Юлия Михалева
Призрачная деревня

© Михалева Ю.С., текст, 2024

© Оформление ООО «Издательство АСТ», 2024

В оформлении книги и обложки использованы иллюстрации Drowse

* * *

Призрачная деревня

1

Деревья впереди словно расступились. Знакомая тропка – узкая, еле видимая – шагнула к ним и обернулась хоженой дорогой. Ещё не ступив на неё, Яшка приметил и колодец, и белый дом на отшибе, и ряды крыш.

Да неужто снова? Не может быть! Вот же шальное наваждение!

Яшка и глаза потёр – обоими кулаками для надёжности – но деревня по-прежнему смотрела на него. И, как и десять лет назад, казалась совершенно обычной. И даже знакомой: тот дом, что с краю, и тогда тонул в зарослях толстостволых подсолнухов.

Нет уж, больше Яшка на такое не купится! Теперь-то он точно знает: либо солнце напекло темя, вот и мерещится, либо и в самом деле добрёл до самой Зуевки.

Но до какой, к чёрту, Зуевки? Едва пара часов минула, как из дома вышел – а до Зуевки той все десять, да и то, если бегом бежать, а не плестись еле-еле, как Яшка.

Ладно, бред – не бред: не выяснить, если не осмотреться.

Колокольчик, оставленный в кустах запутавшейся коровой, нервно звякнул, когда Яшка сжал его в ладони – сильно сжал, был бы не из металла, так лопнул. Сжал – и пошёл к деревне.

Пахло травой. Лугом, не жильём. Из труб не шёл дым. Никто не кашеварил, и бани по случаю субботы тут не топили. Не видать ни живой души, даже скотины. Хоть бы псина бросилась под ноги или кошка свернулась где на завалинке – не тут-то было. И тихо так, что слышно только шаги Яшкины да его громкое дыхание.

Он продолжал щипать себя за руку. Краснота уже превратилась в синяк и всё разрасталась.

Это точно сон, пусть и кажется, что взаправду. И тот раз – тот прошлый раз, когда здесь, в деревне, точно живой кто-то был – тоже сон. Тогда Яшка так же, как и сегодня, пошёл в лес за дурой-коровой, да видно, прилёг отдохнуть. Вот и проснулся за полночь в груде еловых веток. Сломя голову бросился домой, не разбирая дороги – как только не заблудился?

А дома уже хватились. Едва Яшка через порог ступил, как отец его затрещиной встретил.

– Где ты был, паскудник?

– Всех соседей пообежали! – подхватила мать. – Ушёл с рассветом – а уже полночь! А ну, признавайся!

Старший брат, Коля, кривился с неодобрением, свысока так поглядывал, как взял себе за привычку. Сёстры пересмеивались ехидно – так и прыскали. Только младший, Егорка, послушал громкие да злые голоса, да как разревётся. Может, и напугался – больно мал был. Но Яшка тогда решил, что из жалости. Добрая он душа, Егорка-то.

– Да я это… В деревню забрёл случайно, – повинился Яшка.

– В Зуевку, что ли? И как тебя занесло?

– Не, туда б я не дошёл – далеко больно. Тут, от нас поблизости. Прямо в лесу, точнее, как через лес идти…

Отец – он вообще драться любит – прервал рассказ очередной плюхой.

– Нет в лесу никакой деревни!

Мать кивнула:

– Совсем нас дураками держит.

– Ещё раз спрашиваю: где был? И не вздумай врать!

Гнев-то Яшка мог понять, а почему не верят – никак.

– Так в деревне, говорю ведь! Зашёл да и время забыл.

– Баек наслушался и нас дурить вздумал. Нет там ничего, понял? Нет и не было никогда! – сильнее повысила голос мать.

– Есть! Точно – есть! – из глаз постыдно брызнули слёзы.

Отец неожиданно отступил:

– Ну, хорошо. Раз есть – то ты меня завтра и отведёшь.

– Ладно, – легко согласился Яшка.

Отец и дядьку взял зачем-то, и соседа. Да только сколько по лесу они не шастали, а деревни той не нашли. И потешались же взрослые над Яшкой! И врун он, и в бабкины сказки верит – а что за сказки, он и в толк не мог взять.

Тут дружок помог. Когда отец подостыл – хотя, по правде, скорее, разгорячился: как вернулись, так дядьки за самогон и сели – Яшка на улицу выскользнул и Ваньку там встретил.

Пошли к лесу, по дороге сшибая палками дождевики.

Сперва Яшка молчал, но так гадко было, что не смог удержаться – рассказал о своей обиде. «Не поверит – уж врежу», – решил.

Не пришлось – у Ваньки и глаза разгорелись, и даже конопушки серые краской налились:

– Так ты деревню, выходит, видел!

– Точно видел. Деревня и есть, – хмуро подтвердил Яшка. То правде не верят, то таким обычным вещам дивятся.

– А какая она?

Яшка пожал плечами, запустил палец в нос.

– Ну… Тихая. Подсолнухи там, – они первыми в глаза бросились.

– А ещё? – торопил Ванька.

Он хотя бы не спорил, что в лесу вообще есть деревня.

– Дома. Белые, зелёные. Синие, кажется.

– Ну? А ещё что?

– Дорога. Луг, – старательно перечислял Яшка. – Заборы.

– А ведьма? Ведьму ты видел?

Яшка даже слегка напугался.

– Ведьму?

– Так в той деревне ведьма ж живёт.

– Какая ещё ведьма?

– Самая настоящая. С жабами. Она душу может украсть – это все знают.

– Да что ж там за деревня-то?

– Как, ты не знаешь? – теперь удивлялся Ванька. – Все про неё говорят. Мне вот бабуля…

– Как она хоть называется? – перебил Яшка.

– Да кто ж теперь скажет. То призрачная деревня, невзаправдашняя. Не каждому и явится – только тому, до кого дело ей есть, – вдруг Ванька замолчал, а потом стал своим же последним словам противоречить, – Яш! А мне-то её покажешь? На ведьму жуть хочу поглядеть!

– Угу, – удручённый недавней неудачей с отцом Яшка согласился не особо охотно.

Долго блуждали – деревни не нашли.

Дома снова влетело.

– Где шлялся, подлец? – на сей раз плюху отвесила мать.

– С Ваней Чижом играл, – пролепетал Яшка.

Позже вернулся пьяный отец. Из-за коровы, так и не найденной, чуть ремень о сыновью задницу не порвал.

О деревне Яшка больше не заикался, даже с Ванькой не обсуждал. А потом и вовсе о ней забыл и не вспоминал до сегодня – пока она опять не явилась.

Но только теперь Яшке уже не восемь: второго июня совершеннолетие справил. Теперь-то он уж одурачить себя не даст! Всю правду выяснит о проклятой деревне.

По спине стекал пот. Жарко просто, ничего не со страху. Чего тут бояться? Деревня и деревня себе, подумаешь – пустая.

Дома закончились. Дальше дорога пробегала обратно в лес через усеянный обломками пустырь. Как видно, здесь тоже стояли здания – прямо какое-то большое, а чуть поодаль, справа, поменьше – и землю покрывали их разорванные на части останки.

