Владимир Богданов
Сказания о Руси изначальной

Знамение

В сумерках к берегу речки спустилось трое всадников. Маленькие степные кони, купленные у ногайцев, хорошо подходили для дальних походов.

Выбирая место для переправы, Пепелюга, привстал с седла, опираясь ногами о короткое стремя, натянул тетиву лука. Лошадь не дрогнула, её не испугаешь свистом стрелы.

Не услышав никакого крика, монах успокоился.

– Почудилось. Мелькнуло что-то. Думал, крался за кустами.

– Может, леший следит за нами? – спросил шёпотом Колояр, послушник, едущий рядом.

– Кто его увидит в траве, идёт вровень. То ли ветер качает рогоз, то ли нечистая сила! Сгинь. Пропади!

На том берегу реки вдруг запылал огонь, который, срываясь снизу от земли, плыл по воздуху, метался среди деревьев.

– Вот и божественная обитель! – обрадованно произнёс Пепелюга, – за два дня пути добрались без убытка и изъяна. Найти бы не топкий брод в темноте.

Не расчёсанная борода монаха путалась в полах не опоясанной рясы, свивалась с широкими рукавами, он живо обернулся, подрясник, шитый в талию, с наглухо застёгнутым воротом и длинными узкими рукавами, слегка затрещал по швам.

Благо задняя часть седла на крупе лошади давала возможность свободно повернуться всаднику во время стрельбы или сабельного боя. Врасплох не застать.

Пепелюга не раз пристально вглядывался в молчаливого боярина.

Встречая его каменный взгляд, тревожно думал:

“Что у него на уме?”

Стремясь снять подозрения, сказал со вздохом:

– Вот и монастырь. Желаешь, Зеленя, сразу свидеться с игуменьей Анастасией, либо подождём до утра?

– Переправимся для начала на тот берег.

– Строгая игуменья, – не ведаю, как нас встретит, – задумчиво произнёс монах, – а допрежь¹ к тебе хорошо относилась.

– Как умер дядя Всеволод, она стала другой.

– Не говори так, с детства бываешь в этих местах.

– Дядя Всеволод мне заменил умерших родителей. Тоскую по нему.

– Это правда, он тебя любил, как родного сына. Но и игуменья тебя ласкала.

– За её ласку мне теперь надо платить. Нет у меня близкого человека кроме тебя, Пепелюга.

– Спасибо на добром слове. Ты мне дорог. Жаль, что умерла моя дочь Елица. Мне так хотелось вас поженить.

Боевые кони не боялись воды. Привычно вошли в холодный поток с белесым туманом и вскоре выбрались на песчаную косу.

– Господи! Иконы нет, неужто в воду уронил! – вскрикнул в страхе Колояр, – ощупав пустую кошелку у седла, – разве её теперь сыщешь! Течение здесь быстрое.

– Теперь эта река стала святой! – мрачно заметил Пепелюга.

– Не будет завтра нам удачи, – усмехнулся боярин, – эта икона, я слышал, исцеляла от недугов.

– Ты хотел этой иконой вернуть рассудок Полонее? Всуе, ей уже ничем не поможешь. Прошёл уже год, как девица помутилась умом. Даже святые стены не оберегают.

А ведь благодаря старцу Даниле в этом лесу уже двадцать пять лет стоит пустынь. Скольких отверженных жён и дочерей здесь нашло вечный покой. Слава об этих местах идёт по всей земле.

– На то божья воля! – неопределенно ответил Зеленя, вспомнив, что ему тоже двадцать пять лет, и пришпорил коня.

Когда чёрные тени всадников в свете луны растворились за деревьями, Микула, разжал стиснутые зубы. Сильно болело израненное плечо. Стрела воткнулась глубоко, задев мышцы.

Он встал, слегка пошатываясь, кровь текла на рубашку.

Рядом пели взахлёб зяблики. Звучные голоса раздавались с веток. Радовались с ними и другие певчие птицы, что свили гнёзда из сухих травинок, прутиков и стебельков мха.

Под их рулады Микула дошёл до верного коня, привязанного к дубу. Конь не заржал при виде хозяина, а лишь слегка топнул передними копытами и потянулся головой к нему.

Красивый чёрный мерин Микуле был подарен воеводой Астрахани за верность и отвагу из записанных и заклеймённых лучших коней, предназначенных “для княжеского обихода”. Не побоялся воевода отдать коня стрельцу.

– Найди мою любимую дочь Полонею, – чуть не плача просил воевода, – украли её, когда она гуляла возле терема у реки. Сдаётся, крымские татары пронеслись по лугу. Пытали на дыбе торговца Албазиза. Он клялся и умолял не истязать. Говорил, держа руки кверху, взывая к Аллаху.

“Настоящий татарин русскую девушку увезёт в Золотую орду. Родственникам хвалиться. Богатую свадьбу сыграет. Дочь твоя красавица. Нельзя отца оставить без подарков! Сколько дней прошло, как твою дочь украли? Два месяца! Зачем так далеко конь гнать? Я твой друг, надо табун лошадей – продам.

Крымчак – татарин ненастоящий, ненадёжный. Коней бережёт. Русским не продаёт. Спать ложится, а оружие и доспехи не снимает. Как думаешь, почему? Война скоро. Посольство, где крымского ханства? Скачи в Москву. Мне говорили, там твоя дочь”…

Вздохнул воевода и продолжил:

– Ты, храбрый воин, будёшь моим зятем. Целую крест – Господний престол, на нём сохранился жар от сердца Христа. Дай-ка, сынок, я обниму тебя.

Растроганный воевода прижался к богатырской груди молодца. В голубых глазах застыли слёзы.

– Стар я сам отправиться на поиски. Успокой мою душу. Разорвётся от боли и печали.

Следы Полонеи затерялись. Целый год ездил Микула по дорогам и весям. Расспрашивая, не скупился на дары. Девушка ему снилась ночами. Микула любил дочку воеводы.

Трое путников постучали в ворота монастыря.

Стражники, факелами осветив лица всадников, приказали сдать Зелене и Колояру, не мешкая, оружие, после этого впустили их во двор.

– Я ждала тебя. Как поживает киевский князь Михаил Олелькович? – спросила вкрадчиво игуменья Анастасия, держа свечку, осенила многократно крестным знамением угрюмого молодого гостя. – Готов ли он стать наместником Новгорода?

