Инна Мишукова
Родить Легко. Как рождаются счастливые люди

Об авторе

• После средней школы собиралась в медицинский, но совершенно неожиданно – и прежде всего для себя – поступила в ГИТИС. После его окончания и года работы в театре с головой ушла в материнство, лишь через много лет вернувшись к детской мечте о служении медицине.

• После лёгкого и счастливого рождения всех своих четверых детей начала помогать готовиться к родам другим женщинам, впоследствии решив получить медицинское образование. В период обучения в акушерском колледже набиралась опыта в обычном роддоме в качестве волонтёра и стажёра, затем перешла в сферу естественного акушерства. Работала в центрах, специализирующихся на домашних родах и индивидуальном сопровождении в медучреждениях.

• Сейчас – практикующая индивидуальная акушерка, ведущая авторских курсов Родить Легко и После Родов Легко; ученица и идейный последователь одного из общепризнанных грандов мирового акушерства, учёного и врача-новатора Мишеля Одена. Подготовила множество беременных к процессу природных родов, не потребовавших участия медицины. Ведёт акушерский блог для десятков тысяч своих подписчиков.

• Помогла появиться на свет детям Веры Полозковой, Влада Топалова и Регины Тодоренко, Валерии Гай Германики, Тимофея Трибунцева, Артёма Ткаченко, Александры Урсуляк, Дениса Шведова и Александры Розовской, Клима Шипенко и многих других известных людей.

• Автор книг «Роды: прощание с иллюзиями. Хроники индивидуальной акушерки» и «На перепутье миров. Акушерские заметки».

Авторское предисловие

Я очень боялась своих первых родов. Как и большинство современных девочек, которые живут и растут с мыслью, что рано или поздно им придётся пройти серьёзное испытание.

Женщины мечтают о детях, но хотят избежать процесса их появления на свет. Родов не желают, родов страшатся. И этот когнитивный диссонанс – хочу ребёнка, но не хочу родов – поддерживает весь окружающий мир, навязчиво транслирующий: «Роды – очень больно и опасно! В муках будешь рожать детей своих! Только медицина может избавить женщину от страданий!»

Польза и смысл натуральных родов в обществе, пронизанном этим страхом, давно утеряны. Вторю Мишелю Одену: отказываясь от естественных родов, человечество подавляет свою окситоциновую систему и постепенно уничтожает то, что отвечает за способности чувствовать, любить, доверять, общаться.

В первых родах я испытала освобождение от демона родовых мук, и мне захотелось этим поделиться – сначала с близким кругом женщин, потом с моими ученицами и роженицами, а в итоге и со всеми вообще. На основе моего акушерского опыта и историй тех, кого учила и сопровождала, я показываю, как роды могут – и должны! – стать одним из главных прекрасных событий женской жизни, а не страданием и мучением.

В своей практике мне всегда интересно наблюдать, как зависит успех родов от их восприятия: как особенности характера, поведения, интеллекта, окружения делают роды долгими и сложными или, наоборот, чудесными и счастливыми. И как они меняются, когда из женщины уходит страх.

Я не сторонник крайностей: не фанат «родов под кустом», но и не протокольный специалист. А деликатный (надеюсь) ассистент природы в её самом важном деле – появлении человека на свет. Больше всего мне хотелось бы, чтобы из менталитета исчез липкий ужас перед этим прекрасным процессом. И осталось радостное любопытство: а что же это такое – родить нового человека?

Моя книга – акушерская документалистика. В ней описываются реальные истории, а выводы вы можете сделать сами: кому и почему удаётся родить легко и как этому можно научиться. Я постаралась неформальным, «немедицинским» языком изложить мысли практикующего медика на тему оптимального баланса естественного и медицинского подхода к родам.

Конечно, эта книга очень личная, поэтому помимо акушерской практики я рассказываю и о себе вне рамок профессии – о мужьях и рождении детей, о своих детских переживаниях, отложивших отпечаток на всю мою сознательную жизнь, об интересных людях, с которыми мне посчастливилось работать и дружить.

Я задумывала её в качестве путеводителя по лабиринту воображаемых «ужасов» родов. Обрести спасительную нить на пути к родовому космосу не так уж и сложно. И поверьте, оно того стоит – естественным путём произвести на свет здорового и счастливого человека.

Потому что люди должны рождаться именно такими.

Отзывы

Виктор Шендерович, публицист:

«Инна Мишукова была моей студенткой в ГИТИСе бог знает сколько лет назад. Я не стал театральным педагогом, а Инна не стала актрисой, и кажется, мы оба поступили очень правильно. Человеку требуется время, чтобы нащупать своё призвание, угадать, для чего он рождён. Роды собственной судьбы тоже бывают мучительными, но счастлив и всегда нужен миру нашедший себя. Книга “Родить Легко” – не только про акушерство как медицинский предмет (тут я не рискнул бы выступать рецензентом); она про что-то большее, пожалуй. Осмелюсь сказать: про любовь…»

Татьяна Друбич, актриса, врач-эндокринолог:

«Говорят, что жизнь человека исчисляется от момента зачатия… А время до рождения, под сердцем матери, и есть настоящий рай. Ни в одном языке мира нет слова, способного передать то, что происходит с матерью и ребёнком в момент его рождения. Это выход в открытый космос. И этот момент может стать настоящим, нескончаемым счастьем или напротив – травмой, разрушающей и рождающей страх на всю жизнь.

Книга написана смелым, откровенным и очень честным человеком, матерью четырёх детей, которая отстаивает то, во что глубоко верит – в естественные, согласно природе, роды, когда нужно только терпеливо, чутко и уважительно помочь, а не уложиться в рабочую смену акушера.

Конечно, это сложная тема – многие не хотят о ней говорить и только крутят пальцем у виска. Но автор даёт читателю возможность сделать свой осознанный выбор.

Эту книгу полезно прочесть не только будущим родителям, ведь главное в ней – искреннее стремление разобраться в том, что происходит со всеми нами, в нашем отношении к ценности жизни человека».

Вера Полозкова, поэтесса:

«Инна Мишукова помогла мне привести в мир троих моих детей – без единого вмешательства, укола, грубого нарушения природного процесса, момента паники и отчаяния. Это человек, рядом с которым – очно или через текст – не страшно ничего. Потому что это голос опыта, разума, солидарности, оптимизма, веры в твои силы и убеждённости, что женщина умеет невероятное, нужно только успокоиться и услышать себя. Иногда судьба безо всяких намёков присылает ангелов-хранителей, вот Инна из них. Пусть эта книга станет объятием поддержки каждой, кто собирается познакомить мир с новой душой или хочет переосмыслить своё вступление в материнство».

От автора

1. Предлагаемый вашему вниманию текст никоим образом не является научным (и даже около-) трудом. Поэтому я не сочла нужным сопровождать все встречающиеся в нём цифры, факты и цитаты прямыми ссылками на источники – тем более что их там совсем немного, а на крайний случай предлагаю считать всё это моим сугубо личным субъективным мнением. Тем не менее на последних страницах приведён перечень изданий и интернет-публикаций, содержание которых полностью подтверждает и, более того, исчерпывающе доказывает всё, что я говорю о физиологии родов и о последствиях медицинских вмешательств в них.

2. Имена и названия в большинстве случаев либо не указаны, либо изменены (когда речь идёт не о моей частной жизни), а не относящиеся непосредственно к делу обстоятельства – намеренно искажены в целях невозможности точной идентификации. Любые прочие совпадения случайны.

3. Да простят меня ревностные блюстители орфографии: название моих курсов по подготовке к родам Родить Легко везде дано именно так, с обеих заглавных и без кавычек. Спору нет, это вопиюще не соответствует канонам правописания, но прошу понимания. Дело в том, что я отношусь к Родить Легко как к своему ребёнку – и потому попросту не в силах закавычить его имя! Рождённый в процессе создания этой книги курс После Родов Легко ожидает та же участь: человеческое побеждает грамматическое.

4. Ввиду тематики и подачи текста от первого лица указание соавторства на обложке выглядело бы странным. Поэтому отдельно благодарю своего ближайшего друга и соавтора Дмитрия Глобачёва – без его литературного таланта, а также усилий по расшифровке и редактированию моих текстов (равно как и деятельного участия в их создании) эта книга не состоялась бы.

Глава 1. ПРО ВАСЕНЬКУ И НЕМЦА

Он был немцем. Тем самым, истинным арийцем – блондинисто-рыжим, долговязым, с льдистыми серыми глазами и благородно крючковатым носом на худощавом, вытянутом лице. Дополняли образ тренированные жилистые руки, торчавшие из вечно завёрнутых рукавов идеально отутюженных дорогих рубашек. Надень на него полевую форму вермахта, нацепи железную каску, повесь на шею ремень «шмайссера» – и можно в массовку военно-патриотического блокбастера на роль типичного фрица.

Вилли совсем молодым приехал в бурную Россию конца девяностых заниматься бизнесом. Да так и остался, покорённый безумным московским ритмом и его разительным контрастом с размеренными, устоявшимися европейскими порядками. От него за версту веяло силой, надёжностью, порядочностью.

Она была красива и женственна. Роскошные льняные волосы, безупречная фигура, изящно вздёрнутый носик, негромкий спокойный голос и милое имя: Василиса, Васенька. Пожалуй, олицетворение настоящей русской женщины. А ещё Васенька очень крепко (и взаимно) любила своего долговязого мужа Вилли, трогательно называвшего её «моя льюбимая», и была сильно беременной.

Наверное, они стали первой парой, которую я всерьёз, по-настоящему зацепила идеей, что родить – легко, и этому можно научиться.

Я тогда только начинала работать акушеркой, о своих курсах ещё даже не задумывалась и по очереди с более опытными коллегами читала стандартные общие лекции в родильном центре «Мир Естественного Акушерства» (далее – МЕА). В очень объёмном курсе продолжительностью почти сорок часов мы рассказывали практически обо всех сторонах материнства: от подготовки к зачатию (для меня всегда оставалось загадкой, зачем, а главное – как, к нему готовиться) до ухода за новорождёнными и грудного вскармливания.

Конечно, я старалась разнообразить лекции и вкладывала в них много личного – обычно добавляют «выстраданного», но никакого страдания в моих многочисленных родах я не ощутила, скорее наслаждение новыми ощущениями и радость от них. Поэтому горела желанием поделиться положительным опытом и успокоить девушек и их партнёров, потому что они все как один боялись.

Наработанной практики занятий с большой аудиторией у меня ещё не имелось, я только нащупывала верный подход. Поэтому особым вниманием Васеньки и Вилли к своим идеям насчёт лёгких родов крайне воодушевилась, и мы моментально нашли общий язык. Ребята искренне горели желанием родить первенца естественно и правильно, времени на подготовку не жалели и очень старались. Я тоже старалась отдать им всё, что подытожила и сформулировала на тот момент. Они заключили со мной в качестве индивидуальной акушерки договор на сопровождение родов, и мы дружно надеялись, что у нас всё получится.

Возникла неожиданная сложность – выбор врача на ведение контракта. Докторов, сотрудничавших с проектом «Домашние роды в роддоме» (суть которого заключается в стремлении максимально воссоздать тёплую домашнюю атмосферу в больничных стенах), в ту пору можно было фактически пересчитать по пальцам. А в роддоме, где планировалось рожать, их работало всего двое. И одна из них уходила в отпуск, а другая (добрая, терпеливая и глубоко верующая женщина) в преддверии светлой Пасхи попросту отказывалась заключать контракты: на Страстную неделю всегда делала перерыв в работе, полностью посвящая себя строжайшему посту, благочестивым размышлениям и духовному очищению. А Васенькина предполагаемая дата родов (далее – ПДР), по медицинским протоколам исчисляемая как ровно сорок недель с даты последней менструации, приходилась аккурат на Пасху.