– Пора возвращаться, – сказал Яшка вслух.

Звук голоса словно оскорбил тишину – до того он был неуместным.

Да, больше похоже на явь, а не сон. Ну и что? Мало ли бывает брошенных деревень? Тогда он просто маленький был, вот и не сумел найти до неё дорогу.

Повернув обратно, Яшка высматривал первый дом на отшибе. Его вид воскрешал смутные образы, изгнанные годами. Скатерть с кружевами до самого пола. Цветочный венок на стене. Ряд банок на полке. Что-то липкое в ладанке, свисающей с потолка. Пёс – чёрно-белый, и глаза у него: один на чёрном, другой на белом. Он точь-в-точь, как соседский, тот, что в капкан угодил. Словно узнал, лизнул руку. Кто-то вошёл…

Образы вдруг оборвались: будто чья-то рука забралась в голову и разом их отключила. Яшка вздрогнул.

Ладно, будущий солдат. До осени всего ничего осталось – скоро родину защищать, а ты от страха едва штаны не мочишь. Да и чего боишься? Домов? Подсолнухов? Слов восьмилетнего Ваньки, годом позже сгинувшего в болоте? Не веришь же, в самом деле, во всю эту бабкину чушь. А если бы Любка тебя сейчас видела?

Яшка усмехнулся – посмеялся сам над собой – и прибавил шаг.

Эх, дождётся ли Любка? Всё же два года – немалый срок.

Вот и дом на отшибе. Тихий, безжизненный, как всё вокруг. Яшка обошёл его – не слишком смело – но затем всё же решил приблизиться.

Краска на стенах растрескалась, вся пошла паутиной. Одно из окон – открыто. Так и манит: загляни. А разве не за тем Яшка ближе к дому-то подбирался?

Заглянул. Успел увидеть и стол под кружевной скатертью, и ладанку, и венок – и отпрянул с криком, едва не столкнувшись с чужим лицом.

Сперва оно удивилось, но в тот же миг рассмеялось.

Белое-белое лицо, белее чистой промокашки, брови тонкие. Через плечо – распущенная русая коса.

– Заходи, раз пришёл.

Но Яшка не просто отшатнулся – начал пятиться, делая назад шаг за шагом.

Трещины на том белом лице, как на стенах дома. Глубокие, чёрные. Губы красные, и над ними красно, словно в крови вымазано, и застряли в ней… Комья земли?

Но чёрт с ними, и с кожей, и с губами: глаза! Что за чудовищные глаза! В них как будто до краёв налили чернил.

Яшка обернулся и припустил туда, где за деревьями дорога – как он отчаянно надеялся – обращалась тропинкой.

2

Дед тесал колышек – хотел поправить забор.

– Деда?

Старый, сгорбленный как тот дом, увязший в земле, точно в болоте. Глуховат. Трижды пришлось крикнуть во всё горло прежде, чем обернулся. Лицо, зажаренное на солнце, всё в морщинах, скукоженное, точно печёная картошка.

– Чего, сынок?

Улыбнулся сердечно, обнажив пустые дёсны – только два передних зуба, жёлтые, смешно торчали вперёд – и Яшка устыдился сравнения.

Дед его любил.

– Деда, ты же раньше карты чертил?

– Карпыча? Нее, не заходил, – дед продолжил работать. Руки худые, старческие, но не вровень молодым Яшкиным: не дрожали, не тряслись предательски, когда не надо.

– Карты, дед! Карты! Ну?

Когда-то он был… Чёрт. Яшка забыл, кем. Да и где – забыл. Такое вообще ни в жизнь не упомнишь: букв пять согласных подряд, если не все семь.

– Давно не видал, сынок. А с чего ты вдруг? – дед шамкал, когда говорил. Попробуй ещё, пойми.

Досада брала. Ну вот на что Яшке мог сдаться дедов дряхлый сосед Карпыч?!

– Карты! Карты! Ты их чертил! Ты ведь раньше работал, помнишь?

Яшка готов был отчаяться, когда дед понимающе закивал:

– Карты мои, что ли? Пойдем, глянем.

После смерти бабули дом опустел. Казалось, что покрыт пылью, хотя на деле её и не было. Сёстры Яшкины каждый день к деду захаживали. Хлеб приносили, сметану свою, молоко, картоху да репу. И всякий раз прибирались.

Дед снял со шкафа толстые папки и трёхлитровую банку. В неё карты воткнуты, свёрнутые в рулоны.

– Какую?

Яшка только одну хотел: ту, на которой деревня их, Красная горка, и её окрестности. Попробуй теперь, объясни.

Наконец, дед понял.

– В масштабе надо, чтобы видно всё было. Сейчас… В школе задали, что ли?

Лето на дворе, да и школу Яшка два года как кончил. Десятый класс ему ни к чему – и семилетки хватит. А в техникум так и не поступил. В первый год, оставшись один в городе, не заробел, а разгулялся, в итоге экзамены подчистую и провалил. На другой год мать с ним поехала, вместе и жили у дальней родственницы, но сдать физику это не помогло.

– Да. На осень.

– Тогда вот, эту погляди. Я сам её и чертил. Когда ж это было? Году в 1923? Нет, погоди: в 1925. Мы с матерью как раз сюда перебрались.

Почти тридцать лет прошло – а не устарела ли карта?

В них Яшка смыслил ещё меньше, чем в физике.

– Деда, а тут ведь ещё деревня есть? – ничего не поняв в линиях и точках, рискнул он наудачу.

– Ревеня? Нет, сынок, нету.

– Деревня! Тут, рядом с нами. В лесу.

Дед понял не сразу – а когда понял, вдруг посмотрел задумчиво, как будто сквозь Яшку. – Верно. Была здесь раньше деревня.

– А что с ней стало?

Дед то ли недопонял, то ли не захотел сразу ответить: за шкаф полез. Там у него что-то вроде тайника. Привык с тридцатых годов там разное держать, только Яшка и знал.

– Вот, глянь-ка, – развернул драную, выцветшую холстину. – Старая карта, ещё при царе чертили. Тут она, деревня твоя.

Он ткнул пальцем. Яшка сравнил обе карты: и ту, что перед ним лежала, и ту, что перед дедом. На царской не было их Красной горки, зато немного выше имелась точка.

– А наша-то где?

– Так нет её ещё, – усмехнулся дед. – Вот как найдут выше уголь, так люди и явятся, а будет это аж в 1925 году. А карта – глянь – ещё в 1907 черчена.

Дед оставался зорким: даже мелкие цифры видел, те, что и Яшке нелегко рассмотреть.

– А та деревня куда делась?

Дед миг подумал, а потом заговорил странно, как по учебнику.

– Там, сынок, скверные люди жили. На добре своём помешанные. Советскую власть отрицали. Социально чуждые элементы, то есть. К агитпросвещению глухие, всё на своём стояли. Но ничего, холуев этих буржуйских всех поприжали к ногтю. Барскую усадьбу, где сброд разный прятался, да часовню, подорвали, бар тех пустили в расход, а саму деревню сожгли. Так что нет её больше, сынок. Ещё в 1919 один пепел от неё и остался.