– Матушка, вдова Марфа будет рада его решению, к лету состоится свадьба назло московитам. Князь Иван для нас господин, но не государь! Он не царь, сам платит дань татарам.

– Какие новости ты привёз для Казимира? – апостольник и поверх его клобук прикрывали лицо монахини. Лишь нос, рот и глаза слегка подчёркивали облик женщины.

– Плохие вести, матушка, простой народ ругает бояр Борецких за предательство.

– Ты тоже боярин, как тебя понимать?

– Матушка, я крепко всего верую в Исуса, Господа истинного и животворящего.

Игуменья вздохнула и покачала головой:

– А как же быть с девушкой, которую мы здесь тайно держим? Она вскорости отдаст душу Господу.

– Не терзай меня.

– Выполни мою просьбу, и я молитвами верну её к жизни. Разве ты забыл, какой пышущей здоровьем она выглядела раньше. Не девушка, а ангельский цветок!

– Ради этого я должен зааминить² князя Ивана!

Игуменья приложила палец к губам. Старческое морщинистое лицо отодвинулось от свечи, словно напуганная светом голова змеи.

– Тише. Враги повсюду. Не могу же я везде расставить надежных слуг. Верить нельзя даже безмозглым птицам. Найдутся монашки – болтливые кукушки, разнесут по всему царству. Не даром к нашему монастырю приглядываются то тульские, то московские ищейки, рыщут в лесах как волки.

Забрезжил рассвет. Уединенное возвышенное место, окруженное со всех сторон водою и покрытое густым дремучим берёзово-еловым лесом, рано принимало розовые лучи на бревенчатые почерневшие от времени постройки.

Под цвет зари засверкали на крышах лемехи из осиновых дощечек. Словно стайки рыб расплескались они светлой чешуей. Невысокие кельи и часовня были защищены от зверья заплотом из остроконечных брёвен высотой в несколько сажень.

Над скитом кружились сизые почтовые голуби.

Запрокинув голову, Зеленя смотрел, как стайка вьётся в поднебесье, блистая крыльями. Где же та голубка, с которой он отправил письмо игуменье о скором приезде?

– В библии написано, что голуби, известили людей об окончании всемирного потопа, – сказал подошедший Пепелюга.

Словно в подтверждение его слов, с высоты упало на ладонь монаха пуховое перышко, мягкое, тонкое и шелковистое,

– Как перо жар-птицы блестит! – обрадовался монах.

– В какой келье обитает Полонея? – измученный бессонной ночью, спросил боярин.

– Ты её не увидишь. Здесь запрещено общение. Впрочем, пленница стала заговариваться. Не понять её речи. Кто знает, может, её слова – бесконечная молитва. Но нам вскоре нужно будет удалиться из обители, чтобы не смущать монахинь.

Кельи стояли в ряд. В маленькое окошко можно было увидеть только одну келью. Уединение, тишина и покой исцеляли от суетной жизни.

Монахини встречались лишь дважды в неделю на всенощной, в пустыне и мрачности в борьбе со страстями готовили себя для подвига духа.

Полонее послышался звон колокольчика или сердце так стучит? Она подошла к окну. Щебетание птиц манило выйти на крыльцо.

Глаза её видели совсем другой мир из прошлой жизни.

– Зайга, милая, сообщи Яну. Пошли ему голубку с письмом, что я нахожусь в высокой каменной башне на берегу моря, – кричала она со ступенек в небо.

– Кажется это голос Полонеи, – сказал Зеленя и побежал к кельям, втаптывая траву червлеными сафьяновыми сапогами.

– Нельзя туда, боярин! – закричал монах и понёсся вслед чёрным облаком.

Но Зеленя его не слушал.

Ветром раздувало взлохмаченные светлые волосы девушки. Она была в красном сарафане. На ногах лазоревые башмаки, расшитые золотом и унизанные жемчугом.

Зеленя приблизился к ней, упал на колени. Смотрел в красивое замутненное печалью лицо.

Но девушка его не замечала. Устремляя взгляд вдаль, молила непрерывно о помощи.

– О чём она говорит? Я не понимаю ни слова! Так её не постригли в монахини?

– Я тебе говорил, боярин, что она блаженная.

– Я её заберу с собой.

– Нельзя, боярин. Она ничего не ест. Ослабла. Надо тайно найти ворожею, чтобы игуменья не знала. Вот тогда и увози.

– Но как её оставить в таком состоянии!

– Спасётся, если уверует в Исуса Христа. Давно не подходит к иконам. Может, в неё вселился бес?

– Наверное, над ней надругались татары. Боится греха.

– Я не видел, чтобы она крестилась. Выглядит как еретичка либо колдунья. Держись от неё подальше, боярин.

– Если бы я знал, чья она дочь.

– А зачем же ты её привёз сюда?

– Услышал стон в повозке. Ехали мы в Тулу с отрядом, сопровождая торговцев. Приказал открыть покрывало татарину. Под ним Полонея лежала.

– Авось, у неё другое имя? Она сейчас на своё имя не откликается.

– Нет, она была во здравии. Говорила, что её выкрали. Били сильно, издевались. Не могла только вспомнить, где живут её родители.

– По правде говоря, боярин, зря ты связался с Анастасией. Не будет тебе добра.

– А как мне быть? Если я не убью Ивана Васильевича, она изведет Полонею муками.

– Думай, боярин. Ради спасения одной души ты готов стать предателем и казнить другую. Князь Иван для нас посланец бога, он собирает русские земли, чтобы не отдать Литве Новгород. А ты коварным убийством поможешь недругам и Золотой Орде.

– Помоги мне Пепелюга.

– Хорошо, зайти, друже, в недостроенную келью. Жди меня.

Зеленя, нагнул голову, вошёл в проём невысокой двери, сел на лавку. Задумался. Слегка задремал. Мгновенно проснулся от резкого колющего удара. Открыл глаза. Сабля упиралась ему в живот. Перед ним стояли стражники, игуменья и Пепелюга.

– Не выдержал моего испытания, – произнесла хмуро Анастасия, – оказался не твёрд в мыслях. Не оправдал доверия. О твоих сомнениях мне поведал монах. Готов ли ты принять смерть?

Зеленя глянул на Пепелюгу. Монах смотрел мимо стеклянными отчуждёнными глазами, лениво почёсывал бороду.