Понятно, что ПДР – штука весьма приблизительная, это, собственно, следует даже из названия. Общеизвестно, что нормальная физиологическая беременность длится от тридцати семи до сорока двух недель, и роды могут начаться в любой момент за две, а то и три недели до ПДР или после неё. Тем бóльшим сюрпризом стала случайная встреча в коридоре роддома с той самой верующей женщиной-доктором, в разговоре невзначай упомянувшей, что всё-таки берёт нашу чудесную парочку:

– Инна, ну они такие милые… Как им можно отказать?

Вилли и Васенька действительно выглядели просто неприлично милой парой! Настолько, что доктор согласилась поставить на паузу все свои пасхальные хлопоты и быстренько подскочить в роддом, когда бы ни начались роды, благо жила на соседней улице.

Вот она, сила человеческого обаяния! Мы созвонились, всячески друг друга поздравили и со спокойным сердцем стали ждать начала родовой деятельности, которая по законам жанра стартовала в четыре утра на Пасху, аккурат в ПДР.

Мне и в голову не пришло беспокоить доктора: рано, да и ни к чему. По пустынным улицам, омытым первым весенним дождиком, я примчалась домой к Васеньке с Вилли и сразу поняла: судя по схваткам и состоянию шейки матки, вступаем в роды.

В роддоме в этот период, уж поверьте, делать нечего. Недаром в той же Великобритании, где я потом не раз бывала на конференциях светила мирового акушерства Мишеля Одена, вас просто не примут в госпиталь с раскрытием менее четырёх сантиметров: страховая компания не оплачивает период, не требующий участия медицины (само собой, мы говорим исключительно о здоровых, нормальных, не отягощённых серьёзными патологиями родах).

Схватки шли хорошие, сильные, регулярные. Васенька вела себя замечательно: расслаблена, спокойна, целиком отдаётся процессу, впускает в себя схватку, ни малейшего сопротивления и зажима. Вилли… скажем так, дистанцирован. Отсиживается на кухне за чаем и лишь мельком заглядывает к нам с Васенькой в спальню или ванную – спросить, как дела.

Приехала я на раскрытие два пальца (примерно два сантиметра). Но через шесть часов дело не сдвинулось – раскрытие не увеличилось. Решили, что Васенька попробует поспать, а я приеду позже. Вернулась – по-прежнему два пальца! Четыре пополудни, прошло уже двенадцать часов с начала регулярных схваток. Понимаю: что-то идёт не так. Смахивает на дискоординацию родовой деятельности, когда при наличии схваток отсутствует прогресс в раскрытии шейки матки.

Начинаю беспокоиться за ребёнка, по-хорошему надо бы записать кардиотокографию (регистрация частоты сердечных сокращений, или ЧСС плода, далее – КТГ). Деваться некуда, сомнений практически не осталось:

– Васенька, девочка, без паники, но пока не очень получается раскрыться. Ты молодец, стараешься и всё правильно делаешь, вопрос не в тебе. Надо потихоньку собираться в роддом, там уже будем решать, что и как дальше.

Василиса в слёзы:

– Как же так… Я так старалась! Мы ведь хотели, чтобы всё натурально, правильно…

Я понимала, что крутится у неё в голове: «Я плохая», «У меня ничего не получилось», «Наверное, я сама во всём виновата». Если у женщины, изначально настроенной на естественные, природные роды, что-то идёт не так, она начинает винить в первую очередь себя и свой «неправильный» организм.

Что ж, акушерки не всегда должны оставаться комфортными в общении. Распахиваю дверь кухни:

– Вилли, хватит чаёвничать, иди к ней!

Дисциплинированный немец при звуках командного голоса давится чаем, мигом вскакивает и чуть ли не вытягивается в струнку. Даю подробные инструкции:

– Сейчас ты очень нужен жене, она расстроена и неспокойна. Скажи, что любишь её, и она дорогá тебе любой, вне зависимости от того, как родит и родит ли вообще, тебе наплевать. Да хоть кесаревым сечением! Главное для тебя – она сама! Всё понял?

Вилли послушно кивает и марширует в направлении спальни.

Тоже завариваю себе чаю. Спешить некуда: пусть Васенька успокоится, примет происходящее, потом соберёмся да поедем. Сквозь приоткрытую дверь спальни слышно, как сидящий в изголовье кровати Вилли с забавным акцентом утешает рыдающую в подушку жену. Та постепенно успокаивается. Допиваю чай, собираюсь вставать. Доносится голос Васеньки:

– Вилли, побудь со мной ещё немного, мне так грустно. Ложись и обними меня.

Скрип кровати, Вилли устраивается рядом с женой. Остаюсь на кухне, ни к чему беспокоить их в такой момент. Через пару минут слышу:

– Вилли, сними майку, хочу тебя чувствовать.

Ещё через некоторое время:

– Сними носки, зачем они тебе в кровати. Обними меня крепче!

Наливаю себе ещё заварки. Спешить некуда.

Через сорок минут и две чашки чая осторожно захожу в спальню. Вилли, нежно прижимающий жену к обнажённому мускулистому торсу, задремал. А у Васеньки – раскрытие восемь сантиметров!

Быстро собираемся и летим в роддом. На набережной нас тормозит дорожный патруль – нарушение скоростного режима. Киваю на заднее сиденье. Озадаченный взгляд полицейского: счастливого пути и хороших родов!

Доктор к нам так и не успела, но это было уже непринципиально. Через сорок минут после приезда в роддом Василиса родила – быстро, легко и красиво.

Объятия мужа, прикосновения к коже, тёплое чувство близости вызвали выброс недостающей порции гормона любви окситоцина, помимо прочего раскрывающего и сокращающего матку в родах.

Глава 2. ВИНЕГРЕТ ИЗ ПРЕИСПОДНЕЙ

Голова современной девушки – беременной или только задумывающейся о рождении детей, или даже не собирающейся этого делать никогда – подчас заполнена форменным винегретом.

С одной стороны – абстрактно-героический образ женщины, которая мимоходом, практически того не замечая, рожала в поле у стога. Этот образ всплывает довольно часто: завернула младенца в подол, дала ему тряпицу с хлебом в квасе пососать и пошла дальше косить (пахать, сеять и т. д.).

С другой – библейская страшилка: «В муках будешь рождать детей своих!»

С третьей – редкие (увы!) признания женщин, которым дети дались легко: «Роды? Вау! Это прекрасно!»

И наконец – скорбное молчание наших мам, повисавшее каждый раз, когда разговор касался темы родов. Даже если они решались что-то рассказать, то выходило смутно и неопределённо, как будто бы нас допускали к страшной государственной тайне.

Ещё несколько поколений назад тема родов находилась гораздо ближе к обществу. Но уже давно, с тех самых пор, как они ушли с открытой, наглядной и свободно обсуждаемой территории далеко за неприступные ворота специализированных медучреждений, сам предмет оброс огромным количеством мифов и слухов. И реального положения вещей сегодня практически никто себе не представляет.

Думаю, что если бы триста (пятьсот, сто, неважно) лет назад среди женщин, представлявших все тогдашние сословия, от крестьянок до аристократок, провели социологический опрос на тему «Ради чего вы живёте?», то, за редчайшим исключением, ответ был бы одинаковым: чтобы рожать детей.

Многими тысячелетиями производство на свет потомства (и чем больше, тем лучше) служило фактически единственным предназначением и главной миссией «слабой» половины человечества. Женщина, по каким-либо причинам на это неспособная, считалась неполноценной, ущербной, обиженной создателем и практически отвергалась обществом: ей оставалось податься либо в монахини, либо в приживалки, либо в проститутки.

Задайте любой современной девушке такой же вопрос. Как думаете, есть ли шансы получить аналогичный ответ? Вы услышите всё что угодно: ради карьеры, ради зарабатывания денег, ради путешествий и наслаждений, ради общения, семьи, друзей, но вряд ли только ради детей.

Более того, если девушка на вопрос «Как ты видишь своё будущее?» ответит «Буду рожать детей и жить ради этого!» – то рискует столкнуться с презрением и осуждением своей ограниченности: «Рожать детей? И всё?! Больше ни на что не годишься?»

Жизненные перспективы современной женщины стали на много порядков шире и разнообразнее. Это бесспорно замечательное достижение попутно привело к одной существенной проблеме: кардинально изменился взгляд на деторождение, его восприятие – как женщинами, так и обществом в целом.

Родившая одного ребёнка – норма. Без детей вообще – норма. Открыто транслирующая приверженность идеям чайлдфри – норма. Общество изменилось, что тоже нормально.

Но! При этом сами роды из обыденного и привычно многократного – хоть порой и приводившего к тяжёлым осложнениям и даже смерти, что тоже воспринималось нормальным, – события в жизни женщины странным образом мутировали в какой-то слоёный пирог домыслов. В котором неясно, где правда, а где ложь. В котором непонятно, почему раньше «в поле раз-два и побежала дальше», а сегодня почти гарантированно где-то там, в загадочно-неприступном роддоме, где холодно, одиноко и больно, «в муках будешь рожать детей своих».

Поэтому, приближаясь к родам, беременная зачастую оказывается в полной растерянности – что ожидает её в реальности?

Я тоже выросла в окружении женщин, трагически молчавших о родах. Бабушка, с которой я жила, не считала возможным говорить о чём-либо подобном. Редко появлявшаяся мама порой таинственно намекала на пребывание в роддоме, представлявшемся мне тогда огромным заброшенным замком, где женщину оставляют одну, и её может найти и сожрать стерегущее крепость чудовище. Девчонки в школе при случае страшным шёпотом обсуждали какие-то ужасы, услышанные от матерей и старших сестёр.

Лично мне среди всей этой пугающей мешанины более или менее понятным и похожим на правду виделось категорическое утверждение: «Роды – это ад!» Варианты его представлялись довольно разнообразными: пылающий под котлом с роженицей костёр, переезжающий её железнодорожный состав, пытки в фашистских застенках – невыносимые, но оставляющие в живых, чтобы дольше промучилась.

И в свои двадцать пять лет я приближалась к первым родам со страхом и недоумением – за что? Почему я обречена на страдания? Отчего чувства, объятия, поцелуи, любовь, секс, оргазмы не ведут к чему-то столь же прекрасному? Зачем переход из беременности в материнство стережёт некое чудовище, готовое заживо (и максимально болезненно) меня сожрать?

Свекровь, узнав о моей беременности, хмыкнула и «утешила»:

– Да ладно, часов пятнадцать помучаешься, и всё! Все через это проходят.

От её слов веяло жуткой безысходностью…

Но вышло совсем по-другому.

Глава 3. НЕЛЮБОВЬ И КАРМА

Я не очень разбираюсь в философских понятиях кармы и прочем с этим связанным. Но из того, что успела нахвататься в прочитанном и услышанном, вынесла следующее: если человек не выполняет какие-то важные, положенные ему судьбой задачи, то его потомки в дальнейшем должны их отработать (или искупить грехи), закрыв таким образом карму. Поэтому мой приход в акушерство представляется мне – особенно когда я вспоминаю своё детство – чем-то похожим на искупление.

В моём представлении (думаю, не только в моём) хорошая мать должна быть тёплой, заботливой и принимающей своего ребёнка таким, какой он есть: сильным или слабым, успешным или не очень, спокойным или проблемным – любым. Такой образ матери на уровне подсознания есть у каждого. Ребёнок безусловно любит мать и ждёт от неё того же – безусловной, не зависящей ни от чего любви.

Я стала заниматься акушерством, потому что влюбилась в своих детей. И теперь понимаю, что к этому привела та любовь, которую я не получила в своём детстве.

Я росла ненужным, нелюбимым ребёнком. Причём насилия в нашей семье не было. Когда мы говорим о нелюбимых детях, сразу представляются жестокие родители, которые унижают, оскорбляют, не дай бог бьют и творят прочие непотребства. Со мной ничего такого не происходило. Моя ненужность была спокойной, обыденной, само собой разумеющейся. Мама ко мне относилась неагрессивно и даже с некоторой долей симпатии, порой хвалила за то, что ей казалось хорошим.