– А ты ведь, говоришь, в 1925 приехал? – Яшка нахмурил брови, хотя и не понял толком, в чём именно чудилось противоречие.

Дед тоже помрачнел, принялся крутить самокрутку – не любил, когда пальцы не заняты. Яшка не думал, что он ещё что-то скажет – поблагодарил и собрался идти.

– Васильевское она звалась, – добавил дед.

3

С Любкой встретились за амбаром. Сегодня танцы – вот все и там, на улице, хоть и вечер субботний, пусто. Позже сюда понабегут, но пока ещё рано – трезвые.

Яшка пришёл позже, и Любка, пока ждала, набрала поблизости последних одуванчиков. Он наклонился, поцеловать её хотел, а она как сдует всю охапку пуха прямо в лицо. Яшка громко чихнул. Оба расхохотались.

– Идём в клуб? – спросила Любка.

– Не, устал я чего-то, – он и вправду устал так, словно весь день огород копал, не разгибая спины.

– Устал? Это с чего так? – светлые глаза смеются, но смотрят внимательно-изучающе: что кроется за внезапным отказом?

Да и сам Яшка ведь отказываться не хотел. Мало таких вечеров до осени осталось, да и в глубине где-то неприятная мысль кусалась: он не пойдёт, так мигом сыщутся другие кавалеры. Мила Любка: и лицом симпатична, и в общении хороша, и во всём остальном, что ещё от девчонки требуется.

– Деду помогал, – соврал Яшка и махнул в сторону, где дедов дом, для правдоподобия. – А может, так пройдёмся? На реку сходим.

– Знаю я твою реку, – Любка шлёпнула по руке, но взглянула кокетливо: не против.

По дороге она, как обычно, щебетала без умолку. О колхозе, где, говорили, несун завёлся. О подруге, какая замуж собралась в один день с братом Яшкиным – едва переубедили: две свадьбы в один день играть – и себе праздник портить, и людям. О ткани в полоску зелёно-белую, что видела в городе и платье из неё сшить мечтала – на подарок так намекала. Яшка зарубку в уме сделал: купит, обязательно в город съездит. А так он не вслушивался особо, угукал только – и снова ощущал тоску скорого расставания. Очень уж ясно, что будет сильно недоставать там, в армии этой, Любкиного щебетания.

Прошлись по берегу, держась за руку. Камешки в воду покидали. Яшка ловко бросал: получались «блины». Камень несколько раз подскакивал, ударяясь о поверхность воды, прежде, чем навеки скрыться на дне.

– Никакие это не блины, а лягушки, – сказала Любка. Она так бросать не умела.

Потом в лодочный сарай заглянули, как часто делали. Тёмный, он пах сырым деревом. Замок на двери висел только для виду: и захотели бы запереть, да не смогли – так проржавел.

И не заметили, как стемнело совсем. Любка чмокнула на прощанье и, поправляя одежду, домой поспешила. Яшка постоял ещё немного, выкурил тайную, запретную и оттого вдвойне вкусную папиросу, и тоже к себе пошёл.

Мать ещё не ложилась.

– Что-то я корову рыжую и вечером не видала.

Отрицать смысла нет: не сегодня, так завтра всё выяснится.

– Не нашёл я её, – вздохнул он. – Весь день искал. В болоте, видно, завязла.

Мать не поверила:

– Искал, говоришь? Ну-ну. В лодочном сарае искал?

Яшка фыркнул: видно, кто-то из сестёр тоже нащупал туда дорогу, да не постеснялся за себя, лишь бы брата выдать.

– Скажи спасибо, что отец уехал… Уж вернётся – задаст тебе…

Отец – заведующий сельским складом – с пятницы закупался в городе солярой да газом. По случаю задержится, как всегда, с товарищами, так что раньше, чем через неделю, не жди. Да и взрослый уже Яшка, чтобы влетало ему. Поругается, да и только. Так что он снова фыркнул, и всё на этом – в голову брать не стал.

Хотя неладно с коровой вышло, конечно.

Яшка забрался на печь – там хоть и душновато, а куда уютней, чем во времянке на дворе, где братья по лету ночуют. А в летней кухне сёстры допоздна секретничают, там же и спят.

Совесть из-за коровы отпустила, снова подумалось про Любку. Яшка усмехнулся, засыпая, удобнее устроил руку под головой – и тут увидел кровавые губы, в пузырьках и комьях земли. Он дернулся и едва не вскрикнул – опомнился вовремя.

Весь день он изо всех сил старался гнать мысли о деревне, и приятный вечер тому помог. Но теперь им уже ничего не могло помешать.

Деревня на самом деле была: он видел её не только своими глазами, но и вместе с дедом, тому свидетелем, на карте. И пусть отец раньше говорил, что нет там никакой деревни, а дед даже её историю знал.

Хотя чем-то эта история внимание Яшкино и царапнула – что-то в ней нескладным почудилось – а она точно значила, что деревню эту, чёрт бы её побрал, он не выдумал.

Ладно, пусть так – но Яшка был там сегодня, а дед сказал, что деревни нет уже больше тридцати лет. И?..

Попасть в прошлое он не мог ну никак. Такое только в сказках бывает. Значит, пусть деревню и сожгли, но кто-то остался и со временем отстроился на прежнем месте. И те, кто там теперь жил, старались держаться особняком – ну так, ещё бы! Иначе советская власть снова с предателями разберётся.

Да, всё наверняка так и есть – но что делать с той жуткой женщиной?

Хотя, если так подумать – она бы вряд ли так впечатлила бы Яшку, если бы не давнишние Ванькины россказни. «Ведьма» – про себя передразнил Яшка приятеля. Наверное, с ней случилось несчастье: машиной какой, к примеру, лицо посекло и глаза выбило. Либо обварило чем. Да мало ли бывает несчастий?

И если Яшке в самом деле хочется одолеть эти детские страхи – и если он не щенок какой-то трусливый на самом деле – он снова пойдёт в ту деревню и расспросит о ней ту самую женщину.

Доводы были убедительны, а ощущение решимости – приятно. Яшка снова подумал о Любке и стал засыпать, и уже в полусне в голове прозвучал голос Ваньки:

– Не каждому и явится – только тому, до кого дело ей есть.

4

Назавтра у Яшки решимости не убавилось. Наоборот, при свете утра все былые переживания совсем уж нелепыми показались. Да только не смог он найти деревню. Зуб бы дал, что именно тут вчера околачивался, и что именно эта тропинка вчера изгибалась, переходя в дорогу – но сегодня ничего подобного не было: деревья стояли плотной стеной.

Яшка долго смотрел на лес, обводя глазами – до тех пор, пока не заметил, что в траве за стволами что-то поблёскивало. Протиснувшись между ними, Яшка наклонился и поднял обронённый им в панике колокольчик.

Страх, было отступивший перед доводами рассудка, сжал ледяными пальцами за самое горло, под рубаху прокрался, схватив за рёбра. Снова бросился Яшка к деревне – к своей Красной горке – на сей раз с колокольчиком.

