «шипастыми» гвоздями, да на каблуке с подковкой. Да с достаточно высокими берцами[22], поднимающимися на ладонь выше косточки. А поверх пристроил обмотки, благо, что все эти вещи его уже надрессировали правильно надевать.

Следом он накинул на себя рубаху нижнюю да полукафтан, подшитый снаружи чешуёй[23]. Застегнул его, затянув «разговоры» – горизонтальные кожаные ремешки, идущие по переднему разрезу кафтана через каждые три пальца, отчего кафтан с чешуёй смыкался без щелей и даже немного, на пару пальцев, шёл внахлёст. А поверх всего этого парень надел гербовую накидку – сюрко[24], только покороче, вровень с кафтаном.

Дальше Устин приладил на себя боевой пояс с патронташем[25] и подвешенным к нему клинком да кинжалом. Накинул «плечики» Y-образной портупеи, что удерживала пояс. Надел лёгкий и компактный штурмовой ранец из кожи с жёсткой спинкой, где находился дополнительный запас боеприпасов, моток резервного фитиля, огниво с кресалом, индивидуальные перевязочные средства и кое-какие личные вещи, например деньги. Перекинул через плечо холщовый подсумок для «стреляных» газырей из патронташа. Закрепил на ремне плоскую круглую деревянную фляжку[26] в тряпичном чехле, в котором у каждого бойца дополнительно хранились его личные ложка и вилка[27]. Нахлобучил шлем-капу. Затянул подбородочный ремень. Попрыгал, проверяя, что всё нормально надето и закреплено. Взял свою аркебузу. Положил её на плечо. И встал по стойке смирно, давай понять, что он готов выступать.

Парень закончил последним, отчего на него были устремлены взгляды всех вокруг. Капитан в гробовой тишине подошёл к Устину. Осмотрел его. Хмыкнул. Опять Устин. Он уже стал привыкать. Впрочем, возможно, тому нравится получать дополнительную нагрузку. Ведь тот, кто завершает подъём последним, получает дополнительные подходы на тренировке. На брусьях. На отжимания. И так далее.

Капитан с минуту разглядывал Устина, выискивая недочёты. Но парень всё сделал правильно. Пусть и медленно, но правильно. Так что он кивнул и рявкнул:

– СТРОЙСЬ!

И бойцы организованно развернулись, сделав поворот через плечо, и гуськом побежали на улицу, чтобы построиться на ротном плацу. А уже минут через пять, получив «боевую задачу», отправились на очередной марш-бросок. Построившись в колонну по четыре, рота вышла на уже готовый московский тракт и трусцой двинулась по реперным точкам.

– Я служу своему королю[28]! – выдал на речитативе капитан.

– Я служу своему королю! – хором рявкнула вся рота.

И так далее на американский манер выдавали бойцы речитативом не то песню, не то слишком длинную кричалку. И бежали трусцой в полной выкладке, то есть полноценной маршевой загрузкой.

Иоанн не надевал на них по обычаям позднего Нового времени запасы провианта и прочего имущества, выводя его в обоз. У каждой роты был свой обоз, помещающийся на стандартных фургонах, и походная кухня, поставленная на четырёхколёсную подводу. Колёса стандартные, достаточно большого диаметра, но тонкие, с кованым ободком. Каждое надевалось на кованый штырь, вбиваемый в деревянный блок оси. У каждого бронзовая втулка, да с дегтярной смазкой. Это всё резко повышало грузоподъёмность повозки на той же самой дохлой лошадёнке.

В таком виде рота и вышла на кавалькаду богато одетых и снаряжённых всадников.

– РОТА СТОЙ! – зычно рявкнул командир.

Команду тут же продублировали сержанты, и колонна остановилась.

– Кто такие? – спросил вышедший вперёд командир роты у явно русского, сопровождающего этих иноземцев.

– Послы из Фландрии.

– Послы? – окинул капитан задумчивым видом этих всадников.

– Послы.

– Из Фландрии? Это что денег дала королю Польскому на войну с нами?

– Да, – неуверенно произнёс сопровождающий. – Мириться приехали.

– Ну если мириться, ладно, – чуть подумав, произнёс капитан. После чего обернулся к роте и крикнул: – Рота! Прижаться к правой стороне!

Всё пришло в движение и, протянувшись вперёд метров на пятнадцать-двадцать, ротная колонна заняла правую половину дороги.

– НА-ЛЕ-ВО! НА-ПЛЕ-ЧО!

Делегация из Фландрии спокойно и без эксцессов проехала по своей половине дороги, лишь осторожно поедая глазами этих бойцов.

– Кто это? – тихо спросил глава делегации у сопровождающего.

– Аркебузиры короля.

– А что они тут делали?

– Упражнялись. Их учат быстро передвигаться на большие расстояния. Это обычное дело. Раз в седмицу каждая рота аркебузиров или пикинёров, что не задействована по службе, обязана совершать малый марш-бросок. А раз в месяц – большой – на два дня со стоянием лагерем полевым весь третий день.

– Ясно, – потрясённо произнёс глава посольства. Он был знаком с военной службой во Фландрии, которая гордилась своей пехотой. Но ТАКОГО у них не было. Вон в каком порядке всё. Как слаженно действуют и управляются. Не войско, а механизм часовой или ещё какая механическая хитрость. Да и упражняться так часто и регулярно пехоту во Фландрии не заставишь. А какое снаряжение! Одно к одному.

Остальные члены посольства молча приняли эти сведения, в немалой степени объяснившие поражение их наёмников в 1476 году под Вильно.

Остаток дороги до Москвы они проделали быстро и без неожиданностей. И уже на следующий день были приняты.

Общая идея их требований была проста. Дескать, Иоанн получил земли, в которых им выделили концессии, и они хотели бы вступить в свои права.

