Андрей Гальченко
От прокурора до «контрреволюционера»

Издательский дом «Городец» благодарит за оказанную помощь в выходе издания независимую частную российскую производственную компанию «Праймлайн» (www.prime-l.ru)

ПРАЙМЛАЙН: КОМПЛЕКСНЫЕ ЕРС-ПРОЕКТЫ

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Гальченко А.И., 2022

© Издательский Дом «Городец» – оригинал-макет, 2022

* * *

Автор выражает признательность сотрудникам прокуратур Архангельской, Костромской, Липецкой, Магаданской, Мурманской, Нижегородской, Новгородской, Пензенской, Рязанской, Саратовской, Ульяновской областей, Республик Алтай, Коми, Саха (Якутия) и Северная Осетия – Алания за оказанное содействие в сборе архивных материалов.

Отдельная благодарность старшему прокурору второго отдела управления по надзору за уголовно-процессуальной и оперативно-розыскной деятельностью прокуратуры Нижегородской области Тимониной Алевтине Алексеевне за выполнение размещенных в монографии портретов работников советской прокуратуры.

Вступительное слово

Представляемая на суд читателей монография Андрея Игоревича Гальченко заслуживает внимания по нескольким причинам.

Это книга исторической памяти, в которой предпринята впечатляющая попытка обобщения теоретических взглядов о сталинском периоде российской государственности, о том, что на самом деле стояло за укреплением социалистической законности. Это история в лицах, в которой воспоминание о жизни конкретного человека есть не только непосредственное свидетельство о прошлом, но и отражение социально-политического контекста сталинской эпохи.

Обращение к фактам исторического прошлого очень ценно для нас. Какими бы они ни были, «стереть» историю нельзя, да и не нужно, ведь история не прощает забвения своих уроков – для тех народов, кто это делает, она преподносит новые.

Сталинская эпоха была великой по масштабам событий и мероприятий. Глобальная индустриализация страны, модернизация тяжелой промышленности, прежде всего оборонной, увеличение экспорта зерна, беспрецедентная по своим масштабам ликвидация неграмотности населения, повышение качества образования, мощное развитие науки и техники и, наконец, сокрушительная победа Советского Союза над нацизмом – все это неоспоримые достижения сталинской политики. Советских руководителей можно упрекнуть во многом, но не в отсутствии стремления вывести страну на уровень мировых держав.

Однако если говорить о том, как в настоящее время оценивается Сталин руководством страны и многими нашими соотечественниками, то вывод очевиден – Сталин совершил массу преступлений против своего народа. И несмотря на то, что он много работал, несмотря на то, что под его руководством страна добивалась крупных успехов, то, что было сделано в отношении собственного народа, не может быть прощено и забыто.

Монография «От прокурора до “контрреволюционера”» – это авторское осмысление сталинской политики через портреты людей, которых нельзя даже назвать в традиционном смысле историческими личностями. Но это еще и предупреждение. Предупреждение о том, что террор и диктатура, господство одной идеологии и монополия партии на власть – все это на деле превращает государство в молох, уничтожающий своих граждан, не щадя даже тех, кто верно служит этому государству и стоит на страже его законов.

Автор не одинок в своей попытке. Многие писатели (А. Солженицын, В. Шаламов, Л. Чуковская и др.) на страницах своих произведений рассказывали о преступлениях сталинского режима против собственного народа, иллюстрируя ужасы массовых репрессий зарисовками из жизни обычных людей. А. Гальченко же удалось на исторических примерах донести до читателя всю правду о жизни тех людей, кто в период сталинизма избрал для себя путь преданного служения закону, был честен на этом пути перед собой, перед людьми, перед государством, но оказался вне закона, в одночасье превратившись из обвинителей в обвиняемых. Важной задачей для автора было не просто показать реалии сталинского периода, а объяснить этот «юридический» парадокс.

В 30-е годы прошлого столетия в Советском Союзе резко возросла роль карательно-репрессивного аппарата, в первую очередь НКВД. На этом фоне невероятные масштабы приобрел культ личности Сталина, усердно раздуваемый его ближайшим окружением. Не только активное неприятие партийной власти и строительства социализма (крестьянские восстания, посягательства на представителей власти и активистов коммунистической партии), но и любое мнение, не звучавшее в унисон с культом личности верховного правителя, рассматривалось как контрреволюционное преступление. Большую часть политической преступности составляли мнимые «преступления», это была расправа с призрачными политическими противниками путем фабрикования органами ОГПУ, НКВД фальшивых уголовных дел. Не без участия органов прокуратуры многие из этих дел были доведены до «логического завершения» – заключения в колонии и лагеря, расстрела…

Автор показал ту историческую реальность, о которой редко говорят, – как прокуроры, будучи участниками этого тоталитарного правосудия, порой сами попадали в его жернова. В каждом очерке (а их в монографии 62!) о трагической судьбе прокуроров подробно описаны все обстоятельства сфабрикованных в отношении них уголовных дел по печально известной статье 58 УК РСФСР.

Но не только о правовой составляющей сталинских репрессий пишет автор. Он напомнил читателю еще об одном важном вопросе. Это вопрос человеческого и, в определенной мере, философского плана: что есть высшая ценность государственности – сила государства, его экономическая мощь или человек? Может ли власть, запятнавшая себя жестокостью и бесчеловечием, снискать оправдания высокими достижениями? Этическая парадигма Ф. Достоевского и Л. Толстого дает безапелляционно отрицательный ответ на этот вопрос; Н. Макиавелли, Т. Гоббс, Б. Паскаль, напротив, известны как апологеты политической теории консеквенциализма. Эта проблема, связанная с феноменом власти, – одна из пульсирующих «болевых» точек, точек противостояния между полярными этическими концепциями.

Читатель неизбежно погружается в подобные размышления, когда знакомится с жизнеописанием репрессированных прокуроров, ведь автор не ограничился вопросом уголовного преследования жертв политических репрессий, а показал их профессиональный путь, приоткрыл дверь в личное пространство – детство, семью, быт, увлечения. На страницах своей монографии автор вдохнул жизнь в сухие архивные данные, «очеловечил» образы.

Такая литература, безусловно, нужна. Современная эпоха, отмеченная драматическими социальными и политическими событиями, заставляет вновь осмыслить сталинское прошлое, поскольку это была эпоха, когда страна не раз стояла, колеблясь над бездной, эпоха выведенных из идеологического равновесия и столкнувшихся миров. Углубление в историю помогает шире познать и раскрыть суть животрепещущих проблем современности. Сегодня, как может быть, никогда ранее, с беспощадной определенностью, «по-достоевски», стоит перед всем человечеством проблема совести, выбирающей между будущей гармонией мира и слезинкой ребенка…

Ректор Университета прокуратуры Российской Федерации, доктор юридических наук, профессор, профессор РАН, Почетный работник прокуратуры РФ, государственный советник юстиции 2 класса

Оксана Сергеевна Капинус

5 апреля 2022 г.

Неоценимы давние события
Мерилами сегодняшней системы:
Другими были общество, развитие,
Мышление, условия, проблемы…

Введение

Сразу после Октябрьской революции 1917 г. в России были упразднены ранее существовавшие судебные учреждения, институты судебных следователей, прокурорского надзора, присяжной и частной адвокатуры[1]. Начались политические репрессии, жертвами которых становились бывшие работники государственных органов царской России, предприниматели, помещики, священники и лица, выражавшие несогласие с новой властью большевиков.

Во главу угла ставились не законы, а «революционная совесть» и «революционное правосознание». Все то, что было направлено против «новой власти рабочих и крестьян», называлось контрреволюционным.

Слово «контрреволюция» является составным и образовалось от латинских слов “contra”, т. е. «против», и “revolutio” – «переворот».

Толковый словарь живого великорусского языка В. Д. Даля определял контрреволюцию как «противовосстание, возмущение в пользу прежнего порядка, бывшего до переворота»[2].

В Советском Союзе под контрреволюцией понималась борьба свергнутого или свергаемого социальной революцией класса, направленная на реставрацию или сохранение отжившего общественного и государственного строя[3].

Задачи по борьбе с этой угрозой для новой советской власти, а также ведение предварительного расследования и предание контрреволюционеров и саботажников суду революционного трибунала были возложены на специально организованную в декабре 1917 г. Всероссийскую чрезвычайную комиссию для борьбы с контрреволюцией и саботажем (ВЧК).

В дальнейшем в результате переформирования государственных органов данные вопросы относились к ведению Государственного политического управления (ГПУ) при НКВД РСФСР, Объединенного государственного политического управления (ОГПУ) при СНК СССР, Народного комиссариата внутренних дел (НКВД) СССР, Наркомата государственной безопасности (НКГБ) СССР, Министерства государственной безопасности (МГБ) СССР, Министерства внутренних дел (МВД) СССР, Комитета государственной безопасности (КГБ) при Совете министров СССР.

Особенная часть Уголовных кодексов (УК) РСФСР, первый из которых принят в 1922 г.[4], начиналась именно с перечня контрреволюционных преступлений. Это свидетельствовало о том, что руководство страны расценивало их как наиболее опасные для государства и советской власти.

Постановлением ЦИК СССР от 25 февраля 1927 г. утверждено для включения в уголовные кодексы союзных республик Положение о преступлениях государственных (контрреволюционных и особо для Союза ССР опасных преступлениях против порядка управления)[5], согласно которому под контрреволюционным преступлением стало пониматься всякое действие, направленное:

– к свержению, подрыву или ослаблению власти рабоче-крестьянских советов и избранных ими на основании Конституции СССР и конституций союзных республик рабоче-крестьянских правительств СССР, союзных и автономных республик;

– к подрыву или ослаблению внешней безопасности СССР и основных хозяйственных, политических и национальных завоеваний пролетарской революции.

Такие же действия признавались контрреволюционными и тогда, когда «они были направлены на всякое другое государство трудящихся, хотя бы и не входящее в СССР».

А. П. Апсит «Корабль контр-революции разбивается об советския твердыни». 1918

Прокуратура принимала активное участие в подготовке указанного Положения путем участия в разгоревшейся дискуссии по поводу проекта и дачи на него заключений[6].

Предусмотренные уголовным законодательством виды контрреволюционных деяний с течением времени претерпевали изменения, и к 1934 г. в УК РСФСР насчитывалось семнадцать статей о контрреволюционных преступлениях. Несмотря на то что контрреволюционные преступления предусматривались несколькими статьями (с 58-1а до 58.14), все они в обиходе именовались как «58-я статья». Осужденные по данным статьям назывались «политическими», в отличие от других категорий преступников («уголовников», «бытовиков»).

К подстрекателям и пособникам применялись меры социальной защиты судебно-исправительного характера (т. е. меры наказания) одинаково с исполнителями (статья 17 УК РСФСР).

Ответственности подлежали даже невиновные ни в каких запрещенных законами действий или бездействии лица, а именно совершеннолетние члены семьи изменника родины, совместно с ним проживавшие или находившиеся на его иждивении к моменту совершения преступления. Эти лица лишались избирательных прав и ссылались в отдаленные районы Сибири на пять лет (часть вторая статьи 58-1в).

Кроме того, отсутствие в Уголовном кодексе прямых указаний на те или иные деяния не являлось гарантией не привлечения к уголовной ответственности, поскольку наказания могли применяться согласно статьям Уголовного кодекса, предусматривавшим наиболее сходные по важности и роду преступления.

В Законе СССР от 25 декабря 1958 г. «Об уголовной ответственности за государственные преступления»[7] вместо понятия «контрреволюционные преступления» стало говориться об особо опасных государственных преступлениях. Тем не менее понятие контрреволюционного преступления в уголовном законодательстве сохранялось до 1961 г., т. е. до введения в действие нового Уголовного кодекса РСФСР.

Политические репрессии осуществлялись на протяжении всей истории существования советского строя, однако с момента прихода к власти большевиков до начала 1950-х годов репрессии носили массовый характер, причем их пик пришелся на 1937–1938 гг., вошедшие в историю как годы «большого террора». По надуманным основаниям карательному воздействию были подвергнуты миллионы ни в чем не повинных граждан, признававшихся социально опасными для государства или политического строя по классовым, социальным, национальным, религиозным или иным признакам.

Последняя действовавшая редакция Главы I «Контрреволюционные преступления» УК РСФСР

К так называемым контрреволюционерам по политическим мотивам применялись не только лишение жизни или свободы, но и меры принуждения в виде помещения на принудительное лечение в психиатрические лечебные учреждения, выдворения из страны и лишения гражданства, выселения из мест проживания, направления в ссылку, высылку и на спецпоселение, привлечения к принудительному труду в условиях ограничения свободы, а также иное лишение или ограничение прав и свобод.

Такие меры осуществлялись по решениям судов и других органов, наделенных судебными функциями, либо в административном порядке органами исполнительной власти, должностными лицами и общественными организациями или их органами, наделенными административными полномочиями.

Репрессивных кампаний было немало, но, пожалуй, самым масштабным и жестоким стал совершенно секретный Оперативный приказ НКВД СССР от 30 июля 1937 г. № 00447 «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и др. антисоветских элементов»[8].

Его издание мотивировалось тем, что согласно материалам следствия по делам антисоветских формирований в деревне осело значительное количество бывших кулаков, ранее репрессированных, скрывшихся от репрессий, бежавших из лагерей, ссылки и трудовых поселков. Осело много, в прошлом репрессированных церковников и сектантов, бывших активных участников антисоветских вооруженных выступлений. Остались почти нетронутыми в деревне значительные кадры антисоветских политических партий, а также кадры бывших активных участников бандитских восстаний, белых, карателей, репатриантов и т. п. Часть перечисленных элементов, уйдя из деревни в города, проникла на предприятия промышленности, транспорт и на строительство. Кроме того, в деревне и городе гнездились значительные кадры уголовных преступников, отбывавших наказание, бежавших из мест заключения и скрывавшихся от репрессий. Недостаточность борьбы с этими уголовными контингентами создала для них условия безнаказанности, способствовавшие их преступной деятельности. Все эти антисоветские элементы являлись главными зачинщиками всякого рода антисоветских и диверсионных преступлений как в колхозах и совхозах, так и на транспорте, и в некоторых областях промышленности.

Перед органами государственной безопасности ставилась задача самым беспощадным образом разгромить эту банду антисоветских элементов, защитить трудящийся советский народ от их контрреволюционных происков и, наконец, раз и навсегда покончить с их подлой подрывной работой против основ советского государства.

К контингентам, подлежавшим репрессиям, относились:

1. Бывшие кулаки, вернувшиеся после отбытия наказания и продолжавшие вести активную антисоветскую подрывную деятельность.

2. Бывшие кулаки, бежавшие из лагерей или трудовых поселков, а также кулаки, скрывшиеся от раскулачивания, которые вели антисоветскую деятельность.

3. Бывшие кулаки и социально опасные элементы, состоявшие в повстанческих, фашистских, террористических и бандитских формированиях, отбывшие наказание, скрывшиеся от репрессий или бежавшие из мест заключения и возобновившие свою антисоветскую преступную деятельность.

4. Члены антисоветских партий (эсеры, грузмеки, муссаватисты, иттихадисты и дашнаки), бывшие белые, жандармы, чиновники, каратели, бандиты, бандпособники, переправщики, реэмигранты, скрывшиеся от репрессий, бежавшие из мест заключения и продолжавшие вести активную антисоветскую деятельность.

5. Изобличенные следственными и проверенными агентурными материалами наиболее враждебные и активные участники казачье-белогвардейских повстанческих организаций, фашистских, террористических и шпионско-диверсионных контрреволюционных формирований.

6. Наиболее активные антисоветские элементы из бывших кулаков, карателей, бандитов, белых, сектантских активистов, церковников и прочих, содержавшихся в тюрьмах, лагерях, трудовых поселках и колониях и продолжавших вести там активную антисоветскую, подрывную работу.

7. Уголовники (бандиты, грабители, воры-рецидивисты, контрабандисты-профессионалы, аферисты-рецидивисты, скотоконокрады), ведшие преступную деятельность и связанные с преступной средой.

8. Уголовные элементы, находившиеся в лагерях и трудовых поселках и ведшие в них преступную деятельность.

Репрессируемые разбивались на две категории:

а) к первой – относились все наиболее враждебные из перечисленных выше элементов; они в первую очередь подлежали немедленному аресту и по рассмотрению их дел на тройках – расстрелу;

б) ко второй – причислялись все остальные менее активные, но все же враждебные элементы; они подлежали аресту и заключению в лагеря на срок от восьми до десяти лет, а наиболее злостные и социально опасные из них – заключению на те же сроки в тюрьмы по определению тройки.

Были утверждены ориентировочные цифры подлежавших репрессиям лиц по всем республикам, краям и областям. В случаях, когда обстановка требовала увеличения этих цифр, наркомы республиканских НКВД, начальники краевых и областных управлений НКВД обязывались представлять наркому соответствующие мотивированные ходатайства.

Доведенные лимиты на репрессивные меры однозначно свидетельствовали об отсутствии их связи с реальными «враждебными элементами» и «зачинщиками преступлений». Действительность не имела значения. Задача состояла в массовых расстрелах, которые посеют страх и сами по себе заставят подчиниться и замолкнуть всех[9].

Семьи приговоренных по первой и второй категориям, как правило, не должны были репрессироваться. Исключение составляли:

а) семьи, члены которых были способны к активным антисоветским действиям – члены такой семьи с особого решения тройки подлежали водворению в лагеря или трудовые поселки;

б) семьи лиц, репрессированных по первой категории, проживавших в пограничной полосе – подлежали переселению за пределы пограничной полосы внутри республик, краев и областей;

в) семьи репрессированных по первой категории, проживавших в Москве, Ленинграде, Киеве, Тбилиси, Баку, Ростове-на-Дону, Таганроге и в районах Сочи, Гагры и Сухуми, – подлежали выселению из этих пунктов в другие области по их выбору, за исключением пограничных районов.

Однако все семьи репрессированных лиц брались на учет, и за ними устанавливалось систематическое наблюдение.