Дома он бросил его на стол и жадно выпил воды – опустошил две кружки подряд, черпая из ведра.

– Что, гнались за тобой? – насмешливо спросила старшая сестра, Катька, отвлёкшись от чистки картошки.

– Угу, – буркнул Яшка.

Нет, всё же выходит – сон. В самом деле: о деревне он знал, уснул в лесу, как и в детстве – вот она и приснилась. Да ещё и отчетливо как – один в один, как прежде.

– Кать?

– Чего?

Катька, как говорили, гадания девкам в летней кухне устраивала. Но от родни пряталась, да и как иначе? Какой атеист может такую глупость антинаучную одобрять?

Да даже не атеист. Бабуля вот тоже не одобряла – а она под конец жизни вспомнила о религии. И Яшку в городе крестила украдкой лет десять назад. Точно: десять – как раз в тот год, когда ему деревня впервые приснилась. Это летом было, а в церковь бабуля его ближе к зиме затащила – снег уже лёг. Она болела в тот год, да и в целом Яшке расстраивать её не хотелось, а она так просила: «Ну что тебе станется, внучок? А мне покой будет. Порадуй старую». Он и согласился, да и семье говорить не стал. К чему лишняя свара?

– А может один и тот же сон человеку сниться?

– Может. Ещё как может, – убежденно сказала сестра. – А что снится?

– Ну… Место одно и то же. Каждый раз выглядит одинаково.

– Что за место?

– Не знаю я. Улица какая-то. Дома.

– То есть, ты там не бывал?

– Нет, – откровенничать снова Яшка не собирался. Хватило и детского случая.

– И не знаешь, где это?

– Нет.

– Значит, тут два варианта: либо ты в будущем там окажешься, либо это не твой сон.

Прозвучало жутковато.

– Как это – не мой?

– Ну… – сестра пожала плечами. – Так говорят. Можно сон навеять.

– А зачем? Кому такое надо?

– Кому-то, кто, например, куда-то завести тебя хочет. В смысле, чтобы ты туда пришёл.

Её слова Яшке совсем не нравились – от них снова пробежал холодок, вздымая волоски на руках.

– А если бы я знал, где это место?

– Тут тоже два варианта: либо ты туда поедешь скоро, либо по прошлому тоскуешь.

Разговор с ней беспокойство мог разве что усилить, а не наоборот. Яшка пожалел, что заговорил. Воистину: многие знания – многие печали. Где-то он это слышал, не сам придумал – это точно. Но где – не помнил.

Зато он хорошо помнил деревню.

5

Деревня не показалась ни на другой день, ни на третий. Если сначала Яшка никак не мог точно решить, была она или нет, то к среде уже почти убедил себя – это сон.

Но деревня явилась вновь.

Он и глаза опять почесал, и ущипнул себя за руку – прямо в несошедший синяк. Тропа, которая вчера огибала частокол деревьев, снова, обернувшись дорогой, устремлялась вглубь леса.

Яшка ощутил тревожное, азартное предвкушение – точно каскадёр перед новым и сложным трюком. Но не страх, пока не страх. Отметив это, он кивнул сам себе и сказал вслух для пущей храбрости:

– Хватит за нос водить!

Он двинулся прямо к первому дому. Если это не сон, значит, та женщина с жутким лицом должна быть там.

Яшка намерился постучаться, но оказалось, что дверь приоткрыта. Тем не менее, чтобы войти в неё, пришлось приложить усилия: она рассохлась и едва шевелилась в проёме.

Что за дом такой, что внутри как в бане: веники да кадушки? Над ними – ряды полок с банками, на полу – подсолнухи, видно, только сорваны – яркие, свежие.

Пахло травой. Не сушёными травами: дикой лесной травой. Так она пахнет, если свежую размять как следует пальцами, растереть в ладони.

Стол знаком – тот же стол под белой кружевной скатертью, на нём – погасшие свечи. Всё тот же венок, и ладанка свисает на длинной ленте.

Услышав хлопанье крыльев где-то под потолком, Яшка поднял голову. По длинной жёрдочке переминалась сова – чёрноглазая неясыть. Таких разве что на картинке в атласе увидишь – оттуда он её и узнал. Отчего ж она не спала? Разве не положено так ночной хищнице – или совы вовсе не спят?

Холодно вдруг стало, Яшка поёжился.

– Не боишься больше? – спросил за спиной голос одновременно мурлычущий и надтреснуто-старческий.

Яшка вздрогнул от неожиданности, сглотнул, глядя на половицы. Он весь покрылся потом снаружи, и раздражением от собственной трусости – изнутри. Он ведь знал, что тут живёт та женщина – всего лишь женщина, хоть и изуродованная! – так отчего же никак не мог обернуться?

– А на днях тебе здесь не понравилось, – голос – вполне дружелюбный – звучал уже впереди и казался совсем молодым. Теперь он журчал как весёлый ручей.

Яшка заставил себя поднять глаза. Перед ним стояла девчонка – ровесница, или, может, старше на год-два. Лёгкий румянец на щеках, светлые глаза насмешливы, как у Любки, а одета и причёсана нелепо. Волосы убраны в высокую косу, уложенную на темени восьмёркой. Платье голубое с оборками, до самого полу длиной – такое только в учебниках на картинках с буржуями и увидишь. Небось, выудила из бабкиного сундука.

Хотя Яшка и не успел особо разглядеть ту ужасную женщину, но и виденного достаточно, чтобы отметить явное сходство. Дочь или сестра.

Девчонка приветливо улыбнулась, села на лавку, и, подняв с пола подсолнух, принялась лущить его прямо на скатерть. Из-под стола, лениво потягиваясь, вышла чёрно-белая собака: один глаз на чёрном, другой на белом. Зевнула, равнодушно взглянула на Яшку и примостилась у лавки.

Солнце светило в окна, покрытые паутиной. Не осталось следа от недавнего холода.

– Ты кто? – осмелел Яшка.

– А ты? – отодвигая со лба выбившиеся волосы, рассмеялась девчонка. Пальцы у неё длинные и тонкие, руки красивые. Совсем не рабочие, ни намёка на трудовые мозоли. Но двигались они ловко. – Ты – гость, тебе и представляться.

– Яшка. Из ближней деревни, Красная горка.

Она кивнула, продолжая споро лущить подсолнух.

– А я Лиза. Хорошо, что снова зашёл. Мне тут бывает одиноко.

Второй раз сказала про прежний визит: выходит, точно видела Яшкино позорное бегство. Стало очень неловко.

– Одиноко? Разве ты не с мамой живёшь?

– Нет. Пока я здесь одна.

– Но я видел тут женщину…

Лиза пожала плечами.

– Сейчас в деревне больше никого нет. Ты не мог видеть кого-то, кроме меня – а меня почему-то напугался.

Яшка промолчал. Что тут сказать? Не говорить же, что Лиза показалась ему гораздо старше, а, главное, чудовищно безобразной. Однако, если не шутит – и это в самом деле была она – значит, у него, и правда, с головой нелады.