Родители встретились совсем молодыми, маме едва исполнилось девятнадцать. И у них случилась редкого накала любовь, страстная и взаимная. Мама рассказала мне об этом уже в самом конце жизни (она прожила всего тридцать семь лет, с отцом меньше четырёх; они разошлись, обожая друг друга, когда мне было три года, – по молодой дури, из нелепой гордости, не сойдясь, как говорится, характерами). В её последний год – откровенно мучительный, мама доживала из последних сил, – она однажды нестерпимо горько проронила:

– Если бы я сейчас могла встретиться с твоим отцом… Переспала бы с ним, а потом задушила.

Когда мама умерла, он приехал на похороны. У папы уже была другая семья, трое детей. Рыдая, кричал, что любил её и любит. Его держали несколько человек, чтобы не кидался на гроб.

Дети из его новой семьи рассказывали мне, что их мама испытывала постоянную, непреходящую ревность. Если отец задерживался, сразу думала, что он поехал ко мне, к моей маме.

Я видела родителей вместе только раз в год, на свой день рождения. Та энергия и страсть, что искрили между ними, ощущалась даже мной, ребёнком. И мои дни рождения не запомнились счастливыми праздниками, как у большинства детей. Я сидела и смотрела на папу с мамой, которые просто молчали – им было не до меня. Расставание настолько раздавило их, что они не замечали ни своей дочери, ни чего-либо ещё. И не могли ни о чём, кроме своей разлуки, думать.

После того как родители разошлись, у отца в новом браке довольно скоро родился ребёнок. Мама рассказывала, что в ту пору они ещё допускали, что снова могут быть вместе. Но когда там появилась ещё и двойня, это стало совершенно невозможным: отец, будучи во всех отношениях советским человеком, и помыслить не мог оставить женщину, родившую ему троих детей. И теперь они встречались только раз в год, взаимно генерируя гнетущее поле душераздирающей тоски друг по другу.

Помню ещё одну случайную летнюю встречу (обычно мы виделись зимой, я родилась в декабре). Отец решил навестить меня в пионерлагере, взяв с собой маму. Его ревнивая – как понимаете, не без оснований – жена сказала, что тоже поедет, и они приехали все втроём на машине. Побыли немного и распрощались, а мама осталась. Мы пошли гулять в лес, отпросив меня у вожатых, и мама не просто рыдала, а буквально выла: «Господи, это же я могла бы с ним сейчас вот так, на машине, к тебе и обратно!»

Отголосок их страсти преследовал до самого конца и её, и папу, который тоже ушёл слишком рано. Так что я – дитя любви. Но после их расставания стала маме не нужна: я была для неё только следствием, плодом чувств к отцу. А сама по себе, как отдельный человек, ей не нравилась – потому что выглядела совсем на неё непохожей.

Мама была яркой, женственной брюнеткой такого «цыганского» типа. Её везде замечали, называли красавицей. И на её фоне я, целиком пошедшая в отца – худенькая, бледная, с тонкими белыми волосами, – смотрелась, на её взгляд, невзрачно.

Помню совсем ранние, до трёх лет, ощущения от своего отражения в зеркале. Я нравилась тогда себе необычайно! С удивлением и восторгом разглядывала своё отражение и думала: «О, какая же я замечательная и симпатичная!»

А потом, после развода, мама периодически комментировала мою внешность: «И чего ты такая бледненькая…», «Ну что ж ты такая блеклая у меня! Почему не в мать пошла?» Видимо, я напоминала ей об отце, и это провоцировало раздражение, изливавшееся – за неимением под рукой основного адресата – на меня.

Расставшись с отцом, мама с головой бросилась в обустройство личной жизни. Наверное, пыталась доказать себе или кому-то ещё (хотя понятно кому), что такая красавица точно не останется одна. А дочь сдала бабушке с дедушкой.

Навещала меня раз в две недели на час-другой или (совсем изредка) оставаясь ночевать. Появлялась яркая, весёлая, энергичная, благоухающая французскими духами. Дома сразу воцарялся короткий праздник. Я в немом обожании смотрела на неё влюблёнными глазами: мне так хотелось находиться с ней рядом, нравиться ей, быть ею любимой!

Но мама приезжала не ради меня. Она лишь отрабатывала свой родительский… нет, даже не долг – так, должок. И, сверкнув перьями (по меркам тогдашнего тотального дефицита она очень хорошо одевалась; выискивала по комиссионкам или покупала в «Берёзке» модные заграничные вещи), упархивала – туда, в мир ресторанов, персональных «Жигулей», «Волг» и грузных солидных мужчин в мешковатых костюмах. Мне тоже перепадали импортные одёжки и хорошие продукты: повторюсь, никто не обижал и ничем не обделял. Только для ребёнка не это ведь главное!

Меня кормили и одевали. Хвалили за то, что хорошо учусь – а училась я действительно хорошо, всё хватала на лету. Но никакого тепла от мамы с папой я не видела – проявленного, направленного, такого необходимого каждому ребёнку. Было ровно, нейтрально, никак. Когда существуешь сама по себе, без отца и матери при живых родителях.

Детская психика способна принимать даже самые патологические, неправильные вещи за данность, встраивать их в свою картину мира и считать нормой. Так и я полагала всё естественным, не понимала, что бывает по-другому. Ну не обнимают тебя, не целуют… Да в то время вообще все вели себя сдержанно.

В семье маминой сестры чувства к детям тоже особо не выражались ни тактильно, ни вербально. Не было принято говорить: «Ты мой любимый ребёнок», «Какой ты замечательный», «Ты хороший, молодец» и т. п. По тогдашним стандартам псевдокоммунистической морали детям в первую очередь внушалось: «Ты можешь и должен лучше».

Так что на фоне подобной идеологии мамино равнодушие не очень травмировало. Жила себе и жила, не обижают – и ладно. Меня интересовали школа, музыка, лёгкая атлетика. И казалось, всего этого хватало для заполнения тех мест, где должны обитать любовь и приятие.

Однажды мама сказала:

– Ну надо же, Инна, а я ведь совсем тебя не люблю…

Так, мимоходом. Между затяжками редкой заграничной сигаретой. Как будто немножко себя укорила, как будто чуть-чуть передо мной повинилась.

И это навсегда врезалось в память. Я на всю жизнь запомнила её слова, но не с обидой, не с болью – просто как факт. Даже сейчас, вновь и вновь оценивая ту, по нынешним меркам, чудовищную фразу, я чувствую не «Ах! Мама меня не любит…», а просто данность: «Ну не любит, что ж теперь».

А я маму очень любила и любовалась ею. Иногда, когда она оставалась ночевать у нас, то есть у бабушки с дедушкой, а утром собиралась на работу, я приоткрывала один глаз – так, слегка, чтобы мама думала, будто я ещё сплю, – и исподтишка наблюдала за ней: как она легко двигается, какие у неё красивые ноги, как одевается, красится, причёсывается. Мама казалась мне невероятно прекрасной.

Я так плакала, когда она уезжала, не разбудив меня, чтобы попрощаться. И требовала, чтобы в следующий раз – обязательно! слышишь? обещай! – она подняла меня с постели и мы бы обнялись, и я помахала бы ей в окошко. Если я вставала, а мамы уже не было, то бежала к бабушке, рыдая и топая ногами: «Ну почему вы меня не разбудили?!» И бабушкин аргумент – потому что жалко и детям надо как можно больше спать – приводил меня в бешенство. Зачем вообще нужен сон, если уезжает мама, которую я так редко вижу?

Повзрослев, я уже могла ездить к маме сама. Мы даже начали как-то дружить, могли и поболтать, и посмеяться. Я росла довольно развитой, много читала, мы о многом могли поговорить. Мама рассказывала мне о личной жизни: как ей не удаётся обрести обрамление своей красоты в лице какого-нибудь достойного мужчины, делилась всякими подробностями отношений, встреч и расставаний.

Мама мечтала отыскать, по её собственному выражению, оправу для бриллианта, каким себя, безусловно, считала. И в ответ получала от партнёров такое же потребительское отношение. Замуж она так больше и не вышла и на своём опыте поучала меня: «Никогда никому не верь! Мужчины встречаются с тобой, только чтобы бросить!»

Всё это, конечно, оседало в моём сознании. Но я понимала, что теперь могу сама что-то сделать и в чём-то разобраться. Смотрела на неё, уже такую больную, уставшую, серую от сигарет и огромного количества антидепрессантов, и так хотелось сказать: «Мама, ну зачем тебе какие-то мужчины? у тебя же есть я! полюби меня, и я помогу тебе выбраться, зацепиться за эту жизнь, вытяну тебя из ямы! не надо никого искать, неужели ты так ничего и не поняла?» Тогда, незадолго до конца, она тонула в пучине тяжелейшей депрессии. И мне казалось, что я могу её спасти, отогреть своей любовью.

В мае, когда я заканчивала десятый класс, готовясь к выпускным экзаменам, мама умерла – сгорела за месяц, как свечка. И я вдруг ощутила, что наша любовь уже не состоится. Никогда. Всё, конец. Мой личный апокалипсис.

Её уход стал страшным ударом для всей семьи: молодая, красивая женщина, которой не исполнилось и сорока… Все впали в горестное оцепенение, никто даже думать не мог о каких-то тягостных, но обыденных и необходимых деталях – похоронах, поминках и прочем.

После маминой смерти я близко сошлась с отцом. Узнала, какой он у меня замечательный: тёплый, спокойный. Мама была яркой, нервной, а отец тихим, флегматичным, очень похожим на главного героя «Иронии судьбы» – и внешне, и поведением. Образованным, интеллигентным, прекрасно играл в большой теннис (в свои шестьдесят, участвуя в турнире для теннисистов 50+, занял второе место). И, словно под влиянием этой благородной игры, по-английски сдержанным и тактичным.

Особенно мы сблизились после того, как я родила первого ребёнка. До этого, когда училась в театральном, выглядела довольно яркой, динамичной, порывистой, и отца это, видно, немного пугало. А потом, когда родила сына, «остепенилась» и стала обычной женщиной, мы совсем сошлись и подружились.

Когда я приезжала в гости, мне постоянно хотелось обнимать папу, говорить ему, какой он классный, как я его люблю! А всё его семейство смотрело на меня с некоторой оторопью, будучи сдержанными и закрытыми – как надутые бурундуки.

Вторая жена всю жизнь прожила с папой в обиде и ревности к моей маме. И когда я прямо за ужином вдруг обнимала отца и говорила: «Ты у меня такой замечательный! Я так тебя люблю!», все замолкали и недоумённо смотрели на меня – такую странную, неуместную, излишне эмоциональную.

Папа умер от инфаркта в шестьдесят шесть. А мама умерла от септического эндокардита – разрушения оболочки сердца.

В их паре оно было разбито у обоих.

Глава 4. ПРО ВИП-КЛИЕНТА И СИНТЕТИЧЕСКИЙ ОКСИТОЦИН

Однажды доктор, с которой мы много тогда работали, сказала:

– Отдаю тебе мою ВИП-клиентку. Она из очень высокопоставленной семьи, руководитель пресс-службы одного из силовых ведомств. Дед в своё время был в Совете министров, в общем, сама понимаешь. Нужно с ней познакомиться, мы планируем рожать, роды вторые.

Договариваемся о встрече. Еду с пониманием, что на клиенте такого уровня можно неплохо заработать. Центр Москвы, элитный цековский дом на закрытой территории. Охрана, приветливый консьерж, огромный холл, по которому можно смело кататься даже не на велосипеде, а на электромобиле. Дверь открывает милая, улыбчивая женщина.

Знакомимся. Лере сорок один год. Одно время возглавляла правительственный отдел по связям с общественностью, дедушка действительно входил в состав Совета министров СССР, папа тоже занимал высокие руководящие посты.

Замужем недавно. Из-за состояния здоровья мужа зачать естественным образом не получилось, беременность наступила путём экстракорпорального оплодотворения (вспомогательная репродуктивная технология, чаще всего используемая в случае бесплодия, буквально «оплодотворение вне тела», далее – ЭКО). Несмотря на это, очень хотят естественно, красиво родить.