По всей территории страны создавались оперативные группы сотрудников НКВД, с приданными им по необходимости войсковыми и милицейскими подразделениями. На начальников групп возлагалось руководство учетом и выявлением подлежавших репрессированию, руководство следствием, утверждение обвинительных заключений и приведение приговоров троек в исполнение.

На репрессированных следовало собирать подробные установочные данные и компрометирующие материалы. На основании последних составлялись списки на арест, которые подписывались начальником оперативной группы и утверждались наркомом внутренних дел, начальником управления или областного отдела НКВД.

Каждый арест оформлялся ордером. При аресте производился тщательный обыск, в ходе которого обязательно изымалось: оружие, боеприпасы, военное снаряжение, взрывчатые вещества, отравляющие и ядовитые вещества, контрреволюционная литература, драгоценные металлы в монете, слитках и изделиях, иностранная валюта, множительные приборы и переписка. Все изъятое заносилось в протокол обыска.

На арестованного или группу арестованных заводилось следственное дело. Следствие требовалось проводить ускоренно и в упрощенном порядке, при этом должны были быть выявлены все преступные связи арестованного.

К делу приобщались: ордер на арест, протокол обыска, материалы, изъятые при обыске, личные документы, анкета арестованного, агентурно-учетный материал, протокол допроса и краткое обвинительное заключение. По окончании следствия дело подлежало направлению на рассмотрение тройки.

Приведенным Оперативным приказом НКВД СССР от 30 июля 1937 г. № 00447 утверждался персональный состав республиканских, краевых и областных троек, во многие из которых входили соответствующие прокуроры. Но даже там, где прокурор не входил в состав тройки, он мог присутствовать на ее заседаниях.

Заседания троек протоколировалось. Протоколы направлялись начальнику оперативной группы для приведения приговоров в исполнение. К следственным делам приобщались выписки из протоколов в отношении каждого осужденного.

Основанием для приведения приговора в исполнение являлись заверенная выписка из протокола заседания тройки с изложением приговора в отношении каждого осужденного и специальное предписание за подписью председателя тройки лицу, приводившему приговор в исполнение. Время и место приведения приговора по первой категории в исполнение сохранялось в тайне. Документы об исполнении приговора должны были приобщаться в отдельном конверте к следственному делу. Направление в лагеря лиц, осужденных по второй категории, производилось на основании нарядов, сообщаемых ГУЛАГ НКВД СССР.

* * *

Советская прокуратура учреждена в 1922 г., и ее функциями определены:

– осуществление надзора от имени государства за законностью действий всех органов власти, хозяйственных учреждений, общественных, частных организаций и лиц путем возбуждения уголовного преследования против виновных и опротестования нарушающих законов постановлений;

– непосредственное наблюдение за деятельностью следственных органов дознания в области раскрытия преступлений, а также за деятельностью органов государственного политического управления;

– поддержание обвинения на суде;

– наблюдение за правильностью содержания заключенных под стражей.

Несмотря на многие трудности, обусловленные разрухой и голодом, отсутствием в стране необходимых специалистов и крайне низким образовательным уровнем лиц, наделенных властными полномочиями, работники прокуратуры, сами имевшие, как правило, низшее образование, старались добросовестно осуществлять возложенные на них обязанности, противостоять различного рода нарушениям.

От губернских и областных прокуроров РСФСР требовалось «поставить своей основной задачей… такое повседневное направление работы прокуратуры, чтобы каждый трудящийся страны знал и понял, что именно в лице прокурора он всегда имеет своего первого и самого близкого защитника и охранителя его интересов»[10].

Следует отметить, что в силу существенных изменений уровня развития общества и государства, правовых и культурных норм нельзя рассматривать с позиций современных реалий былое состояние законности, а также подходы к обеспечению частных и государственных интересов в стране.

Как отмечал в 1934 г. Нарком юстиции РСФСР Н. В. Крыленко, содержание «социалистической законности» включало три основных элемента: «борьба с классовым врагом, принуждение к исполнению советских законов тех, кто позволяет себе нарушать их; гарантирование каждому трудящемуся возможности приложить свой труд в пределах, которые ему дает советский закон»[11].

В работе по защите прав граждан прокуроры были вынуждены учитывать классовый подход, уделяя основное внимание малоимущим крестьянам и рабочим. Активная же защита зажиточных лиц, например, «кулаков», могла привести к обвинению самих прокуроров в антисоветской деятельности, направленной против завоеваний революции.

Кроме того, прокуратура как часть государственного механизма постепенно (с предоставлением соответствующих полномочий) была втянута в осуществление массовых политических репрессий, в том числе путем санкционирования арестов и утверждения обвинительных заключений по делам о контрреволюционных преступлениях, самостоятельного расследования некоторых дел данной категории, а также поддержания обвинения в суде, участия в вынесении приговоров во внесудебном порядке и т. д. Руководители прокуратур СССР и РСФСР вносили отдельные предложения об изменении правовых норм, касавшихся вопросов осуществления репрессий и прокурорского надзора за деятельностью органов государственной безопасности, а также давали разъяснения в виде директивных указаний о порядке применения законодательства.

Введенным в 1922 г. Уголовно-процессуальным кодексом (УПК) РСФСР[12], а также переработанным и утвержденным в 1923 г. новым Уголовно-процессуальным кодексом РСФСР[13] (с последующими внесенными в него изменениями; утратил силу в 1961 г.) определялся порядок производства по уголовным делам, а также регламентировались полномочия прокурора в уголовно-процессуальной сфере.

Общий надзор за производством дознания изначально возлагался на прокуратуру, которая имела право знакомиться со всеми материалами дознания в любой момент и по любому делу, давать указания органам дознания и предлагать им произвести те или иные действия. Жалобы на действия органов дознания разрешались прокурором.

В 1924 г. указанные положения изменились[14]. Несмотря на то что по-прежнему декларировался общий надзор прокурора за действиями органов дознания, надзор за производством дознания по каждому отдельному делу со всеми полномочиями, ранее принадлежавшими прокуратуре, передан следователю, в участке которого состоял орган дознания. При этом отмечалось, что порядок и наблюдение за дознаниями, производимыми органами ОГПУ, регулировались особым положением.

Согласно ст. 59 Положения о судоустройстве РСФСР 1926 г. на прокуратуру возлагалось лишь «общее наблюдение за деятельностью органов дознания в области розыска и производства дознания». Фактический надзор за деятельностью органов дознания возвращен прокуратуре лишь Положением о прокурорском надзоре в СССР, утвержденным Указом Президиума Верховного совета СССР от 24 мая 1955 г.[15]

В соответствии с уголовно-процессуальным законодательством с 1922 г. надзор за производством предварительного следствия осуществлялся прокурором, который знакомился с актами предварительного следствия и был вправе давать обязательные для следователя указания.

Заинтересованные лица жалобы на действия следователя, нарушавшие или стеснявшие их права, были вправе приносить суду и прокурору. Однако прокурору приносились жалобы только на медленность производства, несоблюдение сроков предъявления обвинения, принятие мер пресечения и незаконные действия следователя.

Уголовно-процессуальный кодекс РСФСР 1923 г. исключил право принесения жалоб в суд, при этом прокурору теперь могли приносить любые жалобы на действия следователя, нарушавшие или стеснявшие права заинтересованных лиц.

Срок на принесение жалобы ограничивался семью сутками, считая с того дня, когда жалобщику сделалось известным обжалуемое действие следователя. Вместе с тем не ограничивалась сроками подача жалоб на избрание меры пресечения, на медленность действий и незаконные действия следователя.

Рассмотрение прокурором жалобы должно было занимать не более трех суток. Он мог потребовать от следователя объяснения, если таковые не были представлены ранее, а также истребовать для изучения дело. Вынесенное прокурором по жалобе определение объявлялось жалобщику и немедленно приводилось в исполнение. В случае несогласия следователя или жалобщика с постановлением прокурора последнее могло быть обжаловано в суд.

В 1928 г. в полное подчинение прокуратуры перешел следственный аппарат, образованный в 1922 г. в составе наркомата юстиции, и органы прокуратуры получили полномочия по расследованию уголовных дел. Более того, с 1929 г. согласно уголовно-процессуальному законодательству прокурор сам наделялся правом принять на себя как производство отдельных следственных действий, так и расследование по любому делу.

На практике доля расследованных органами прокуратуры уголовных дел о контрреволюционных преступлениях была невелика, поскольку это относилось к основной компетенции органов госбезопасности, деятельность которых носила секретный характер.

Вплоть до начала 1950-х годов законы в стране подменялись многочисленными закрытыми для общества государственными и ведомственными секретными нормативными актами. В частности, законодатель, т. е. ВЦИК, считал необходимым регулировать деятельность органов государственной безопасности по борьбе с контрреволюционными преступлениями и осуществление прокурорского надзора за данными органами специальными секретными документами.

Согласно не подлежавшей оглашению части Декрета ВЦИК от 16 октября 1922 г. «О дополнении к постановлениям “о Государственном Политическом Управлении” и “об административной высылке”»[16] функция прокурорского надзора по наблюдению за следствием и дознанием по политическим делам (т. е. по всем делам о контрреволюционных преступлениях) и делам о военном шпионаже ограничивалась исключительно наблюдением за точным соблюдением органами ГПУ положений Декрета ВЦИК от 6 февраля 1922 г. о порядке производства обысков, выемок и арестов[17].

Между тем некоторые положения Декрета от 6 февраля противоречили введенному с 1 августа 1922 г. Уголовно-процессуальному кодексу РСФСР. В частности, в отношении лиц, застигнутых на месте преступления, Государственному политическому управлению и политическим отделам обыски и выемки разрешалось производить без специального постановления, тогда как Уголовно-процессуальным кодексом такого не допускалось. По делам обо всех остальных преступлениях, которые расследовались органами ГПУ, подтверждалась возможность осуществления прокурорского надзора, но с некоторыми особенностями.

Несмотря на положения УПК о немедленном направлении прокурору копии постановления о начале производства следствия, органам ГПУ позволялось сообщить прокурору о возбужденном ими деле в течение двух недель. Вопреки требованиям уголовно-процессуального законодательства органы ГПУ освобождались от обязанности представлять подлежавшие прекращению дела по недостаточности улик или отсутствию состава преступления в суд и к прокурорскому надзору для утверждения.

Дела же о должностных преступлениях, совершенных сотрудниками ГПУ, сосредотачивались исключительно в этих органах. Коллегии ГПУ предоставлялось исключительное право вынесения внесудебных приговоров по делам о таких преступлениях с ведома народного комиссара юстиции. По этим делам, в том числе при разрешении вопросов о мере наказания, обязательно участвовал прокурор республики или его помощник, имевший «в случае несогласия право передачи всего вопроса на разрешение Президиума ВЦИК».

Для наблюдения за деятельностью ГПУ прокурор республики назначал своего специального помощника, а на местах – специальных помощников губернских прокуроров со стажем не менее трех лет политической работы. Сношения органов прокуратуры с ГПУ имели место исключительно через начальников органов ГПУ.

В развитие вышеуказанного Декрета ВЦИК от 16 октября 1922 г. принята секретная Инструкция губернским, военным и военно-транспортным прокурорам по наблюдению за органами ГПУ, подписанная Наркомом юстиции РСФСР и заместителем Председателя ГПУ 1 ноября 1922 г.[18], а также издан секретный приказ ГПУ от 31 августа 1923 г. № 363/С «О прокурорском надзоре и его взаимоотношениях с органами ГПУ»[19] за подписями заместителя Председателя ГПУ и помощника прокурора республики. Вмешательство прокуратуры в розыскную и оперативную работу ГПУ являлось недопустимым, однако в случае обнаружения наличия в действиях сотрудников ГПУ состава уголовно-наказуемого деяния прокуратуре следовало возбуждать уголовное преследование.

Приведенными документами путем подмены норм уголовно-процессуального законодательства регламентировались вопросы «осуществления прокурорским надзором наблюдения за деятельностью» органов ГПУ, а также особенности производства данными органами расследования дел о контрреволюционных и некоторых других преступлениях.

По делам ГПУ в прокуратуре заводились наблюдательные производства. Прокурорские работники следили как за своевременным, без малейшего запоздания, поступлением материала для наблюдательного производства, так и за их соответствием требованиям УПК. Прокурор или его помощник, ведущий надзором за органами ГПУ, имели право ознакомления со всеми находившимися в производстве данных органов уголовных дел. Однако «в особо важных случаях» начальник органа ГПУ мог требовать, чтобы ознакомление с делом производилось не помощником прокурора, а непосредственно самим прокурором. При неподчинении органа ГПУ законному постановлению прокурора или при недостижении между ними соглашения предусматривалось, что последний должен был составить протокол и с мотивированным постановлением представить прокурору республики «на распоряжение».

Тем не менее прямо закреплялось, что по делам о контрреволюционных преступлениях и военном шпионаже «прокурор ограничивается исключительно формальным наблюдением за правильностью ведения следствия». Он лишь был обязан «проверить и устранить неправильности» при поступлении к нему жалоб, однако последние мог разрешать только совместно с начальником соответствующего отдела ГПУ.

В изъятие из положений УПК, в соответствии с которыми органы ГПУ относились к органам дознания, по делам о контрреволюционных преступлениях и военном шпионаже они признавались органами следствия. По этим категориям дел «по соображениям розыскного характера» в постановлении о предъявлении обвинения достаточно было указать лишь вмененную статью Уголовного кодекса. Тем самым допускалось отступление от требований Уголовно-процессуального кодекса, регламентировавшего порядок составления постановления о привлечении лица в качестве обвиняемого, в том числе обязательного указания известных следователю времени, места и других обстоятельств совершения преступления, а также оснований привлечения.

О всяком произведенном органами ГПУ аресте уведомление прокурору подлежало направлению в четырнадцати суточный срок. Прокурор или его помощник, ведавший надзором за органами ГПУ, обязывался не реже одного раза в месяц проверять правильность содержания лиц во всех без исключения местах предварительного заключения, находившихся при органах ГПУ. При обнаружении арестованного, содержавшегося более 14 дней без предъявления обвинения, прокурорам предписывалось предложить органам ГПУ немедленно предъявить таковое, а в случае неисполнения в течение суток – освободить лицо. Обязанность по освобождению возлагалась на прокурора и в случае истечения двухмесячного срока со дня ареста, если органами ГПУ не было испрошено разрешение ВЦИК на дальнейшее содержание под стражей. Предполагалось, что такое разрешение должно было быть получено к моменту истечения трехмесячного срока.

Органам ГПУ также указывалось возбуждать через ГПУ перед президиумом ВЦИК ходатайства о продлении срока следствия, как и содержания под стражей, по делам о контрреволюционных преступлениях и военном шпионаже.

Согласно же действовавшим в то время положениям УПК предварительное следствие должно было быть закончено в течение двух месяцев со дня объявления подозреваемому лицу постановления о привлечении его в качестве обвиняемого. При невозможности закончить следствие в двухмесячный срок предусматривалось только сообщение прокурору о причинах, задерживавших окончание следствия.

В соответствии с внесенными в 1929 г. в УПК изменениями предварительное расследование по делам о контрреволюционных преступлениях должно было оканчиваться в двухмесячный срок с начала расследования. Продление допускалось лишь на срок не свыше одного месяца с разрешения краевого (областного) прокурора по его мотивированному постановлению. Право дальнейшего продления срока принадлежало прокурору республики.

Исключительным случаем была введенная в 1934 г. в УПК норма о необходимости завершения следствия по делам о террористических организациях и террористических актах против работников советской власти в срок не более десяти дней.

Сроки содержания под стражей по делам о контрреволюционных преступлениях Уголовно-процессуальным кодексом не оговаривались, поскольку заключение под стражу в качестве меры пресечения могло быть применено по мотивам одной лишь социальной опасности данных преступлений. С 1923 г. только в тех случаях, когда заключение под стражу избиралось исключительно в виду опасения, что обвиняемый, находясь на свободе, будет препятствовать раскрытию истины, содержание обвиняемого под стражей не могло продолжаться более двух месяцев. В особо сложных делах этот срок с разрешения прокурора, наблюдавшего за следствием, разрешалось продлевать на один месяц.

В отношении прокуроров, а также ряда других категорий лиц предусматривался особый порядок арестов. В соответствии со специальным Декретом ВЦИК, СНК РСФСР от 16 ноября 1922 г.[20] никакие органы власти не могли производить аресты прокуроров и их помощников, председателей и членов революционных трибуналов, председателей и членов президиума совета народных судей, а также народных судей и следователей без предварительного разрешения (в особо исключительных случаях – при условии одновременного извещения):

– прокурора республики – при аресте прокуроров, председателей трибуналов и советов народных судей;

– губернского прокурора – при аресте помощников прокурора, членов революционных трибуналов и президиума совета народных судей, а также народных судей и следователей.

Виновные в неисполнении этого Декрета подлежали привлечению к уголовной ответственности вплоть до применения высшей меры наказания.

Сотрудникам ГПУ (а позже ОГПУ) не нравилось внимание прокурорских работников к их деятельности, и они всячески добивались отстранения прокуратуры, действовавшей все более активно, от надзора за следствием в ОГПУ. В то же время прокуроры видели необходимость усиления прокурорского надзора за действиями органов госбезопасности.

В отчете о работе Прокуратуры по надзору за органами ОГПУ за 1931 г. отмечалось, что методы надзора прокуратуры за делами ОГПУ в течение последнего года были значительно изменены. Если раньше, следуя утвержденной 1 ноября 1922 г. НКЮ и ГПУ инструкции прокурорскому надзору по наблюдению за органами ОГПУ, прокуратура ограничивалась исключительно формальным наблюдением за производством следствия, то в течение последних лет надзор этот осуществлялся главным образом по существу. К тому же в силу массовости операций, произведенных органами ОГПУ в 1931 г., проверка прокуратурой дел по существу приобретала особо актуальное значение, так как массовость этих операций вела к недостаточно полному расследованию и упущениям по делам[21].