– Садись, – хозяйка указала глазами на табуретку напротив лавки.

Яшка сел. Тоже поднял подсолнух и принялся семечки выбирать. Вроде как надо что-то делать, раз пришёл, да и занять себя – когда руки при деле, и в голове меньше волнений.

– И как у вас там, в Красной горке? – спросила Лиза. Так, между делом: как будто они давно хорошо знакомы, а сейчас он просто в гости заглянул.

– Да как всегда, – пожав плечами, он непроизвольно ответил в тон. – А у вас отчего тут пусто? Где все?

– Уже скоро вернутся, – улыбнулась Лиза.

Помолчали.

– Густо у вас подсолнухов в этом году, – смущённо сказал Яшка.

Он столько хотел узнать у жительницы деревни – а теперь ничего не приходило на ум.

– Да. Хороший год.

Снова тишина, но не гнетущая, не нервная, не виноватая, как бывает после ссоры с отцом или матерью, когда они разговаривать не хотят. Это другая была тишина: приветливо-выжидающая.

– И сложно ж найти вашу деревню, – выдохнул Яшка.

– А ты, как получается, искал?

Яшка смутился, потупился. Лиза опять рассмеялась – широко, открыто, искренне. И разговор в свои руки взяла. Он сразу потёк рекой.

Расспрашивала о жизни, семье, деревне. Но не в лоб – от таких вопросов сразу хочется на все замки запереться – а как-то вскользь, отчего самого тянуло обо всём рассказать. Даже хоть о постыдном: о том, как в техникум дважды не поступил.

Лиза не осудила:

– Раз не поступил, значит, в селе пока останешься работать. И то хорошо – семья поблизости.

– Так-то да, но ненадолго всё это. Осенью в армию ухожу, – погрустнел Яшка.

И вдруг заговорил, себе на удивление, о том, о чём и думать-то позорно: что отчаянно не хочет туда идти, не хочет быть солдатом. Да он и оружия-то отродясь в руках не держал – его и на охоту не заманишь.

Только о Любке Яшка отчего-то умолчал.

Лиза кивала участливо.

– Выпьешь чаю? – только и сказала.

Чайник поставила, пироги достала. Дивные пироги с повидлом – то ли слива, а то ли и не слива вовсе. Сладость неописуемая – так и таяли во рту. Яшка ел, хвалил и никак не мог оторваться. И неловко не знать в гостях меры, да только хозяйка всё новые подкладывала:

– Не стесняйся, ешь на здоровье. Я много напекла – что мне одной с ними делать?

Он совсем размяк, растёкся, как то повидло. Сколько бы не имел вопросов – а так ни одного и не задал.

А Лиза инструмент какой-то музыкальный достала – и не скрипка, и не балалайка – играть принялась да петь. Странные песни – на слух как старинные, да только отродясь Яшка таких не слышал. И слова вроде русские – а повторить бы не смог.

Очнулся он, как в окно взглянул: ночь!

– Ох, и засиделся я, – представил сразу и гнев матери, и дорогу через ночной лес – неизвестно ещё, что хуже.

Надеялся Яшка где-то в душе, что хозяйка остаться предложит, но нет:

– И верно, домой пора.

– А у меня и фонаря нет, – как-то жалобно сказал он.

– Так я тебе дам, – обещала Лиза. – Тут недалеко идти до села, не бойся – не заплутаешь.

«Легко тебе говорить!»

– А чтобы и в следующий раз дорогу сюда нашёл, я тебе еще кое-что дам. В руках покрепче держи – и увидишь, куда идти. Только никому не показывай и один приходи.

Яшка сам не понял, как в его ладонь легла кость – желтоватая, сухая, начищенная. Не разобрать, какого животного. Он сжал её в ладони и укололся сильно, но сразу и не заметил. Уже утром увидел, когда разжал руку – а та в крови вся.

Он спал в сарае за домом, а как там оказался – не помнил.

6

Яшка чувствовал себя, как будто крепко перебрал – так и сказал матери. А может, так и было? Больно уж странным теперь казался вечер в лесной деревне. А особенно – эта кость («С кем подрался-то, шалопай? Все из-за Любки петушитесь, как пить дать» – беззлобно обругала мать, увидев порезы). В самой-то кости, конечно, ничего такого не было: Яшка вполне мог где-то подобрать её с пьяных глаз. И уж скорее поверил бы в то, что в самом деле упился до потери сознания, чем в то, что сказала про неё Лиза.

А что, если и она просто привиделась в похмельном бреду?

К полудню Яшка расходился – ломота и сухость во рту отступили, хотя слабость по-прежнему разбирала. Злой сам на себя – и угораздило же вообще связаться с этой проклятой деревней! – он снова поплёлся в лес. Брат, работавший на комбайне в колхозном поле, ждал его там в помощники, так что Яшка задерживаться не думал. Лишь убедиться: есть ли деревня и девушка – и поставить на этом точку. Всё, хватит! Так и до больницы, в которой лечат психованных – жёлтый дом, так её называли – недалеко. Хоть он в армию и не рвался (и краска залила щёки, как вспомнил, что признался в этом вслух), а совсем не хотел комиссоваться по той причине, что псих.

Однако в лесу, от мысли о встрече с Лизой, стало уже не досадно, а радостно.

Яшка спрятал кость поглубже в карман. Хотя он никому её не показывал, но не хотел и касаться: ну, никак ведь не могло быть такого, чтобы дорога вдруг как-то связалась с нелепой костью!

Деревню в лесу он не нашёл.

– Да вы издеваетесь, – сказал вслух, обращаясь неизвестно к кому.

Достал кость, сжал в руке – целой, не забинтованной. Гладкая она, аж блестит – разве могла поцарапать?

Сжал – стал смотреть на деревья. Те, разумеется, и не думали расступаться – остались на своих местах, как стояли. Яшка громко и довольно нервно расхохотался. Он что, и в самом деле поверил в сказку?

Повернувшись, он пошёл обратно, в сторону Красной горки. Стараясь ни о чём не думать, понуро глядел под ноги – а под ними тропинка, тем временем, шагнула к деревьям и обернулась хоженой дорогой.

Яшка сглотнул. Чертовщина ведь какая-то! Или что, просто не туда в первый раз забрёл? Да быть того не может: за последние дни он этот лес проклятый вдоль и поперёк изшастал, уже каждое дерево, каждый камень чуть не по имени знал!

У дома с подсолнухами Лиза развешивала бельё. Кружевное да шёлковое – тоже из бабкиных закромов. Издалека увидела Яшку, глазастая: рукой махнула.

Подойдя, он буркнул под нос приветствие, и принялся помогать, хотя не только касаться её белья, но и смотреть на него было как-то неловко.

– Хмурый ты сегодня, Яша. Случилось что?

Яшка помедлил с ответом, потом в карман полез, вынул кость, которую успел спрятать:

– Вот, ты дала…

Она внимательно посмотрела на неё, тронула пальцем. Сейчас рассмеётся или сердиться начнёт. Скажет – что ещё за глупые шутки.

– Смотри, держи в надёжном месте, и без нужды не доставай.