– Вам эти концессии кто выдавал?

– Казимир, король Польши и Великий князь Литовский.

– А на каких основаниях?

– Для погашения своих долгов.

– Вот! Казимир выдал. Казимир деньги в долг брал. А пришли вы ко мне. Почему?

– Так земля та в твоих руках. И земли ты забрал «как есть», а значит, право концессий сохраняется.

– Так я у вас деньги в долг не брал. Не так ли?

– Но…

– Что «но»?! – внезапно рявкнул Иоанн, вставая с трона. – Вы дали деньги на войну против меня! – начал повышать голос он, едва не переходя на крик. – Дали. И теперь имеете наглость что-то требовать с меня?! Совсем приличие потеряли?! Хотите, чтобы я велел вас казнить?!

– Мы послы! – взвился глава делегации, и дворяне согласно закивали.

– Только это вас и спасает, – примирительно ответил Иоанн, садясь обратно на свой трон. – Но наглость ваша невероятна. Это надо догадаться – прийти с такими требованиями ко мне!

– У нас есть заключения законников, которые, исходя из подписанного договора… – продолжил глава делегации.

– Скажи, ты дурак? – с жалостью в голосе спросил Иоанн.

– Что?!

– Вы вложили деньги в войну против меня. Вы проиграли. Горе побеждённым.

– Но законник.

– Ваш законник – дурак. Можете запихнуть его заключение ему в задницу. Ибо законов он не знает. Ясно?

– Ясно, – нахмурились представители делегации. – Тогда торговля…

– Вот о торговле мы как раз можем поговорить, – перебил их король. – Вы можете компенсировать свои убытки, вложенные в войну против меня, если начнёте со мной сотрудничать. Мои враги несут убытки. Мои друзья могут получать хорошие прибыли. Так что я очень надеюсь, что вы будете взвешивать свои дальнейшие слова.

– У короля есть флот? – осторожно спросил глава делегации, тонко намекая на толстые обстоятельства.

– Всего десять лет назад у короля не было ни армии, ни денег, ни королевства. А сейчас, как вы видите, всё это в наличии. И даже в избытке. Вы готовы рискнуть, поставив на то, что у короля в следующие десять лет не появится флота? Кажется, делать ставки против меня вы уже пробовали. Не так ли? Хотите ещё раз попробовать? Сколько денег в этот раз потеряете? Ибо сказано: за всё в нашей жизни нужно платить.

– Кем сказано?

– Мной.

Представители Фландрии задумались. Довод прозвучал довольно убедительно. Их изначальная линия переговоров, в которой они планировали шантажировать Иоанна через торговлю, полностью рассыпалась. Они хотели нагнуть короля так же, как совсем недавно ставили «в позу» Карла Смелого, всецело зависящего от налогов, взымаемых во Фландрии. Но что-то пошло не так. И Иоанн с ходу стал сам наезжать на них…

А потом он сделал им два предложения. Первое – стать северным морским крылом для Персидской торговли и предоставить Иоанну специалистов для строительства флота на Каспии. Второе – организовать Степную компанию – новое акционерное предприятие, суть которого была проста.

Из Фландрии должны завозится тонкорунные овцы мериносы для разведения подданными ханов Белой, Синей и Чёрной Орд. На землях же Иоанна специалисты из Фландрии в удобных для производства местах поставят предприятия по выделки сукна и прочих тканей, которые потом можно продавать в землях королевствах и вывозить как на юг через Каспий, так и на запад через Балтику.

Выгода заключалась в том, что в Дикой Степи можно пасти ОГРОМНОЕ количество овец и делать это сильно дешевле, чем в Нидерландах и даже в Англии, откуда во Фландрию уже сейчас импортировалась шерсть. Производство же в королевстве Русь также выходило существенно дешевле из-за более низких зарплат и меньших издержек, ведь на Руси имелись и реки в избытке для постановки массы водяных колёс, и земли свободные.

Так что прибыли ребята из Фландрии могли получать и не сидя в шаговой доступности от шумных да вонючих суконных цехов. Акция ведь даёт право на долю в деле и, как следствие, на долю в прибылях.

Пока Иоанн говорил про Персидскую торговлю, делегаты не проявляли никакого интереса. А вот когда заикнулся про шерсть, то заметил, как глазки у них загорелись. Особенно после того, когда обрисовал им площади под выпас, что может выделить. Там ведь легко помещалось две-три Англии. Причём не забитой вездесущими крестьянами и городами, из-за которых пастбищ там выходит едва ли не треть. Нет. Тут две-три Англии целиком, полностью выделенные под пастбища. И множество работников, которые испокон веков специализировались на выпасе…

* * *

– Он с ума сошёл? – тихо спросил Сикст IV кардинала, что вернулся из Москвы. О том, что учудил Патриарх, Папа узнал уже через неделю. И успел переварить это. Но тут выходка уже от Иоанна, от которой хоть стой, хоть падай…

– Что-то не так?

– Ты знаешь, что он просил мне передать?

– Конечно, – кивнул кардинал. – Это копии расспросов, которые учиняли полоняникам, что возвращались на Русь за последние полвека. Выборка из тех, что оказывался в пленении в землях христианских.

– И всё?

– Это всё, что мне известно. Королевскую печать я не смел вскрывать.

– В сопроводительном письме Иоанн поимённо перечислил работорговцев-католиков, которые торговали христианами. И потребовал отлучить их от Церкви.

– Оу… – только и выдавил их себя кардинал. Он-то был в курсе, что Святой Престол от работорговцев получал «небольшие» пожертвования, дабы не проявлять к ним интереса. А дела там тяжкие крутились. И если ещё полвека назад христиан из Восточной Европы именовали белыми татарами для отвода глаз, то ныне просто называли русскими[29]. И отлучать от Церкви тех, кто несёт тебе золотые яички… ну по меньшей мере неуместно. – Вы знаете…

– ЧТО? – перебив его, воскликнул Папа, подавшись вперёд.