В своей работе и в работе периферийных прокуроров Прокуратура при ОГПУ требовала:

а) проверки материалов в процессе предварительного следствия с тем, чтобы до окончания дела дать необходимые указания по отдельным делам;

б) недопущения случаев неосновательного привлечения к уголовной ответственности;

в) особо осторожного подхода к привлечению за контрреволюционные преступления середняков, бедняков и других социально-близких слоев с тем, чтобы исключить случаи неосновательного возбуждения преследований в отношении этих категорий и тем более осуждения их по недостаточно проверенным материалам;

г) осуществления особо тщательного контроля по делам, возбуждаемым в отношении членов ВКП(б) и инженерно-технического персонала;

д) надзора за соблюдением установленных законом сроков расследования и содержания подследственных под стражей, а также соблюдения порядка продления сроков;

е) особо тщательной проверки обвинительных заключений в смысле соответствия их следственным материалам перед постановкой законченных дел на внесудебное рассмотрение.

Благодаря секретной Инструкции ЦК ВКП(б), СНК СССР от 8 мая 1933 г. о прекращении применения массовых выселений и острых форм репрессий в деревне[22] приняты меры к упорядочению арестов, которые могли быть производимы только органами прокуратуры, ОГПУ или начальником милиции. Воспрещалось производство арестов лицами, на то не уполномоченными по закону.

Дело в том, что сложилась ситуация, когда в отношении лиц, не имевших особого статуса, полномочия арестовывать на деле брали на себя все, кому так самим казалось целесообразным: председатели райисполкомов, районные и краевые уполномоченные, председатели сельсоветов, колхозов и колхозных объединений, секретари партийных ячеек и прочие.

Для производства ареста следователям требовалась предварительная санкция прокурора. Аресты, производимые начальниками милиции, должны были быть подтверждены или отменены районными уполномоченными ОГПУ или прокуратурой по принадлежности не позднее 48 часов после ареста.

Органам прокуратуры, ОГПУ и милиции запрещалось применять меры пресечения в виде заключения под стражу до суда за маловажные преступления. Таковая могла применяться только в отношении обвиняемого по делам о контрреволюции, терактах, вредительстве, бандитизме и грабеже, шпионаже, переходе границы и контрабанде, убийстве и тяжелых ранениях, крупных хищениях и растратах, профессиональной спекуляции, валютчиках, фальшивомонетчиках, злостном хулиганстве и профессиональных рецидивистах.

Установлено предварительное согласие прокурорского надзора по всем делам при производстве арестов органами ОГПУ, кроме дел о террористических актах, взрывах, поджогах, шпионаже и перебежчиках, политическом бандитизме и контрреволюционных антипартийных группировках.

Прокуратура СССР и ОГПУ обязывались обеспечить неуклонное исполнение Инструкции 1922 г. о порядке прокурорского контроля за производством арестов и содержанием под стражей лиц, арестованных ОГПУ.

В специальной директиве Прокуратуры СССР от 22 сентября 1933 г. указывалось, что критерием, по которому должна оцениваться работа прокуроров по надзору за Полномочными представителями (ПП) ОГПУ и ГПУ республик, являлось требование: «Ни одного случая политически неосновательного ареста и неосновательного привлечения»[23].

Однако уже 19 ноября 1933 г. в секретной докладной записке Прокуратуры СССР в ЦК ВКП(б)[24] отмечалось, что почти во всех краях, областях и республиках имели место неосновательные аресты, носившие далеко не единичный характер, и директива ЦК ВКП(б) о применении арестов лишь к активным врагам советской власти в полной мере в жизнь не проводилась как со стороны органов ОГПУ, так и прокуроров. В отдельных звеньях органов ОГПУ продолжалась практика работы по правилу «Сначала арестовать, а потом разобраться», а прокурорский аппарат на местах не всегда достаточно серьезно подходил к санкционированию арестов. Кроме того, были нередки производства арестов без санкции прокурорского надзора по тем категориям дел, по которым такая санкция обязательна, причем начальники некоторых подразделений ОГПУ скрывали от прокуратуры арестованных, заключая их не в арестные помещения, а в другие места. Аресты же применялись к лицам не только в связи с обвинением их в совершении преступлений, но и с целью добиться от них дачи компрометировавших иных лиц показаний.

Прокуроры по мере выявления освобождали незаконно содержавшихся под стражей лиц. Такие случаи исчислялись сотнями, однако принципиальность в этом вопросе прокурорские работники в силу различных причин проявляли не всегда.

В указанной докладной записке Прокуратуры СССР также говорилось о допускаемой органами ОГПУ волоките и что «при таких условиях сила удара и эффект его теряет то значение, которое он имел в момент возбуждения». Более половины следственных дел расследовалось в сроки свыше двух месяцев, и значительная часть дел тянулась с момента возбуждения до момента разрешения до пяти – шести месяцев. Удлинению расследования способствовал установленный еще Инструкцией от 1 ноября 1922 г. порядок, при котором возбуждение ходатайств перед Президиумом ЦИК СССР о продлении сроков следствия предоставлял такое право до получения ответа на эти ходатайства.

С учетом анализа ситуации Прокуратура СССР считала целесообразным изменение порядка продления сроков следствия и содержания под стражей арестованных по делам органов ОГПУ и предоставление права разрешать эти вопросы прокуратуре. Началось усиление работы прокуроров по надзору за органами ОГПУ и установление должностей специального прокурора по надзору за оперсекторами ОГПУ в каждом таком секторе.

В директивном письме заместителя Прокурора СССР от 21 июня 1934 г. № 11.57.80, направленном прокурорам союзных республик по результатам состоявшегося двумя месяцами ранее Всесоюзного совещания судебно-прокурорских работников[25], отмечался целый ряд «дефектов предварительного производства по уголовным делам». Бороться требовалось со следующим: чрезмерной длительностью расследования и содержания обвиняемых под стражей; игнорированием требований УПК о необходимости предъявления обвиняемым законченных следствием дел; составлением обвинительных заключений без изложения установленных обстоятельств преступлений и анализа собранных материалов, уличающих и оправдывающих обвиняемых, но с приведением общих рассуждений о политике советской власти, хозяйственных достижениях, борьбе классов и т. п.

Обращалось внимание и на нередкое привлечение граждан к уголовной ответственности «по весьма шатким основаниям», что «вызывает бесполезную трату времени и государственных средств, отрывает от работы граждан и создает для них ненужные стеснения, часто загромождает суд делами, не имеющими никакого значения, что в конечном итоге дискредитирует работу суда». В целях устранения подобных явлений предлагалось установить правило, что возбуждение уголовного дела и начало расследования могли бы иметь место лишь по мотивированному постановлению следственного органа, утвержденному прокурором.

Многие же органы НКВД (пришедшие на смену ОГПУ) не проявили желания руководствоваться данным правилом, ссылаясь на отсутствие подобных указаний по линии их ведомства. В связи с этим прокурор Средне-Волжского края в письме от 4 сентября 1934 г.[26] предложил Прокурору СССР поставить вопрос перед НКВД СССР об издании соответствующей директивы о порядке возбуждения уголовного преследования, а в дальнейшем такого рода директивы рассылать за подписями руководителей обоих ведомств.

Проблемы, возникавшие при расследовании дел, применении арестов и содержании лиц под стражей, постоянно находились в поле зрения органов прокуратуры.

Распоряжением по Прокуратуре СССР от 5 января 1935 г. № 10/36/0139, носившей секретный характер[27], все прокуроры были предупреждены, что за малейшие нарушения Инструкции ЦК ВКП(б), СНК СССР 1933 г. по упорядочению арестов «будут безоговорочно привлечены к судебной ответственности как лица, непосредственно допустившие нарушения, так и наблюдающие прокуроры».

Секретным Постановлением СНК СССР, ЦК ВКП(б) от 17 июня 1935 г. № 213 «О порядке производства арестов»[28] устанавливалось, что впредь аресты по всем без исключения делам органы НКВД могли производить лишь с согласия соответствующего прокурора.

Разрешения на аресты в районе давались районным прокурором; в автономных республиках – прокурорами этих республик; в краях (областях) – краевыми (областными) прокурорами; по делам о преступлениях на железнодорожном и водном транспорте – участковыми прокурорами, дорожными прокурорами бассейнов по принадлежности; по делам, подсудным военным трибуналам, – прокурорами военных округов; на аресты, производимые НКВД союзных республик, – прокурорами этих республик, а непосредственно НКВД СССР – Прокурором Союза.

В случае необходимости произвести арест на месте преступления уполномоченные на это по закону должностные лица из НКВД обязывались о произведенном аресте немедленно сообщить соответствующему прокурору для получения подтверждения.

Дополнительные требования предъявлялись к арестам отдельных категорий лиц. Разрешения на аресты давались лишь по получении органами прокуратуры и НКВД согласия:

– председателя ЦИК СССР или председателей ЦИКов союзных республик по принадлежности в отношении членов ЦИК СССР и ЦИКов союзных республик;

– соответствующих народных комиссаров в отношении руководящих работников наркоматов Союза и союзных республик и приравненных к ним центральных учреждений (начальников управлений и заведующих отделами, управляющих трестами и их заместителей, директоров и заместителей директоров промышленных предприятий, совхозов и т. п.), а также состоявших на службе в различных учреждениях инженеров, агрономов, профессоров, врачей, руководителей учебных и научно-исследовательских учреждений;

– секретарей районных, краевых, областных комитетов ВКП(б), ЦК нацкомпартий по принадлежности в отношении членов и кандидатов ВКП(б);

– председателя Комиссии партийного контроля в отношении коммунистов, занимавших руководящие должности в наркоматах Союза и приравненных к ним центральных учреждениях.

– Наркома обороны в отношении военнослужащих высшего и среднего комсостава РККА.

Конституция СССР 1936 г.[29] и Конституция РСФСР 1937 г.[30] придали конституционный статус прокуратуре и закрепили за ней высший надзор за точным исполнением законов всеми народными комиссариатами и подведомственными им учреждениями, отдельными должностными лицами и гражданами. Таким образом, высший надзор за точным исполнением законов на территории РСФСР осуществлялся как Прокурором СССР непосредственно, так и через Прокурора РСФСР. Устанавливалось, что органы прокуратуры осуществляли свои функции, независимо от каких бы то ни было местных органов, подчиняясь только Прокурору СССР.

Конституционными нормами закреплялась неприкосновенность личности гражданам страны, а также закреплялось, что никто не может быть подвергнут аресту иначе, как по постановлению суда или с санкции прокурора.

Однако именно после принятия Конституций массовые политические репрессии набрали доселе невиданные масштабы.

В секретной шифрограмме Прокурора СССР от 7 августа 1937 г. № 973/ш/19723, адресованной прокурорам республик, краев, областей, военных и железных дорог, по поводу начатой органами НКВД (по приказу от 30 июля 1937 г. № 00447) операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов[31], указывалось: «обязываю прокуроров присутствовать на заседаниях Троек, где прокуроров [в] составе Троек нет. Соблюдение процессуальных норм и предварительные санкции на арест не требуются. Решения троек окончательны, об исключительных обстоятельствах, связанных [с] рассмотрением дел, меня информируйте… Требую активного содействия успешному проведению операции… Возлагаю лично на Вас сохранение секретности в аппарате прокуратуры о проводимой операции. [О] ходе операции сообщайте лично мне шифром каждую пятидневку».

При этом не соблюдались требования не только уголовно-процессуального законодательства, но и ведомственных актов.

Даже во внутренних приказах НКВД самокритично указывалось о допускаемых нарушениях, за что некоторые (но, конечно, далеко не все виновные) оперативные сотрудники и их руководители были сняты с работы, арестованы и осуждены.

Так, совершенно секретным приказом НКВД СССР от 23 октября 1938 г. № 00701 «О следственном производстве»[32] перечислены характерные при расследовании дел нарушения, которые предлагалось в кратчайший срок изжить.

При производстве обыска не составлялись описи отобранных документов, которые к тому же передавались в оперативные отделы, где велось следствие, с большим опозданием, иногда даже после его окончания, причем в неопечатанном виде. Постановление о приобщении к делу необходимых следствию документов не составлялось.

Зачастую лица после ареста не допрашивались в течение месяца и более. Сплошь и рядом арестованного допрашивали, помимо ведущего дело следователя, много других работников, в том числе, без ведома этого следователя. При допросах протокол велся не всегда. Нередки были случаи, когда показания арестованного фиксировались в виде заметок, а затем, спустя продолжительное время (декада, месяц и более) составлялся общий протокол без выполнения требований Уголовно-процессуального кодекса о дословной, по возможности, фиксации показаний. Протокол допроса мог вовсе не составляться до тех пор, пока арестованный не признавался в совершенных преступлениях.

После указания в протоколе допроса фамилий лиц, названных арестованным, не предпринимались меры к установлению о них более подробных данных. В результате, как указывалось в приведенном приказе НКВД, лица, прямо изобличенные в контрреволюционных преступлениях, оставались на свободе.

Следственные дела оформлялись неряшливо, в них помещались черновые, неизвестно кем исправленные и перечеркнутые карандашные записи показаний, а также неподписанные допрошенным и следователем протоколы, неподписанные и неутвержденные обвинительные заключения. Иногда протоколы с ценными показаниями, неизвестно по каким соображениям, в дело не вкладывались и находились на руках у отдельных работников.

Установленные сроки ведения следствия не соблюдались, ходатайства о продлении данных сроков возбуждались с большим опозданием.

Указанным приказом НКВД СССР от 23 октября 1938 г. № 00701 устанавливался новый порядок продления сроков следствия. Теперь ходатайства о продлении срока следствия на один месяц разрешались на местах под ответственность наркома внутренних дел республики (начальника УНКВД края, области). Вторичное ходатайство возбуждалось мотивированным постановлением перед НКВД СССР.

В секретном Постановлении СНК СССР, ЦК ВКП(б) от 17 ноября 1938 г. № 81 «Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия»[33] отмечалось, что массовые операции по разгрому и выкорчевыванию вражеских элементов, проведенные органами НКВД в 1937–1938 гг., при упрощенном ведении следствия и суда не могли не привести к ряду крупнейших недостатков и извращений в работе органов НКВД и прокуратуры. При этом обращалось внимание на те же нарушения, что и в упомянутом нами приказе НКВД СССР № 00701.

Кроме того, как говорилось в данном Постановлении, работники НКВД совершенно забросили агентурно-осведомительную работу, предпочитая действовать более упрощенным способом, путем практики массовых арестов, не заботясь о полноте и высоком качестве расследования. Укоренился упрощенный порядок расследования, при котором, как правило, следователь ограничивался получением от обвиняемого признания своей вины, не подкрепляя это признание необходимыми документальными данными (показаниями свидетелей, актами экспертиз, вещественными доказательствами и прочим). Показания обвиняемого, опровергавшие данные обвинения, не записывались.

Органы прокуратуры, со своей стороны, не только не принимали мер к устранению нарушений революционной законности, но фактически узаконивали эти нарушения, сводя, как правило, свое участие в расследовании к простой регистрации и штампованию следственных материалов.

В связи с этим органам НКВД предписывалось при истребовании от прокурора санкций на арест представлять мотивированное постановление и все обосновывавшие необходимость ареста материалы. Органы же прокуратуры были обязаны не допускать производства арестов без достаточных оснований, тщательно и по существу проверять обоснованность постановлений органов НКВД об арестах, требуя в случае необходимости производства дополнительных следственных действий или представления дополнительных следственных материалов. Устанавливалось, что за каждый неправильный арест, наряду с работниками НКВД, несет ответственность и давший санкцию на арест прокурор.

На прокуратуру возлагалось осуществление надзора за следствием, производимым органами НКВД, в точном соответствии с требованиями УПК РСФСР. В соответствии с этим прокуроры должны были систематически проверять выполнение следственными органами всех установленных законом правил ведения следствия и немедленно устранять нарушения этих правил: принимать меры к обеспечению за обвиняемым предоставленных ему по закону процессуальных прав и т. п.

Все прокуроры, осуществлявшие надзор за следствием, производимым органами НКВД, стали утверждаться ЦК ВКП(б) по представлению соответствующих обкомов, крайкомов, ЦК нацкомпартий и Прокурора СССР.

Приказом Прокурора СССР от 27 ноября 1938 г. № 1/001562[34] предусматривалось возложение на прокуроров обязанности производить проверку выполнения следственными органами всех установленных правил ведения следствия «путем допросов и передопросов обвиняемых, участия в производстве очных ставок, проведения экспертиз и т. п.» В приказе также давались прямые указания о том, что «в случае установления прокурором во время следствия или по окончании следствия недостаточности оснований для предания подследственного суду, составлять мотивированное постановление о прекращении дела и направлять его в соответствующие органы НКВД для исполнения».

Уточненный порядок дачи санкций и согласий на аресты предусматривался совершенно секретным Постановлением СНК СССР, ЦК ВКП(б) от 1 декабря 1938 г. «О порядке согласования арестов»[35], которым отменялось предыдущее постановление 1935 г. с одноименным названием.

По новому постановлению санкции на аресты давались прокурорами соответствующего уровня: в районе – районным прокурором; в городе – городским прокурором; в округе – прокурором округа; в автономных республиках – прокурорами этих республик; в краях (областях) – краевыми (областными) прокурорами; по делам о преступлениях на железнодорожном и водном транспорте – участковыми прокурорами, дорожными прокурорами, прокурорами бассейнов по принадлежности; по делам, подсудным военным трибуналам, – прокурорами военных округов; на аресты, производимые НКВД союзных республик, – прокурорами этих республик, а непосредственно НКВД СССР – Прокурором Союза.

По отдельным категориям разрешения на аресты давались лишь по получении органами прокуратуры и НКВД согласия определенных лиц. По-прежнему требовалось согласование соответствующих народных комиссаров в отношении руководящих работников наркоматов Союза и союзных республик и приравненных к ним центральных учреждений (начальников управлений и заведующих отделами, управляющих трестами и их заместителей, директоров и заместителей директоров промышленных предприятий, совхозов и т. п.), а также состоящих на службе в различных учреждениях инженеров, агрономов, профессоров, врачей, руководителей учебных и научно-исследовательских учреждений.