Значит, всё правда: и кость эта, и слова вчерашние.

Она посмотрела Яшке в глаза, словно ожидая вопроса – но мысли, с утра и так совсем неясные, снова окончательно сбились.

– Ммм… А что это хоть за кость-то? От какого животного?

И вот теперь она и рассмеялась:

– Если правду скажу – ты мне не поверишь, а неправду и без меня выдумать сможешь.

Бельё заканчивалось, а Яшка все оглядывался, невольно надеясь услышать в тишине звуки хоть лесной жизни, если не сельской. Ни корова, ни коза не подали голоса, и даже птица нигде не чирикнула. Единственными живыми существами, виденными здесь, оставались сама Лиза, её сова и её же собака, что сейчас выкусывала блох у порога.

– А правда, что спалили вашу деревню? – решился он.

– Ещё какая, – кивнула Лиза, пришпилив прищепкой последнюю простыню. – Славный день. Пройдёмся?

Прошлись в молчании. Тишину только шаги нарушали – скрежет мелких камней под ногами – да колыхание налетевшего тёплого ветра. Он словно гладил по щекам, ласково перебирал волосы. Ничего не изменилось в деревне, однако Яшке вдруг стало куда спокойнее. Хотя и молчали, а будто бы так и надо. Вдруг захотелось взять спутницу за руку – но он не осмелился.

Так дошли до окраины.

– Вон там часовня стояла, – указала Лиза кивком головы на обломки, лежавшие в стороне. – А здесь – усадьба помещичья.

– Как в клочья разорвало, – заметил Яшка, поддев носком ботинка мелкий обломок.

– Точно так и вышло. От взрыва-то оно всегда так выходит. С другой стороны – оно и к лучшему: на что нам теперь та часовня?

В целом Яшка был с ней согласен, но проявил практичность:

– Так под хознужды можно пустить. Инвентарь какой там хранить, семена. Да хоть что.

– Но у нас и так места вдоволь.

Ветер, прежде ласковый, стал колючим – и Яшка повёл лопатками, и Лиза поёжилась.

– Дождь собирается, – предположил он и взглянул на небо.

Голубое, ясное – несколько легких облаков никак не предвещали ненастья.

– Это уж вряд ли, – сказала Лиза. – Пойдём домой.

«Домой», не «в дом». Хотя, чему удивляться: она там живёт.

Пришли, чай сели пить – на сей раз с маковыми булками. Теперь, снова с помощью Лизы, Яшка о семье стал рассказывать. Подробно так: кого как зовут, сколько лет, чем занимается. Даже о чём мечтает. Странный вопрос: про других Яшка легко на него ответил, а вот за себя бы сказать не мог.

Стемнело, она погадать предложила.

На словах-то Яшка в такое не верил, и над сестрой смеялся, но на деле судьбу узнать был совсем не прочь.

Из ящика стола Лиза карты достала – истрёпанные, засаленные, стёршиеся. Вроде те же дамы и короли, но колода какая-то необычная – Яшка не видел, чтобы в деревне такими играли.

Ловко, одним движением, Лиза вытянула карты полукругом, в радугу, так же ловко собрала их обратно, и пятиконечной звездой раскинула, гадалка-коммунистка.

– До поры жизнь твоя беззаботной была. О будущем особо не тревожился, взрослость не торопил, – прищурившись, она вгляделась в карты.

– Пожалуй, – улыбнулся Яшка. О том, что сказала Лиза, подумал впервые – но согласился: всё так и есть.

– Был кто-то близкий тебе, кто сильно тебя любил и оберегал. От беды спасал.

Яшка пожал плечами.

– Не помню такого.

– Не может быть. Лучше думай. Быть бы тебе в могиле, если не хуже, если б не тот человек.

И точно: вспомнилась бабуля. Жар, печка, противная травяно-сладкая микстура. Городской доктор – холодные инструменты, саквояж, белый халат пахнет страхом и лекарствами. Мать плачет – слёзы капают на раскалённые щёки, но отчего-то от жара не испаряются. И бабуля рядом: холодное полотенце на лбу, она что-то шепчет, шепчет и капает в рот ту микстуру.

– Верно. Я маленьким сильно заболел, едва не умер. Говорили, бабушка меня выходила.

– Вот видишь. Говорю же – не могла ошибиться. Так, а тут у нас что, в недавнем прошлом? Ссору вижу у тебя дома: не ладишь со старшими, с мужчинами.

Яшка кивнул, вздохнул, только сейчас вспомнив об обещании брату. Ссора – это точно, и не только в недавнем прошлом, но и в скором будущем: сегодня уже.

– Девушку вижу рядом с тобой. Она – ветреница и кокетка, мечтает много, и больше о пустом, душа её вся в материальном.

Любка? Или сама Лиза? Но нет: Лиза точно не такая.

– А теперь и в будущее посмотрим. Ждёт тебя… – Лиза замолчала, потом беззвучно шевельнула губами.

– Что? Скажи, как есть!

– Дальняя дорога, а за ней темнота. Боль вижу в ней и предательство. Всё произойдёт так, как ты совсем не ждёшь, и даже те испытания, которые ты предвидишь, обернутся тяготами куда большими. Вижу потери. Сердце твоё будет разбито. Изгнание вижу в конце.

– Что ж ты такое говоришь… – Яшка совсем погрустнел от такого гадания. И дёрнул же чёрт – на подобное согласиться, а потом ещё и расспрашивать!

Картина была ясна: уедет он в армию, там станут над ним издеваться и покалечат. И не факт, что враги, а не свои же: слышал про дедовщину-то и от брата – но он здоровый лоб, такого, как дуб, попробуй сломи – и от друзей его. А дома – а что дома: заживут тут они своей жизнью – Любка замуж выйдет, а о нём позабудут все. Вернётся – и места себе не найдёт в такой жизни, только и будут все потешаться, а в город податься – так делать толком ничего не умеет, и профессии нет. Вот и станет как будто изгнанник.

Лиза положила на его руку ладонь – холодную, сухую.

– Под силу будущее исправить, если желание сильно.

– Но как?

– Чтобы что-то получить, нужно что-то отдать.

Лиза вдруг вытащила заколку, волосы распустила – густые, длинные – ниже пояса. Засмотрелся Яшка. А она ближе придвинулась, обвила руками и вдруг поцеловала – так, что у Яшки дух захватило.

Впрочем, Любка ни в чём с ней в сравнение не шла.

Уснул Яшка в Лизиной гладкой постели, где пахло сладкими травами, на мягкой высокой перине да шёлковых простынях – а проснулся опять в сарае.

7

– Ты не такой стал, – упрекнула Любка где-то дней через десять после того, как Яшка судьбу свою предсказывал.

Подкараулила возле амбара – дождалась, как мимо станет проходить. Сам-то Яшка от неё таился, на глаза не попадался: и объясняться не хотел, и – если честно – видеть.

– Всё от меня бегаешь, всё прячешься, – глаза припухшие, лицо нечистое, да и голос севший – явно плакала, стоя за амбаром.

– Да о чём ты? Вечно придумываешь, – и так это лживо звучало, что Яшка сам и скривился.