– Выведите за ворота и повесьте как собаку, – приказала игуменья.

Боярина со связанными руками два стражника, злорадствуя, привязали к дереву.

– Глупец, дождался мучительной смерти! – сейчас твоё тело разорвём на части двумя берёзами!

В овраге бил родник. Один из чёрных стражников наклонился, чтобы утолить жажду. В спину ему ударила стрела, пригвоздила к земле. Вторая стрела пронзила шею второму.

Микула развязал боярина.

– Кто ты? – спросил Зеленя, пожав руку своему избавителю.

– Слуга воеводы.

– Почему ты спас меня от смерти?

– Хотел узнать, что привело тебя в этот скит?

– Я заблудился.

– Говоришь неправду. Я всё видел в щель ограды. Кто та девушка, с которой ты разговаривал?

– Полонея.

– Как она здесь оказалась?

– Разве я должен это говорить?

– Да. От этого зависит твоя жизнь.

– Ты что меня убьёшь?

– Говори. Не испытывай моё терпение.

– В этот скит я привёз девушку, чтобы она поправилась. Отбил её от похитителей.

– Хорошо. Теперь скажи, за что хотели тебя повесить?

– Этого я сказать не могу. За простосердечное откровение уже раз чуть не лишился жизни. В этом ты свидетель.

– Да я видел. Как ты вошёл в келью. Как тебя оттуда вывели. И при чём здесь Полонея?

– Ради её спасения меня толкали на подлое дело. А теперь я не знаю, как ей помочь. Ей грозит смерть.

Микула сжал кулаки. Впервые он приветливо взглянул на боярина.

– Полонея, дочь воеводы. Через тын нам не перелезть. Да вскоре в монастыре кинутся искать стражников. Надо что-то придумать.

Снаружи постучали в ворота.

– Это ты, Красун! – спросили изнутри.

– Открывай, бездельник, а то твоя никчемная душа тоже улетит к берёзам!

Скрипнули ворота. Ударом ножа Микула опрокинул монаха. Тело Пепелюги обмякло. Спрятав труп в траве, Зеленя и Микула, направились к часовне.

Издалека увидели скорбную фигуру в чёрном одеянии. Микула удержал за руку Зеленю.

– Пусть спокойно помолится.

Анастасия усердно била земные поклоны.

– Матерь Божья, прижми меня к своему сердцу, покрой, очисти, и не отпускай вовек. Запрети лукавому всякую власть над сердцем, духом, сознанием, душой, разумом, плотью и жизнью моей. Отсеки корень греха и введи в Небесный город Иерусалим. Аминь.

Поднявшись, монахиня, увидела своих убийц. Лицо её не дрогнуло.

– Я знала, Зеленя, что ты спасёшься.

– Ты желала моей смерти. Притворялась всю жизнь доброй! А я так тянулся к тебе.

Игуменья протянула к нему руки

– Ведь я твоя мать. Как же я могу лишить жизни своё дитяти?

Услышав эти слова, боярин побледнел:

– Врёшь! Моя мать умерла давно.

– Нет, ты моя кровинка. Посмотри на крестик, он у тебя такой же, как у меня. Твой отец заказал три таких крестика: себе, мне и первенцу, который родится.

– Отца нет в живых. А крестик моей матери ты украла!

– Сынок! Я твоя мать!

– Я тебе не верю. В детстве я любил тебя. Разве может мать желать, чтобы её сын стал князеубийцей!

– Выслушай меня, Зеленя.

– Пепелюга и ты притворщики.

Игуменья упала на колени, зарыдала. Накидка слетела с головы, обнажив седые волосы. Пытаясь дотянуться до сапог боярина, монахиня, рвала судорожно пальцами траву.

– Убей меня. Но сначала выслушай. Пепелюга казнил твоего отца Зареслава, моего мужа, по приказу твоего дяди Всеволода.

– Лжёшь!

– Твой дядя перед смертью написал духовное завещание и передал мне.

– Где эта бумага?

– За чудотворной иконой Божьей Матери.

– Я хочу на неё взглянуть.

– Возьми, сынок, сам. У меня нет сил, подняться с земли.

Зеленя развернул свиток.

“Я, Всеволод, перед смертью, прошу Бога облегчить мои мучения. Тягчайший грех не даёт мне упокоиться в родной земле. Я повинен в кончине моего брата Зареслава. Зареслава убил по моему наущению Пепелюга. Пусть простит меня племянник Зеленя. До конца своей жизни усердствовал, чтобы загладить вину, любил его.

Написано 10 генваря 1471 года”.

Зеленя молчал несколько минут, затем разорвал письмо, сказал:

– Шишига³. За что дядя ненавидел моего отца?

– Из-за меня. Из-за ревности. Всеволод любил меня тайно. Решил убить моего мужа, чтобы я вышла за него замуж.

Я отказалась. Всеволод стал домогаться. Я ушла в монастырь. Как мне было тяжело.

В наказанье мне запретили десять лет тебя видеть. А тебе сказали, что твоя мать умерла. Лишь потом сердце Всеволода смягчилось. Мне разрешили видеться с тобой.

Но из монастыря мне нельзя было выезжать. Приставили охрану. Проверяли почту. Я находилась словно в темнице.

Если Всеволод погубил брата ради чувств, то по сравнению с ним Пепелюга – настоящий дьявол, из-за корысти связался с Казимиром, угрожал убить тебя, если я не уговорю, совершить покушение на московского князя Ивана.

Что мне делать, сын? Я всю жизнь оплакиваю твоего отца, не хватит слёз оплакивать тебя.

Видела перед твоим приездом сон. Икону, плывущую в реке. По воде расходились красные круги. Колояр подтвердил мою тревогу.

Я подумала, значит, проведение мне посылает Всевышний! Колояра отправила обратно за другой иконой.

Игуменья поднялась. Подошла к часовне. Достала из киота материю.

– Вот посмотри, Зеленя, я вышивала орнаментом полотенце, когда был жив твой отец.

Боярин развернул. Цветными шелковыми нитями были вышиты три портрета: Всеволода, младенца и удивительно красивой женщины.

– Это я, сынок.

Зеленя перевёл взгляд на монахиню. Сходство поразительное. Никогда боярин не видел лица игуменьи. Черты лица, несмотря на пожилые годы, оставались красивыми.