Кроме того, требовалось согласование арестов в отношении:

– депутатов Верховного совета СССР, Верховных советов союзных и автономных республик – с председателем Президиума Верховного совета СССР или председателями Президиумов Верховных советов союзных и автономных республик по принадлежности;

– коммунистов, занимавших руководящие должности в наркоматах СССР и приравненных к ним центральных учреждениях или в отношении ответственных работников-коммунистов партийных, советских и хозяйственных учреждений – с Секретариатом ЦК ВКП(б);

– членов и кандидатов в члены ВКП(б) – с первыми секретарями, а в случае их отсутствия – со вторыми секретарями районных, городских, окружных, краевых, областных комитетов ВКП(б) или ЦК нацкомпартий по принадлежности;

– военнослужащих высшего, старшего и среднего начальствующего состава РККА и военно-морского флота – с Наркомом обороны или Наркомом военно-морского флота по принадлежности.

Совершенно секретным приказом НКВД СССР и Прокурора СССР от 20 февраля 1939 г. № 00156 «О мероприятиях по обеспечению выполнения Постановления СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 17 ноября 1938 г. № 81 «Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия»»[36] наркомам внутренних дел союзных и автономных республик, начальникам краевых и областных управлений, особых и транспортных органов НКВД предписывалось принять меры к устранению недостатков в следственной работе. Ранее установленный приказом НКВД СССР № 00701 порядок продления сроков ведения следствия отменен, впредь потребовано руководствоваться нормами Уголовно-процессуального кодекса.

В то же время прокурорам союзных и автономных республик, краев и областей, военным прокурорам, прокурорам железнодорожного и водного транспорта, районным прокурорам приказано:

а) установить деловой контакт с органами НКВД, обеспечивающий своевременное и оперативное разрешение всех возникающих в процессе следствия вопросов с момента возникновения дела до его окончания и передачи по подсудности;

б) усилить прокурорский состав путем привлечения к рассмотрению следственных дел, накопившихся в республиканских, краевых, областных прокуратурах и прокуратурах военных округов, ряда работников центральных и периферийных органов прокуратуры;

в) обеспечить установление такого порядка рассмотрения поступавших из органов НКВД следственных дел, при котором сроки рассмотрения этих дел в органах прокуратуры не превышали бы десять дней;

г) обратить внимание прокуроров на недопустимость возвращения в органы НКВД дел для доследования по малозначительным, большей частью формального порядка основаниям, особенно в случаях, когда недочеты следствия могли быть устранены непосредственно самими прокурорами без возвращения дел на доследование;

д) при предъявлении требования уголовно-процессуального законодательства о разделении или объединении дел исходить из конкретных обстоятельств каждого дела, учитывая политическую целесообразность, практическую необходимость и возможность осуществления этих требований.

Однако нарушения законодательства в деятельности органов НКВД не прекращались.

В совершенно секретном приказе НКВД СССР от 9 ноября 1939 г. № 001374 «О недостатках в следственной работе органов НКВД»[37] говорилось, что, несмотря на неоднократные указания, в следственной работе органов НКВД по-прежнему имели место нарушения Уголовно-процессуального кодекса.

Аресты производились без предварительной санкции прокурора, а постановления о заключении под стражу обвиняемым не объявлялись. Допросы арестованных зачастую осуществлялись не в течение 24 часов после ареста, а через 10–15 дней; обвинение же предъявлялось не в течение 14 суток со дня ареста, а через один – два месяца. Обвиняемые не допрашивались неделями; если же и допрашивались, то эти допросы не всегда протоколировались. При составлении протоколов не указывалось время начала и окончания допросов. Отмечались случаи изъятия из следственных дел документов. Нарушались сроки ведения следствия. Ходатайства перед прокурором о продлении срока содержания арестованных под стражей по ряду дел возбуждалось с опозданием на два, три и более месяцев. Следственные материалы обвиняемым предъявлялись частично либо не предъявлялись вовсе.

Имелись случаи, когда органы НКВД, не опротестовывая постановления прокуроров о прекращении дел, продолжали содержать арестованных под стражей. Некоторые органы НКВД направляли в Особое совещание при НКВД СССР дела, которые при соответствующей доработке могли быть рассмотрены в судах, или такие дела, которые за отсутствием состава преступления должны были прекращаться на местах. В отдельных управлениях НКВД допускались факты утери следственных дел или оставление их без движения, тогда как обвиняемые по этим делам продолжали содержаться под стражей.

Между тем в приведенных и многих других документах того времени, содержавших критику деятельности органов НКВД при ведении следствия, ничего не говорилось о недопустимости имевшейся практики применения недозволенных методов физического воздействия, хотя ранее на это неоднократно обращалось внимание.

В уголовно-процессуальном законодательстве с 1922 г. недвусмысленно указывалось, что следователь не имел права домогаться показаний или сознания обвиняемого путем насилия, угроз и других подобных мер. Данные требования не отменялись на протяжении действия всех редакций УПК РСФСР.

Основными началами уголовного законодательства Союза ССР и Союзных Республик, утвержденными Постановлением ЦИК СССР от 31 октября 1924 г.[38], на основании которых формировалось уголовное законодательство страны вплоть до 1958 г., декларировалось, что «задач возмездия и кары уголовное законодательство Союза ССР и Союзных Республик себе не ставит. Все меры социальной защиты должны быть целесообразны и не должны иметь целью причинение физического страдания и унижение человеческого достоинства».

В письме заместителя Председателя ОГПУ «Ко всем чекистам»[39], доведенном до подчиненных приказом ОГПУ от 27 июля 1932 г. № 710, отмечалось, что «мы всегда побеждали и побеждаем врага не применением каких-то особых устрашающих методов при допросах, а силой фактов, отчетливым пониманием сущности классовой борьбы, позволяющей нам распознавать истинных врагов… Издевательства над заключенными, избиения и применение других физических методов воздействия присущи только нашим классовым врагам, малейшее допущение таких приемов у нас позорят органы ОГПУ». В ряде органов были вскрыты многочисленные случаи подобного отношения к арестованным, в связи с чем «все виновные в этих безобразнейших действиях сурово наказаны» и в дальнейшем «ОГПУ будет беспощадно карать и изгонять из своих рядов такие элементы».

Однако применение сотрудниками органов госбезопасности физических методов воздействия при расследовании дел продолжалось, а в 1937 г., по сути, одобрено на высшем государственном уровне и стало повсеместным. Пытки арестованных приобрели самый жестокий и изощренный характер. Не удивительно, что люди признавали себя виновными даже по самым нелепым обвинениям. При таких обстоятельствах с учетом установленных норм изобличения врагов народа сотрудникам НКВД не было никакой целесообразности утруждать себя сбором сколь-либо объективных доказательств совершения контрреволюционных преступлений.

За подписью секретаря ЦК ВКП(б) И. В. Сталина 10 января 1939 г. составлена секретная шифртелеграмма, адресованная секретарям обкомов, крайкомов, ЦК нацкомпартий, наркомам внутренних дел и начальникам УНКВД[40]. В ней указывалось, что с разрешения ЦК ВКП с 1937 г. в практике НКВД допущено применение физического воздействия в отношении «явных врагов народа, которые, используя гуманный метод допроса, нагло отказываются выдать заговорщиков, месяцами не дают показаний, стараются затормозить разоблачение оставшихся на воле заговорщиков, – следовательно, продолжают борьбу с Советской властью также и в тюрьме». Как отмечалось далее в шифртелеграмме, «опыт показывает, что такая установка дала свои результаты, намного ускорив дело разоблачения врагов народа», поэтому физическое воздействие должно «обязательно применяться и впредь, в виде исключения, в отношении явных и неразоружившихся врагов народа, как совершенно правильный и целесообразный метод».

Секретными телеграммами И. В. Сталина от 27 января и 14 февраля 1939 г.[41] секретарям обкомов, крайкомов и ЦК нацкомпартий было указано ознакомить с содержанием шифртелеграммы ЦК ВКП(б) от 10 января 1939 г. о методах следствия местных прокурорских работников, осуществлявших надзор за следствием в органах НКВД, а также председателей областных, краевых и республиканских судов.

Применение сотрудниками НКВД физического воздействия носило распространенный характер и не рассматривалось в качестве исключения. Оно использовалось как с целью добиться нужных показаний допрашиваемых лиц, так и для подписания арестованными «признательных» протоколов допросов, содержавших сочиненные самими сотрудниками небылицы об антисоветской преступной деятельности. Такая практика просуществовала вплоть до начала 1950-х годов.

В совершенно секретном письме Министра государственной безопасности СССР на имя И. В. Сталина от 17 июля 1947 г. о практике ведения следствия в органах МГБ[42] сообщалось, что «в отношении арестованных, которые упорно сопротивляются требованиям следствия, ведут себя провокационно и всякими способами стараются затянуть следствие, либо сбить его с правильного пути, применяются строгие меры режима содержания под стражей».

К этим мерам относились: перевод в тюрьму с более жестким режимом, где были сокращены часы сна, ухудшено питание и другие бытовые условия; помещение в одиночную камеру; лишение прогулок, продуктовых передач и права чтения книг; водворение в карцер сроком до двадцати суток. В карцере же имелись лишь привинченный к полу табурет и койка без постельных принадлежностей для шестичасового сна; выдавалось в сутки по триста грамм хлеба и кипяток, а один раз в три дня – горячая пища.

В том же письме министра госбезопасности констатировалось, что «в отношении изобличенных следствием шпионов, диверсантов, террористов и других активных врагов советского народа, которые нагло отказываются выдать своих сообщников и не дают показаний о своей преступной деятельности, органы МГБ, в соответствии с указанием ЦК ВКП(б) от 10 января 1939 г., применяют меры физического воздействия». Санкцию на это в центре давало руководство МГБ СССР, а на местах – министры государственной безопасности республик, начальников краевых и областных управлений МГБ.

В марте 1953 г. МГБ объединено с МВД СССР, и уже 4 апреля Министром внутренних дел СССР издан совершенно секретный приказ[43] о запрещении применения к арестованным каких-либо мер принуждения и физического воздействия, а также строгом соблюдении при производстве следствия норм Уголовно-процессуального кодекса.

Отмечалось, что «в следственной работе органов МГБ имели место грубейшие извращения советских законов, аресты невинных советских граждан, разнузданная фальсификация следственных материалов, широкое применение различных способов пыток – жестокие избиения арестованных, круглосуточное применение наручников на вывернутые за спину руки, продолжавшееся в отдельных случаях в течение нескольких месяцев, длительное лишение сна, заключение арестованных в раздетом виде в холодный карцер и др. … Такие изуверские «методы допроса» приводили к тому, что многие из невинно арестованных доводились следователями до состояния упадка физических сил, моральной депрессии, а отдельные из них до потери человеческого облика. Пользуясь таким состоянием арестованных, следователи-фальсификаторы подсовывали им заблаговременно сфабрикованные «признания» об антисоветской и шпионско-террористической работе. Подобные порочные методы ведения следствия направляли усилия оперативного состава на ложный путь, а внимание органов государственной безопасности отвлекалось от борьбы с действительными врагами Советского государства».

Весь оперативный состав органов МВД был предупрежден, что впредь за нарушение советской законности, как непосредственным виновникам, так и их руководителям грозило привлечение к строжайшей ответственности, вплоть до предания суду.

* * *

В соответствии с уголовно-процессуальным законодательством, действовавшим с 1922 г., предварительное следствие заканчивалось составлением обвинительного заключения, которое вместе с делом о контрреволюционном преступлении направлялось прокурору.

Получив от следователя дело с обвинительным заключением, прокурор принимал одно из следующих решений: делал предложение суду, которому подсудно дело, о прекращении дела; возвращал дело для доследования со своими указаниями; сообщал суду о своем согласии с обвинительным заключением, предлагая суду его утвердить и предать обвиняемого суду; составлял новое обвинительное заключение и препровождал его в суд с предложением утвердить и предать обвиняемого суду.

Одновременно с предложением предать обвиняемого суду прокурор излагал суду свое мнение о принятии, отмене или изменении меры пресечения, а также уведомлял суд, считает ли он необходимым лично или через иных членов прокуратуры поддерживать обвинение на суде. Тем не менее определение суда о поддержании прокуратурой обвинения на суде было для нее обязательным.

В 1925 г. прокурор наделен правом отказа в возбуждении уголовного преследования и прекращения производства по уголовному делу в тех случаях, когда деяние привлекаемого к уголовной ответственности лица, хотя и содержали в себе признаки преступления, предусмотренного Уголовным кодексом, но не могли признаваться общественно опасным вследствие своей незначительности, маловажности и ничтожности своих последствий, а равно, когда возбуждение уголовного преследования или дальнейшее производство дела представлялось явно нецелесообразным.

Позже, в 1929 г., вовсе изменился порядок прекращения уголовного дела, и прокурор уже был вправе прекратить дела по любому предусмотренному на то Уголовно-процессуальным кодексом основанию, а не предлагать сделать это суду. Изменился и порядок утверждения обвинительного заключения.

Соответственно при получении дела с обвинительным заключением принимаемые прокурором решения стали следующие: оставление или прекращение производства; возвращение дела для доследования со своими указаниями; утверждение обвинительного заключения краткой резолюцией на заключении, что являлось преданием подследственного суду. При несогласии с обвинительным заключением прокурор был вправе его пересоставить.

В силу уголовно-процессуального законодательства утвержденное обвинительное заключение вместе с делом направлялось в суд, причем, если прокурор считал необходимым свое личное участие в судебном заседании, он извещал об этом суд.

Рассмотрение дел о контрреволюционных преступлениях первоначально относилось к ведению революционного трибунала, с 1923 г. – губернского суда, а с 1928 г. данные дела стали подсудны окружному (главному суду автономных республик, областному, губернскому) суду.

По общему правилу обвинение в суде поддерживалось прокуратурой, представители которой участвовали в распорядительном (подготовительном) заседании. Однако допущение обвинения и защиты в судебное заседание по делам о контрреволюционных преступлениях, согласно уголовно-процессуальному законодательству, было необязательным и разрешалось каждый раз в распорядительном заседании в зависимости от сложности дела, доказанности преступления либо особого политического или общественного интереса дела.

При этом в судах, как и в ходе предварительного расследования, допускалось значительное количество нарушений. Например, в июне 1934 г. заместителем Прокурора СССР в Пленум Верховного суда СССР направлены предложения о проведении решительной борьбы за быстрейшую ликвидацию дефектов судебной работы[44]. Обращалось внимание на придание судами факультативного характера распорядительного заседания и вошедшее в их практику произвольное сокращение списка вызываемых по делу свидетелей; упрощенческий подход к ведению протокола судебного заседания и отказ от выполнения требований УПК по рассмотрению замечаний сторон на протокол; подмена в приговоре объективного изложения добытых судебным следствием конкретных данных отвлеченными рассуждениями на общеполитические темы; вынесение наспех подготовленных немотивированных определений судов кассационной и надзорной инстанций и т. д.

Вместе с тем в суд направлялась относительно небольшая часть уголовных дел и то, зачастую, с признаниями вины для проведения показательных процессов. Первыми самими крупными и них были «Шахтинское дело» в 1928 г. и дело «Промпартии» в 1930 г.

В. Н. Дени «Ставка интервентов бита». 1930

Основное количество «приговоров» выносилось во внесудебном порядке (коллегией ОГПУ, «тройками», «двойками», Особым совещанием при ОГПУ – НКВД – МГБ – МВД СССР); во многих случаях с непосредственным участием прокурора, но, как правило, без подсудимого.

Так, на рассмотрение Особого совещания направлялись уголовные дела с заключением прокурора в случаях, когда имелись в деле обстоятельства, препятствовавшие передаче дела в суд (опасность расшифровки ценного агента, невозможность в судебном порядке использовать доказательства, изобличавшие виновность арестованного, в то время как виновность арестованного несомненна и т. д.). Под такие критерии можно было подвести все дела о контрреволюционных преступлениях.

«Тройки» и «двойки» ликвидированы в ноябре 1938 г. на основании вышеуказанного Постановления СНК СССР, ЦК ВКП(б) от 17 ноября 1938 г. № 81 «Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия» и изданного в его исполнение совершенно секретного приказа НКВД СССР от 26 ноября того же года № 00762[45]. Особое совещание как внесудебный орган с сохранением своих функций просуществовало при МГБ и МВД СССР до сентября 1953 г.[46]

* * *

Наряду с иными репрессивными мерами широкое распространение имела практика ссылок и высылок, на которой остановимся подробнее.

Декретом ВЦИК от 10 августа 1922 г. «Об административной высылке»[47] создана Особая комиссия при НКВД, рассматривавшая вопросы административной высылки на срок до трех лет в целях изоляции лиц, причастных к контрреволюционным выступлениям, когда имелась возможность не прибегать к аресту. Предусматривалась высылка за границу или под надзор местного органа ГПУ в определенные местности РСФСР.

Вскоре Декретом ВЦИК от 16 октября 1922 г. «О дополнении к постановлениям «о Государственном Политическом Управлении» и «об административной высылке»»[48] данным комиссиям при НКВД предоставлено право высылки и заключения в лагерь принудительных работ на месте высылки на срок до трех лет деятелей антисоветских политических партий.

Таким образом, указанные лица, считавшиеся членами контрреволюционных организаций, могли быть подвергнуты высылке вместо привлечения к уголовной ответственности за участие в организации или содействие организации, действовавшей в целях совершения контрреволюционных действий.

В объявленной для сведения и руководства приказом ГПУ от 17 октября 1922 г. № 259 «О применении административной высылке» Инструкции по применению постановления ВЦИК об административной высылке[49] указывалось, что административная высылка применялась к лицам, пребывание коих в данной местности (в пределах РСФСР) представлялось по их деятельности, прошлому, связи с преступной средой с точки зрения охраны революционного порядка опасным. Такая высылка могла быть троякого рода:

а) высылка из данной местности с воспрещением проживания в ней и других определенных пунктах РСФСР;

б) высылка из данной местности в определенный район РСФСР;

в) высылка за пределы РСФСР, т. е. за границу.