– О чём я?! – большие глаза ещё больше увеличились от негодования, а через миг увлажнились. – Будь ты мужиком, правду скажи! Вижу же – завёл кого!

– Всё бы тебе лишь бы о глупостях думать, – Яшка заговорил сердито, словно не своим голосом, да и слова изо рта выходили тоже какие-то не свои. – Работы у меня много, да и семья. Бате помочь надо, пока ещё дома, а то как уеду – кто ему поможет? Коля уйдет, у него уже своя семья будет.

– Ишь ты, как заговорил. Не видала раньше такого рвения, – теперь глаза стали узкими, злыми-презлыми.

– А туда ли смотрела? Не по сторонам ли все зыркала?

Любкин рот округлился буквой «о». Она задохнулась от гнева. Раз – и маленький, но сильный кулачок больно ударил в грудь. Два – и она обоими принялась тарабанить изо всех сил.

– Это ты мне говоришь? Мне? Ты? Сам нашёл себе какую-то, и мне же…

Яшка схватил её за плечи, тряхнуть хотел, чтобы отстранить, но силу не рассчитал – Любка отлетела, стукнулась спиной о стену амбара. Теперь она уже слёз не скрывала – громко плакала в голос.

– Сукин ты сын! И жить вместе не стали, как уже руки свои поганые распустил! А я ведь… А я… Я ж, дура, вправду дождаться тебя собиралась!

– Ты-то? Да тебе лишь бы хвостом крутить. Все выглядываешь, как бы замуж выскочить – а знают тебя, вот и не берут. А я, думала, лопух лопухом? Нашла дурака!

– Сволочь! Какая сволочь!

Скривившись, Любка бегом бросилась от амбара. Не к реке – по широкой деревенской дороге, что вела в сторону леса.

На душе было гадко. Грубо вышло: Яшка жалел. Она ведь во всём права – догадалась же, а ему не хватало духу сознаться. Вместо того, он повёл себя, как… Мерзко это.

Яшка выкурил папиросу, сначала сокрушаясь, а затем – пытаясь отогнать от себя и Любку, и все мысли, связанные с ней и с тем, что тут только что говорилось. Но стоял так недолго: он ведь и сам в лес собирался, а вовсе не отцу помогать. Так что тоже двинулся в путь – правда, другой дорогой, не той, по которой убежала Любка – руку сунув в карман и кость держа.

– А ты сегодня не в духе, – заметила Лиза, прижавшись мягкой щекой к щеке.

Яшка не видел, но ощущал её улыбку. Волосы, как обычно, пахли сладкими травами.

– Да так. Кое с кем поругался, – уклонился он.

Но Лиза, разумеется, не отступила: выпытала всю правду.

Ну, почти всю. Яшка, понятное дело, и подругу бывшую не в лучших красках представил, да и о части своих слов умолчал, а другие – переиначил.

– Значит, отпускать тебя не хотела. Да и кто бы хотел? – подытожила Лиза.

Но Яшка не ухватился за игривый призыв, не перевёл разговор:

– И ведь сама же меня куда хуже. Да наверняка с первым встречным по лодочным сараям бегает. Я и раньше-то точно знал: уйду в армию – она меня не дождётся, – говоря, он сам чувствовал, что чересчур зол и ворчлив.

– Если ты жалеешь, то не грусти. Вы ещё можете помириться.

Яшка отпрянул от сладких волос:

– Что? Нет! Не хочу я с ней мириться. Далась она мне, подстилка деревенская.

Это были Яшкины слова, не чужие. Но в который раз он дивился, что сказал не только такое, о чём вслух не стоило, но и то, о чём и себе-то не особо говорил.

– Что ж, это хорошо, раз так, – сказала Лиза и сменила тему, – А что твой отец? Всё ругается?

Яшка наморщил лоб: так сразу и не вспомнить, на какие именно отцовские недовольства жаловался накануне.

Тот не в духе был, как вернулся: проверка скоро маячила, а у него – вроде как – недостача образовалась. Впрочем, это всё Яшка из разговоров слышал: сам отец об этом не говорил.

– Да он часто такой, – словно извиняясь за отца, сказал. – Мамка ещё ничего, отходчивая, а батя – он поругаться любит.

– Стало быть, из дома ты должен хотеть уехать, – усмехнулась Лиза. – Хоть даже и в армию.

– Да не хочу я в эту армию! – вспылил Яшка. – Не хочу всё бросать.

– А есть, что бросать? – она отстранилась, смотрела пытливо, слегка сузив глаза – как в свои карты.

– Тебя бросать не хочу, – признался Яшка.

Так и было: от одной мысли делалось и тошно, и страшно.

Как же так вышло? Совсем недавно он её даже не знал.

– Правда?

– Ещё какая правда! – пылко сказал Яшка. Помолчал и вздохнул: – Что угодно бы отдал, чтобы только в эту армию не идти! Чтобы тут как-то всё само наладилось, и ни от отца не зависеть, ни от брата…

– Ты прав, – согласилась Лиза. – Чтобы получить – нужно отдать.

8

– Там очень здорово. Можно играть. Представь: целая деревня! – продолжал убеждать Яшка.

– Что я, деревни не видал? – тихо огрызнулся Егорка.

Всегда послушный, он хвостом за Яшкой ходил, в рот заглядывал – лишь бы брат взял куда с собой. А тут вдруг упёрся: «не хочу, не пойду». Яшка едва уговорил, подлизываясь и обещания раздавая – и вкусностей принести, и качели во дворе починить – хотя, будь его воля, давно бы плюнул на все те уговоры. Но нельзя: тащить силой было не велено. Он сам должен прийти – а иначе никак.

– Я же говорил тебе: она совсем необычная. Красивая! Её не каждый может увидеть.

– Слышал, – уныло сказал брат и скривился.

Ему почти десять, но похоже, что сейчас разревётся.

– Что ты слышал?

– Всякое. Там страшно очень.

– Ты что, во всякие бредни веришь? А? Ну, на меня посмотри: я часто там бываю и ничего, как видишь.

– Да уж. Вижу…

Яшке не понравилось, как он это сказал. Да и чертовски надоело препираться с козявкой.

– Да ты просто трус. Маленький трус, и со страху в штаны навалил.

Ну вот: Егорка всхлипнул. Но тут же утёрся, заспорил:

– Ничего я не маленький! И не боюсь я!

Ему и нечего бояться. Лиза сказала, что с ним ничего не случится. Нужно просто привести его и оставить, а наутро он вернётся сам, и никто ничего не узнает.

Но Егорка, конечно, этого не слышал, зато слышал сказки, которыми сёстры его запугали. Как Любка пропала и, не найдя её, все в деревне решили, что она в лесу заплутала и в болоте сгинула, те только и знали, что страшилки сочинять.

– А вдруг и Люба туда пошла? В ту деревню-то? – Егорка снова остановился, поднял на Яшку жалобные, молящие глаза. – И потому её и не стало?

– Люба твоя наверняка с кем проезжим сбежала, и сейчас в городе веселится себе, – уверил Яшка. – А ты дурных девок слушаешь. Пошли!