Обсуждаем сопутствующие вопросы. Спрашиваю, когда состоялись первые роды. Прикидываю – судя по датам, ребёнку должно исполниться девятнадцать:

– О, так он уже совсем большой у вас!

После секундной заминки:

– Нет. Сына уже нет. Он дожил только до четырнадцати.

Ошеломлённо замолкаю – кто бы мог подумать, что нарвусь на явно трагическую тему. Но Лера продолжает сама:

– Он пробыл с нами четырнадцать лет и ушёл. И всё это время мы носили его на руках…

На мой немой вопрос уточняет:

– Нет, не в переносном, а в буквальном смысле. Все эти годы.

Приношу извинения и прошу тем не менее рассказать о первых родах – это очень важная для анамнеза и прогнозов на следующие роды информация, без неё никак не обойтись. И вот какую историю я услышала.

Советская «золотая молодёжь». Когда Валерия забеременела, её муж заканчивал МГИМО. Юность, любовь, шикарное материальное и социальное положение, потрясающие перспективы, жизнь прекрасна и безоблачна. А дальше – всё как обычно. Если это можно так назвать.

На доношенном сроке у Леры отходят воды. Стандартная паника: а это не опасно? Ребёнок не задохнётся? Нужно же срочно что-то делать! Некомпетентность усугубляется принципиальной недоступностью какой-либо информации в те уже далёкие годы.

И они едут в лучший на тот момент – да, пожалуй, и сегодняшний тоже, но исключительно в смысле уровня медицинского оборудования и общего комфорта – комплекс цековских клиник, недоступных простым смертным. Несколько звонков деда, и их ждут лучшие доктора.

По приезде в роддом, уже через два часа после отхождения вод, Лере ставят капельницу с синтетическим окситоцином, создают искусственные схватки и довольно быстро, особенно для первых родов, «выгоняют» ребёнка. Первые роды при естественном течении редко укладываются в пять часов – но их можно «сделать» большими дозами искусственного окситоцина… Без эпидуральной анестезии, считавшейся на тот момент вершиной научных достижений в акушерстве и редким уделом счастливой элиты, тоже не обошлось.

Вот такие получились роды. И вроде ребёнок закричал, и вроде родился на вид вполне здоровым. А когда начал расти, стало понятно, что с ним всё глобально, непоправимо не в порядке. Полная блокировка развития интеллектуальных способностей, отсутствие какого-либо мышечного тонуса, неспособность стоять, сидеть, ползать, шевелиться. При нормальном внешнем виде – тотальное поражение нервной системы.

Все огромные, государственного уровня ресурсы высокопоставленной семьи были незамедлительно брошены на попытки хоть как-то исправить положение. Любые доктора, лекарства, клиники, в том числе заграничные, лучшие научные центры, исследования любого уровня, в том числе закрытые и находящиеся в стадии разработки. Вся жизнь превратилась в нескончаемое лечение и была посвящена одной цели. По словам Валерии, случались дни, когда сыну делали до семидесяти уколов в мышцы. Все светила медицинского мира привлечены, все новейшие лекарства испробованы, все страны с продвинутым здравоохранением объезжены. И ничего не изменилось.

Когда ребёнок подрос, стал немного реагировать на окружающее. Вроде бы наблюдались слабые попытки узнавания близких, даже какие-то эмоции.

Вся семья вращалась вокруг него. Лера говорила, что на потолке сделали панно с огоньками в виде звёзд на небе, чтобы прикованный к кровати сын мог хоть что-то видеть. Обои с изображениями природы, искусственные растения, бабочки, звери, птицы – чтобы создать вокруг него некое подобие мира. При этом Лера работала. А ребёнок, когда не спал, всё время находился на руках – если не у неё, то у нянь.

Муж, не выдержав такого существования, быстро растворился в пространстве. А своей жизни у Леры больше не осталось – она жила сыном. От дома до работы, от работы до дома, от командировки до командировки, остальное время с сыном на руках.

Сказала, что жалеет только об одном:

– Мы его измучили. Много лет мы терзали его – уколами, лечением, бесконечными бессмысленными попытками что-то исправить, месяцами не вытаскивая из больниц. И тем только испортили короткие годы его жизни. Вот об этом жалею. А больше ни о чём.

Когда в четырнадцать лет сын ушёл, Валерия перестала понимать, зачем она живёт. Не видела, как и ради чего существовать дальше, если то, вокруг чего строилась вся её жизнь, исчезло. Она провалилась в отчаяние, в пустоту.

Ей взялся помогать коллега. На полгода увёз Леру в Индию, спасал как умел. Пытался обнулить, стереть прожитое, придать её жизни новый смысл. При этом они оставались только друзьями – ничего личного как между мужчиной и женщиной.

А через некоторое время после возвращения из Индии поженились. Очень трогательно об этом рассказывали – с мужем я, конечно, тоже потом познакомилась. Чувствовалось, что за их историей стоит многое, чего обычным людям, в этом плане относительно благополучным, понять не дано.

И муж вернул Леру к жизни. Прошло несколько лет, она успокоилась, отпустила своё прошлое и сына. Появились мечты о детях. И, так как обычным образом забеременеть не получалось, сделала ЭКО.

Самым большим страхом Леры стало то, что в её предстоящих родах понадобятся какие-либо медикаменты. И прежде всего – искусственный окситоцин.

* * *

Не буду пересказывать инструкции по применению синтетического окситоцина, особенно противопоказания и побочные действия; каждый может прочесть об этом в интернете. Прежде всего хочется транслировать мнение Мишеля Одена, в трудах которого убедительно доказано: если человечество полностью перейдёт на искусственный окситоцин в родах, генетическая передача потребности в природном гормоне попросту отомрёт, выключится из цепочки развития.

Что такое эндогенный окситоцин? Кроме расхожего и довольно общего определения «гормон любви», естественный окситоцин – гормон человеческих взаимоотношений, гормон открытости, контактности, доверия. Люди, умеющие выстраивать отношения, испытывать тёплые чувства к другим, имеют высокий уровень природного окситоцина, количество которого во многом определяется тем, как прошли роды.

Мишель Оден говорит, что именно это – реальное научное объяснение того, что происходит с человеком на гормональном уровне, когда он кого-то любит: своего партнёра, ребёнка, родных и близких. Когда гипоталамус способен производить собственный окситоцин, человек способен быть собственно человеком – контактным, приспособленным к взаимодействию с окружающим миром, умеющим радоваться, наслаждаться жизнью, испытывать чувства.

Эндогенный окситоцин передаётся ребёнку от матери во время родов, инициируя включение и последующее развитие его собственной способности генерировать этот гормон. Каждая схватка, вызванная материнским окситоцином, раскрывает в мозге ребёнка соответствующие рецепторы, заодно снабжая коктейлем из сопутствующих гормонов: природного окситоцина в чистом виде не бывает. Таким образом, во время естественных родов ребёнок формируется в том числе психически!

Синтетический же окситоцин в отличие от эндогенного является исключительно толкателем, чисто физическим генератором схваток, вызывающим спазм гладкой мускулатуры матки – ни тепла, ни любви, ни восторга, ни тем более инициирования эндогенного от него не случается. Если вы сделаете человеку инъекцию синтетического окситоцина, он не получит никакой гаммы чувств. Мужчина не испытает любви к женщине рядом. Женщина не ощутит прилива тепла к своему ребёнку. Оргазма в сексе (яркое проявление пикового выброса окситоцина) не произойдёт.

Первый, кто «обрубает» выработку эндогенного окситоцина в родах – сама женщина, которая своим страхом перед ними провоцирует выброс адреналина и кортизола (антагонистов и блокаторов окситоцина). К ней присоединяется медицина, сначала запугивая беременную и держа её в постоянном стрессе, а потом стимулируя вялую по вышеописанным причинам родовую деятельность синтетическим окситоцином, блокирующим природный. Давно доказано, что введение любого синтетического гормона угнетает выработку собственного вплоть до полной остановки: вспомните тех же «химических» атлетов-культуристов на «гормонах роста», умирающих от разрушения сердечной мышцы и прочих атрофий различного генеза.

Синтетический окситоцин механически выгоняет ребёнка из матери путём создания искусственных схваток, не только не инициируя его собственную окситоциновую систему, но угнетая её, не давая включиться. Даже в инструкции по его применению перечислены возможные осложнения для нервной системы, сердечной и мозговой деятельности плода.

Практически все сообщества родителей, которые сегодня борются с детским аутизмом – соответствующие сайты, форумы, паблики, – утверждают, что в большинстве случаев причиной произошедшего стало химическое вмешательство: треть случаев – применение синтетического окситоцина в первом периоде родов, когда это наиболее опасно и разрушительно для мозга плода; ещё треть – осложнения после прививок во младенчестве и раннем детстве (вопрос не только в самих прививках, но и в применяющихся для консервации их активного содержимого солях и прочих производных тяжёлых металлов).

Есть предположение, что искусственный окситоцин может повышать вероятность появления у ребёнка РАС (расстройств аутистического спектра). При аутизме преобладает замкнутая внутренняя жизнь, человек активно отстраняется от внешнего мира, почти не выражает эмоций. Грубо говоря, ему не нужны другие люди. Что такое эндогенный окситоцин? Это – «мне нужны другие люди; чтобы было хорошо, нужен человек рядом». Потребность в другом человеке развивается в том числе благодаря материнскому окситоцину в родах. Который медицина с удручающим усердием (уместным в кардинально иных областях) последовательно угнетает – синтетическим окситоцином, эпидуральной анестезией, кесаревым сечением.

Оден пишет: бесконтрольно заливая роды искусственным окситоцином, мы выбиваем из людей способность любить. Слава богу, сегодня синтетический окситоцин уже не применяют в таких дозах, которые массово использовались во времена рождения первого ребёнка Валерии (но, что ужасно, всё равно вводят практически всем рожающим: судя по ряду косвенных данных, более девяноста (!) процентов родов в системе обязательного медицинского страхования (далее – ОМС) проходят с использованием синтетического окситоцина).

После таких родов ребёнок вроде как нормальный: у него нет видимых нарушений, он дышит, у него бьётся сердце. А вот что произошло с тонкими структурами мозга, которые испытали агрессивное гормональное вторжение непрогнозируемой тяжести и непредсказуемого ущерба, не знает никто. И только родители (а чаще всего одинокие мамы) потом разбираются – или просто живут – с детьми, страдающими дислексией, дисграфией, гиперактивностью, повышенным внутричерепным давлением, аутизмом как таковым и прочим обширным спектром аутистических проявлений. То есть с последствиями медикаментозных родов.

Несколько десятков лет назад мало кто слышал об аутистах вообще, такие дети встречались крайне редко. Сегодня же это заметная часть социума, обширные сообщества родителей, которые не понимают – почему, ведь ребёнок родился совершенно здоровым внешне…

Синтетический окситоцин, как и любое лекарство, должен применяться для лечения родов в случае определённых патологий, а не просто так.

* * *

Всё это Лера, много лет носившая сына на руках, потом узнала и поняла сама. И лекарственные, химические вмешательства в роды стали для неё абсолютным табу.

Когда я, тоже мама особенного ребёнка, слушала Леру, понимала: жизнь – потрясающая штука. Жизнь должна была привести меня к ней – и сделала это. Жизнь должна была меня научить чему-то с её помощью – и сделала это. Жизнь должна была дать Лере именно меня, с моим пониманием, что такое особенный ребёнок и каково с ним жить – и сделала это.

А нелепые, стыдные мыслишки про возможность неплохого заработка обернулись комом в горле. И неистовым, отчаянным желанием сделать так, чтобы у Леры всё получилось хорошо, правильно. Я ощутила какую-то высшую ответственность за то, чтобы её роды состоялись по-другому, прекрасно.

Мы даже сняли про них (а также немного до и после) документальный чёрно-белый фильм: тогда на меня вышли двое парней, которые хотели развивать это направление, и по моей рекомендации начали с Леры. Фильм получился отличный: снимали Валерию, её мужа и чуть-чуть меня – недавно нашла в архивах и с огромным удовольствием пересмотрела.