– Когда я уже уезжал, уже в Смоленске меня нагнали слухи о том, что Иоанн издал новый указ по королевству.

– При чём здесь его указ?!

– О! Он очень даже при чём. По слухам, он постановил, что любой христианин, что купит, продаст или будет пользоваться рабом, исповедующим любое христианство, повинен смерти.

– Ох… – выдохнул Сикст IV.

– Иоанн потребовал в течение года привести в землях его королевства всё к этому порядку. Рабов там немного[30]. Так что особой беды в том нет. Там нет, но этот его поступок… М-да. Он, видимо, слишком близко к сердцу принял провозглашение его Василевсом…

– Чёртов Мануил! – прошипел Сикст. – Точно этот мерзавец ему на ушко нашептал эту мерзость. Скотина!

Глава 6

1477 год, 12 июня, Москва

Активная переговорная деятельность в Москве никак не могла закончиться. Одно событие тянуло за собой другие – реакции, в том числе международные. А те, в свою очередь, порождали свои цепочки реакций.

Поместный собор в Константинополе провозгласил Иоанна главой дома Комнинов, осудил Ангелов с Палеологов, лишив их «честности», что сделало Иоанна свет Иоанновича титулярным Василевсом Римской Империи. Но это ни в коей мере не умаляло и не отменяло его титул и статус короля Руси. Нет. Эта выходка делала Иоанна формальным правителем Восточной Римской Империи, известной также как Византия, а потенциально и всей Европы. Но не вместо Руси, а вместе с Русью. Иными словами, ставило в положение личной унии примерно так же, как и Казимира IV, который правил и королевством Польским, и Великим княжеством Литовским – двумя в целом независимыми государствами.

Интересным моментом был и «порядковый номер» нового Василевса. Несмотря на поражение династий Палеологов с Ангелами в «честности», иерархи не коснулись актов правления. Следовательно, Поместный собор осудил династию, лишив её прав на престолонаследие, но не стал низвергать тех, кто по факту правил Византией почти три столетия – с 1185 по 1453 год. Так что Иоанн стал не III, а IX.

Но то не суть.

Главное то, что этот шаг фактически вынуждал нашего героя вновь обращаться к православию, отходя от католичества. И Папа не мог не отреагировать на это. Посему 12 июня 1477 года в Москву вошла достаточно серьёзная и представительная делегация Святого Престола во главе с нунцием – официальным послом. Причём делегация эта вышла из Рима задолго до получения Сикстом IV послания Иоанна «о рабах». Они никак в этом плане не пересекались. Да и вопросы это были несоизмеримых величин.

Самым интересным оказалось, что нунцием оказался кардинал Родриго Борджиа. И когда Иоанн услышал имя, то едва сдержался от того, чтобы приказать без промедлений удавить этого гада, о котором он был наслышан ещё в прошлой жизни. Может быть, это и не тот Борджиа, но…

– Ваше Величество, – вкрадчиво произнёс кардинал на латыни во время приватной встречи без галстуков, которую проводили в сокращённом и неформальном формате, – к моему огромному сожалению, но ландмейстер католического ордена не может дать вассальную клятву православному монарху.

– Вы опять меня не слышите, – терпеливо возразил король, также на латыни, которой хорошо владел. – Речь идёт о том, чтобы ландмейстер христианского ордена дал вассальную клятву христианскому монарху. Ведь и он, и я веруем во Христа. Не так ли?

– Так, – кивнул Родриго, – но есть нюансы…

– Как я и говорил, – вклинился в разговор Бернхард фон дер Борх, чем вызвал взгляд полный неудовольствия со стороны кардинала.

– А что мешает Бернхарду принять титул герцога и трансформировать Ливонию в герцогство? В светское государство? Ведь функции ордена по крещению язычников в этих краях уже выполнены. Зачем он тут? Орден и так уже светское государство, которое лишь по привычке кривляется.

– Почему же сразу кривляется? – в какой-то мере даже обиделся ландмейстер, которому такие слова пришлись не по душе.

– А что вы делаете? Сколько язычников вы обратили в христианскую веру за последние полвека? Вот! Ни одного. Сколько за минувшее столетие вы предприняли походов в Святую землю, чтобы освободить Гроб Господень? И тут ни одного? А чем же вы занимаетесь? Ведёте хозяйственную деятельность, подавляете крестьянские восстания и воюете с соседями за их землю. С христианскими соседями, прошу отметить. Как с католическими христианами, так и православными. То у Польши хотите что-то отжать, то у Новгорода, то у Литвы, то у Пскова. Вы как орден изжили себя чуть более чем полностью. И превратились по своей сути в пародию на тамплиеров.

– Но… – хотел было возразить ландмейстер, но осёкся, не найдя слов.

– Русь, в отличие от вас, последний век только и делает, что ведёт войны с магометанами. И подчинив их земли, планомерно занимается обращением их в христиан.

– В православных, – поправил Родриго короля.

– В христиан, – с нажимом повторил Иоанн. – В Иисуса веруют? Веруют. Крест носят? Носят. Так что же вам, собакам, не хватает?

– Ваше Величество! – воскликнул Борджиа, которому это сравнение очень не понравилось.

– А что не так? Я в чём-то ошибся? Так поправь меня.

– Ваше Величество, – взяв себя в руки, произнёс кардинал, – Святой Престол готов порекомендовать Бернхарду дать вам вассальную клятву, если вы убедите Патриарха признать решение Ферраро-Флорентийского собора. А потом утвердите это решение на территории Руси.

– Ты издеваешься? – с усмешкой спросил Иоанн.

– Конечно, нет!