– Матушка, прости меня! – зарыдал Зеленя, – я чувствовал сердцем твою нежность. И присно с радостью искал с тобой встречи. Не понимал только за что, ты хотела меня сделать убийцей? Невыносимо переживал.

– Бог покарал виновника наших несчастий. Болтливость злодея помогла нам.

Пепелюга, смеясь, говорил в московских харчевнях о Полонеи, как о дурочке в монастыре. Об этом узнал к счастью Микула.

Разве я могла, сыночек, отдать тебя в руки палачей?! Я бы их всех отравила, если бы они покушались на твою жизнь. Взяла бы грех на душу. Спаси меня, Бог!

Хорошо, что я встретилась тайно с Микулой. Договорились с ним, что он тебе пособит. Монахи, псы Пепелюги, повели тебя на казнь в слепом мщении, зная, что ты безоружный.

Спешите, сын и Микула, я всё знаю, вам предстоит долгая дорога, чтобы успокоить сердце астраханского воеводы. Полонея здорова. Это я научила её изображать помешанную, чтобы монахи не причинили ей зла.

– Идите, – игуменья улыбнулась, – теперь у меня появились новые силы служить Господу. Не забывай, сынок, что у тебя есть мать Верея, так меня звали в мирской жизни.

Святая книга

Морозный воздух колыхнулся от звона колоколов. Построенная на взгорье холодная деревянная шатровая церковь по благословенной грамоте, полученной из Вологды, услаждала крестьян своим видом.

– Радуйся, Благодатная! Господь с Тобою; благословенна Ты между женами… Ты обрела благодать у Бога…

С возведением храма Пресвятой Богородицы рядом с деревней жизнь прихожан оживилась. Да не всё было в ладу сердечном от тревожного времени.

Протопоп Бреслав с гневом говорил:

– Разве можно подымать Русское вселенное царство на кострах, сжигая христиан по их отчаянью, и добровольно предавать мучениям и страданиям за старую веру! Позабыли по ожесточению и упрямству обряды древности! В рукописных книгах славян и греков нет оплошек. А то, что греки затеряли веру, сам Никон, имя которого не упоминаем ныне в церкви, не отрицал.

Из-за турецкого рабства твердыни и добрых нравов у греков не стало. Их книги печатают иезуиты, папство и лютеранство и потешается над их простодушием. А наши служебники сведены с древнегреческого до взятия Царьграда, в них истая вера!

– Отец, я преклоняюсь пред вашей бестрепетностью! – кивал Есеня, молодой певчий дьяк.

– Сын мой, тебе вверяется тяжкое испытание. Сыскать старопечатные книги: служебник, устав, псалтырь, евангелие, – голос Бреслава зычно гремел в трапезной.

Неистово плясало пламя свечей. По всему периметру трапезной стояли, врубленные в стены, лавки-воронцы.

– Пройдём, Есеня, в святилище.

Под куполом церкви в подвесных “Небесах” расписан художниками лик Христа-Вседержителя. Горели в три яруса огни свечей в паникадило, призрачный дым заволакивал стены.

Поклонившись иконе на аналое, и устремив свой взгляд на иконостас, на главную икону Пресвятой Богородицы, вдвоём долго молились.

Протопоп Бреслав, растроганный со слезами на глазах, сказал:

– Грозит нам отпадение от веры, сын мой. Не признаю новые Никоновские книги. В них много изъяна, а русского духа нет. Недаром смута от них идёт. Бесовские в них мысли упрятаны на поругание наших привычек.

Силятся из них слова дьявольским наваждением выскользнуть, да персты наши обгрызть, чтоб не крестились мы, как отцы, деды и прадеды. Смотри, опасливо допытывайся о правдивых книгах, а не то скинешь зазря голову.

– Попытаюсь, батюшка.

– В подмогу тебе вручаю пономаря Велигу. У него хватка дюжая. Запальчив порой. Ты его смиряй. Оградит от наскока обидчиков, либо такую кашу заварит, что не извернуться от жарыни страстей. Но другого заступника у меня нет. Путь ваш по лесам к Белому морю.

– Батюшка, кто же будет звонить в колокол?

– Я сам, и с гулом колокола громче пропою молитву, чтобы она помогла вам справиться с препонами в стези. Пусть мой звон услышит вечевой Новгородский колокол, повисевший в уныние в воротах Кремля да вернувшийся в Поморье на радость зверобоям и рыбакам. Поклонитесь святому угоднику Николаю!

На следующее утро в сторону Николо-Корельского монастыря пегая лошадка повезла сани по льду замёршей реки Онеги.

Закутавшись в чёрные тулупы, гордыми воронами восседали путники. Свистел ветер, заметая снегом дорогу. До монастыря две недели добираться.

К концу третьего дня как стало темнеть, пономарь, отряхивая от снега бороду, с удовольствием крякнул:

– Чую, весной пахнет! Лёд в проталинах и пороша мокрая.

– Может статься, до обиталища доедим?

– Нет, скоро ночь. Заночуем, как и в минувшие ночи, в лесу, там меньше дует! – сказал Велига, ростом причётник был в сажень.

Оглядываясь по сторонам, путники поднялись по отлогому берегу. Укатанная полозьями саней хорошо просматривалась колея.

В ельнике выпрягли лошадь, привязали её к оглобле, дали сена и овса. Легли в сани, прижавшись друг к другу.

– Велига, сколь тебе лет?

– А что?

– Отчего не женишься? Скоро будешь старцем.

– Сердцем я один раз влюбчив. Вот и не найду подходящую суженую.

– А у тебя была уже зазнобушка?

– Да, но мурмане её сокрушили. Пристали к ней у проруби. Попросили злыдни для забавы воды испить. Я поспешил на помощь. В побоище вместо меня, её лицо пометили шпагой. Бес попутал. Лучше бы я не влезал в драку. Затмился от горя, колотил всех повинных и невинных, кто оказывался под жгучую руку.

Благо стрельцы окрутили, окунули с головой в прорубь, дабы очухался от беды. Потом ретиво, смеясь, как мокрого гуся с сосульками на бороде вытащили.

Моя Голуба сказывали, ушла в монастырь. А потом куда-то исчезла. Дом её родных сгорел в одночасье. Ни матери, ни её брата Афанасия не нашли. Пятнадцать лет с той поры минуло.