Ведущий контракт доктор с учётом всей предыстории перестраховался. И в ПДР, ещё до начала родов, положил мою роженицу в отделение патологии, где не предлагается ни индивидуальных палат, ни особых условий.

Довольно забавно было наблюдать, как рафинированная, изысканная Лера, никогда не видевшая вблизи реальной жизни простых женщин, тем более беременных, лежит в общей палате. Со смачными разговорами «за жысть» и порой бредовыми – про роды, с бесцеремонностью, отсутствием личного пространства, невозможностью нормально поспать и осуществить элементарную гигиену. Через пару дней Лера взмолилась перевести её куда угодно, за любые деньги. Но этого не понадобилось: она уже вступала в роды.

Рожала Лера очень хорошо, правильно, красиво. Её роды наполнялись глубоким, всеобъемлющим пониманием того, что и для чего она делает… Именно про такой уровень смыслов и осознания всегда рассказываю на курсах Родить Легко и хотела бы видеть у всех рожающих. «Я даю новую жизнь человеку, с которым мне потом жить! И то, как он родится, каким станет, очень сильно зависит от меня и от того, насколько я мотивирована!»

Молодым женщинам сегодня зачастую всё равно, как они родят. Они думают только об одном: как быстрее, легче и безболезненнее проскочить роды. Не осознавая, что своим неумением, равнодушием, нежеланием участвовать в самом важном деле своей жизни порой серьёзно её портят – и не только себе, но и ребёнку. А если женщина идёт в роды с таким прошлым, как у Леры, то очевидно, что её мотивация родить натурально, правильно, естественно находится на принципиально ином уровне.

Когда начала показываться головка, схватки затихли, матка как будто устала, истощилась. Так называемая слабость потуг в этом возрасте вполне ожидаема: акушеры знают, что немолодые роженицы находятся здесь в зоне некоторого риска – уровень гормонов снижен. Но головка уже на выходе… Мы тужимся, тужимся изо всех сил, отдыхаем и тужимся снова – и никак, ну не хватает силы сокращения матки!

– Лерочка, надо поставить окситоцин. Совсем на чуть-чуть, буквально десять минут! Нужно протолкнуть, нужно несколько по-настоящему сильных схваток…

Смотрит на меня пронзительно:

– Ты точно уверена, что это безопасно?

– Обещаю! Всё будет хорошо.

На исходе потужного периода искусственный окситоцин уже не может навредить плоду, полноценно прожившему схватки и открывшему рецепторы благодаря эндогенному, поступающему от мамы.

Десяти минут хватило. Четыре-пять сильных схваток – и мы родили замечательного здорового ребёнка.

Я никогда не говорю о первых родах Леры на курсах. Не могу, не имею права, потому что история страшная. Не хочется пугать девчонок, и без того щедро нагруженных страхами – мамами, подругами, интернетом, социумом. Поэтому рассказываю здесь: если убрать всё личное и трагическое, эта история – про синтетический окситоцин. И чудовищные последствия его бездумного, бесконтрольного применения в родах.

Искренне надеюсь, что сейчас Валерия счастлива.

По крайней мере, я сделала для этого всё, что было в моих силах.

Глава 5. КОМУ В АРМИЮ, КОМУ В РОДДОМ

Однажды смотрела на YouTube интервью, взятое некоей медийно известной дамой у другой, ещё более популярной. При обсуждении удочерения героиней девочки из дома малютки впроброс, как нечто само собой разумеющееся, проскочило:

– А не обижали ли её окружающие за то, что приёмная? Дети ведь так жестоки…

И беседа без запинки покатилась дальше: «Не обижали, всё было хорошо, мы её любили» и т. д.

Я же на этом месте споткнулась, услышав расхожий штамп «дети жестоки»: мучают животных, обижают слабых, издеваются над рыжими, слишком толстыми, чересчур худыми, очкариками, прочими странными, просто другими – не такими, как они.

Две закадычные подружки-одноклассницы постоянно спрашивали:

– Вот что ты, как дура, ходишь в свою музыкалку?

Они посещали только обычную среднюю школу, а я ещё и музыкальную – четыре раза в неделю, три раза – лёгкую атлетику, два раза – литературный кружок. Будучи крупными, дородными, подружки подшучивали надо мной:

– Ножки тоненькие, а жить-то хочется!

Как же я тогда переживала по поводу своих худых конечностей…

Однажды весной на уроке труда нам поручили выдёргивать траву, проросшую между цоколем здания школы и узкой асфальтированной полоской по периметру: та упорно лезла между цементом и асфальтом, оживляя серые камни. Непорядок! Всех девочек класса (уроки труда разделялись по половому признаку, мальчики делали табуретки) рассадили по линии – вырывать нежную майскую травку. Что страшно раззадорило учеников со второго этажа, мигом придумавших себе отличное развлечение: лить сверху воду, плевать, кидать скомканные бумажки. Девочки визжали и разбегались. Потом возвращались на прополку, и всё повторялось.

Я решила пойти другим путём. Подумала: если не визжать и не бегать, азарт постепенно угаснет и мальчишки постепенно сдуются. С очередной порцией воды все отскочили в разные стороны, а я осталась – меня облили. Удивившись, что не убегаю и не визжу, облили ещё раз. Потом высыпали растолчённый мел. Потом какие-то хлебные крошки. Потом несколько раз плюнули. А я всё сидела на корточках, полагая, что они остановятся. Нет. Выливали, высыпали, плевали… Им было очень весело! А я никак не убегала. Наконец дошло до апофеоза: на меня выплеснули содержимое вазы с подвядшими цветами с учительского стола. Они явно стояли очень давно, вода пахла отвратительно.

Оказалось, что человеческому злу нет конца. И я натурально озверела – взяла половинку кирпича, положила в карман школьного фартука и поднялась в тот класс:

– Кто вылил на меня вазу?

Все притихли, откровенно испугавшись – видно, читалось на моём лице что-то дикое…

Так вот, возвращаясь к тезису «дети злые». Задумалась после прозвучавших в интервью слов: могу ли я представить, что мои дети, рождённые и выросшие в любви, будут над кем-то издеваться, мучить или тиранить кого-то? Нет! Ни за что.

Мишель Оден: «Человечество изучает истоки насилия вместо того, чтобы изучать источники любви». А чего нет у жестокого ребёнка (а потом и столь же жестокого взрослого)? У него отсутствуют эмпатия, сострадание, нет развитых зеркальных нейронов, помогающих прочувствовать другого – его мучение, его боль. И что дальше? Правильно: сделав круг, вновь невольно приходим к азам. К тому, что написано на каждом, если можно так выразиться, акушерском столбе.

Окситоцин. Нет, только не из ампулы, не из инфузомата. А настоящий, эндогенный. От мамы, которая родила натурально, без вмешательств. Которая именно по этой причине начала прямо в родах любить – и потому щедро производила соответствующие гормоны, передавая их ребёнку через пуповину.

Доктор или акушерка, утверждающие, что синтетический окситоцин «такой же, как настоящий», говорят неправду! Искусственные гормоны, эпидуральная анестезия, индукция несозревших родов и прочие вмешательства блокируют родовые гормоны, тем самым в буквальном смысле изымая из процесса рождения любовь.

Когда я была подростком, о родах ничего не знала и даже не задумывалась. Жизнь заполнялась постоянной учёбой и дополнительными занятиями. Более того, так сложилось, что ни одного грудного ребёнка я лет до восемнадцати вблизи не видела. Жила с бабушкой и дедушкой, которые с апреля по октябрь не вылезали с огорода, обеспечивая нас пропитанием на зиму. А с ноября по март основной смысл существования заключался в утомительном выживании в условиях безнадёжного всепроникающего холода: вставали в пять утра, чтобы затопить печь, и лишь часам к девяти дом худо-бедно прогревался.

Длинные зимние вечера разнообразились громкими звуками постоянно включённого телевизора – дед был глух на одно ухо – и игрой в карты: бабуля с дедулей лихо резались в подкидного дурака, ведя счёт на бумажке. Я, иногда отрываясь от уроков, чтобы передохнуть и сыграть с ними кон-другой, заставала, например, такой счёт за вечер – 130/105! Играли они молча и сосредоточенно, отвлекаясь только чтобы обсудить события из жизни многочисленных родственников или новости политики (дед не без оснований считал себя её непревзойдённым знатоком: родился в 1898-м, пережил три революции и три войны, помнил жизнь в царской России).

Про свои роды бабушка мельком рассказала только одно: «Мать твою чуть на пол не уронила, до кровати не успела дойти! В руки подхватила». Это и понятно: второй ребёнок, рожала дома.

А мама, будучи у нас в гостях, как-то мимоходом заметила:

– В роддоме главное не дать о себе забыть. Самое опасное там – остаться без присмотра. Кричи, бегай, привлекай к себе внимание!

Как смешно мне сейчас вспоминать её рекомендацию! Когда индивидуальные акушерки долгие годы только и думали, как бы сделать так, чтобы доктора проявляли поменьше активности и дали женщине родить естественно, не ломая природных процессов…

Даже о сексе в те позднесоветские времена я знала больше. Дед порой жаловался скрипучим фальшивым голосом:

– Инка, поди скажи бабке: дедушка, мол, помирает!

Вид у него при этом был довольно бодрым, а взгляд хитрым.

– Отчего ты умираешь, дедуль?

– Не даёт мне совсем! – раздражённо бросал дед.

Спрашивала не покладавшую рук на кухне бабулю:

– Чего не даёшь-то деду?

– Руки отсохнут, – коротко, с досадой отрезала та.

А однажды пришла из школы и застала их – дверь не закрыли. Ему было восемьдесят пять, ей шестьдесят шесть…

Так что о сексе ещё какое-то представление имелось, а вот о родах – почти ничего. Потом уже стали долетать скудные сведения мрачно-негативного характера. В школе иногда обсуждали с девочками, что есть такой вот ужас в жизни женщины – какое-то, мол, данное сверху неизбежное мучение. Но толком никто ничего не понимал.

На уроках анатомии о родах тоже не говорилось ни слова. А ведь так логично включить их в программу – почти каждая женщина проходит через это. Или на новом в ту пору предмете «Психология семейной жизни», где некоторые занятия проводились раздельно: там рассказывали про человеческие «тычинки» и «пестики», а о рождении человека – опять молчок. Зато вместе учились разбирать автомат Калашникова и вовремя выдёргивать чеку из гранаты. Ещё запоминали устройство бункера, в котором будем спасаться от ядерного взрыва…

Мы знали, что большинство мальчишек ждёт армия. И что оттуда можно не вернуться – шла война в Афганистане – или вернуться с отбитыми почками, или без зубов. Один такой парень, занимавшийся с нами на лёгкой атлетике, носил вставную челюсть, как старик. Когда тренировался или бегал на соревнованиях, вынимал, чтобы не выпала, потом надевал снова. В его глазах стояла навсегда застывшая боль, даже когда он улыбался. Но задавать вопросы было неловко и страшно.

Все знали слово «дедовщина», за которым рисовались самые жуткие картины: два года тюрьмы и два года армии воспринимались примерно одинаково. Незадолго до выпускного учительница по русскому и литературе, весьма глубокая и чуткая – не может не менять великая литература человеческую душу! – с горечью сказала нам:

– Желаю вам прожить свою жизнь достойно. Мальчикам выжить в армии, а девочкам в родах…

Так у меня и отложилось: каждого ждёт свой ад. Откуда возникло это чудовищное искажение?!

Когда родила своих детей, узнала, какое же необъяснимое, невыразимое никакими словами счастье – выпустить в мир нового человека, улетев в космос от произведённых мозгом опиатов и морфинов. И осознала, для чего нужны нормальные природные роды: чтобы научиться любить и безусловно принимать – не потому, что так надо, а потому, что иначе невозможно.

Казалось бы, сегодня уже всем это должно стать понятно, потому что мир изменился. Но как-то я прочла рвущий душу рассказ роскошной Солы Моновой о родах «Давно не было любовника» и вереницу столь же невыносимых, как груз на душах их авторов, комментариев к нему – с огромной грустью увидев, что большинство женщин так и застряли в том мире, с теми же мрачными, безысходными воспоминаниями.