Он легко подтолкнул брата, но тут же отдёрнул руку, вспомнив о наставлениях. А вдруг такое тоже считается, и теперь ничего не получится?

Какое-то время шли молча. Егорка громко сопел, а потом опять встал и обернулся:

– Яш?..

– Ну что ещё?

– Ты же со мной пойдёшь? И мы будем вместе?

– Конечно!

У частокола деревьев остановились, Яшка вложил кость в ладонь брата.

– Фу! Что это? – удивлённо скривился тот.

– Сожми посильнее.

Егорка сжал – и совсем расплакался. Крупные слёзы поползли по щекам, как дождевые капли – по листьям.

Хотя кость была и гладкая до блеска, а из детской ладошки брызнула кровь.

Однако за деревьями и дорога виднелась, и даже белый дом вдалеке.

– Какой ты неловкий! – Яшка забрал кость, сунул в карман. – Иди!

– Куда? – всхлипнул Егорка.

– Вон туда. Видишь дом? Беги туда и попроси бинт у тёти. А я следом.

Яшка нагнулся и сделал вид, что шнурует ботинок.

Брат ждал.

– Что стоишь? Иди.

Егорка неохотно поплёлся по дороге, то и дело оглядываясь.

– Иди, кому сказал! Сейчас разберусь с башмаками – и бегом тебя догоню. В доме и встретимся. Или что, не веришь?

Брат верил: побрёл дальше. У самого дома остановился, снова обернулся. Приложил целую ладонь ко лбу – Яшку высматривал. Тот махнул ему обеими руками, отталкивая: «Иди!»

Егорка подошёл к двери, и та тотчас же распахнулась, как будто только его и ждала. Когда брат скрылся за ней, Яшка вздохнул, кивнул сам себе, и пошёл обратно – в Красную горку.

9

Егорку искали весь день и всю ночь – по лесу, с фонарями. Чего только Яшка за эти бесконечные часы не наслушался, каких только тычков – помимо попрёков – не перепало! То, что бестолочь он никчёмная – это самое меньшее, что довелось услышать. Конечно, чего-то похожего и ожидал, но не в такой же степени!

Впрочем, как стемнело, волнения старших и ему передались. А что, если что-то пошло не так – или вовсе Лиза обманула? Он гнал эти мысли прочь, но на душе стало сумеречно и тревожно, хоть вой.

А на утро, когда рассвело, Егорку нашли в сарае, где и сам Яшка до того ни раз просыпался. Отец глазам не верил: он тот сарай обшарил за день сверху донизу. Но Егорка, потирая припухшие ото сна веки, сказал, что забрёл сюда днём и заснул.

Яшка тут же из опалы вышел, все на маленького переключились: то ругали, то жалели да радовались.

Весь день Яшка поблизости отирался, всё ждал со страхом – выдержит ли малыш? Не разговорится ли? Не расскажет ли правду, не признается ли, что это Яшка в лес его завёл и в деревню идти заставил? Но брат молчал. Он казался сонным, вялым – каким-то заторможенным. Не ел толком, не играл. Только пил жадно.

Лишь вечером Яшке выпала желанная возможность к брату подобраться без посторонних – наконец-то толпа новоявленных нянек того одного оставила – да вопрос задать, который жёг и глодал:

– Ну как? Что было-то?

Тот взглянул спокойно и равнодушно.

– Ты про что?

– Как – про что? Сам знаешь. Про то самое. Про что говорить не велено.

– А про что не велено?

– Ты лучше меня не зли.

Егор пожал плечами.

– Где ты был?

Хотя этот вопрос ему сегодня уже задали все участливые соседи, брат не показал раздражения.

– Спал.

Это ладно: сам Яшка тоже долго не мог определиться – сон деревня или не сон. Понятно, что маленький брат решил думать так про то, чего не мог объяснить.

– А что тебе снилось?

Брат подумал, помотал головой.

– Не. Ничего, – протянул безучастно.

– А что ты видел прежде, чем уснул?

– Двор наш видел. Козу. Нюрку – она по грибы собиралась. А с собой не взяла.

Сестра с рассветом по грибы выходила. Значит, это совсем раннее утро было – Яшка ещё спал.

– А потом?

– А потом я уснул в сарае.

– Ты помнишь, как туда шёл?

Егорка снова помотал головой.

– Но я там проснулся.

Неужели он правда ничего не помнил? Хорошо, если так: можно было бы за себя не бояться.

Яшке нестерпимо хотелось расспросить обо всём Лизу – и, в первую очередь, о том, как этот визит брата в деревню скажется на его собственном будущем: сам он упорно никакой связи не видел. Но увы – та строго-настрого велела не появляться ровно девять дней с того, как он приведёт Егорку.

Приходилось ждать. Яшка чуть с тоски не выл: до того ему эти дни казались долгими.

А Егорка, между тем, изменился – и, как видно, всё ещё продолжал меняться. Он совсем другим стал: чужим и каким-то холодным. Прежде он какой был? Добрый, дружелюбный. Привязчивый. Хотя уж почти десять пацану, а любил, когда его мать или сёстры тискали тайком – щипали, гладили, когда и в щёки целовали. Дурить любил. С пацанами деревенскими носиться. В общем, обычный мальчишка, ничего в нем такого не было, чтобы думать особо. И хлопот никаких.

А теперь он всё время дома сидел. Молчал, смотрел в стену и воду пил. На вопросы – а они всё чаще звучали: не только Яшка, но и все домашние время спустя эти перемены заметили – отвечал односложно и неохотно.

От всего, что предлагали, отказывался.

Но перемены-то продолжались.

Пару дней спустя мать яблоко красивое при Яшке сорвала, протёрла рукавом – и в дом.

Он тоже как раз туда возвращался, так что всё дальше своими глазами видел.

Мать яблоко Егорке, всё так же сонно сидевшему на стуле, как куль, протянула:

– Хочешь яблочко?

И тот на сей раз своим «нет» не отделался. Он и вообще рта не раскрыл. Схватил то яблочко – да как с силой шмякнет об стену. Мать обомлела: раньше он ни разу такого не вытворял. Даже младенцем – кашу, и ту не размазывал.

Но ладно: это ведь всё равно только начало было.

Ночью того же дня Егорка в курятник забрался и передушил двух несушек. Когда утром его нашли, он спал, зажав в руках окровавленную тушку. Лицо, руки, рубаха – всё в куриной крови, а на рот и щёки перья налипли.

Тут, понятное дело, и отец, и мать уже не на шутку перепугались. Решили, что помешался Егорка, и всё причину искали. Мать с сёстрами перебирали, что могло его так напугать, чтобы он разумом двинулся. К счастью, Яшка подозрений избегал: все знали, как Егорка всегда за ним увивался, и помыслить не могли, чтобы вдруг старший брат что-то с ним сотворил.

– Что гадать-то? В больницу надо вести, – отец сухо положил конец домыслам.

Вести-то надо – а до тех пор что с ним делать? Днём-то, допустим, он теперь был под присмотром, хотя и активности никакой не проявлял – а ночью что?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.