Поклонился я родной сторонке и пошёл с котомкой по деревням скитаться. Вот так оказался в Погосте. Второй год служу Бреславу.

Дикий крик пронёсся по округе, гулкое эхо по реке повторило его многократно.

– У-у-у! И-и-и!

– Что это? – с испугом спросил Есеня.

– Кикимора надрывается из болота.

– А ты её видел?

– Да эдакая зелёная лохматая. Встал раз, чаял, на кочку в мороке, а она со сна зашипела и из-под ног испарилась, я от внезапности в трясину повалился.

– А почему она живёт на болоте, а не в деревне?

– Наскучили, верно, люди. Хозяйка, поди, ленивая оказалась.

Снова истошный крик пронёсся по лесу.

– Вот помешанная! Аки нашу кобылку не испортила, пойду, прогоню подальше, – вылез Велига из саней, захватил с собой топор.

В лесу увидел, мерцает огонь.

“Ведьмы что ли там сидят? “ – поёжился от страха пономарь, а ноги на костёр привели.

– У-у-у! И-и-и!

Сидит мужичок, накинув шубу на плечи, у костра, руки греет и временами орёт.

Долго его Велига рассматривал. Домовой, не домовой? Вроде крестится рукой.

– У-у-у! И-и-и!

– Ну и что ты вопишь? – спросил с интересом незнакомца.

– А что нельзя? – оглянулся чудак, приметив молодца.

– Спать не даёшь.

– А откуда я знал, что кто-то в лесу есть. Мне страшно-то одному. Вот и кричу.

– Кричи на здоровье. Только за версту отойти отсель, пока тебе башку не проломил!

Покряхтел скоморох, встал и завертелся на дороге колесом, вставая то на руки, то на ноги, играя в домре.

– Ну и потешник! Ей, осади-ка свой пыл, на тебе алтын.

Остановился скоморох, снял колпак, поклонился, взял медную монету.

– Гонят нас по всему царству. Скоро не будет весельчаков на земле Русской. Музыки не услышите. Домры отбирают и жгут как орудие сатаны!

– Окаянные! Слышал я, что мор с Москвы кликнули на простой народ, чтобы не столковались, да не били господ, как при Степане Разине.

Простившись, обнялись, поцеловались.

Вернулся Велига, юркнул в сани, а уснуть долго не мог.

К утру разнесло тучи. Алое солнышко блеснуло над лесом. Бодрая лошадка, отдохнув за ночь, резво бежала. К полудню въехали под звон колоколов в поселение.

Велига и Есеня, привязав лошадь к столбу, глянув на других коней, направились в постоялый двор. Отворив скрипящую кованую дверь в избу, путники невольно замерли на пороге.

За длинным столом сидели подвыпившие стремянные городовые стрельцы. Все как на подбор богатыри, кривая сажень в плечах. На кафтанах нашивки, плетённые из цветной шерстяной нити.

– Кто такие? – поднялся один из стрельцов, видимо старший, подошёл к ним, – поручные записи у вас есть?

– Нет. Мы по духовным тяжбам, – ответил Велига, переминаясь с ноги на ногу.

– Куда путь держите?

– В монастырь.

– А ведаете ли, что я обязан вам учинить наказание, бить батогами и кнутом.

– Почто?

– За своенравную отлучку от селения без поручных записей и записки в Стрелецком приказе. Мочь, вы разбойники?

– Вот те, крест! Не шатуны! – Велига подошёл к красному углу, глянул на иконы с покорностью, перекрестил себя двумя перстами, – спаси и сохрани от погибели, – повернулся к стрельцу. – А что эдакое поручные записи?

– А это ручательство, что вы не пришлые гулящие люди.

– Да нет же! Я звонарь, а Есеня – дьяк. Ни пропойцы, ни воры.

– Зачем топаете в монастырь?

– Для храма церковную одежду, утварь, книги жаждем заслужить. Бог смиловался, возвели новую церковь.

– На какой достаток?

– Миряне справили.

– А утварь тоже стяжать замыслили? Мошна при вас?

– Нет. Мы безденежные. Уповаем на подаяние монахов. Либо летом на монастырских землях отверстаем.

– Скорее второе. Монахи скупые ровно пчёлы. Для Господа роскошь скапливают, а её разбойники проматывают. – Стрелец усмехнулся, скосил глаза на дружков, хлебающих квасные щи, деловито откашлялся, сказал миролюбиво:

– Ну раз вы не тати. Присаживайтесь, подзакусите, да выпейте с нами. Во второй раз без поручных записей, коли попадётесь, выпарю!

За столом сидящие стрельцы рассмеялись.

Велига поклонился:

– Благодарствую за приглашение! Мне, капрал, куда садиться? То ли поближе к тебе, то ли с краю?

– Какой я тебе капрал! – возмутился стрелец.

– А как же, по Указу Федора Алексеевича ты не десятник, а капрал!

– Я тебе покажу капрала, увечишь языком и глазом, шельмец! А ну-ка, братцы, задайте ему нагоняй плетьми, чтобы не равнял нас с иноземцами.

Стрельцы кинулись на Велигу, пытаясь его завалить на скамью. Но звонарь не дался, раскидал по углам, а одного кинул к окну, порвав его головой бычий пузырь, чем было затянуто окно от холода.

– Стойте, братцы! – крикнул весело десятник, – зело хочу с ним побалакать.

Стрелец подошёл вплотную к пономарю.

– Как тебя по реклу⁴, смутьян?

– Велига. А тебя?

– Никита Салков. Слыхал про такого?

– Отродясь не приходилось.

– А всуе. Мой дед был шибко прославленным для воевод. А ты удалец, иди-ка к нам служить. Не обидим.

– Так вы поборами занимаетесь.

– А как же нам проживать? Где взять денежного и хлебного жалованья без подати?

– Нет, душа не желает к вам идти.

– Вольному – воля. Принуждать не стану. Пращевай! Да смотри, опасливо двумя перстами крестись, а то клещами сломают тебе рёбра слуги патриарха Иоакима.

Стрельцы встали из-за стола. Вышли. Оседлали лошадей. Взметнулась снежная пыль под копытами добрых коней.

Пономарь и дьяк отдохнули денёк на постоялом дворе. Купив у хозяина корм для лошади, отправились в путь.