Увы, роды в женской жизни в массе своей продолжают оставаться чем-то тёмным, страшным и некрасивым.

Как же хочется всё изменить…

Глава 6. О РОДАХ В КОРИДОРЕ

Приехала как-то рожать в Москву жена одного очень состоятельного человека.

Практически постоянно живут в ОАЭ, бизнес мужа – самый что ни на есть мощный. С чем связан, не знаю, но раз Арабские Эмираты, возможно, что-то близкое к нефтяной сфере. Тут имеют какую-то невероятную квартиру: огромный пентхаус сверхэлитного дома в наипрестижнейшем районе.

Женщина, благополучно родившая первый раз здесь, в проекте «Домашние роды в роддоме», хотела повторить успешный опыт, но, не найдя на берегах Персидского залива ничего подобного, вернулась в родную столицу. Где – само собой – обратилась в один из наиболее дорогих медцентров, к очень крутому доктору. А в акушерки выбрала меня.

И вот приближаются роды. Беременная сидит в своём фантастическом пентхаусе одна (муж, занятый срочными делами, не может вырваться в Москву) и не на шутку беспокоится: роды-то вторые – вдруг не доедет? Успеет ли сама выбраться в подземный гараж или вызвать водителя?

Обсуждаем, как бы так устроить, чтобы всем успеть. Доктор просит меня иметь в виду, что у нашей подопечной очень хорошая, практически готовая шейка, и родить она может совсем быстро. Поэтому договариваемся при первых же признаках ничего не ждать, а сразу звонить и ехать в роддом.

Как-то вечером прекрасная дама сообщает нам, что решила в последние оставшиеся до родов дни ездить ночевать к своей тётке, живущей гораздо ближе к роддому: там, если что, до такси помогут спуститься, а то и отвезут – плюс она в любом случае будет не одна.

И той же ночью звонит: начались схватки. Одеваясь, параллельно пишу доктору – выезжайте, наша вступает! Стартуем одновременно буквально через десять минут после разговора. А ещё через пять снова звонок:

– Пузырь только что лопнул, и всё так понеслось – кажется, уже и шага не могу сделать…

Опять звоню доктору: «Надо быстрее!» Договариваемся как-то встретиться, хотя бы на пороге приёмного. Ещё через несколько минут:

– Всё, рожаю!

Мы с доктором меняем маршруты и совсем скоро (ночь, дороги пусты) почти одновременно паркуемся по указанному адресу. Определяем подъезд, бежим по лестнице, ищем квартиру, приметы которой сумбурно описывает какая-то явно паникующая женщина – видимо, та самая тётя.

Пятый этаж унылой панельной хрущёвки. Длинный узкий коридор, санузел шириной с крупного человека и столь же тесная кухня, пара маленьких комнат.

Квартира тёмная, захламлённая, ещё советская. В прихожей, стиснутой шкафом, из-за которого еле закрывается входная дверь, под пальто и куртками хаотично разбросана куча обуви.

Из-за всех дверей выглядывают мятые, заспанные лица: почему-то в этой крошечной квартире невозможное количество людей. Тёти, дяди, дети, какие-то соседи – некий соцреалистический сюр.

И среди сапог и ботинок на грязном линолеуме лежит красивая ухоженная девушка с ребёнком на животе, только что сама у себя принявшая стремительные роды… Никто из многочисленных обитателей квартиры к ней даже не подошёл: боязно!

Мы с доктором подняли её, завели в комнату и уложили на несвежую кровать. Родили плаценту, вытерли младенца. А потом собрали и увезли в медцентр, до которого наша родильница так и не доехала – чтобы она провела там несколько дней в окружении заботливого персонала, а не одна с ребёнком в своём роскошном, но абсолютно пустом пентхаусе.

Когда спускались по лестнице, я заметила, что доктор, надевшая эффектное дорогое платье, видимо, в спешке не дотянула молнию, и плечи с лопатками остались открытыми.

– Давайте, – говорю, – доктор, платье вам застегну.

Почему-то врезалось в память: идёт красивая тонкая женщина с ребёнком на руках, а рядом доктор, которой я пытаюсь на ходу застегнуть молнию на голой спине…

Глава 7. ЗАКРЫТИЕ ГЕШТАЛЬТА

Когда я родила детей и стала – ежедневно, ежечасно, ежеминутно – обнимать их, гладить, целовать, из меня постоянно рвалось: «Какие же вы у меня! Красивые. Умные. Любимые. Какие у вас прекрасные глаза, лица, руки!» Это лилось каким-то невероятным, безостановочным потоком. Готова была с утра до ночи рассказывать им, какие они замечательные.

И вспоминала своё детство. Пыталась найти в памяти и не находила – почему я не помню, как меня обнимают, гладят, говорят что-то хорошее помимо «хорошо учишься»? И вот тогда меня накрыло осознание того, как должно быть с любым ребёнком. И как со мной не было. Чего меня лишили. Чего я не получила – там, где должна была получить.

Как-то попалась в руки книга «Фактор матери», в которой описаны типы деструктивных родительниц и последствия для детей. После каждой страницы плакала: осознавала все свои детские потери и недолюбленность…

Когда рождается человек, его нужно залить любовью. Захлестнуть теплом и приятием – безусловными, ни от чего не зависящими. Любому ребёнку это положено просто так, от природы, по умолчанию. По праву рождения. Обязательная, неотделимая опция! Создать новому человеку ощущение, что он прекрасен. Что он подарок. И такое счастье, что он просто есть!

Так случилось, что «включение в любовь» у меня произошло в момент родов (а не позже, как происходит у многих матерей, если происходит вообще), поэтому я и завелась именно на тему рождения.

Много лет до этого думала: «Какие дети?! Фу!» Сама не помню, но знакомые не раз говорили, что я абсолютно чётко артикулировала – никаких детей, никогда и ни за что. Они представлялись мне источником сплошных и бессмысленных забот. Одни хлопоты: ты не можешь нормально жить и работать, и себе не принадлежишь. Вместо этого вынуждена круглосуточно находиться с почти ничего не соображающим существом и говорить ему какие-то глупости типа «Машинка би-би, собачка гав-гав, коровка му-му».

Ты взрослый человек, так интересно живёшь и общаешься со взрослыми людьми! И вдруг бац – стать одной из таких куриц-наседок? Нет, увольте, это не про меня. Дети? Ни за что!

Но мироздание определило меня на путь человека в паре. Когда двое хотят стать ближе друг к другу. Ещё ближе, и ещё… В общении, в объятиях и поцелуях, в сексе, но потом уже и этого мало, и они, временно растворяясь друг в друге, вдруг сливаются в одном – новом – человеке. Это пик их близости и желания быть вместе, сильнее которого уже ничего не будет. К счастью, в моей жизни случилось именно так.

И вот – в любви и страсти – зачинается ребёнок. И это совсем не про «хочу детей». Это логичное завершение поиска границ максимальной близости: единственно возможное и правильное в тот период.

Лично я не понимаю всяких советов типа «Думайте о ребёнке, и он придёт к вам!». Я о детях не думала ни секунды. Я их любила – когда они появлялись. А до этого мы с мужем любили не детей и не мысли о них, а друг друга. И новая жизнь воспринималась как часть мужа во мне.

Так же, как и все, я была напичкана разнообразными домыслами на тему «роды – адский ад» и очень их боялась. Но мои прекрасные роды нажали все кнопки, которые до этого не затрагивались и про которые я даже не знала. Это меня потрясло. На свет, кроме моего сына, появился ещё один новый человек. Им стала я.

Как сказано в Писании: «Не все мы умрём, но все изменимся». Я не погибла в «адском аду», который совершенно бессовестным образом почему-то прогулял мои роды.

Я изменилась. Без каких-то волевых усилий, без книжек «Как стать хорошей матерью» взяли и включились все гормональные ресурсы, скрывавшиеся под пластами равнодушия и неприятия. Как будто открыли крышку рояля, на котором никто никогда не играл – смахнули пыль, слегка пробежались по клавишам, извлекая первые робкие аккорды, а потом зазвучала торжественная симфония.

И всё, что со стороны выглядело тоской и бессмысленной рутиной, наполнилось смыслом и наслаждением. Каждое утро я подходила к кроватке, и меня распирало ощущение чуда. Вау! Как так? Человек! Всамделишный! Которого я родила!!! Который вырос и сформировался во мне. Который вышел из меня и стал жить сам! И я воспринимала сына не как ребёнка – именно как человека. Маленького, но самого настоящего!

Кстати, я очень рада, что моим первым ребёнком стал именно мальчик. Думаю, если бы родилась девочка, я относилась бы к ней по-другому – ведь я сама девочка, всё про них знаю. Наверное, у меня не возникло бы ощущения чуда и тайны. А что такое мальчик, я не знала. Братьев нет, мальчишек видела только в школе. И тут – сын! Удивительно! Всё время подходила к нему как к маленькой загадке.

Это очень смешно выразилось, когда ему исполнилось четыре года. Сын забрался в шкаф, снял трусики и стал играть с собой – трогать, трясти, тянуть. Я потеряла его из вида, начала искать, открыла шкаф и увидела его развлечения. У меня вообще никаких стереотипов на эту тему не было, и когда я увидела, что он делает, подумала: значит, у мальчиков так. Говорю ему: ух ты, какая штука у тебя! Мы вместе всё разглядели и обсудили – просто как одну из частей тела, без запретных и стыдных фиксаций. Хотя муж на такое реагировал иначе: «Перестань сейчас же, убери! Так делать не надо!» В его советском детстве в условиях ханжеской морали детей за подобное ругали и наказывали.

Может, мелочь, конечно. Но всё про личную жизнь своих детей – в разумных, само собой, рамках – я знаю. Они сами делятся со мной, зная, что я приму их любыми, и не ждут осуждения. О том, как сильно мы друг друга любим, мы говорим постоянно – это вырывается само, из меня, из них.

Когда дети были ещё маленькими и требовали постоянного внимания, я жутко уставала. Могла сетовать на жизнь, обижаться на мужа, но никогда не возникало никакой досады в адрес детей. Уставала, но думала: это же не навсегда, когда-нибудь они вырастут, и мне станет легче!

Как-то я стояла на кухне, мыла посуду. Проходивший мимо пятнадцатилетний старший сын чмокнул меня в спину, между лопатками. Добавив грубоватым таким, подростковым баском: «Мать! Люблю тебя». Я замерла от счастья, подумав: ради подобного момента, наверное, и проживала всё это…

У меня сложились чудесные отношения со всеми моими детьми. Пусть даже произошло это не благодаря, а вопреки. Думаю, что я закрыла все гештальты, кармы, сýдьбы – можно назвать как угодно, неважно. И причиной стали мои роды: сломавшие, вдребезги разнёсшие ту нелюбовь, равнодушие, неприятие, в которых я росла.

Я изменилась, приняла в себя любовь, и сама начала её производить – в огромных количествах. И в один прекрасный момент ей стало тесно внутри. Я почувствовала, что должна поделиться.

Сначала помогала знакомым беременным: мне было очень жалко, что они собираются мучиться в родах. А потом, уже став акушеркой, осознанно сформулировала, что ещё получает женщина в правильных, естественных родах: они формируют целый пласт жизни нового человека, да что там – саму его жизнь, её полноту и качество. Определяют любовь, отношения, способность общаться и контактировать, все социальные связи и потенциалы.

Сколько раз мне рассказывали про плохие отношения с родителями. Сколько раз я слышала немыслимые, невозможные слова, которые родители говорят детям, – оскорбляя, втаптывая в грязь, калеча. И каждый раз в ужасе думала: как вы можете говорить такое? Это же твоё, из тебя, это же ты! Почему ты так не любишь себя и своё? Почему делаешь своему, родному, так больно?

И однажды поняла, что должна делать. Если получилось у меня, может получиться и у других.

А я могу помочь.