– Ферраро-Флорентийский собор просто был настолько бестолково и непрофессионально организован, что ссылаться на него стыдно.

– Так вы отрицаете его решение?! – с нарастающим раздражением спросил Борджиа.

– Я отрицаю наличие элементарного здравого смысла у, к счастью, покойного Евгения IV, который, судя по всему, дальше Италии не видел и видеть не хотел. Дилетант и бездарь на Святом Престоле – это проклятие для всех христиан.

– А что конкретно вам не нравится? – вместо закипающего нунция спросил Бернхард.

– Сама идея Ферраро-Флорентийского собора благостна. Это факт. Преодолеть раскол христианства необходимо. Но как это попытались сделать? Стыдно сказать. Я вообще не понимаю, на что рассчитывал Святой Престол, затевая это дело. Его цель заключалась в том, чтобы дискредитировать объединение христиан? Или что? Судя по всему – именно в этом. Иначе как объяснить тот факт, что Евгений IV начал Собор с того, что прямо и публично нарушил свои обязательства как принимающая сторона и организатор. Что он обещал? Правильно. Денежное довольствие делегатов, дабы они не думали о хлебе насущном во время дебатов. А что сделал? Обманул их. Уже этого достаточно, чтобы в глазах любого честного человека Ферраро-Флорентийский собор признать воровским.

– Позвольте! – воскликнул Родриго, возмущённый такой оценкой.

– Сидеть! – рявкнул Иоанн, усаживая попытавшегося было встать Борджиа обратно в кресло. – Итак. Евгений IV поступил как первостатейный мерзавец, нарушив свои обязательства перед делегатами. Что само по себе ставит крест на Ферраро-Флорентийском соборе, лишая его правомерности. Признать его – несмываемый позор. Даже не потому, что он плох, а потому, как он был проведён. Одного этого достаточно для того, чтобы выбросить тело Евгения IV из его могилы и публично осудить, как раскольника, мерзавца и пособника дьявола на земле. Но, допустим, что он не пошёл бы на поводу дьявольского искушения и удержался бы от соблазна сообщить всем вокруг, какое он дерьмо. Что бы с Собором в остальном было не так тогда? Да всё. Увы. Видимо, у Евгения IV вместо головы была просто гнилая репа, ибо за что ни возьмись в этом Соборе – всё сделано без толку и разумения. Словно он и не Папа, а какой-то чумазый селянин, которому поручили руководить тем, в чём он ничего не разумеет.

– Выбирайте выражения! – прошипел Борджиа, красный как рак и раздражённый до крайности.

– Ваше Величество, а что конкретно он сделал не так? Кроме того, что «всё», – вновь спросил ландмейстер, стараясь предотвратить кризис, в который Родриго готов был уже низвергнуть переговоры.

– Если отбросить эмоции, то он просто зашёл не с той стороны и пошёл не туда. Он начал строить крышу, не возведя фундамента. При этом строителям завязал глаза и вперемежку с кирпичами да черепицей навалил репы, свёклы, грабель и прочего непригодного к строительству крыши имущества. Вспомните – орос подписывали без ознакомления практически все участники. Их вынудили к этому совершенно воровским способом. Но это нормально. В этом весь Евгений IV – вор и мерзавец. А сами вопросы, поднятые на Соборе? В сущности, они были глубоко второстепенные и мало относились к насущным делам, которые требовалось обсудить и решить. Вот поэтому Ферраро-Флорентийская уния не была признана православными. И у неё нет будущего и никогда не было. Суть-то в чём. На текущий момент большинство православных находятся в руках магометан. А тем их воссоединение с католиками не только не нужно, но и опасно. Именно поэтому предельно глупо пытаться это делать в лоб. Это невозможно технически.

– Вы считаете, что вопрос о филиокве второстепенным? – выгнул бровь Родриго Борджиа.

– Да, я считаю, что это наследие ариан можно было бы обсудить и позже. Вы ведь не хуже меня знаете, что концепция филиокве была введёна Карлом Великим как компромиссное решение для примирения христиан никейского обряда и ариан, каковых в Испании и Франции было в те годы изрядно. Нет? Не знали? Серьёзно?

– Кто вам эти глупости сказал? – раздражённо фыркнул Борджиа.

– Тот же, кто рассказал и показал тексты, без всякого сомнения подтверждающие факт грубого и примитивного подлога Исидоровых декреталий. Точнее, их правильно было бы назвать Лже-Исидоровы. Сделаны они были, судя по языку и ошибкам, при дворе Карла Великого и подарены Папе. Учитывая грубость подделки, вряд ли в Риме это не поняли. Но мне всё равно. Я не хочу давать ход этим сведениям, на основании которых Рим претендует на первенство в христианском мире. Ибо мне нужно, чтобы христиане примирились, а не передрались. И я очень вас прошу, прекратите маяться дурью и строить из себя муху на стекле.

Борджиа промолчал, сверля Иоанна глазами. Слова, которые он произнёс, были до крайности неприятны.

– Вы можете доказать подложность декреталий? – хмуро спросил Патриарх Мануил.

– Без всякого сомнения. Это может сделать всякий, кто обратится к церковным архивам и поднимет старые тексты. Бо́льшая часть декреталий была попросту выдумана и написана весьма корявым латинским языком, характерным для захваченной варварами римской провинции. Те люди, что занимались подлогом, явно знали латинский язык намного хуже первых Пап Римских, для которых он был родным. Просто. Грубо. Примитивно. Но мы сейчас собрались пообщаться не об этом.

– А о чём?

– Ливонское ландмейстерство не может дать мне вассальную клятву из-за раскола. Хорошо. Допустим. В этом случае у меня два пути. Первый – силой оружия вынудить эту землю мне подчиниться по праву сюзерена. Второй – прекратить раскол.