Согласно разъяснению, данному ВЦИК 25 ноября 1922 г.[50], Декрет от 16 октября явился лишь дополнением к Декрету от 10 августа, поэтому высылке и заключению в лагерь могли быть подвергнуты равным образом и не члены антисоветских организаций по подозрению в совершении ими любых контрреволюционных деяний, предусмотренных Уголовным кодексом.

Высылка же за границу касалась в основном так называемой антисоветской интеллигенции.

Так, в 1922 г. В. И. Ленин указывал на необходимость высылки из России меньшевиков, эсеров, правых социалистов-революционеров и кадетов следующими словами: «Всех их вон из России. Делать это надо сразу… Арестовать несколько сот и без объявления мотивов – выезжайте, господа!»[51]

Ранее упомянутыми нами Инструкцией Наркомюста РСФСР и ГПУ от 1 ноября 1922 г. по наблюдению за органами ГПУ и приказом ГПУ от 31 августа 1923 г. № 363/С «О прокурорском надзоре и его взаимоотношениях с органами ГПУ» регламентировалось, что дела в отношении лиц, подлежавших высылке в административном порядке, должны были заканчиваться производством органами ГПУ в течение двухмесячного срока со дня ареста и направляться в особую комиссию по высылкам с письменным заключением помощника прокурора при Губотделе ГПУ. Однако несогласие прокурора с заключением Губотдела не приостанавливало направление дела. В таких случаях помощник прокурора через губернского прокурора направлял копию своего заключения помощнику прокурора республики при ГПУ.

В соответствии с Положением Президиума ЦИК СССР от 28 марта 1924 г. о правах ОГПУ в части административных высылок, ссылок, заключения в концентрационный лагерь[52] Объединенному ГПУ в отношении лиц, признаваемых им социально опасными, предоставлялось право высылать их за пределы государственной границы СССР, а также на срок до трех лет:

а) высылать из местностей, где они проживают;

б) высылать из тех же местностей с запрещением проживания, сверх того, в ряде местностей или губерний согласно установленному ОГПУ списку;

в) высылать с обязательством проживания в определенных местностях по специальному указанию ОГПУ и обязательным в этих случаях гласным надзором местного отдела ГПУ;

г) заключать в концентрационный лагерь.

Вынесение постановлений о применении таких мер, в том числе к лицам, причастным к контрреволюционной деятельности, шпионажу и другим государственным преступлениям, возлагалось на созданное (наряду с Коллегией ОГПУ) Особое совещание в составе трех членов Коллегии ОГПУ с обязательным участием прокурорского надзора. Прокуратуре предоставлялось право приостанавливать постановления Особого совещания и опротестовывать их в Президиум ЦИК СССР.

Постановление о высылке каждого отдельного лица должно было сопровождаться мотивированным указанием причины высылки, района и срока, причем предусматривалось предварительное выяснение поводов к высылке с личным вызовом и допросом высылаемого лица. К представлениям о высылке, исходившим от местных отделов ОГПУ, прилагались заключения местной прокуратуры.

С тех пор миллионы высланных и переселенных в пределах страны лиц, называемых «спецпереселенцами», находились под надзором органов ОГПУ, а затем НКВД и МВД.

Данные лица лишались активного и пассивного избирательного права, права членства в общественных организациях и права свободного передвижения в районе высылки. Неприбытие или несвоевременная явка к месту высылки, отлучка с места высылки более трех суток, самовольное возвращение в воспрещенные для проживания пункты или возвращение в РСФСР высланного за границу карались уголовным наказанием.

Приказом ОГПУ от 11 января 1930 г. № 19/10 объявлена Инструкция по применению положения о ссылке и высылке, применяемых постановлением Особого совещания при ОГПУ[53].

Инструкцией регламентировался порядок применения указанных мер на срок до трех лет, причем данным документом предусматривалась не только процедура выезда с территории места жительства, но также права, запреты и ограничения для подвергнутых данным мерам лиц.

За соблюдением положений Инструкции устанавливался прокурорский надзор. На прокуратуру возлагалась обязанность по приему жалоб высланных и сосланных на невыплату им пособия, не предоставления лечения, нарушения настоящей инструкции, а также прием ходатайств о перемене места ссылки в пределах области. Вместе с тем все указанные вопросы разрешались прокурором по согласованию с ПП ОГПУ.

С ликвидацией ОГПУ и образованием НКВД СССР в июле 1934 г. Особое совещание стало действовать при Наркоме внутренних дел.

Согласно Постановлению ЦИК СССР, СНК СССР от 5 ноября 1934 г. № 22 «Об Особом Совещании при НКВД СССР»[54] Особому совещанию предоставлялось право применять к лицам, признаваемым общественно опасными, на срок до пяти лет:

а) ссылку под гласный надзор в местности, список которых устанавливался НКВД СССР;

б) высылку под гласный надзор с запрещением проживания в столицах, крупных городах и промышленных центрах СССР;

в) заключение в исправительно-трудовые лагеря.

Кроме того, иностранные подданные могли подвергаться высылке за пределы СССР.

В заседаниях Особого совещания предусматривалось обязательное участие Прокурора СССР или его заместителя, который в случае несогласия, как с самим решением Особого совещания, так и с направлением дела на его рассмотрение, имел право протеста в Президиум ЦИК СССР, при этом исполнение решения Особого совещания приостанавливалось.

После Великой Отечественной войны в ссылку стали отправлять лиц, уже отбывших длительные сроки лишения свободы.

Так, 21 февраля 1948 г. изданы Указ Президиума Верховного совета СССР «О направлении особо опасных государственных преступников по отбытии наказания в ссылку на поселение в отдаленные местности СССР»[55] и совершенно секретное Постановление Совета министров СССР № 416-159сс «Об организации лагерей и тюрем со строгим режимом для содержания особо опасных государственных преступников и о направлении их по отбытии наказания на поселение в отдаленные местности СССР»[56].

Указанными документами предусматривалось направление всех шпионов, диверсантов, террористов, троцкистов, правых, меньшевиков, эсеров, анархистов, националистов, белоэмигрантов, участников других антисоветских организаций (групп) и лиц, представлявших опасность по своим антисоветским связям и враждебной деятельности, по истечении срока отбывания наказания в лагерях и тюрьмах (со времени окончания Великой Отечественной войны) по решению Особого совещания при МГБ СССР в ссылку на поселение под надзор органов МГБ (в районы Колымы, Красноярского края и Новосибирской области, а также в Казахскую ССР).

В связи с этим Министром государственной безопасности СССР и Генеральным прокурором СССР издано совместное совершенно секретное письмо от 26 октября 1948 г. № 66/241сс «О направлении в ссылку на поселение всех освобожденных по отбытии наказания из лагерей и тюрем после окончания Великой Отечественной войны»[57].

В соответствии с данным письмом начальникам органов МГБ предлагалось по мере выявления относившимся к обозначенным категориям лиц, освобожденных по отбытии наказания из лагерей и тюрем после окончания Великой Отечественной войны, в том числе и тех, сроки наказания которым истекли во время войны, но они были задержаны в лагерях и тюрьмах до окончания войны, арестовывать и предъявлять обвинение в соответствии с составом преступления, за которое они отбывали наказание.

Следствие по таким делам следовало вести в направлении выявления антисоветских связей и вражеской деятельности после освобождения преступников из тюрем и лагерей, направляя дела по окончании следствия по подсудности. Если же в процессе следствия таких данных получить было невозможно, дела подлежали направлению в Особое совещание при МГБ СССР для применения к арестованным ссылки на поселение.

Прокуроры, как и начальники органов МГБ, несли личную ответственность за направление в ссылку на поселение. Им предписывалось перед арестом «тщательно изучать архивные следственные дела, по которым эти лица были осуждены, не допуская необоснованных арестов». В отношении лиц, осужденных бывшими тройками НКВД – УНКВД, вопрос об аресте и ссылке на поселение должен был решаться только при отсутствии сомнения в правильности их осуждения тройками. Стариков, беспомощных инвалидов и тяжелобольных при отсутствии материалов об их вражеской деятельности после освобождения из лагерей и тюрем арестовывать не следовало.

В силу секретности предписаний вновь арестованные люди считали происходившее ошибкой и недоумевали, почему от них опять пытались добиться сведения об «антисоветских связях и вражеской деятельности». Тем не менее по получении решений Особого совещания при МГБ СССР они направлялись в ссылку этапом.

При упразднении в 1953 г. Особого совещания в Указе Президиума Верховного совета СССР от 1 сентября 1953 г. обговаривалось, что жалобы и заявления осужденных Коллегией ОГПУ, тройками НКВД – УНКВД и Особым совещанием об отмене решений, сокращении срока наказания, досрочном освобождении и снятии судимости подлежали рассмотрению в Прокуратуре СССР с предварительным заключением по этим делам МВД СССР. Верховному суду СССР предоставлялось право рассматривать по протесту Генерального прокурора СССР решения бывших внесудебных органов.

Чуть позже, 10 марта 1956 г., Указом Президиума Верховного совета СССР[58] установлено, что впредь направление в ссылку могло иметь место только по приговорам судов.

* * *

Работникам прокуратуры, как и любого другого ведомства, не удалось избежать репрессирования. Более тысячи из них были арестованы и обвинены в контрреволюционных преступлениях. Подсчитать точное количество затруднительно, поскольку в регистрационных документах органов государственной безопасности не всегда отмечались должности обвиняемых. Кроме того, зачастую людей заблаговременно увольняли из прокуратуры, и они даже устраивались на новую работу, но потом им вменялась в вину контрреволюционная деятельность в бытность прокурорской службы.

Многих ожидал расстрел либо длительные сроки лишения свободы, но также были факты (как и по лицам, не работавшим в прокуратуре) прекращения уголовных дел в ходе предварительного следствия и оправдания судом.

Репрессиям подверглись лица, занимавшие разные должности в органах прокуратуры: от секретарей и конюхов районных прокуратур до прокуроров РСФСР и СССР.

В 1937–1938 гг. по обвинению в совершении контрреволюционных преступлений арестованы, приговорены к высшей мере наказания и расстреляны: Николай Михайлович Янсон (прокурор республики с 1928 по 1929 г.), Николай Васильевич Крыленко (прокурор республики с 1929 по 1931 г.), Владимир Александрович Антонов-Овсеенко (прокурор республики с 1934 по 1936 г.), Фаина Ефимовна Нюрина (прокурор республики с 1936 по 1937 г.), Иван Алексеевич Акулов (прокурор СССР с 1933 по 1935 г.). В 1954–1955 гг. Военной коллегией Верховного суда СССР они полностью реабилитированы.

Инициаторами привлечения работников прокуратуры к уголовной ответственности, как правило, выступали сотрудники органов государственной безопасности и комитеты партии, однако в ряде случаев уголовные дела в отношении работников прокуратуры возбуждались судами или по непосредственным указаниям вышестоящих прокуроров.

В настоящей монографии рассказывается о нелегких судьбах некоторых работников советской прокуратуры, трудившихся в разных регионах страны и ставших в одночасье врагами народа. Подробно приводятся данные о ходе расследования в отношении них уголовных дел о контрреволюционных преступлениях. Для ощущения духа тех лет рассказы (очерки) сопровождаются работами советских художников.

При подготовке настоящей монографии использованы материалы из Государственного архива Российской Федерации, Российского государственного архива экономики, Российского государственного военно-исторического архива, Центрального архива Министерства обороны Российской Федерации, архива государственного музея истории ГУЛАГа, а также центральных региональных архивов, архивов органов федеральной службы безопасности и прокуратуры Архангельской, Костромской, Липецкой, Магаданской, Мурманской, Нижегородской, Новгородской, Пензенской, Рязанской, Саратовской, Ульяновской областей, Республик Алтай, Коми, Саха (Якутия) и Северная Осетия – Алания. Сведения о многих документах приводятся впервые.

Представляется, что проблема массовых репрессий в силу своей масштабности еще нескоро будет раскрыта в полной мере. К тому же до сих пор немало уголовных дел о контрреволюционных преступлениях и иных материалов по данному поводу остаются засекреченными.

1. Классовое расслоение

В декабре 1927 г. на XV съезде ВКП(б) принята резолюция «О работе в деревне»[59], в которой классовое расслоение на бедняков и середняков, с одной стороны, и зажиточных крестьян (кулаков), с другой стороны, представлялось процессом, необходимым для развития социалистического сельского хозяйства. Основными задачами партии в деревне ставились объединение и преобразование мелких индивидуальных крестьянских хозяйств в крупные коллективы, ограничение эксплуататорских стремлений сельскохозяйственной буржуазии, распространение планового начала на сельское хозяйство, развитие успехов по заготовке сельскохозяйственных продуктов для города.

Вступление в колхозы должно было происходить на добровольной основе. В стране развернулась широкая пропаганда необходимости и выгодности общественного сельского хозяйства. Политика объединения единоличных крестьянских хозяйств в коллективные получила название «коллективизация», а с 1929 г. – «сплошная коллективизация».

В постановлении ЦК ВКП(б) от 5 января 1930 г. «О темпе коллективизации и мерах помощи государства колхозному строительству»[60] уже говорилось о превзойденных плановых темпах развития коллективного движения и переходе «от политики ограничения эксплуататорских тенденций кулачества к политике ликвидации кулачества как класса».

Спустя полмесяца И. В. Сталин написал: «Чтобы вытеснить кулачество, как класс, надо сломить в открытом бою сопротивление этого класса и лишить его производственных источников его существования и развития (свободное пользование землей, орудия производства, аренда, право найма труда и т. д.)»[61].

Следом, 30 января 1930 г., Политбюро ЦК ВКП(б) для организованного проведения начавшегося процесса ликвидации кулацких хозяйств и решительного подавления попыток контрреволюционного противодействия кулачества колхозному движению крестьянских масс приняло совершенно секретное постановление «О мероприятиях по ликвидации кулацких хозяйств в районах сплошной коллективизации»[62].

Согласно этому документу в районах сплошной коллективизации в отношении индивидуальных крестьянских хозяйств отменялось действие законов об аренде земли и применении наемного труда в сельском хозяйстве[63], а у кулаков конфисковались средства производства, скот, хозяйственные и жилые постройки, предприятия по переработке, кормовые и семенные запасы.

Кулаки разделялись на три категории:

– первая категория – контрреволюционный актив, который требовалось ликвидировать «путем заключения в концлагеря, не останавливаясь в отношении организаторов террористических актов, контрреволюционных выступлений и повстанческих организаций перед применением высшей меры репрессии»;

– вторая категория – остальные элементы контрреволюционного актива из наиболее богатых кулаков и полупомещиков, подлежавшие высылке в отдаленные местности СССР и в пределах данного края в отдаленные районы;

– третья категория – кулаки, расселявшиеся в пределах района, на новых отводимых им за пределами колхозных хозяйств участках в порядке, установленном окружными исполкомами.

Репрессивные меры в отношении первой и второй категорий предлагалось провести ОГПУ из приблизительного расчета – направить в концлагеря 60 тыс. и выселить в отдаленные районы 150 тыс. кулаков. Однако далее в том же постановлении ЦК ВКП(б) при перечислении регионов для высылки цифра получилось больше: Северный край – 70 тыс. семейств, Сибирь – 50 тыс. семейств, Урал и Казахстан – по 20–25 тыс. семейств.

У высылаемых и расселяемых лиц следовало конфисковать имущество, оставив лишь самые необходимые предметы домашнего обихода, некоторые элементы средств производства в соответствии с характером будущей работы и на первое время минимум продовольственных запасов. Разрешалось также оставить денежные средства в размере до 500 рублей на семью для проезда и устройства на новом месте.

На время такой кампании полномочия ОГПУ по внесудебному рассмотрению дел передоверялись Полномочным представительствам (ПП) ОГПУ в краях и областях. В этих случаях рассмотрение дел производилось совместно с представителями комитетов ВКП(б) и прокуратуры.

В приказе ОГПУ СССР от 2 февраля 1930 г. № 44/21 «О мероприятиях по ликвидации кулачества как класса»[64] говорилось, что «в целях наиболее организованного проведения ликвидации кулачества как класса и решительного подавления всяких попыток противодействия со стороны кулаков мероприятиям Советской власти по социалистической реконструкции сельского хозяйства – в первую очередь, в районах сплошной коллективизации – в самое ближайшее время кулаку, особенно его богатой и активной контрреволюционной части, должен быть нанесен сокрушительный удар».

Основной удар следовало нанести по активно действующей первой категории кулаков, к которым отнесены:

– наиболее махровые и активные, противодействовавшие и срывавшие мероприятия партии и власти по социалистической реконструкции хозяйства;

– убегавшие из районов постоянного жительства и уходившие в подполье, особенно блокировавшиеся с активными белогвардейцами и бандитами;

– активные белогвардейцы, повстанцы, бывшие бандиты, бывшие белые офицеры, репатрианты, бывшие активные каратели и другие, проявлявшие контрреволюционную активность, особенно организованного порядка;

– активные члены церковных советов, всякого рода религиозных, сектантских общин и групп, активно проявлявшие себя;

– наиболее богатые, ростовщики, спекулянты, разрушавшие свои хозяйства, бывшие помещики и крупные земельные собственники.

Семьи арестованных, заключенных в концлагеря или приговоренных к высшей мере наказания, подлежали высылке в северные районы СССР «с учетом наличия в семье трудоспособных и степени социальной опасности этих семейств».

Кроме того, в соответствии с обозначенным приказом требовалось массовое выселение в отдаленные северные районы Советского Союза (в первую очередь, из районов сплошной коллективизации и пограничной полосы) второй категории кулаков с семейством. Это касалось «наиболее богатых кулаков (бывших помещиков, полупомещиков, местных кулацких авторитетов и всего кулацкого кадра, из которого формируется контрреволюционный актив, кулацкого антисоветского актива церковников и сектантов)».