Ехали по чистому полю, блистающему синими снегами. Солнце уже клонилось к западу. Местами встречались овражки. Впереди на косогоре виднелся лес.

– Велига, глянь-ка, что-то катиться сзади?

– Где? Не вижу.

– Правее смотри!

– Волки! – крикнул испуганно звонарь, – чёртова мара⁵, съедят! Видно всю падаль в округе пожрали. Наше спасение лес! Эй, родимая, скорее! – Велига безжалостно хлестал лошадку.

Стая неумолимо и молча догоняла.

Бедная кобыла почуяла близость зверей, вставала на дыбы, рвалась из оглоблей. Если бы не сани, лёгкой рысью ушла бы от погони. А тут ещё придачу два седока. Проваливаясь по глубокому снегу, упала, подмяв под себя передние ноги. Жалобно заржала.

Велига соскочил с саней.

– Хребет себе сломает! – кинулся к лошади, пытаясь её поднять.

Со стороны леса прозвучали выстрелы. Несколько ближних волков повались на снег.

С гиком из леса выскочили конники, стреляя в разбегающихся хищников.

Ошарашенные Велига и Есеня, разинув рты, глядели на своих нежданных спасителей. Лесные разбойники на конях встали в круг перед ними, загоготали басом.

– Вы живы или уже усохли? – подъехал к ним детина с рыжей бородой, – тыкая в грудь каждого рогатиной.

– Ладно, не балуй, а то слетишь с лошади! – огрызнулся пономарь.

– Гляди-ка, Гордей! Зубы кажет, видно, не покойник.

– Тащи их, Кремень, к атаману.

Сопровождая сани, “ушкуйники” – отчаянные молодцы ехали рядом, пели песню:

Под славным великим Новым-городом,

По славному озеру по Ильменю

Плавает – поплавает сер селезень,

Как бы ярой гоголь поныривает,—

А плавает – поплавает червлен корабль

Как бы молода Василья Буславьевича,

А и молода Василья со его дружиною хороброю,

Тридцать удалых молодцов:

Костя Никитин корму держит,

Маленький Потаня на носу стоит,

А Василий-ет по кораблю похаживает,

Таковы слова поговаривает:

«Свет моя дружина хоробрая,

Тридцать удалых добрых молодцов!

Ставьте корабль поперек Ильменя,

Приставайте, молодцы, ко Новугороду».

Высокие сосны теснились к скалам. На горной речке среди порогов застыл водопад. Сверкал лёд самоцветами от солнца. Казалось, дивный хрустальный дворец возник перед пропастью.

Дорога повернула вдоль берега реки и упёрлась в стену из заострённых бревен, врытых в землю.

Проехали через ворота во двор крепости. С трёх сторон возвышались неприступные скалы. Над вершинами кружились орлы.

Несколько изб и сторожевая башня примкнули друг к другу. Лишь часовня одиноко стояла от построек.

Из избы с резными деревянными решетками на окнах вышел Никита Салков. На плечи накинута кунья шуба. Красная рубаха надета навыпуск, на груди вышитая золотом и шелками. На ногах порты из сукна, сапоги из зелёного сафьяна. На голове горлатная шапка. Ни разбойник, а знатный боярин.

– Важных птиц доставили! – со смехом поприветствовал Никита товарищей.

Спустился с крыльца, подошёл, расправляя намасленные усы словно кот

– Ну, как, Велига! Я тебя предварял, что без поручных записей, коли попадёшься поперек либо вдоль – выпарю! Сам скинешь портки либо подоспеть на выручку?

– Ты, видимо, окаянный бес, раз обличье меняешь. Не пойму я, кто ты стрелец или разбойник? Если стрелец, к чему эта карусель с одеждой, коли буян, зачем тебе как волку редька поручные записи?

– Праведен твой гнев, мне записи не к чему. А вот тебе понадобятся. До монастыря, ей-ей, далёко ехать. Стоит ли? Не ровен час, на настоящих стрельцов нарвётесь либо на волков. Аще волкам ваши записи ни к чему. Съедят и так с потрохами, имя не спросят. Зачем же рисковать?

– У нас вестимое деяние для братии.

– Какой разговор! Дело не сокол, не улетит!

– Так ты атаман?

– Нет, я не атаман. Покличь, Кремень, атамана, – обратился Салков к рыжебородому верзиле, стоящему сзади.

Кремень вынул рожок из-за пазухи, призывно протрубил.

Два молодца встали на крыльце возле двери. Мушкеты направили на Велигу и Есеню.

Вышла на зов разбойников женщина в чёрном одеянии. На голове высокая соболья шапка, покрытая убрусом.

Глянул на неё Велига и обмёр. Глаза женщины были не живыми, блеклыми. От этого её лицо казалось надменным.

– Ради чего потревожили мой покой? – обратилась атаманка.

– Смилуйся, госпожа Анисия, – поклонился Салков, – задержали двоих на дороге. Что прикажешь с ними делать?

– Кто такие? Зачем привели сюда?

– Мы от волков спасли крестьян. Ехали, говорят, в монастырь.

– Накормите. И освободите их. – Голос коноводки смягчился.

Что-то знакомое почудилось Велиге в облике женщины. Как молнией пробило его рассудок.

“Это же его невеста!”

– Голуба! – крикнул пономарь, – это я Велига!

Ни одна жилка не дрогнула на лице наставницы.

Пономарь рванулся к крыльцу, но его схватили сзади, не давая приблизиться.

– Голуба! Почему ты меня не узнаёшь? Что с тобой сделали? – пытаясь вырваться, пономарь рассвирепел. Отшвыривал от себя наседавших.

– Не подпускайте его к Анисии! – приказал Салков, – кто знает, что на уме у этого детинушки! Поди, он ворог подкупленный?

– Бей в микитки! Да руби ему голову! Он всех наших начисто покалечит! – воскликнул рыжебородый, теряя терпение от кулачного боя. Поглаживал ушибленные пальцы.

Раздался неожиданный свист. Дьяк защёлкал соловьем. Все обернулись на Есеню.

– Ты чего? – спросил его Салков, – до весны чай далеко.

– Могу и коршуном гаркнуть! Не поздоровится. Не замайте⁶ Велигу. С меня спрос. Я за главного конюха.

– Ты полководец, а он дитя? Ты что мелишь?