– Принять Ферраро-Флорентийскую унию? – ядовито улыбнулся Борджия.

– Вы дурак, Родриго? Я вам только что объяснил, что ни один человек, у которого есть совесть, её не примет. А вы за старое?

– Тогда что? – спросил Мануил.

– Объединение церкви невозможно в лоб. В первую очередь из-за того, что бо́льшая часть православных до сих пор находятся под властью магометан. И те этого не допустят. Объединение должно разбить на этапы. Первый. Снятие взаимного отлучения и примирения. Примирения, а не унии. Взаимное примирение и начало духовного сотрудничества. Папу должно начать поминать при богослужении в православных церквях, а патриархов православных – при богослужении в католических храмах. Первый шаг должен быть маленьким и осторожным. Однако без него второй не сделать. Нужно сразу же провозгласить законность браков между любыми христианами, вне зависимости от их направления. Иными словами, восстановить торжество принципа единокрещения, записанного в Никейском символе веры. После чего собрать комиссию для унификации святых, дабы утвердить единые святцы. И так далее, и тому подобное. И только потом, спустя какое-то время, может быть полвека, а может быть век, можно будет начать говорить о следующих этапах взаимной интеграции. Но осторожно. Вы, идиоты, столько веков поливали друг друга дерьмом, что теперь просто так не примириться. Даже перед лицом общей угрозы, каковой, без всякого сомнения, является ислам. И дело это не единого Собора, а века, может быть двух веков и по меньшей мере трёх-четырёх больших Соборов. Чтобы преодолеть тот завал из сломанных копий, нам всем нужно будет очень плотно потрудиться и плоды этих трудов увидят хорошо если наши внуки.

Помолчали, переваривая слова Иоанна.

– Кто вам сказал про Исидоровы декреталии? – спросил Родриго, которого этот вопрос явно интересовал больше.

– Вы не о том думаете, – холодно произнёс Иоанн. – Или вы считаете, что это единственный секрет Святого Престола, которым я владею? О нет. Их хватает. И многие из них лучше бы никому не говорить. Но суть в том, что я не стремлюсь к вражде с Римом.

– Это заметно…

Поговорили ещё. Но всё впустую. Борджиа теперь почти и не участвовал в обсуждении, погрузившись в свои мысли. А остальные в римской делегации не смели лезть вперёд поперёк батьки. На том и прекратили пустопорожнюю болтовню. Часа же через три после завершения этих переговоров из Москвы уехал Бернхард фон дер Борх со своими людьми. Ему стало ясно, что Иоанн ни унию, ни католичество принимать не станет. А значит, будет война, и к ней нужно готовиться. Причём основательно готовиться.

Там-то он и пересёкся с Семёном сыном Безуховым. Тот, командуя батареей фальконетов с приданным ему взводами аркебузиров да пикинёров, совершал манёвр в рамках плановых учений. Ему требовалось предпринять стремительный марш-бросок, выйти на назначенную ему позицию в отведённое время, укрепиться там и подготовиться к отражению нападения противника.

Ландмейстер был до крайности раздражён и недоволен итогами переговоров. Война с Москвой – это последнее, к чему он стремился. Так что на нервах даже не заметил, как едва не влетел в хорошо организованную походную колонну.

– К бою! – кто-то рявкнул на русском совсем рядом.

И закрутилось.

Пикинёры бросили свои пики и похватали бердыши – мощные такие двуручные топоры с хорошо оформленным колющим концом, отчего они ничем не уступали классическим старым швейцарским алебардам. Даже превосходили их, ибо против лошадей выглядели много опаснее.

Аркебузиры бегом укрылись за них и стали заряжать свои аркебузы, разжигая фитили от двух закрытых походных ламп, что несли с собой на марше. Минуты не прошло, как они сумели изготовиться к бою. А полсотни аркебуз да почти в упор – это аргумент даже для латных доспехов.

Артиллеристы же, отвернув на обочину, быстрым рывком вышли на позиции, разделившись на две тройки, перекрывая своими жерлами дорогу и отсекая для неприятеля пути отступления. Причём не только выехали и встали правильно, но и успели за ту же минуту зарядиться, загнав в ствол заряды с крупной картечью. Проткнули картузы да подсыпали затравочного пороха.

Раз. И отряд полностью изготовился к бою. Отчего ландмейстер опешил. У него, конечно, были воины в сопровождении. Но связываться с этими пехотинцами он не имел ни малейшего желания. Тем более что даже с первого взгляда ему становилось понятно – исход боя, ежели он начнётся, вряд ли сложится в его пользу.

– Спокойно! – воскликнул он по-русски. – Что здесь происходит?

– По какому праву вы попытались атаковать нас? – холодно процедил Семён сын Безухов.

– Атаковал? Что за вздор! Я просто ехал по дороге!

– И просто хотели стоптать моих людей? – всё также холодно процедил Семён.

– Я… – начал было говорить ландмейстер, но осёкся. Бердыши, направленные в сторону его небольшого отряда, равно как и дула аркебуз выглядели чрезвычайно недружелюбно. А орудия чуть в стороне вообще угнетали. – Я приношу вам свои извинения. Я и мои люди не хотели причинить вам вреда. Мы просто спешим. Дела.

Семён помолчал немного. Осмотрел этих людей, после чего кивнул каким-то своим мыслям и ответил:

– Хорошо. Проходите. Но впредь смотрите, куда прёте, – произнёс он, жестом предлагая катиться куда подальше. Чем ландмейстер с его окружением и воспользовались…

– Почему вы этому быдло позволили с собой так разговаривать? – наконец спросил один из аристократов, сопровождавших Бернхарда, когда они отъехали на добрую лигу. – Мы послы и находимся под защитой короля.

– До тех пор, пока сами не атакуем его людей, – тихо ответил фон дер Борх.