Глава 8. ЛАБИРИНТЫ РОДОВ

«Роды? Это очень просто», – скажет та, у которой получилось хорошо родить. «Роды?! Это очень сложно», – скажет другая, столкнувшаяся с проблемами.

Почему такие полярные мнения? Вроде бы – лежи себе (стой, сиди, плавай) да рожай. Но нет. Роды могут проходить очень по-разному.

Лично я, мама четверых детей, индивидуальная акушерка с многолетним стажем, ни дня не проработавшая в системе официальной российской медицины (зачастую игнорирующей основополагающие законы рождения здорового человека), ученица и идейный последователь признанной величины мирового акушерства Мишеля Одена, являюсь – разумеется – убеждённым сторонником естественных родов, то есть родов без медицинских вмешательств.

А спектр таковых, увы, огорчительно широк и разнообразен: от психологического насилия до спровоцированных врачебными ошибками экстренных кесаревых сечений. Промежуточных этапов немало. Искусственно вызванные роды. Вскрытие плодного пузыря без каких-либо на то показаний. Навязанная эпидуральная анестезия с последующим стимулированием родовой деятельности синтетическим окситоцином. И ряд иных не всегда обоснованных, если не сказать хуже, вещей.

Я пропагандирую естественные роды, веду авторские курсы Родить Легко, принимаю роды у части своих слушательниц и горжусь тем, что большинство их проходит без медицинских вмешательств (за исключением патологий беременности, это отдельная тема).

Конечно, идеально, когда всё происходит именно так – натуральным, природным образом родов «нижним путём». Но все женщины разные, у каждой свои физиологические возможности и особенности здоровья.

Бывает, к сожалению, и так, что, несмотря на все намерения, азарт и желание женщины родить естественно, роды могут пойти совсем по другому сценарию – нездорово, негармонично, неприродно. Причин здесь много, причём львиная их доля, как ни странно, совсем не связана с состоянием здоровья. И вот тогда мы попадаем на территорию медицины.

Но даже если мы переходим в медицинские роды, это ещё не трагедия. Можно сделать «мягкое» кесарево, позволив женщине порожать, а ребёнку – получить все необходимые родовые гормоны, и только после этого уходить на операцию. Даже в таком компромиссном варианте женщина и ребёнок способны, пусть и в несколько урезанном виде, сыграть симфонию взрывного гормонального обмена, запускаемую в естественных родах, дающую новому человеку способность чувствовать и накрепко связывающую его с матерью.

Самое грустное и очень вредное – уйти в суровую медицину, включить капельницу с окситоцином, чтобы любой ценой (и прежде всего – ценой здоровья ребёнка) вытолкнуть его на свет. Причём увы: часто в медикаментозных родах всё заканчивается тем же кесаревым.

А теперь – моё мнение.

Если физиологичные роды не получаются, лучше сделать «мягкое» кесарево (когда плод пережил некоторое время схваток и получил какое-то количество положенных ему материнских гормонов), чем выгонять ребёнка на свет синтетическим окситоцином.

Знаю, что многим моя позиция кажется чересчур категоричной. Не раз спорила об этом с акушерками и докторами. И проверяла себя воображаемой ситуацией: если рожает моя дочь и роды не идут, что делать – капать окситоцин или уйти на кесарево?

Мой выбор – кесарево. Благо эта нехитрая медицинская манипуляция давным-давно отработана до мелочей, стала весьма оперативной (на практике – не более пяти минут с момента начала операции до извлечения ребёнка), в современном исполнении является относительно щадящей для здоровья, а в эстетическом плане почти незаметной. А уж если сравнивать «мягкое» кесарево с медикаментозными родами, то потенциальный вред первого и рядом не стоит с теми последствиями, которые могут наступить после искусственного окситоцина и прочих «прелестей» вторых.

На всякий случай ещё раз: речь идёт о «мягком» кесаревом. Не плановом, не экстренном, а «мягком». И даже такое кесарево, даже с учётом вышеописанного, ни в коем случае не должно стать произвольным выбором женщины, способной родить естественным образом.

Роды в натуральном исполнении – это здорово. Всех своих детей я родила в радости, любви и запредельном, выражаясь современным языком, кайфе от невероятного количества эндогенных наркотиков в виде гормонов счастья, которыми награждает нас природа в естественных родах. Этому же стараюсь научить других: рожать естественно и ничего не бояться.

А что это вообще такое – естественные роды?

Во-первых, следует чётко осознавать: происходящее за дверьми подавляющего большинства российских (и не только) роддомов родами в чистом виде не является. Чаще всего это химические и/или полостные вмешательства в организм беременной, имеющие целью отторжение/извлечение из матки более или менее сформированного и относительно физически (но и только!) готового к появлению на свет ребёнка.

Во-вторых, современные женщины рожать естественно в основном не хотят, а зачастую и не могут. Бесчувственно лежать на спине под ярким светом в окружении чужих людей в белых халатах, будучи при этом «хорошо рожающим зверем», невозможно!

А хорошо рожает именно та самая, настоящая, дикая самка, уснувшая в женщинах в условиях нынешнего социума. Моя главная задача – разбудить её в родах, чтобы они прошли легко и естественно.

За годы работы и более тысячи принятых родов я уловила два вида энергии, которые помогают легко рожать.

Первая – звериная. Когда в женщине сильно развито ощущение той самой самки. Она хорошо рожает, потому что в ней изначально присутствует подспудное, глубинное знание, как делать это правильно. Одной, даже если вокруг люди. Отключившись от социума, от реальности, полностью погрузившись в свой космос и никого туда не пуская. Слившись с природой, вернувшись к ней. Усыпив в себе Homo sapiens и воскресив сильного, свободного и легко рожающего зверя.

Вторая – духовная. Когда в женщине всё, казалось бы, выступает против естественных родов. Причин тому масса: развитый «мужской» ум, возраст, состояние здоровья и т. п. Но в ней есть внутренняя сила, способная вопреки всему сделать роды полностью гармоничными. Такая женщина настолько сильна духом, что может сознательным усилием перестать сопротивляться, отключить «мужскую» половину мозга. Заставить себя стать слабой, текучей, поддающейся лавине родового процесса (что, собственно, и является единственно правильным).

Но чаще всего женщины не чувствуют, как разбудить в себе звериную энергию, и не знают, как овладеть духовной.

И это два основных направления моего обучения.

Глава 9. СМЕРТЬ, СТИХИ О РОДИНЕ И ГИТИС

После смерти мамы у меня возникло чувство, что я теперь вообще никому не нужна. Но это состояние неожиданно сыграло положительную роль в моём поступлении в ГИТИС. Тем более что я туда и не собиралась…

Мама умерла в начале мая, в последний месяц последнего, десятого, класса. Потом – выпускные экзамены, которые я прожила как в тумане, тем не менее получив полагающуюся по результатам отличной учёбы медаль. Не помню, что там говорила и как написала сочинение (которое для идущих на медаль являлось весьма ответственным испытанием; проверяли всё до последней запятой).

Так что школу я закончила, и в столь же сомнамбулическом состоянии предстала перед профессором ГИТИСа. Встреча эта, в свою очередь, произошла весьма нетривиальным образом.

Незадолго до ухода мамы я участвовала в конкурсе стихов, эдаком школьно-областном междусобойчике под устрашающим, но вполне обыденным в период развитого социализма названием «Родина, Партия, Революция!». От каждой школы полагалось представить три чтеца.

От нашей оказалось только два, третьего не хватало – то ли заболел, то ли ещё что. И меня, как начитанную и активную ученицу, отловили в школьном коридоре, приперев к стенке: «Знаешь наизусть какое-нибудь революционное стихотворение? Времени учить и репетировать нет, нужно прямо сейчас!» – «Извините, – говорю, – на эту тему ничем не располагаю». – «А хоть что-нибудь знаешь, вообще любое?»

Я отлично знала пушкинскую «Осень»: длинное, хорошо всем знакомое «Унылая пора, очей очарованье…». Любила, чувствовала целиком, до буквы – потому что ну вот моё это, от и до.

Первые строки сего эпохального (по меньшей мере для меня) произведения звучат, как известно, следующим образом: «Октябрь уж наступил – уж роща отряхает последние листы с нагих своих ветвей». Как только начала, мне сразу же заявили: «Ну вот, а говорила, не знаешь, – это же про месяц Великой Октябрьской социалистической революции! Всё, давай, дуй на конкурс».

И вот на конкурсе стихов «Родина, Партия, Революция!» читаю «Осень» Пушкина… Хотя, впрочем, чем не родина? Вполне! Прочла, ушла за кулисы (происходило всё в районном доме культуры одного подмосковного города). Через пару минут туда прибегает приглашённый в члены жюри мужчина с бородой, оказавшийся известным детским писателем. И начинает темпераментно восторгаться: «Да знаете, что вы талант? Понимаете, что вам нужно поступать в театральный? Вы совершенно уникальным, потрясающим образом читаете стихи!»

Безусловно, это было очень приятно – ничего такого я о себе тогда не думала (как, впрочем, и сейчас, но о моих актёрских способностях позже). А поступать в подобные заведения не предполагала тем более, потому что собиралась в мединститут. Но писатель настойчиво уверял меня, что это нужно сделать обязательно.

В итоге я вежливо его поблагодарила, не менее вежливо откланялась и уже на следующий день забыла, как о чём-то абсолютно несерьёзном: нужно заканчивать десятый класс. Потом слегла мама, стало уже ни до чего.

И вдруг меня вызывают к директору школы и говорят: «Инна, тебя ищет писатель из Москвы! Оставил свой номер, позвони ему в ближайшее время, он очень просит и ждёт». Для понимания: иных средств связи, кроме стационарных телефонов, тогда не существовало, и никаких, разумеется, интернетов – только бумажные справочники. А писатель разыскал телефон подмосковной школы (что, поверьте, было далеко не просто) и вычислил меня…

Позвонить куда-то тоже выглядело тем ещё мероприятием: требовалось идти на почту, в переговорный пункт (домашний телефон имелся не у всех даже в столице, не говоря о менее крупных населённых пунктах). Стоять в очереди, заказывать звонок, ждать вызова, разменивать деньги на пятнадцатикопеечные монеты и каждые то ли две, то ли три минуты скармливать очередную денежку ненасытному автомату, чтобы продолжить разговор.

В общем, пообщаться с кем-то посредством телефонной связи являлось самым настоящим приключением. Помнится, долго с досадой пыталась дозвониться и в итоге потратила на разговор с писателем вполне весомые по тем временам шестьдесят копеек – несколько пирожных или пара-тройка походов в кино.

Узнав, с кем говорит, писатель бурно обрадовался:

– Инна, слава богу! Как только вас ни искал, даже через областные горкомы справки наводил! Выступал тут на одной конференции деятелей искусств и рассказывал – как меня потрясло, что в обычном подмосковном городе отыскался такой бриллиант. И вами страшно заинтересовался один профессор из ГИТИСа. Вот его телефон, звоните!

Пришлось дозваниваться ещё и профессору. Получилось на удивление быстро – он велел приезжать тогда-то туда-то и не опаздывать.

Мама лежала в больнице. Я, экипируясь на встречу с мэтром, с чувством прикосновения к недосягаемому воспользовалась её эксклюзивным гардеробом. Как сейчас помню свой нелепый наряд, казавшийся мне тогда верхом элегантной роскоши: чулки в крупную сетку, кроссовки, тёплая драповая юбка ниже колена и обильно расшитая люрексом кофта. Причём всё это на тощей семнадцатилетней девице далеко не демонического вида… И в таком вот сокрушительном образе – как сегодня принято говорить, лýке – поехала в Москву.

Думаю, рассказывать про конкурсы в кино- и театральные вузы особой надобности нет: и тогда и сейчас количество претендентов на место исчисляется сотнями страждущих попасть в мир искусства. Они готовы ради этого на всё, раз за разом подавая документы одновременно во МХАТ, ГИТИС, ВГИК, «Щуку», «Щепку» и годами штурмуя приёмные комиссии.