Дела по кулакам должны были «в срочном порядке» заканчиваться следствием и рассматриваться созданными при ПП ОГПУ тройками, состав которых (с представителями региональных комитетов ВКП(б) и прокуратуры) утверждался Коллегией ОГПУ.

Политика раскулачивания не имела всеобщей поддержки и вызывала сопротивление крестьянского населения. Для власти крепкий хозяин был потенциально опасным «контрреволюционным антисоветским элементом», а для трудового крестьянства – чаще всего уважаемым односельчанином. Однако ликвидация кулацких хозяйств позволяла советскому государству осуществлять социалистическую реконструкцию сельского хозяйства в том числе сплошную коллективизацию и решать различные хозяйственно-политические задачи (проведение сева и уборки, взыскание налоговых платежей и т. д.)[65].

Практическая реализация кампании по ликвидации кулачества, добиваясь основной цели, сопровождалась произволом и отступлением от правовых предписаний. При этом арестам, высылкам и конфискациям имущества нередко подвергались неугодные середняки и даже малоимущие крестьяне.

Фраза «у нас здесь нет кулаков» была слышна по всей деревне, поскольку каждый крестьянин знал: необязательно быть зажиточным хозяином, чтобы попасть в число неблагонадежных граждан[66].

Неизвестный художник «Кулак наш злейший враг – нет места ему в совете». 1930

Так говорили и в родной для Ивана Дмитриевича Старшининова д. Желватовка Михайловского района Московской области (до 1924 г. деревня относилась к Михайловскому уезду Рязанской губернии; ныне деревни не существует, а Михайловский район входит в состав Рязанской области).

Родился в 1879 г. в крестьянской семье Тимошиных. Грамоте учился самостоятельно. Занимался сельским хозяйством и по найму плотницким делом.

Его дед был волостным старшиной, поэтому Ивана Дмитриевича называли «старшинин». В революцию из-за того, что большинство жителей деревни носили фамилию Тимошины, решил сменить ее на свое старое прозвище. Таким образом, стал именоваться Старшинин или Старшининов.

В царской России совместно с братом они осваивали шесть десятин своей земли и еще столько же арендованной. В их хозяйстве имелись деревянная и каменная избы, амбар, рига[67], плуг, борона, по две лошади и коровы, шесть овец и поросенок. В 1917 г. оба воевали на фронте, а по возвращении домой разделили между собой нажитое и купили в общее пользование косилку.

К концу 1920-х годов Иван Дмитриевич владел деревянным домом с сенями и двором, амбаром, ригой, конюшней, двумя лошадьми, коровой с теленком, пятью овцами, а также девятью десятинами надельной и полутора десятинами арендованной земли, которую обрабатывал плугом, бороной, веялкой и косилкой.

За 19 лет, с 1902 по 1921 г., у него с женой родилось шестеро детей. К началу 1930-х годов старший сын обзавелся своим хозяйством, другой сын поступил на службу в Красную армию, а старшая дочь отправилась работать на завод в столицу.

Сам Старшининов сельским хозяйством стал заниматься меньше. Этому способствовало принуждение сдать орудия производства в сельсовет. Однако неиссякаемая энергия, активная жизненная позиция, сносное владение письмом и огромный авторитет среди односельчан не оставили Ивана Дмитриевича без трудовой деятельности.

В 1931 г. Старшининов избран председателем группы содействия прокуратуре[68]. Его величали не иначе как «сельский прокурор» и приглашали участвовать в обсуждениях текущих проблем деревни не только на общем собрании жителей, но и на пленуме сельсовета, членом которого он не являлся.

Группы содействия прокуратуре, функционировавшие как общественные органы с 1931 г., занимали особое место в работе местных Советов по обеспечению революционной (социалистической) законности. Позднее, в сентябре 1932 г., Коллегией Наркомата юстиции РСФСР принято Положение о группах содействия прокуратуре[69], в соответствии с которым от таких групп (ГСП) требовалось своевременно сигнализировать прокуратуре о всех вылазках классового врага, случаях искажения директив партии и правительства.

Члены ГСП избиралась на общих собраниях рабочих, колхозников, секций Советов и раз в полугодие отчитывались перед избирателями и сельсоветами.

Группы проводили беседы с жителями, принимали жалобы, осуществляли целевые проверки в организациях, инициировали принесение протестов и возбуждение уголовных дел, самостоятельно расследовали дела, выступали в сельских общественных и народных судах, писали заметки в печать[70]. Кроме того, они давали гражданам разъяснения по юридическим вопросам, делали руководителям хозяйств предупреждения о недопустимости нарушения закона, ставили вопросы о привлечении виновных работником к дисциплинарной ответственности. Для стимулирования развития такой деятельности устраивался всесоюзное соревнование – конкурс на лучшую работу групп по Советскому Союзу.

В прессе того времени отмечалось установление деловых и тесных связей органов прокуратуры с ГСП, приводились примеры успешной деятельности на этом направлении. Достигнутые успехи, по мнению авторов, заключались не только в том, что прокуратура быстро и правильно реагировала на сигналы своего актива, но главным образом в том, что сам этот актив, действуя по собственному почину, добивался усиления охраны общественной собственности, повышения дисциплины труда, качества продукции и культурного уровня трудящихся[71].

Традиционный уклад жителей д. Желватовка противился спускаемым Михайловским райисполкомом различным заданиям и планам. Являвшиеся выходцами из той же крестьянской среды члены сельсовета также считали возможным оспаривать и не соглашаться с предъявляемыми свыше неразумными, по их мнению, требованиями.

С 1930 по первую половину 1933 г. все острые вопросы рассматривались на общих деревенских собраниях и заседаниях пленума сельсовета. Это касалось увеличения ставок налогообложения и выполнения финансового плана; мобилизации денежных средств на машинно-тракторную станцию; привлечения собственного гужевого транспорта на общественные нужды (гужевая повинность); подготовки к посевным кампаниям; сдачи зерна в семенной и страховой фонды; заготовки на основе контрактации[72] зерновых культур, картофеля, капусты, молока, масла, мяса, шерсти, волокна, соломы.

Желания выполнять даваемые сверху установки у крестьян не было. В связи с этим зачастую путем голосования они принимали решения, что выполнение присланных райисполкомом контрольных цифр по заготовкам сельскохозяйственной продукции, отсыпке зерна в семенной и страховой фонды, сбору денежных средств является непосильным. Мотивировали неурожаем и недостачей необходимого для личных нужд. Создавать комиссии содействия заготовкам категорически отказывались. Таким образом, хозяйственно-политические кампании выполнялись не в той мере, в какой от сельсовета ожидал райисполком.

Несколько раз на общих собраниях рассматривался вопрос создания в деревне колхоза, но в протоколах по данному поводу лишь указывалось: «Принять к сведению».

Хотя Иван Дмитриевич и имел статус председателя группы содействия прокуратуре, он также выступал против выполнения завышенных показателей. По его предложениям принимались решения воздержаться от сдачи молока; проводить картофелезаготовки по 20 центнеров с гектара, а не по 25, как указывалось в задании; заключить договоры контрактации на половину, а не на весь урожай; принять ставку самообложения в размере 70 % к единому сельскохозяйственному налогу, а не 130 %, как считал райисполком.

Наступил 1933 год. У местного населения позиция по обозначенным вопросам не менялась. Убедить крестьян беспрекословно исполнять предъявляемые требования у приезжавших в деревню представителей райисполкома не получалось.

Как и прежде, Старшининов имел отличную от райисполкома точку зрения, поддерживаемую жителями. По вопросу отсыпки зерна в страховой фонд говорил, что в таком случае нечем будет сеять. На указание о сдаче молока заявлял о затруднительности выполнения, поскольку коровы плохо доились, и предлагал вместо него первые три месяца сдавать масло.

Тогда 25 апреля райисполком создал комиссию для проверки работы сельсовета, выполнения сева и создания колхоза в Желватовке.

Несмотря на настойчивость членов комиссии, ссылавшихся на директивы правительства о раннем севе, Иван Дмитриевич выступил против:

– Сейчас сеять опасно. Погода была неблагоприятной, и зерно может пропасть. Придется пересеивать, а нечем.

По поводу колхоза Старшининов понимал, что создать его придется, так как единоличников облагали все большей налоговой нагрузкой. Тем не менее при обсуждении вопроса коллективизации он выдвинул идею сделать это в период озимого сева, так как для всех жителей это было бы более удобным. Дело в том, что в начале года, когда рассматривался данный вопрос, не было подготовленных запасов фуража для скота в случае обобществления последнего.

На очередном заседании пленума сельсовета 1 мая уполномоченный от райисполкома указал на необходимость обложить нескольких зажиточных местных жителей «твердым заданием». Никто из присутствовавших этого не поддержал, а председатель сельсовета решительно ответил:

– У нас кулаков нет! Некому давать твердые задания!

Иван Дмитриевич дипломатично предложил вынести данный вопрос на общее деревенское собрание.

Уполномоченный также требовал немедленно создать колхоз. Возражений не было, но и заявление о вступлении в него имелось лишь от одного крестьянина.

Проведенным подворным обходом собрано еще двенадцать таких заявлений, и 2 мая пленум вернулся к обсуждению. Однако вновь все согласились с мнением Старшининова о создании колхоза осенью, так как поспешность в этом вопросе могла повлечь срыв весеннего сева.

Чаша терпения властных органов района переполнилась. В тот же день начальником Михайловского районного отделения ПП ОГПУ по Московской области после допроса в качестве свидетеля члена комиссии, направленной райисполкомом в Желватовку, арестован председатель сельсовета.

Случившееся сразу же побудило многих крестьян проявить «добровольное» волеизъявление о вступлении в колхоз.

На заседании Президиума Михайловского райисполкома 5 мая о политическом и хозяйственном состоянии Желватовского сельсовета сделан вывод, что пробравшаяся в сельсовет кучка разложившихся, антиколхозных, чуждых, кулацких элементов, к числу которых отнесен Иван Дмитриевич, в течение ряда лет срывала и искажала решения партии и советской власти по проведению хозяйственно-политических кампаний. Приняты решения о снятии с работы председателя сельсовета, «передав дело, как политическое выступление классового врага, в ОГПУ»; привлечении к индивидуальному обложению государственными налогами выявленную группу кулацко-зажиточных элементов и постановке вопроса о выселении их из пределов Московской области.

Уполномоченным Михайловского районного отделения ПП ОГПУ с согласия начальника данного отделения 8 мая в отношении перечисленных на заседании Президиума райисполкома четверых зажиточных лиц, в том числе Старшининова, вынесено постановление о привлечении их в качестве обвиняемых по статье 58.10 УК РСФСР (контрреволюционная пропаганда или агитация), а также избрании меры пресечения способов уклонения от следствия и суда – содержание под стражей в Михайловском доме заключения.

В данном документе говорилось, что указанные лица, составляя кулацкую группировку во главе с председателем сельсовета, на протяжении 1930–1933 гг. срывали организацию колхоза и все другие мероприятия советской власти, протаскивая на пленумах сельсовета и собраниях граждан Желватовки антисоветские решения.

По ордерам начальника отделения ПП ОГПУ 54-летний Иван Дмитриевич и другие незамедлительно задержаны.

Хозяйство Старшининова якобы «в связи с выявлением укрытых доходов» обложено дополнительным налогом в размере неподъемных 1 142 рублей. Из-за неоплаты отобраны деревянный дом, хозяйственная постройка, лошадь, корова, овцы, пятьдесят пудов картофеля, а также по три пуда гречихи и пшена.

Аналогичным образом поступили с имуществом остальных арестованных.

К материалам уголовного дела приобщены протоколы общих собраний и постановлений пленума сельсовета за три года, после чего оформлены протоколы допросов нескольких свидетелей из числа жителей Желватовки в том числе земельного уполномоченного и председателя революционной комиссии сельсовета.

Все они показали, что, как и большинство местных жителей, являлись малограмотными, темными, неразвитыми людьми, поэтому шли на поводу у тех, кто был умнее и активнее – председателя сельсовета и сельского прокурора. Последние и еще трое зажиточных граждан в деревне пользовались доверием и почитались, поэтому инициированные ими предложения на общих собраниях и заседаниях пленума сельсовета поддерживались. На протяжении долгого времени ничего худого в этом никто не замечал, хотя председатель сельсовета совместно с сельским прокурором подчинили работу сельсовета кулацким интересам и продвигали принятие решений, саботировавших мероприятия советской власти. К тому же благодаря им классового расслоения в деревне не проводилось.

Свидетельские показания изобиловали точными датами проведения общих собраний и заседаний пленума, а также конкретными формулировками принятых на них за последние годы решений. Протоколы допрошенные лица не читали, они были оглашены им уполномоченным отделения ПП ОГПУ. С учетом данных обстоятельств представляется, что, если не весь, то, по крайней мере, основной текст составлялся им не со слов свидетелей, а путем своей интерпретации текстов протоколов общих собраний и постановлений пленума сельсовета.

Такая же вольность применена уполномоченным ПП ОГПУ при составлении протоколов допросов обвиняемых, которые не отрицали проведенные собрания и заседания пленума, но полагали правильными принятые на них решения. По убеждениям арестованных, если бы бедняки не ленились и не пьянствовали, а работали, то жили бы в достатке.

Первый из допрошенных обвиняемых бывший председатель сельсовета 19 мая 1933 г. подтвердил наличие в деревне кулацких хозяйств и указал, что ставил на общих собраниях и заседаниях пленумах сельсовета вопросы создания колхоза и проведения иных хозяйственно-политических мероприятий, но присутствовавшие во многом не соглашались с мнением райисполкома. Инициатива принятия подобных решений в большинстве случаев исходила от Ивана Дмитриевича.

После этого мера пресечения председателю сельсовета заменена на подписку о невыезде.

Другим арестованным такую милость не пожаловали, хотя все они подписали протоколы с показаниями о лучшей жизни до революции и обидах на советскую власть, которая лишила возможности арендовать землю, иметь сельскохозяйственные машины, в придачу обложила непосильным налогом, изъяла имущество и арестовала их.

В протоколе допроса Старшининова оказалось записанным, что на общих собраниях и заседаниях пленума он действительно вносил различные предложения, отличавшиеся от установок райисполкома, хотя, как сельский прокурор, не должен был этого делать и вообще иметь такие взгляды.

Без ознакомления обвиняемых с материалами дела все тот же уполномоченный ПП ОГПУ 30 мая подготовил обвинительное заключение, утвержденное непосредственным начальником, что в Желватовке, где располагалось 74 хозяйства, существовала кулацкая антисоветская группировка, возглавляемая председателем сельсовета и его близким знакомым сельским прокурором. Входившие в данную группировку обвиняемые систематически проводили агитацию против создания колхоза, осуществления всяких заготовок и платежей. Поэтому на протяжении 1930–1933 гг. почти все хозяйственно-политические кампании срывались, а если часть мероприятий и проводилась, то только в результате упорной работы уполномоченных райисполкома.

Уголовное дело было направлено прокурору Михайловского района «для привлечения виновных к ответственности через нарсуд 158 участка».

В свою очередь, районный прокурор 15 июня 1933 г. составил и подписал новое обвинительное заключение, схожее с предыдущим по сути, но отличавшееся иным повествованием и квалификацией действий обвиняемых.

По мнению прокурора, все пятеро являлись представителями кулачества и в 1931 г. сорганизовались в группу, подчинившую своему влиянию сельский совет. Укрывшись как кулаки от индивидуального обложения по сельскохозяйственному налогу и от твердых заданий по государственным заготовкам, они из года в год проводили контрреволюционный саботаж при проведении коллективизации и иных хозяйственно-политических кампаний.

Таким образом, содеянное прокурор расценил как совершение преступления, предусмотренного статьей 58.14 УК РСФСР, а именно контрреволюционный саботаж, т. е. сознательное неисполнение определенных обязанностей или умышленно небрежное их исполнение со специальной целью ослабления власти правительства и деятельности государственного аппарата.

Дело направлено прокурору Московской области для передачи в областной суд. Однако от прокурора Михайловского района было потребовано провести дополнительные допросы обвиняемых, что было сделано им и следователем районной прокуратуры в период с 7 по 10 июля 1933 г.

Арестованные, которым оглашены ранее подписанные ими показания, разумеется, внесли в них некоторые коррективы. В частности, Иван Дмитриевич заявил, что не говорил о худшей жизни при советской власти по сравнению с царским периодом. Все они подтвердили выступления на общих собраниях и пленумах сельсовета, но аргументировано объяснили свою позицию по каждому вопросу.

Вместе с тем любые объяснения действий, шедших вразрез политики партии и установкам исполнительных комитетов, не имели значения для государственных органов. Априори, такие лица рассматривались как враждебные советской власти элементы.

В связи с этим 14 июля прокурор Московской области направил дело в ПП ОГПУ по Московской области для рассмотрения во внесудебном порядке.

На заседании тройки при ПП ОГПУ по Московской области 26 июля 1933 г. постановлено бывшего председателя Желватовского сельсовета заключить в исправительно-трудовой лагерь на три года, а Старшининова и остальных арестованных выслать этапом в Северный край на такой же срок.

В 1989 г. по заключениям прокуратуры Рязанской области Иван Дмитриевич Старшининов и другие осужденные по данному делу полностью реабилитированы.

2. Любовный треугольник

Событие, произошедшее первым декабрьским днем 1934 г. в Ленинграде, потрясло всю страну. В 16 часов 30 минут на третьем этаже Смольного выстрелом в затылок убит член Политбюро ЦК ВКП(б) и Президиума ЦИК СССР, секретарь Ленинградского обкома и горкома партии С. М. Киров, являвшийся соратником И. В. Сталина и одним из известнейших государственных деятелей.

Убийцей оказался безработный член партии Л. В. Николаев, которого задержали непосредственно на месте преступления.

Это послужило поводом к принятию в тот же день Президиумом ЦИК СССР постановления «О порядке ведения дел о подготовке или совершении террористических актов»[73], которым предписывалось:

– следственным властям вести дела обвиняемых в подготовке или совершении террористических актов ускоренным порядком;

– судебным органам не задерживать исполнение приговоров о высшей мере наказания из-за ходатайств преступников данной категории о помиловании, так как Президиум ЦИК Союза не считает возможным принимать подобные ходатайства к рассмотрению;

– органам НКВД СССР приводить в исполнение приговоры о высшей мере наказания в отношении преступников названных категорий немедленно по вынесению судебных приговоров.