– Да кто поверит словам этого быдла?

– А что, ты думаешь, после этого боя будут другие слова? – нервно хохотнул другой аристократ. – Я был под Вильно. И я не сильно рвусь на тот свет, сталкиваясь лоб в лоб с русской пехотой.

– Судя по всему, придётся, – тихо произнёс ландмейстер, и несколько человек, которые хотели было уже подшутить над этим боязливым аристократом, заткнулись.

– Что? Но почему?

– Папа не нашёл способа примирить нас. Он запретил мне давать Иоанну вассальную клятву, пока тот православный. Король же не отступит. Ему нужна Рига и Двина. А значит, он выступит войной на нас, дабы усмирять своих беспокойных вассалов.

Глава 7

1477 год, 15 июня, Москва

Переговоры зашли в тупик. И обострение в религиозном кризисе достигло следующей стадии. Причём король Руси в этой «собачьей свалке» теперь чуток сместился в сторону православия, что немало разозлило Рим. Слишком ревностно там к этому отнеслись.

Казалось бы, почему Иоанн лез в бутылку? Зачем обострял? Во всяком случае, так могло бы показаться со стороны. Однако его реакция была не более чем защитой.

Суть-то в чём?

В 1469 году Иоанн начал свою вендетту с целью покарать убийц матери, из-за чего вступил в клинч с православием. И даже смог свалить его верхушку на Руси. А в 1472 году сделал первый шаг навстречу Риму. И что? Рим как-то успел реализовать это преимущество? Нет.

Да, он прислал парню документы, подтверждающие юридическую правомерность его притязаний на титул «король Руси» и даже простенькую корону. Да, Рим обеспечил Иоанна с отцом католическими невестами. И да, Святой Престол заинтересовался Персидской торговлей, начав агитировать за её становление всех вокруг. Но вяло. Ибо Иоанна не знали и ему не доверяли.

И на этом – всё.

Потому что главную проблему Иоанна – острый недостаток священников «в полях» – Рим не только не решил, но и даже не пытался. Проще говоря, вёл себя тем же способом, каковой практиковал уже больше двухсот лет. В католичество-то пытался перетянуть, но практически безвозмездно, из-за чего успех ему в этом деле сопутствовал только там и тогда, где получалось убеждать огнём и мечом.

Но мы отвлеклись. Что получилось в итоге? Ничего особенного. Обычный очередной тупик. Причём общая логика его получалась на удивление мерзкой.

Сначала православный Патриархат попытался избавиться от Иоанна и его матери, пытаясь пристроить Зою Палеолог на Московский престоле. Не вышло. Молодой лев показал зубки, и потерявший бдительность клир на Руси оказался забит в изрядном числе.

Лев обиделся и попытался прибиться к Святому Престолу. Но тот далее общего одобрения ничего не предпринимал для приручения этого молодого, но уже свирепого хищника.

Выждав время и более трезво оценив ситуацию, православный Патриархат Константинополя сделал новый шаг, решив играть ва-банк. Уж больно опасным и свирепым вырастал лев. Настолько, что на горизонте в их грёзах замаячило возрождение Византии, которого они жаждали без всяких оговорок. Да, перебежали на сторону магометан, когда стало жарко. Да, верно им служили. Но без всякого удовольствия. А тут появился кто-то, кто выглядел сильнее Мехмеда. Существенно сильнее. И этот кто-то мог не только освободить Константинополь, но и был православным. Пока ещё был. Пусть и номинально.

Этот шаг ва-банк вынудил Иоанна отклониться в сторону православия. Что вызвало рост раздражения в Риме. Ведь тот вёл себя как капризная и избалованная девка. На себя одеяло тянул, а взамен – ничего. Обычное дело. Как и реакция Рима на это раздражение. Он попытался наехать и фактически лишить Иоанна одного из самых ценных его трофеев минувшей войны – Ливонии. Не в личном владении, понятно, а в вассалитете. Но сути это не меняло, ибо порт Риги выглядел в глазах короля Руси намного более интересным, нежели Новгород. Но фактический ультиматум, вынуждающий ради принятия Ливонии либо принять католичество, либо Ферраро-Флорентийскую унию, заставил Иоанна вновь показать зубки, пригрозив Риму компроматом и сделав встречное, компромиссное предложение.

Почему он не мог принять католичество? Потому что у него не было в достатке католических священников на Руси. А городское население являлось православным[31], из-за чего такой поступок ставил короля в оппозицию со своими подданными, провоцируя многочисленные бунты. С унией всё выглядело ещё хуже, ибо она загоняла Иоанна в положение «свой среди чужих, чужой среди своих». Иными словами, из православного мира он уже отторгался, а в католический ещё не включался. И священников, каковых был острейший дефицит, это ему не добавляло.

Нунций же, следуя в рамках местечковой политики, характерной для Святого Престола последних столетий, не видел и не понимал всего курьёза сложившейся ситуации[32]. И того тупика, в который он сам, вместе со своим патроном, загонял короля, не видел и видеть не хотел. А потому продолжал действовать в рамках своего скудного разумения…

– Она нас поддержит? – тихо спросил Родриго у духовника королевы.

– Я не знаю, – покачал тот головой. – А прямо спросить опасаюсь.

– Она хочет, чтобы её сын вырос честным католиком?

– Без всякого сомнения.

– Ну вот и хорошо. Значит, она на нашей стороне.

– Ваша Светлость, я бы не делал поспешных выводов. Элеонора – женщина умная, но не кровожадная. И ни в коем случае не желает смерти своему супругу.

– Но если он умрёт, она ведь поддержит нового короля – трёхлетнего Владимира. Она сможет стать регентом при нём?

– По местным обычаям она не сможет стать регентом. Скорее им станет дядя нынешнего короля – Андрей Васильевич, герцог Боспорский. А он православный. И общения с нами не одобрял изначально.