– Не заводите Велигу, иначе лбы свои посшибаете зря.

– Ничего сомнем ему бока, не Бог весть немного поумнеет.

– Постойте! – повелела атаманка, – я слышала, он не со зла схватился с вами. Отпустите его. Пусть ко мне подойдёт.

– Приблизься к Анисии, да смотри, коли злое замышляешь, пеняй на себя! – Салков толкнул в спину Велигу.

Пономарь с дрожью в ногах поднялся по высокому крыльцу. Опустился на колени перед женщиной.

– Я Велига! Разве ты забыла меня?

– Не помню. Мои глаза ничего не видят. Но твой голос мне незнаком, – ответила Анисия, она протянула руку и ладонью провела по его лицу.

Велига целовал её пальцы. Слёзы блеснули в его глазах.

– Как же так! Столько годков тебя не видел! А встретил и напрасно сердце растревожил! Не мог я ошибиться.

Анисия, поправила седую прядь волос, у неё на виске приоткрылся рубец от старой раны.

– Тебе, молодец, видно горькая участь выпала в жизни. Да и меня планида не баловала. Моего мужа Дмитрия двенадцать лет назад порубили на плахе за защиту Соловецких чудотворцев. Он по наказу Степана Разина с отрядом казаков пришёл на помощь инокам. Не удалось им отогнать от святой обители стрельцов. Полегли за старую веру. С тех пор померкли мои глаза.

– А откуда у тебя шрам на виске? – поинтересовался пономарь.

– Не помню. Видно с детства.

– А откуда ты родом?

– Забыла. Как преставился муж, всё прошлое выпало из памяти. Афанасий мой брат может тебе расскажет.

– У тебя брат Афанасий! – воскликнул Велига.

– Да.

– Где же он?

– Я Афанасий, – ответил рыжебородый.

– Так ты её брат?!

– А ты надеялся, я даром тебя колотил! За сестру я любому шею сверну.

Пономарь обнял своего обидчика. Расцеловал его на радостях.

– Дай-ка я на тебя взгляну. Вот вымахал! Ну, ты хоть помнишь меня, как я тебя, лопуха, на мельнице из муки вытаскивал?

– Нет, не помню.

– А помнишь, как лупил за то, что на колокольню лазил?

– Это помню. Зело крапива жгучая была.

– Да я тебя вроде крапивой не стегал?

– Я спасался в крапиве от твоей взбучки.

Мужики захохотали. Засмеялся и Велига.

– Слава Богу, хоть ты меня признал! Почему же твоя сестра изменила своё имя?

– Искали её стрельцы. Хотели казнить. Рассудок её помутился от горя. Твердила, что она теперь Анисий. Храбро билась наравне с мужчинами, пока не ослепла от страданий.

Спрятались от расправы среди лесных братьев. В память о её муже стала нашим ангелом хранительницей.

– Может, брат и правду тебе рассказал. Я в муках приняла имя мужа. Мою память не вернёшь, – грустно произнесла Анисия, – куда путь-то держите?

– За правдивыми книгами. Хотим вести службу по старым обрядам.

– Ради этого погибли иноки в Соловках. Есть у меня такая книга. Принеси, Афанасий.

Вынес Кремень драгоценную книгу, на пергаменте писанную в деревянной обложке с серебром резным и кожаном переплете. Отдал сестре.

Анисия с любовью провела ладонью по старинной книге.

Века пронеслись мимо рукописи, пожары татарского ига и междоусобные распри Киевской Руси не затронули страницы. Поморы сохранили библейские тексты.

– Ради истины слова Божьего дарю её вам. Пусть озарятся сердца прихожан. Берегите Евангелие. Эту книгу Степан Разин держал в руках, когда за своего отца молился в монастыре.

Окрыленные верой, тронулись Велига и Есеня в обратный путь.

– Вернусь я к вам, – обещал он Анисии, Салкову и Афанасию, – доставлю только протопопу книгу…

Через три года в церкви затворились жители деревни. Сожгли себя заживо, приняли мученическую гибель в огне, но не подчинились царевне Софье, которая в 1685 году, объявила следующее:

“Если кто из старообрядцев перекрещивал крещеных в новой церкви и, если он даже и раскается, исповедуется в том попу и искренне пожелает причаститься, то его, исповедав и причастив, всё-таки казнить смертью без всякого милосердия".

Дым гарей пронёсся по земле Русской. Сотнями и тысячами верующие, протестуя, сжигали себя. Но книги передавали в надёжные руки. Священные ветхие рукописи, пробитые молниями, дошли до нас.

Русский душевный раскол растянулся на столетия. Никон, а вслед за ним другие патриархи, наложили проклятья и анафему на старые книги, по которым славяне молились семьсот лет.

Чёрный камень

Весенняя вода выплеснулась на снег, выкрасив его в желтоватый цвет. Чернел издалека невысокий обрывистый берег реки. Голые ветки непроходимых зарослей – караганы, цеплялись колючками за ватный халат, царапали лицо Нарану, сотнику ертаула⁷. Напрасно он прикрывался плетёным щитом – калганом, продираясь вперёд с длинной саблей.

– Пусть, как собака, сдохну, а найду счастливого духа! Он мне укажет путь. Проклятые куланы⁸ его спугнули!

Оглянувшись назад, он не увидел кожаной лодки, но услышал всплеск воды от весла.

– Эй, Буриш! Хватит уткой плавать! Поставь на караул надежных нукеров. Зарежь барана до восхода солнца! Не забудь сварить курдюк с печенью. Я вернусь утром.

– Хорошо, – донёсся со стороны реки грубый голос.

“Шайтан из глотки, что ли урчит – совсем не похож на голос лучника”, – подумал Наран, дотронулся рукой до ожерелья из сердолика, любимого камня Пророка, чтобы отвести дурной взгляд, смотрящий на него прямо с чужого растаявшего от солнца неба.

Он вспомнил прекрасную жену Дамиру, пахнущую терпкими степными травами и цветами. Её украшения из раковин каури, пронизи, коралла, монет; браслеты и кольца позванивали в легком танце. Она бежала к нему навстречу…

Далеко остались родные места.

Тайбуга, по секрету, послал их отряд разведывать лесную землю, чтобы построить ханскую ставку и покорить местные племена.