Кроме того, ЦИК СССР принято постановление «О внесении изменений в действующие уголовно-процессуальные кодексы союзных республик»[74] со следующими требованиями: следствие по делам о террористических организациях и террористических актах против работников советской власти заканчивать в срок не более десяти дней; обвинительное заключение вручать обвиняемым за одни сутки до рассмотрения дела в суде; дела слушать без участия сторон; кассационного обжалования приговоров, как и подачи ходатайств о помиловании, не допускать, а приговоры к высшей мере наказания приводить в исполнение немедленно по вынесению приговора.

В связи с этим Постановлением ВЦИК, СНК РСФСР от 10 декабря 1934 г.[75] УПК РСФСР дополнен новой главой «О расследовании и рассмотрении дел о террористических организациях и террористических актах против работников советской власти», состоявшей из статей с вышеуказанными положениями.

На следующее утро после убийства Сталин прибыл в Ленинград, где ознакомился с материалами следствия и оперативными данными, не содержавшими никакой связи Николаева с оппозиционными группировками. Тем не менее по указанию Сталина сотрудники НКВД стали «искать следы» организации убийства Кирова среди зиновьевцев, т. е. лиц, разделявших взгляды его бывших политических оппонентов по партии Г. Е. Зиновьева и Л.Б. Каменева.

Под оказанным воздействием Николаев подписал показания, что убийство совершено им по заданию террористической организации, состоявшей из оппозиционеров-зиновьевцев. Началась фальсификация доказательств существования в г. Ленинграде и г. Москве таких организаций.

Расследование, в котором Сталин принимал непосредственное участие, длилось недолго. По делу так называемого «Ленинградского центра» помимо Николаева арестовали еще тринадцать человек, а уже 29 декабря 1934 г. Военной коллегией Верховного суда СССР постановлено, что убийство совершено именно подпольной террористической зиновьевской организацией. Все подсудимые приговорены к расстрелу, приговор приведен в исполнение.

По другому делу самих Зиновьева, Каменева и еще семнадцать лиц обвинили в проведении подпольной антисоветской деятельности и вхождении в контрреволюционный «Московский центр», связанный с «Ленинградским центром», якобы организовавшим убийство Кирова. Приговором Военной коллегии Верховного суда СССР от 16 января 1935 г. все они приговорены к лишению свободы на срок от пяти до десяти лет.

Кроме того, бюро Ленинградского обкома и горкома ВКП(б) 7 января 1935 г. приняло постановление «Об аппарате ОК и ГК», санкционировавшее увольнение и перевод на другую работу 79 сотрудников, в том числе всех свидетелей (очевидцев) трагических событий. Некоторые вскоре были арестованы или сосланы[76].

Таким образом, предпринимались меры к недопущению распространения касавшейся убийства информации, которая могла противоречить официальной версии. Однако сдержать разговоры с предположениями о реальных мотивах содеянного было невозможно.

А. Н. Самохвалов «С. М. Киров принимает парад физкультурников». 1935

Преступление вызвало широкий общественный резонанс, и не все поверили властям. Активно распространялась версия, что истинной причиной послужила не политическая составляющая, а интимная связь Кирова с женой Николаева – М. П. Драуле.

Закрутившийся государственный маховик репрессий выдавал подобные суждения как одобрение террористического акта, поэтому органы НКВД стали массово возбуждать уголовные дела по статье 58.10 УК РСФСР (контрреволюционная пропаганда или агитация).

Далеко не все прокуроры на местах видели основания к аресту и привлечению к уголовной ответственности людей, рассуждавших между собой о случившемся.

Однако таких смелых прокуроров вышестоящие руководители тут же ставили на место вплоть до немедленного отстранения от должности и постановки вопроса о возможности дальнейшего пребывания в партийных рядах, поскольку они «не понимали контрреволюционного характера убийства Кирова и опасности подобного метода контрреволюционной агитации». Такой подход назывался «политической близорукостью и притуплением классовой бдительности».

Циркулярным письмом Прокурора СССР от 23 января 1935 г. № 13/36/00728[77] разъяснялось, что контрреволюционные выступления, одобрявшие террористические акты в отношении вождей партии и советского правительства, следовало квалифицировать по статье 58.10 УК РСФСР. В тех случаях, когда выступления носили организованный характер (наличие группы, обсуждение необходимости совершения терактов над вождями партии и правительства, обработка людей или участников группы в направлении террора) даже при отсутствии элементов прямой подготовки теракта (подыскание средств, способов, выяснение возможностей и т. п.), их надлежало квалифицировать по статье 58.11 (контрреволюционная организация) и статье 58.8 (террористический акт) с учетом статьи 16 УК РСФСР.

Приведенная статья 16 гласила, что если то или иное общественно опасное действие прямо не было предусмотрено Уголовным кодексом, то основание и пределы ответственности за него определялись по статьям кодекса о наиболее сходном преступлении.

Групповые дела по статье 58.10 УК РСФСР при наличии достаточных доказательств для рассмотрения в суде требовалось направлять в спецколлегии по подсудности. При этом Прокурор РСФСР обязывал подчиненных усиливать внимание надзору за расследованием и дальнейшем движении дел контрреволюционного характера, обеспечив, в частности, обязательное участие прокуратуры в подготовительных и судебных заседаниях специальной коллегии судов.

Дела в отношении одиночек, обвиненных в террористической пропаганде и террористических высказываниях, а также дела групповые, по которым не было достаточных документальных данных для рассмотрения в судах, рекомендовалось рассматривать на Особом совещании при НКВД СССР.

Однако указанное циркулярное письмо 1935 г. повлекло массовое снятие уголовных дел с рассмотрения суда, куда они были переданы прокуратурой, и направление их в Особое совещание.

В связи с этим в письме Прокурора СССР от 20 мая 1935 г. № 13/001547[78] уточнялось, что направлению на рассмотрение Особого совещания подлежат дела лишь в том случае, когда характер имеющихся против обвиняемых улик и иные обстоятельства (оперативные соображения, местные условия и прочее) затрудняют рассмотрение данных дел в судебном порядке. Совершенно недопустимым признавалось отказываться от направления дел в суды (независимо от числа привлеченных по ним лиц) в отсутствие серьезных оперативно-следственных соображений. Обращалось внимание, что по делам, подлежавшим направлению в Особое совещание, необходимо отказаться от упрощенческого оформления и серьезно обосновать предъявленное обвинение. Вместе с тем подчеркивалось, что при направлении дел в Особое совещание необязательно выполнять требования статьи 206 УПК РСФСР об объявлении обвиняемому об окончании следствия, предоставлении ему возможности ознакомления со всеми материалами и заявления ходатайств об их дополнении.

Не избежали разговоров на тему мотивов убийства Кирова работники машинописного бюро Горьковской краевой прокуратуры.

Через месяц у них появилась новая тема – 25 января 1935 г. в своем рабочем кабинете скоропостижно скончался другой известный государственный деятель, член Политбюро ЦК ВКП(б), председатель Комиссии советского контроля при СНК СССР В. В. Куйбышев.

Машинистки прокуратуры Горьковской области за своей рутинной работой обсуждали, порой в шутливой форме, все значимые политические новости и происходившие в стране события, а также вели житейские разговоры по многим бытовым вопросам.

Однако большинство работавших в машинописном бюро представителей прекрасного пола все же опасалось открыто выражать мысли. Неудачно высказанные фразы могли привести не только к увольнению из прокуратуры, но и аресту.

К сожалению, так и произошло с 29-летней голубоглазой брюнеткой, машинисткой краевой прокуратуры Ниной Ивановной Карнаковой.

Родилась 27 июля 1905 г. в Ярославле в рабочей семье. Окончила восемь классов школы, однако уже после семи лет обучения одновременно трудилась делопроизводителем и машинисткой в губернских организациях.

Затем последовали замужество, рождение дочери и переезд в г. Горький, где она работала в организациях на должностях счетовода и машинистки. С мужем, состоявшим начальником участка взрывпрома в Горьком, жила обычной жизнью и не стремилась достигать карьерных высот, потому и в партию вступать не собиралась.

После проверки, в том числе в политическом отношении, по предыдущим местам работы 2 ноября 1934 г. ее приняли машинисткой прокуратуры Горьковского края, где она показала свои высокие профессиональные навыки. Работала, несмотря на постоянную боль в глазах из-за недомогания.

Являясь свободномыслящей, не считала зазорным принимать участие в обсуждениях различных вопросов и не стеснялась в выражениях. Как следствие, вступила в конфликт с сослуживицей, назвав ее ханжой.

Вероятно, это и стало причиной донесения в управление государственной безопасности (УГБ) Управления НКВД по Горьковскому краю о враждебности Карнаковой к советской власти. После небольшого разбирательства она была уволена.

Согласно показаниям двух из допрошенных машинисток, Нина Ивановна высказывала мнение о возможности убийства Кирова на личной, а не политической почве. Ссылаясь на слова знакомого, освободившегося из мест лишения свободы, о примененных к нему пытках, говорила, что обвиненного в убийстве Николаева, возможно, также пытали для получения признательных показаний.

Те же свидетельницы припомнили все колкие слова, оброненные ей за короткий период работы: для народа смерть Куйбышева являлась небольшой потерей; невелика честь быть избранным в члены райсовета; введение карточной системы приведет к подорожанию хлеба; при царизме жилось лучше и интереснее; раньше приятно было смотреть на выправку и форму офицеров.

Обе также заявили, что в настроениях Карнаковой было что-то несоветское, чувствовалось ее формальное, бюрократическое отношение, поскольку она выполняла лишь свою работу и не интересовалась общими результатами машинописного бюро, отказываясь заниматься по окончании рабочего времени.

В ходе первоначального допроса 3 марта Нина Ивановна отрицала, что высказывала мысль о личном мотиве убийства Кирова, хотя, как и другие машинистки, предполагала, что к Николаеву могли применяться пытки. Показания бывших коллег по машинописному бюро по другим вопросам категорически опровергала, заявляя об искажении ее выражений.

Тогда с 14 по 17 марта ее продержали в застенках краевого управления НКВД, но иных показаний от нее добиться не удалось. О факте задержания свидетельствует лишь сохранившаяся в уголовном деле справка, других документов нет.

Позднее, 9 мая, помощником уполномоченного третьего отделения секретно-политического отдела (СПО) УГБ с согласия и утверждения руководства краевого управления НКВД вынесено постановление о предъявлении обвинения и избрании меры пресечения. В постановлении указывалось, что Карнакова достаточно изобличалась в том, что, будучи враждебно настроенной к советской власти, систематически занималась антисоветской агитацией, в частности, по вопросам убийства Кирова и смерти Куйбышева. Деяния квалифицированы по статье 58.10 УК РСФСР, а мерой пресечения способов уклонения от следствия и суда избрано содержание под стражей. Арест санкционировал заместитель прокурора края.

На следующий день на основании ордера начальника УНКВД по месту ее жительства проведен обыск, в ходе которого изъят личный паспорт, и Нину Ивановну арестовали. Еще через сутки была составлена анкета арестованного, и Карнаковой дали возможность ознакомиться с постановлением о предъявлении обвинения и избрании меры пресечения.

На новом допросе она признала себя виновной лишь в том, что в машинописном бюро говорила о применении органами НКВД пыток к таким злостным преступникам, как Николаев, о чем ранее ей рассказывал недавно умерший знакомый.

Об окончании следствия объявлено 5 июня. Тогда же она ознакомилась с материалами дела и вновь заявила о ложности показаний свидетелей.

Через два дня временно исполнявшим обязанности оперативного уполномоченного первого отделения СПО составлено обвинительное заключение, согласованное с заместителем начальника отдела и утвержденное заместителем начальника краевого УНКВД, а 15 июня оно утверждено заместителем прокурора Горьковского края.

В соответствии с данным документом Нина Ивановна обвинялась в том, что, работая в крайпрокуратуре, среди сотрудников вела антисоветскую агитацию, клеветала на органы НКВД и высказывала контрреволюционные настроения.

На подготовительном заседании Спецколлегии Горьковского краевого суда 26 июня с участием заместителя прокурора края постановлено принять дело к производству, а также утвердить обвинительное заключение, квалификацию и список свидетелей. Мера пресечения оставлена без изменения.

В ходе закрытого судебного заседания с участием защитника 2 июля подсудимая и свидетели остались на своих прежних показаниях. В тот же день Карнакова осуждена к одному году шести месяцам лишения свободы. Обжаловать приговор не стала.

В 1992 г. по заключению прокуратуры Нижегородской области Нина Ивановна Карнакова полностью реабилитирована.

3. Нездоровые разговоры

После убийства С. М. Кирова наряду с судебными процессами по делам «Ленинградского» и «Московского» центров в стране развернулись репрессии против бывших зиновьевцев. Последние по обвинению в принадлежности к данным центрам приговаривались к разным срокам лишения свободы или направлялись в ссылку. Арестам подвергались не только оппозиционно настроенные граждане, их родственники и знакомые, но и лица, не имевшие с ними никакой связи.

Более того, в 1936 г. отбывавших лишения свободы Г. Е. Зиновьева и Л.Б. Каменева вернули из лагерей и устроили показательный суд, получивший название процесса «Антисоветского объединенного троцкистско-зиновьевского центра». Их вместе с еще девятью лицами (всего по делу было 16 подсудимых) обвинили в том, что они в соответствии с директивой Л. Д. Троцкого (проживавшего в то время за границей) организовали объединенный троцкистско-зиновьевский террористический центр для совершения убийства руководителей ВКП(б) и советского правительства, а также подготовили и осуществили через ленинградскую подпольную террористическую группу убийство Кирова.

Приговором Военной коллегии Верховного суда СССР от 24 августа 1936 г. все подсудимые признаны виновными и приговорены к высшей мере наказания – расстрелу. На следующий день приговор приведен в исполнение.

На дальнейших политических процессах «выяснилось», что в убийстве Кирова также участвовали многие другие лица, занимавшие высокие государственные должности.

Образ павшего в борьбе за большевистские идеалы Кирова еще долго использовался в пропагандистских целях.

Государственная машина яростно защищала придуманную официальную версию его политического убийства, поэтому карала всех, кто осмеливался даже предположить, что преступление могло быть совершено по иным мотивам.

Под такие жернова попала секретарь транспортной прокуратуры по Уральскому участку Мария Яковлевна Никитина, родившаяся 8 августа 1904 г. в с. Большие Озерки Вольского уезда Саратовской губернии в крестьянской семье.

М. А. Гордон «Киров с нами!» 1944

У нее было двое братьев и две сестры. Она закончила двухклассное министерское училище, в 20 лет вступила в комсомол, а в 1931 г. стала кандидатом в члены ВКП(б). Вплоть до середины 1930-х годов проживала в г. Энгельсе вместе с матерью и малолетним братом.

В ходе обсуждения в домашней обстановке убийства Кирова остановившийся у нее в квартире проездом знакомый Э. В. Берлис поведал слухи, что преступление совершено Николаевым из-за ревности к своей жене, с которой Киров сожительствовал.

Услышав такую новость от своего старшего товарища, также являвшегося кандидатом в члены ВКП(б) и работавшего машинистом астраханского депо, Мария Яковлевна через пару дней поделилась ей при случайном разговоре с зав. делопроизводством в помещении секретно-шифровального отдела. Тот многозначительно ответил: «Мало ли что теперь не наговорят». Кроме того, она не постеснялась сообщить о ревности Николаева и члену местного парткома ВКП(б).

За контрреволюционные разговоры о Кирове в 1935 г. Никитину и ее знакомого исключили из кандидатов в партию. Конечно, она пожалела о сказанном, но ее размеренная жизнь и работа в прокуратуре пока продолжились.

Уголовное преследование настигло ее спустя длительное время.

Оперуполномоченным второго отделения транспортного отдела управления госбезопасности (УГБ) Управления НКВД по Саратовскому краю с согласия непосредственных руководителей и утверждения заместителя начальника краевого УНКВД 1 сентября 1936 г. в отношении нее вынесено постановление об избрании меры пресечения в виде содержания под стражей и предъявлении обвинения. Марии Яковлевне, которой было 34 года, инкриминировано совершение преступления, предусмотренного статьей 58.10 УК РСФСР (контрреволюционная пропаганда или агитация), а именно распространение среди беспартийных служащих провокационных слухов в целях дискредитирования светлой памяти товарища Кирова. Арест санкционировал прокурор Рязанско-Уральской железной дороги. На следующий день составлена анкета арестованного, и Никитина помещена в Саратовскую следственную тюрьму, хотя указанное постановление ей объявлено только 8 сентября.

В качестве обвиняемой допрашивалась уже в первый осенний день, т. е. без ознакомления с указанным постановлением. В ходе допроса она была вынуждена признать свои слова о любовной версии убийства Кирова и то, что не сообщила в партийные и советские органы о распространении таких контрреволюционных провокационных слухов со стороны Берлиса. Кроме того, призналась, что в 1933 г., испытывая временные материальные трудности, пропагандировала среди окружающих антипартийные настроения.

Изобилие в протоколе допроса высокопарных выражений с признаниями в совершении контрреволюционных деяний и двурушничестве[79] свидетельствовало об оказанном воздействии на нее со стороны оперативных сотрудников НКВД.

Ее знакомый Берлис также был арестован и привлечен по делу в качестве обвиняемого.

Обвинительное заключение составлено 15 сентября 1936 г. начальником второго отделения транспортного отдела УГБ краевого УНКВД и согласовано с непосредственными руководителями транспортного отдела. В тот же день изучено прокурором Рязанско-Уральской железной дороги, который с данным заключением согласился и дело возвратил в УНКВД для направления в Особое совещание при НКВД СССР. Интересно, что обвинительное заключение заместителем начальника УНКВД утверждено после прокурора 16 сентября.