– Вздор! У деда нынешнего короля – Василия Васильевича – регентом по малолетству была его мать – Софья Витовтовна, княжна литовская. И поговаривают – справлялась она отлично.

– Элеонора не Софья.

– Это очевидно. Имена у них отличные.

– Дело не только в именах. Элеонора слишком мягкая, а Софья дама была лихая. Когда татары подошли к Москве, эта литовская княжна, уже будучи старушкой, возглавила оборону города и развила кипучую деятельность, немало в том преуспев. Она до самого своего конца была крайне активна. И Иоанн, поговаривают, в неё уродился. Во всяком случае, о том бают те, кто её знал лично. На месте не сидела – до всего ей было дело. Не баба, а муж в юбке. Элеонора не такая.

– Мы ей поможем. Не так ли? – повёл бровью Родриго.

– Мы?

– Ты, как духовник, не оставишь чадо своё, оказавшееся в сложной жизненной ситуации. А я, как посланник Святого Престола, поддержу юного католика – короля Владимира, дабы он по малолетству не потерял корону.

– Я даже не знаю, – покачал головой духовник. – Надо бы с татарами поговорить.

– А чего говорить с ними? Они тут при чём?

– Это самые сильные и влиятельные вассалы короля. Опасные и кровожадные степные волки. Иоанна они боятся и уважают, считая его самым зубастым в степи – львом среди волков. Но обычное право наследования для них – пустые слова. Они могут и не принять власть над собой со стороны трёхлетнего ребёнка.

– И что? Усмирим. У Иоанна хорошая армия. Она их раздавит.

– Иоанн не просто так пошёл с ними на мировую. Воевать со Степью – опасно. Да, она может быть слабее тебя. Но ты своей армией не сумеешь затыкать все дыры в обороне. А степняки станут терзать королевство своими набегами. Сюда побежал – они там напали, туда бросился – они тут нарисовались. Это плохая война. Элеонора сказывала, что сам Иоанн не боится такой войны, хвалясь тем, что знает, как их быстро победить. Но в этом нет ничего удивительного. Он немало одарён Всевышним в делах военных, и ныне нет армии, что способна его победить. Люди сказывают, что там, где он, – там победа. Но это он одарён. А мы? А его полководцы? Они ведь простые люди.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Казимир III Пяст получил право на титул короля Руси через завоевание наследников Даниила Галицкого, что обрёл этот титул из рук Папы Римского. Но у Казимира III не было сыновей и, как следствие, прямых наследников. Так что польская и литовская шляхта выбирала себе нового правителя при условии его брака с дочерью Казимира III. Это не давало наследникам Казимира III юридических прав на титул короля Руси, так как русская шляхта его не выбирала своим правителем.

Вернуться

2

На самом деле в XV веке христианское население имелось в значительном количестве и в Сирии с Египтом, но несравненно в меньшем числе, чем в Малой Азии и на Балканах.

Вернуться

3

По переписи 1477 года в Константинополе постоянно проживало 9 486 мусульманских семей, 3 743 греко-православных, 1 647 еврейских, 434 армянских и так далее. Совокупно – около 16 тысяч семей. В 1453 году в городе было 40 тысяч семей, на более чем 95% христианских, но после завоевания город резали-грабили три дня, и не все пережили эти грабежи…

Вернуться

4

Турецким источникам известна Алексис Хатун из Великих Комнинов. Скорее всего, Алексис была дочерью Александра, брата Давида (последний Император Трапезунда), и Марии Гаттилузио (дочь Доменико, правителя Лесбоса). Историк Мишель Куршанкис считает (а вслед за ним и прочие), что у Александра был сын – Алексиос, которого обласкал Мехмед, сделав своим пажом. Это странно, так как всех мужчин из дома Великих Комнинов Мехмед казнил (например, 1.11.1463 обезглавил Василия, Мануила и Георгия – сыновей Давида). Дополнительной странности придаёт 20-летний возраст, совершенно негодный для пажа, каковым должен быть недоросль. С чего бы султану делать исключение для 20-летнего парня? При этому Куршанкис пишет о том, что Мехмед взял мать Алексиоса, Марию, в наложницы, называя самой красивой женщиной в мире. Что также странно, так как Марии в те годы было 45–50 лет, и красота её, скорее всего, уже увяла. Автор считает, что Мишель напутал и Мехмед завёл себе наложницу Алексис (Αλέξης), а не пажа Алексиоса (Αλέξιος), что объясняет приближение этого ребёнка Александра Комнина Мехмедом к себе.

Вернуться

5

Вторая дочь Давида, которая вышла замуж за имерийского князя Мамиа Гуриели. Но к 1477 году уже умерла, так и не оставив потомства. Есть ещё легенда о сыне Давида Иоанне или Жане, который был подарен правителю Ак-Коюнлу. Но Елена Кантакузина, выйдя замуж за Давида в 1437–1438 году рожала ему детей в 30-е – 40-е годы. Так что законного трёхлетнего сына у Давида в 1463 году быть не могло (Елена Кантакузина вряд ли родила его в 45+).

Вернуться

6

В 1477 году Александрийский, Антиохийский и Иерусалимский патриархаты находились в руках султана Египта и служили тому верой и правдой.

Вернуться

7

Основные арифметические действия – это сложение, вычитание, умножение и деление.

Вернуться

8

В рамках решения вопросов по снаряжению своих войск Иоанн поручил войлочных дел мастерам освоить выпуск обуви для зимы – сваляной из войлока, на неё надевали калоши из пропитанной маслом толстой кожи.

Вернуться

9

В данном случае имеется в виде небольшая отопительная печь типа голландской. Пётр в конце XVII века начал ставить «голландские печи» не потому, что они были модными, а потому что на Руси в то время вообще печей для топления по-белому не имелось. А Иоанн их ввёл в эксплуатацию. Во всяком случае, ограниченно.