Побывав в гостях у вогулов, услышав о древнем капище, захотелось Нарану взглянуть на Золотого идола, который испускает неистовые вопли, пугая людей и зверей.

Хмельным напитком, приготовленным из кобыльего молока и свежей крови забитой лошади, подпоил доверчивых охотников, разузнал, где находится остров на болоте, кинулся, не мешкая, помышляя завладеть изваянием, ради Аллаха, избавить неверных от шаманов.

Сгоряча не взял никого из воинов, пожалел боготворимого коня. Не жажда богатств ослепила ему разум, а миссия очищения язычников.

Мёртвые берёзы – призраки водили кругами по хрустящему леденистому мху. Толкали в талую зыбь.

Нащупал Наран еле заметную тропу. Прошёл по ней всего ничего. Навстречу вылетела стрела, пущенная из самострела. Хорошо, что с детства приучился увёртываться от стрел. Не рискнул дальше идти по тропе.

Ни на шаг не подкрался к цели. Два дня кидался от болота к болоту, прогибался шатким ковром под ним мох, мешали идти рубиновые кочки, усеянные прошлогодней клюквой, тлеющей искрами на фоне снега.

Никаких примет: кругом рыжий мох и чахлые деревца в туманной дымке. Холодной ночью мерцали звёзды.

Нельзя было лечь, не найдёшь сухой земли. Промокли ноги и одежда от злой воды. А заветного острова и в помине нет.

На третье утро, когда он уже падал от изнеможения, внезапно в отдалении блеснула речка. Отодвинулись болота. Безвестная протока заградила путь.

На возвышенной гряде, не заливаемой водой гриве, росли вперемешку берёзы, мрачные кедры и лиственницы.

На рыхлом снегу покоилось обтёсанное бревно. Присел на него Наран, решил перевести дух. Слетелись, закричали над ним птицы. Дрогнуло, перекатами прокатилось эхо.

С грохотом упал перед ним чёрный камень. И жуткий рёв ветра пронёсся по воздуху. Кто-то неведомый желал ему напасти смерти. Без сомнения – лютый демон! Камни кидает. А гор-то рядом нет!

Струхнул Наран.

“Вай, беда! Как теперь выбираться из тайги?”

Полетит его голова с плеч, если он вовремя не исполнит наказ Тайбуги. Сабля палача не станет его спрашивать, что он заплутался оттого, что хотел стать проповедником «пегой орды», славя у инородцев заповеди Мухаммеда. Даже то, что лишь он один из тысячи воинов знает язык вогулов, не сбережет ему жизнь.

Глянул наверх, а среди ветвей в лучах розового солнца, между рядом растущих девяти елей и одной лиственницы причудилась ему старая избушка на столбах из широких колотых плах. Конёк крыши венчала затейливая голова глухаря. На стволах елей вырезаны злые личины с прямыми носами – менквы⁹.

Утешился Наран. Легче на душе стало. С голоду не пропадёт. Будет терпеть. Ожидать хозяина. Воды в реке весной много. Приплывёт кто-нибудь к сумьяху¹⁰ или на олене приедет.

Вот только амбарчик высоко от земли. Снизу ветки обрублены. Медведь и человек не заберётся.

А вдруг эти ели корнями опираются под землей на гору Сумер¹¹? Не оттуда ли бросили в него камень?

Отошёл Наран подальше от тёмного места. Вдруг он чем-то прогневал духов? Из сухих сучьев возле реки на старом кострище разжёг огонь.

Запел песню о милом раздолье, о том, как он первый раз пустил стрелу из лука в коршуна.

Мальчишкой, не боясь змей, ловил их, прижимая голову палкой с развилкой на конце. Змеи крутились, били по его босым ногам хвостами.

Однако в этой холодной земле нет змей. Голод расслабил его волю.

Задремал, согревшись у огня, воин орды. Сколько мертвецки проспал – не помнит.

Приснился ему сон: Дамира протянула к нему руки.

“Повелитель моего сердца, – шептала она, – дай взгляну на тебя. Без тебя я умру. Вернись, вернись, вернись…”

Вдруг чёрная тень мелькнула по небу, заслонила Дамиру, и он ясно услышал голос великого Чингисхана:

“Никто да не уходит из своей тысячи, сотни или десятка. Иначе да будет казнен он сам, и начальник той части, который его принял…"

Плачущий голос звал Нарана, вздрогнув, тот очнулся в холодном поту.

Перед ним стояла красивая незнакомка в малице, украшенной меховой мозаикой и бисером.

Не стыдясь мужчину, она откинула капюшон с оленьими ушами, натянула лук и прицелилась в него стрелой с наконечником в виде ножа.

На древке было три пера из крыльев и хвоста сокола, чтобы быстрее молнии пронзить жертву.

Наран дернулся, тотчас ощутил, что связаны руки за спиной, стремительно подкатился к ней под ноги.

Уткнулся лицом в мягкие сапожки и меховой подол одежды. С головы слетел шлем с кожаной бармицей, обнажился бритый затылок.

– Женщина! Не убивай! Ты меня опозоришь! Поймала, как слепого сайгачонка! Моя душа будет сильно мучиться. Лучше я сам себя убью, или позволь мне сразиться с мужчинами.

Вогулка оттолкнула его, отошла на шаг, не спуская пальцев с тетивы.

– Не касайся меня! Кто ты? Почему очутился у святилища?

Пленник сел на корточки.

– Вай! Прости, женщина! Я заплутался.

– Здесь наша земля. Раз ты вступил на неё с оружием, пощады не жди! Твой длинный нож я утопила в реке. Вскоре подойдут наши воины, тебя будут судить и предадут смерти.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Допрежь – раньше.

Вернуться

2

Зааминить – убить.

Вернуться

3

Шишига – злобная нечисть у славян. Живет в лесу, нападает на случайно забредших людей, чтобы потом обглодать их косточки.

Вернуться

4

По реклу – по прозвищу.

Вернуться

5

Мара – погибель, напасть.

Вернуться

6

Не замай – не тронь.

Вернуться

7

Ертаул – разведочный отряд.

Вернуться

8

Кулан – дикий осёл.

Вернуться

9

Менквы – предки людей.

Вернуться

10

Сумьях – лабаз.

Вернуться

11

Сумер – в древних монгольских мифах мировая гора, находится на севере под Полярной звездой.

Вернуться