Мария Яковлевна обвинялась в том, что, будучи организованно связанной с троцкистски мыслящим, по установке последнего распространяла среди окружающих контрреволюционные клеветнические измышления по поводу злодейского убийства товарища Кирова, пытаясь дискредитировать последнего и одновременно доказать непричастность к совершенному террористическому акту участников троцкистско-зиновьевской банды. На этот раз деяния квалифицированы не только по статье 58.10, но и 58.11 (участие в контрреволюционной организации) УК РСФСР.

Постановлением Особого совещания при НКВД СССР от 13 октября 1936 г. Никитина и Берлис осуждены к заключению в исправительно-трудовом лагере сроком на три года каждый.

На основании протеста прокурора Саратовской области постановлением Саратовского областного суда от 8 апреля 1957 г. постановление Особого совещания отменено, а дело производством прекращено за отсутствием в их действиях состава преступления.

Согласно протесту прокурора и постановлению суда «со стороны Берлис и Никитиной имели место нездоровые разговоры», но они были неправильно расценены как контрреволюционная агитация.

4. Юридические курсы

После очередного инсульта в 1923 г. В. И. Ленин полностью отошел от дел, и между членами Политбюро ЦК РКП (б) началась активная борьба за власть. Наибольший политический вес имели Л. Д. Троцкий, Л. Б. Каменев, Г. Е. Зиновьев и И.В. Сталин. В сложившемся противостоянии Троцкий остался в политической изоляции и стал постепенно сдавать позиции. Его действия и идеи подверглись резкой критике.

В январе 1925 г. на Пленуме ЦК РКП (б) Троцкого обвинили в попытке раскола партии и подмены ленинской теории и тактики международной пролетарской революции троцкизмом как разновидностью меньшевизма. Согласно резолюции Пленума «О выступлении т. Троцкого» он выдвинул против большевистской оценки движущих сил русской революции и против ленинского учения о мировой пролетарской революции свою теорию перманентной революции, которую Ленин не раз характеризовал как эклектическую (путаную) попытку соединить мелкобуржуазный меньшевистский оппортунизм с «левой» фазой и как стремление перескочить через крестьянство[80].

Троцкий был отстранен от руководства военным ведомством. Последующее объединение его усилий с Каменевым и Зиновьевым по противодействию усилившегося влияния Сталина успехов не принесло. Он выведен из состава Политбюро, а затем вовсе исключен из партии, выслан из СССР и лишен советского гражданства.

К началу 1930-х годов Сталин различными мерами разобрался со всеми конкурентами, и в 1934 г. на XVII съезде ВКП(б) было продекларировано, что достигнут разгром фракционных и оппозиционных группировок, в результате чего укрепились единство и сплоченность партии[81].

Г. Г. Клуцис «Без революционной теории не может быть революционного движения». 1927

Государственная идеология фактически поставила под запрет проявления инакомыслия, поэтому любые суждения вопреки предписанным партией установкам стали расцениваться как контрреволюционная деятельность.

Идея упомянутой перманентной (непрерывной) революции выдвинута в XIX в. К. Марксом и Ф. Энгельсом и заключалась в том, что при осуществлении буржуазно-демократической революции буржуазия будет стараться завершить революцию, тогда как пролетариат (т. е. рабочие) не остановится на достигнутом и будет стремиться к социалистической революции для отстранения от власти всех имущих классов. Непрерывность в данном случае сводилась к последовательной смене этапов революционного процесса.

Ленин и Троцкий поддерживали идею социалистической революции, однако по-разному смотрели на пути ее реализации в мире и отдельно взятой стране. В связи с этим при Сталине взгляды Троцкого рассматривались как несостоятельные и противоречившие ленинизму, а следовательно, как антибольшевистские.

«Правильность» политического мышления объясняли советским гражданам на работе и учебе. Дискуссии по данному поводу не приветствовались.

Зимой с 1934 на 1935 г. тема перманентной революции была затронута при обучении политической грамоте слушателей шестимесячных юридических курсов Горьковского края. Среди обсуждавших этот вопрос был Иван Сергеевич Корсаков

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Декрет Совета народных комиссаров от 24 ноября (по новому стилю – 7 декабря) 1917 г. «О суде» // СУ РСФСР. 1917. № 4. Ст. 50.

Вернуться

2

Толковый словарь живаго великорускаго языка Владимiра Даля. Т. 2. СПб.; М., 1881. С. 155.

Вернуться

3

Советский энциклопедический словарь. М., 1981. С. 631.

Вернуться

4

СУ РСФСР. 1922. № 15. Ст. 153.

Вернуться

5

СЗ СССР. 1927. № 12. Ст. 123.

Вернуться

6

ГА РФ. Ф. Р-8131. Оп. 4. Д. 2 «Проект Положения о государственных преступлениях, заключения по проекту и замечания»; Крыленко Н. Положение о «государственных» преступлениях (к предстоящей сессии ЦИК Союза). (В порядке обсуждения) // Известия. 1926. № 71. 28 марта.

Вернуться

7

Ведомости ВС СССР. 1958. № 1. Ст. 8.

Вернуться

8

Сборник законодательных и нормативных актов о репрессиях и реабилитации жертв политических репрессий. Ч. I. Курск, 1999. С. 310–318.

Вернуться

9

Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. 1927–1939. Документы и материалы: В 5 т. Т. 5. Кн. 1: 1937 / Под ред. В. Данилова, Р. Маннинг. М., 2004. С. 36.

Вернуться

10

Циркуляр наркома юстиции от 3 января 1923 г. № 1 «О задачах прокуратуры и правилах допущения общественных обвинителей к выступлениям на суде» // Еженедельник советской юстиции. 1923. № 1. С. 24–25.

Вернуться

11

Крыленко Н. В. Практика применения закона от 7 августа 1932 г. // За социалистическую законность. 1934. № 6. С. 4.

Вернуться

12

СУ РСФСР. 1922. № 20–21. Ст. 230.

Вернуться

13

СУ РСФСР. 1923. № 7. Ст. 106.

Вернуться

14

Постановление ВЦИК от 16 октября 1924 г. «О дополнениях и изменениях Уголовно-Процессуального col1_0С.Р.» // СУ РСФСР. 1924. № 78. Ст. 784.

Вернуться

15

Ведомости ВС СССР. 1955. № 9. Ст. 222.

Вернуться

16

ГА РФ. Ф. Р-1235. Оп. 140. Д. 185. Л. 16 (несекретную часть декрета см.: СУ РСФСР. 1922. № 65. Ст. 844).

Вернуться

17

Декрет ВЦИК от 6 февраля 1922 г. «Об упразднении Всероссийской Чрезвычайной Комиссии и о правилах производства обысков, выемок и арестов» // СУ РСФСР. 1922. № 16. Ст. 160.

Вернуться

18

ГА РФ. Ф. Р-1235. Оп. 140. Д. 185. Л. 8–9.

Вернуться

19

ГА РФ. Ф. Р-9401. Оп. 2. Д. 522. Л. 135–137.

Вернуться

20

Декрет ВЦИК, СНК РСФСР от 16 ноября 1922 г. «О порядке ареста прокуроров, их помощников, председателей и членов революционных трибуналов и советов народных судей, народных судей и следователей» // СУ РСФСР. 1922. № 77. Ст. 960.

Вернуться

21

История сталинского Гулага. Конец 1920-х – первая половина 1950-х годов: Собрание документов: В 7 т. Т. 1: Массовые репрессии в СССР. М., 2004. С. 117–123.

Вернуться

22

Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. 1927–

1939. Документы и материалы: В 5 т. Т. 3: Конец 1930–1933 / Под ред. В. Данилова, Р. Маннинг, Л. Виолы. М., 2001. С. 746–750.

Вернуться

23

ГА РФ. Ф. Р-8131. Оп. 37. Д. 28. Л. 9.

Вернуться

24

Там же. Л. 1–17.

Вернуться

25

ГА РФ. Ф. Р-8131. Оп. 11. Д. 17. Л. 9–10.

Вернуться

26

Там же. Л. 8.

Вернуться

27

ГА РФ. Ф. Р-8131. Оп. 38. Д. 6. Л. 2–3.

Вернуться

28

Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. 1927–

1939. Документы и материалы: В 5 т. Т. 4: 1934–1936 / Под ред. В. Данилова, Р. Маннинг, Л. Виолы. М., 2002. С. 537–538.

Вернуться

29

Известия ЦИК СССР и ВЦИК. 1936. № 283. 6 дек.

Вернуться

30

СУ РСФСР. 1937. № 2. Ст. 11.

Вернуться

31

«Через трупы врага на благо народа». «Кулацкая операция» в Украинской ССР 1937–1941 гг.: В 2 т. Т. 1: 1937 г. Подготовка приказа № 00447, первый этап «кулацкой операции / Под общ. ред. О. А. Довбни, Л. С. Макаровой. М., 2010. С. 160–161.

Вернуться

32

Эхо Большого террора: Сборник документов: В 3 т. Т. 3: Чекисты Сталина в тисках «социалистической законности». Эго-документы 1938–1941 гг. / Сост. А. Савин, А. Тепляков, М. Юнге. М., 2018. С. 543–546.

Вернуться

33

История сталинского Гулага. Конец 1920-х – первая половина 1950-х годов: Собрание документов: В 7 т. Т. 1: Массовые репрессии в СССР / Отв. ред. Н. Верт, С. В. Мироненко; отв. сост. И. А. Зюзина. М., 2004. С. 305–308.

Вернуться

34

Лубянка. Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД. Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государственной власти. 1937–1938 / Под ред. А. Н. Яковлева; сост. В. Н. Хаустов, В. П. Наумов, Н. С. Плотникова. М., 2004. С. 619–622.

Вернуться

35

Там же. С. 624–625.

Вернуться

36

Политбюро и органы государственной безопасности / Сост. О. Б. Мозохин. М., 2017. С. 532–534.

Вернуться

37

Лубянка. Сталин и НКВД – НКГБ – ГУКР «Смерш». Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государственной власти. 1939 – март 1946 / Под ред. А. Н. Яковлева; сост. В. Н. Хаустов, В. П. Наумов, Н. С. Плотникова. М., 2006. С. 129–132.

Вернуться

38

СЗ СССР. 1924. № 24. Ст. 205.

Вернуться

39

Лубянка. ВЧК – ОГПУ – НКВД – НКГБ – МГБ – МВД – КГБ. 1917–1991. Справочник / Под ред. А. Н. Яковлева; сост. А. И. Кокурин, Н. В. Петров. М., 2003. С. 537–538.

Вернуться

40

Политбюро и органы государственной безопасности / Сост. О. Б. Мозохин. М., 2017. С. 520.

Вернуться

41

Там же. С. 526, 532.

Вернуться

42

Лубянка. ВЧК – ОГПУ – НКВД – НКГБ – МГБ – МВД – КГБ. 1917–1991. Справочник / Под ред. А. Н. Яковлева; сост. А. И. Кокурин, Н. В. Петров. М., 2003. С. 643–647.

Вернуться

43

Приказ МВД СССР от 4 апреля 1953 г. № 0068 «О запрещении применения к арестованным каких-либо мер принуждения и физического воздействия» // ГА РФ. Ф. 9401. Оп 1. Д. 1299. Л. 246–247.

Вернуться

44

ГА РФ. Ф. Р-8131. Оп. 11. Д. 17. Л. 18–20.

Вернуться

45

Лубянка. Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД. Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государственной власти. 1937–1938 / Под ред. А. Н. Яковлева; сост. В. Н. Хаустов, В. П. Наумов, Н. С. Плотникова. М., 2004. С. 612–617.

Вернуться

46

Указ Президиума Верховного Совета СССР от 1 сентября 1953 года «Об упразднении Особого совещания при Министерстве внутренних дел СССР» // Сборник законодательных и нормативных актов о репрессиях и реабилитации жертв политических репрессий. М., 1993. С. 71.

Вернуться

47

СУ РСФСР. 1922. № 51. Ст. 646.

Вернуться

48

СУ РСФСР. 1922. № 65. Ст. 844.

Вернуться

49

Остракизм по-большевистски: Преследования политических оппонентов в 1921–1924 гг. / Сост. В. Г. Макаров, B. С. Христофоров. М., 2010. С. 29–31.

Вернуться

50

Сборник законодательных и нормативных актов о репрессиях и реабилитации жертв политических репрессий / Под общ. ред. Г. Ф. Весновской: В 2 ч. Ч. I. Курск, 1999. С. 330.

Вернуться

51

Остракизм по-большевистски: Преследования политических оппонентов в 1921–1924 гг. / Сост. В. Г. Макаров, B. С. Христофоров. М., 2010. С. 73.

Вернуться

52

Сборник законодательных и нормативных актов о репрессиях и реабилитации жертв политических репрессий / Под общ. ред. Г. Ф. Весновской: В 2 ч. Ч. I. С. 333–337.

Вернуться

53

Там же. С. 339–343.

Вернуться

54

СЗ СССР. 1935. № 11. Ст. 84.

Вернуться

55

Сборник законодательных и нормативных актов о репрессиях и реабилитации жертв политических репрессий. М., 1993. С. 46.

Вернуться

56

История сталинского Гулага. Конец 1920-х – первая половина 1950-х годов: Собрание документов: В 7 т. Т. 2: Карательная система: структура и кадры. М., 2004. С. 326–327.

Вернуться

57

Сборник законодательных и нормативных актов о репрессиях и реабилитации жертв политических репрессий. Ч. I. Курск, 1999. С. 393–395.

Вернуться

58

Сборник законодательных и нормативных актов о репрессиях и реабилитации жертв политических репрессий. М., 1993. С. 47.

Вернуться

59

Коммунистическая партия Советского Союза в резолюциях и решениях съездов, конференций и Пленумов ЦК (1898–1986). Т. 4: 1926–1929. 9-е изд. М., 1984. С. 293–311.

Вернуться

60

Там же. Т. 5: 1929–1932. 9-е изд. М., 1984. С. 72–75.

Вернуться

61

Сталин И. В. К вопросу о политике ликвидации кулачества как класса // Красная Звезда. 1930. № 18. 21 янв.

Вернуться

62

Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. 1927–

1939. Документы и материалы: В 5 т. Т. 2. Ноябрь 1929 – декабрь 1930 / Под ред. В. Данилова, Р. Маннинг, Л. Виолы. М., 2000. С. 126–130.

Вернуться

63

Исключения из этого правила в отношении середняцких хозяйств могли регулироваться райисполкомами.

Вернуться

64

Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. 1927–

1939. Документы и материалы: В 5 т. Т. 2. Ноябрь 1929 – декабрь 1930 / Под ред. В. Данилова, Р. Маннинг, Л. Виолы. М., 2000. С. 163–167.

Вернуться

65

См.: Захаровский Л. В. Политика «ликвидация кулачества как класса» и ее проведение в Уральской области. 1929–1933 гг.: Автореф. дисс. … канд. ист. наук. Екатеринбург, 2000. С. 26–30; Рыбаков П. А. Процесс коллективизации крестьянства в Центральной России в 1929–1932 гг. (на материалах Московской области): Автореф. дисс. … канд. ист. наук. М., 2009. С. 24–26; Тимошечкина Е. М. Раскулачивание крестьянства в Борисоглебском округе Центрально-Черноземной области (первая половина 1930 г.): Дисс. … канд. ист. наук. Воронеж, 2014. С. 24, 256.

Вернуться

66

См.: Котельников В. А. Повседневная жизнь сельского населения Саратовского Поволжья в годы первых советских пятилеток (1928–1941): Дисс. … канд. ист. наук. Саратов, 2021. С. 79.

Вернуться

67

Рига – это хозяйственная постройка с печью для сушки и обмолота снопов зерновых культур.

Вернуться

68

Он не являлся работником прокуратуры, но по роду своей общественной деятельности был тесно с ней связан. В связи с этим после долгих раздумий нами решено включить в настоящую монографию очерк о нем.

Вернуться

69

Положение о группах содействия прокуратуре. М., 1932.

Вернуться

70

См.: Винниченко О.Ю. Социалистическая законность и деятельность Советов Урала в 1929–1941 гг. // Вестник Курганского государственного университета. 2005. № 3. С. 96.

Вернуться

71

См., например: Как должны работать группы содействия прокуратуре // Советская юстиция. 1932. № 27. С. 13–14; Назаров Л.Я. О группах содействия прокуратуре // За социалистическую собственность. 1934. № 8. С. 17; Скурихин. Как работает группа содействия прокуратуре // Пограничный водник: орган политотдела Амурского бассейна и басскомвода. 1935. № 55 (70). 22 июня.

Вернуться

72

Контрактация в СССР – система заготовок сельскохозяйственной продукции для государственных нужд на основе договоров, заключаемых по фиксированным (невысоким) ценам с производителями этой продукции.

Вернуться

73

Сборник законодательных и нормативных актов о репрессиях и реабилитации жертв политических репрессий. М., 1993. С. 33.

Вернуться

74

СЗ СССР. 1934. № 64. Ст. 459.

Вернуться

75

СУ РСФСР. 1935. № 2. Ст. 8.

Вернуться

76

Гибель Кирова. Факты и версии // Родина: Российский исторический иллюстрированный журнал. М., 2005. № 3. С. 65.

Вернуться

77

ГА РФ. Ф. Р-8131. Оп. 38. Д. 6. Л. 4–5.

Вернуться

78

ГА РФ. Ф. Р-8131. Оп. 38. Д. 6. Л. 57–58.

Вернуться

79

Двурушничество – поведение человека, принадлежащего к одной группе, но действующего в пользу другой, враждебной стороны; стремление одновременно действовать в интересах двух противоположных сторон путем обмана каждой из них с выгодой для себя.

Вернуться

80

Коммунистическая партия Советского Союза в резолюциях и решениях съездов, конференций и Пленумов ЦК (1898–1986). Т. 3: 1922–1925. 9-е изд. М., 1984. С. 323–331.

Вернуться

81

Там же. Т. 6: 1933–1937. 9-е изд. М., 1985. С. 102.

Вернуться