Вернуться

10

Спиртовые лампы были непростыми. Там использовался широкий фитиль, свёрнутый в кольцо, центральная трубка для притока воздуха (по схеме аргандовой лампы), что в несколько раз повышало температуру пламени. Завершал всю эту красоту проволочный держатель с кусочком оксида кальция, который не только, раскалившись, светился, но и окрашивал пламя в жёлтый цвет, повышая качество освещения от такой лампы.

Вернуться

11

Формовали под ручными прессами, позволяющими очень неплохо уплотнять заготовку.

Вернуться

12

Такого рода кирпич практиковался в строительстве во времена Римской Империи, впоследствии вышел из оборота. При восстановлении кирпичного строительства в раннее Новое время интерес строителей был сосредоточен на керамическом кирпиче. И о римском кирпиче никто слыхом не слыхивал. Даже начало производства «роман-цемент» как реконструкция древнеримской строительной технологии – это XVIII век.

Вернуться

13

Восставшими в оппозицию – то есть друг против друга.

Вернуться

14

Состоял из глав приказов плюс приглашённых по случаю других участников.

Вернуться

15

С 1475 года в Москве чеканятся три монеты: векша, куна и волк. Векша – 0,8 грамм из серебра 250-й пробы стоимостью в ¼ новгородской деньги. Куна – 1,6 грамм из серебра 500-й пробы стоимостью в 1 новгородскую деньгу. Волк – 5,33 грамма из серебра 750-й пробы стоимостью в 5 новгородских денег. На аверсе символ-значок монеты, над ним полукругом шло название монеты, а снизу надпись «кор. Русь». На реверсе равносторонний крест, у которого в нижних четвертях парные цифры года чеканки. По краю монет шёл бортик для защиты от обрезания.

Вернуться

16

За здорового – 2 волка, за больного – 1 волк. 37 207 здоровых дают 74 414 волка, 60 427 больных – столько же волков. Итого 134 841 волк, что равно 674 205 новгородских денег, или 6 742,05 счётных рублей.

Вернуться

17

В некоторых исторических исследованиях он числится не Константином XI, а Константином XII. При этом Константином XI в них считается Константин Ласкарис, провозглашённый византийским императором 13 апреля 1204 года, бежавший в тот же день из Константинополя ввиду его захвата крестоносцами и никогда фактически не правивший Византией.

Вернуться

18

Акче – серебряная монета Османской Империи. Начала чеканиться в 1327 году. К 1477 году имела вот уже более столетия стабильный вес 1,15 грамм.

Вернуться

19

Султани – первая золотая монета Османской Империи. Начала чеканиться в 1454 году в ознаменование взятия Константинополю. Вес 3,43–3,51 грамм, лигатура 1/6.

Вернуться

20

Самоназвание Византии на латыни: Imperium Romanum Orientale (Восточная Римская Империя). По-гречески ещё проще – Βασιλεία Ῥωμαίων, то есть Василея Ромайон, или Империя Римлян без указания на восточность.

Вернуться

21

Рота аркебузиров состояла из пяти взводов по 50 человек строевых, а те, в свою очередь, делились на пять десятков. Во главе каждого десятка стоял капрал. Во главе взвода – сержант. Во главе роты – капитан, который имел двух строевых помощников-заместителей – поручиков – и помощника по хозяйству – старшину.

Вернуться

22

Берцы – детали обуви, закрывающие голеностопный сустав и нижнюю часть голени.

Вернуться

23

Чешуя шла по корпусу от шеи до середины бедра плюс по рукавам до локтя.

Вернуться

24

Сюрко – длинный и просторный плащ-нарамник, похожий по покрою на пончо. Обычно был длиной до колена, имел разрезы в передней и задней части и не имел рукавов. На нём изображался герб владельца.

Вернуться

25

Поясной патронташ состоял из газырей, размещённых в четырёх кожаных подсумках в два ряда, закреплённых на поясе спереди.

Вернуться

26

В данном случае имеется в виду фляга татарского типа, вроде баклаги. Комплектовалась деревянным же стаканчиком, который в походном положении притягивался к фляге кожаным ремешком.

Вернуться

27

Иоанн ввёл вилки в своём окружении – сразу трезубые. И регулярно проверял не только их наличие, но и использование. Цель простая – повысить уровень обыденной гигиены, чтобы лапами еду не хватать там, где ложку не применить. Кинжал же, что висел на поясе, был третьим прибором для питания.

Вернуться

28

Иоанн задействовал в адаптивном переложении песенку из «Цельнометаллической оболочки».

Вернуться

29

Так и было в оригинальной истории. Причём под термином «русины», то есть «русские», именовали всех выходцев из Восточной Европы от Польши до восточных окраин Руси.

Вернуться

30

Классическими рабами на Руси к XV веку являлись холопы.

Вернуться

31

Сельское население в 1477 году было в основной своей массе языческим, причём в весьма незамутнённой форме. Ещё в XII–XIII веках под Москвой практиковались классические языческие захоронения курганного типа, что говорило о языческом компоненте даже в княжеском войске. Ибо в курганах простых людей не погребали. Это было связано с тем, что священников едва хватало на города, а сельский клир только-только начинал формироваться. В оригинальной истории христианство на село шагнуло только с развитием поместной службы и более-менее укрепилось только XVII веке, не раньше. Причём мощный пласт языческих компонентов в неадаптированном христианством виде сохранялся на селе даже в XIX веке.

Вернуться

32

Рим к XV веку превратился практически в региональный поместный центр христианства в Италии и дальше её интересов часто носа не совал. Но амбиции сохранил старые, что среди прочего спровоцировало раскол католичества и реформацию.

Вернуться