Подозреваю, что на фоне подобных «юношей бледных со взором горящим» я смотрелась откровенно вяло. Профессор, явно привыкший к несколько более активному поведению потенциальных абитуриентов, говорит:

– Что ж, читайте вашу программу.

(Нормальный, правильный, заинтересованный студент поступает в театральный с заранее сформированной и отрепетированной «на ура» программой: несколько стихотворений, отрывков прозы, басни, песни, танец, дабы убедить строгих экзаменаторов в своих разнообразных талантах.)

– У меня нет никакой программы.

Профессор несколько озадачился:

– Виноват, зачем же вы приехали?

– Да не знаю, писатель сказал, вот и приехала.

Заскучавший мэтр:

– Так, а что есть-то у вас вообще?

– Стихотворение Пушкина «Осень».

– Ладно, читайте.

Выслушал. После некоторой паузы:

– Я вас беру.

– Ладно, – говорю, – хорошо, – до конца не отдавая себе отчёт в том, что происходит.

Только потом я поняла, как, извините, рвут задницу поступающие в театральные институты… Дала профессору свой адрес, оставить в качестве контакта было больше нечего – частный дом в подмосковном городе, «на деревню дедушке»!

Через несколько дней после похорон мамы начинают приходить телеграммы. Бумажные, с ленточкой, на которой отпечатаны чёрные буквы без знаков препинания: в телеграммах, где каждое слово стоило несколько копеек, их для экономии не указывали. «Где вы», «Жду вас», «Держу для вас место», «Приезжайте». Мне тогда было вообще ни до чего, но я собралась с силами и позвонила – обещала же появиться. Профессор поинтересовался, когда я собираюсь приехать, и сообщил, что первые отборочные туры уже прошли, попадаю только на второй.

Еду в ГИТИС на второй тур. Там предстаю уже перед четырьмя профессорами. Из них больше всего запомнился престарелый дворянин Бенкендорф, прямой потомок того самого современника Пушкина, активно участвовавшего в судьбе поэта. Остальные – мастера курса, в том числе и мой профессор: сидят, смотрят на меня. Предлагают читать программу (записывая мой адрес, профессор велел обязательно её подготовить, но я ввиду происходивших печальных событий и малой, мягко говоря, степени заинтересованности в предмете снова упустила это из виду).

– У меня её нет.

– Как так, я же говорил подготовить!

– Как-то вот не вышло…

– Ну ладно, читайте «Осень»!

Читаю. Маститый квартет значительно кивает породистыми головами, увенчанными благородными сединами: «Да… Да! Вот это, конечно… Вы обратили внимание, коллеги? Ну право же!» И меня берут.

Дальше – конкурс, где снова читаю «Осень». Не готовлю никаких программ. Не проявляю никакой активности. Сижу, смотрю в одну точку между турами. Думаю о маме, находясь в состоянии полнейшей подавленности. Включаюсь только когда начинаю читать «Осень» – люблю её.

Прохожу все туры. Мои однокурсники долгое время оставались в убеждении, что я суперблатная, с сильно волосатой лапой: так спокойно вели себя только такие, точно знающие, что поступят вне зависимости ни от чего, в то время как остальные тряслись как осиновые листья и зачастую падали в обморок.

Так я поступила в ГИТИС.

Все вокруг говорили: «Ого! ГИТИС?! Круто! Ну ты даёшь!!!» А я не могла понять, в чём, собственно, заключается предмет восторгов. Я была как будто не здесь. Более того – никогда до этого не хотела стать артисткой. Поэтому возникло чувство, что меня будто бы сюда занесло, что судьба так вот хитро закрутила и закинула меня в неожиданное место. Словно так кому-то зачем-то нужно.

Но с началом учёбы я быстро втянулась. Учиться, конечно, было исключительно интересно. Причём основной предмет – само актёрское мастерство – привлекал менее всего. Я сразу ощутила, что мне не хочется выходить на сцену и говорить чужие тексты, что мне неприятно кого-то изображать.

Кайф и радость приносило гуманитарное образование: литература (русская и зарубежная), история, история театра, философия, всё это преподавалось на высочайшем уровне. Танцы народов мира, классический танец, фехтование, сценическое движение, сценическая речь, работа с текстами – всё очень нравилось и увлекало. Учить и читать стихи – интересно, работать с текстом – интересно, понимать законы восприятия – интересно. А вот выходить на сцену и играть роли – нет… Ух как нет!

Про себя я ныла, скрипела и буквально нутром чуяла, что всё моё естество этому противится. Никак не могла понять: ну для чего человеку, у которого есть свой собственный мир, примерять на себя чей-то чужой? Как говорят актёры, «проживаю несколько жизней». А я не могла в это въехать – как обмануть свой мозг и заставить себя чувствовать что-то чужое, при этом проживая свою жизнь!

И отчётливо ощущая, что она явно интереснее чьих-то чужих.

Глава 10. ПРОВОДНИК

– Мы отправимся в потрясающее путешествие!

Такого с тобой ещё никогда не случалось. Это станет уникальным переходом из одной точки, из одной сферы жизни в другую.

Тебя ждёт множество удивительных открытий!

Да, путешествие может оказаться напряжённым.

Да, в какой-то момент оно может потребовать всех твоих сил, всех ресурсов.

Мы будем проходить через места, о существовании которых ты никогда не догадаешься, пока не увидишь и не почувствуешь их.

Это узнавание нового мира, проживание ощущений, от которых иногда будет захватывать дух и, как на американских горках, мелькать мысль: «Зачем же я решилась на этот экстрим?»

Ничего похожего в своей жизни ты до сих пор не знала. Все сравнения приблизительны, описания – бессмысленны. Но образы, которые я использую, помогут тебе настроиться и подготовиться к этому пути.

– Он совсем непредсказуем?

– Нет, многие повороты и ситуации известны, они периодически повторяются.

И, чтобы ты не боялась, я чётко проинструктирую: что мы будем делать. Как идти, где отдыхать, сколько может занять тот или иной этап, на какие кочки наступать в болоте, как сохранить спокойствие, где плыть по волнам – бездействовать и ни в коем случае не брыкаться. Иначе лишь истратишь силы, которые понадобятся на другом этапе.

Попадутся и места, где нужно будет полностью затихнуть и только слушать музыку внутри. А она, поверь, такая, которую ты никогда и нигде не услышишь, кроме как в нашем путешествии.

Скорее всего, ты проживёшь и момент отчаяния. Когда покажется, что ты всё делаешь плохо, не так – как недоучившая урок школьница…

В этот момент я буду рядом. И поддержу тебя. Потому что точно знаю: это не конец твоих сил. Это время нового вдоха, обнуления и обретения второго дыхания!

Несмотря ни на что, знай и помни – наше путешествие совсем не опасно. Бывают гораздо более экстремальные занятия, например, прыжки с парашютом или восхождение на Эверест…

В любом путешествии мы ищем новые места и новые впечатления, уходим от монотонности обычной жизни и полной грудью вдыхаем свежий воздух необычных ощущений.

Ведь ради них всё и затевается, не так ли?

Комфорт, в обыденном понимании этого слова, во внимание не принимается. Увлечённый человек меняет его на впечатления, отказываясь от спокойного сна в тёплой постели в пользу самого ценного в жизни – сильнейших эмоций, моря адреналина и осознания: я смог это сделать!

А наше путешествие будет даже проще.

И примерный маршрут известен, и можно заранее подготовиться, и обрести ключи к трудным местам. В течение всего пути тебя станут поддерживать опытные люди – проводники и сталкеры.

А когда мы с тобой пройдём через всё, случится встреча – главная в твоей жизни.

Хочешь прожить это увлекательное, захватывающее, чудесное приключение?

– Нет. Я боюсь. Лишите меня чувств и ощущений. Давайте сразу встречу. Просто переместите меня из точки А в точку В.

Сделайте мне эпидуральную анестезию…

Глава 11. ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ И ТЕАТРАЛЬНЫЕ АБОРТЫ

Уже через месяц после поступления в ГИТИС у меня случилась любовь. Спустя три дня после нашей встречи стало понятно – мы больше не сможем оторваться друг от друга. Не расставались круглые сутки.

Его день рождения приходился на день рождения моей мамы. И ещё мне казалось, что он каким-то образом на неё похож. Мастью, что ли? Брюнет… И накрыло ощущение, что вместо мамы – взамен, на её роль и позицию, чтобы я не осталась совсем одна, – в мою жизнь пришёл он. Как будто, забрав маму, для сохранения равновесия и справедливости мироустройства мне почти сразу выдали его.

И я свалила на него все роли, должности, обязанности, которые для нормального, не такого одинокого и брошенного, как я, человека обычно выполняет множество близких людей вокруг… Он стал мне и другом, и братом, и любовником, и отцом, и матерью (при шестилетней разнице в возрасте) – вернее, мне хотелось, чтобы он стал ими всеми.

Он начал меня учить, образовывать, давать правильные книги, показывать нужные фильмы. И, будучи человеком глубоким и талантливым, серьёзно повлиял на моё развитие. За что навсегда останусь ему невероятно благодарна. Не случись в моей жизни его – с его интеллектуальным багажом, талантом, образованностью – я, скорее всего, застряла бы на гораздо более примитивном уровне.

Это был Андрей Звягинцев.

Мы начали жить вместе – такую нашу юную, студенческую жизнь: сначала у меня в Подмосковье, потом работали дворниками (которым полагалась жилплощадь в районе выполнения служебных обязанностей). Точнее, он устроился дворником, которого поселили в «дворницкую», а я мыла полы в соседних учреждениях.

Наша первая квартира представляла собой жуткое зрелище. Огромное заброшенное помещение – страшно грязное, жутко захламлённое невыразимо благоухающими предметами и прочими с трудом идентифицируемыми артефактами. Прекрасное место для бомжей и прочих деклассированных элементов.

И мы эту огромную квартиру – со всем её хламом, пылью, старьём – разбирали, чистили, отмывали, приводили в порядок. Помню изнурительные часы, дни и недели, проведённые в попытках хоть как-то благоустроить это жильё. Но зато оно находилось прямо рядом с ГИТИСом, в том же переулке. Самый-самый центр Москвы, старинный дом постройки середины девятнадцатого века.

И к нам, разумеется, постоянно приходили, а то и оставались пожить юные и никому ещё не известные актёры, многие из которых впоследствии стали знаменитыми. Благо пространство позволяло, а личные границы в молодости, тем более с учётом тогдашних реалий, были весьма условными.

Вокруг Андрея образовалась интеллектуальная кучка, кружок молодых высоколобых дарований. Мне тогда казалось, что я нахожусь в буквальном смысле среди лучших людей в мире. Что я попала в компанию, замечательнее которой найти просто невозможно. Что людей умнее, талантливее, образованнее, интеллигентнее попросту не существует на белом свете. Что я очутилась в самом хорошем, правильном месте.

Мы жили актёрской жизнью: обсуждали, спорили, репетировали, читали, зубрили, танцевали. И конечно, вся эта творческая среда была насквозь пропитана определённой спецификой.

Студенты все как один страстно мечтали стать известными, знаменитыми – прославиться. Постоянно, как в любых творческих кругах, обсуждались темы «кто талант, кто не талант»: кто как сыграл, прочёл, выступил, где засветился. Так что, помимо высоких идей и стремления донести до людей свет высокого искусства, было и простое земное – пристальное наблюдение за чужими успехами и обычная человеческая зависть.

А вот к беременности и детям будущие актрисы относились как к полнейшей катастрофе. Если ты забеременела, учась в театральном институте, – всё, на тебе как на артистке можно смело ставить крест. И для этого имелись все основания.

Ведь ты не просто поступала: тебя лично брал к себе определённый мастер на свой персональный курс. И если ты с него выпадала – далеко не факт, что по возвращении тебя восстановит (то есть возьмёт на свой курс, так как изначальный по понятным причинам уже недоступен) другой педагог, потому что конкретно ему ты можешь элементарно не показаться талантливой и достойной этого. Вернее, восстановить-то по закону обязаны, но на ближайшем экзамене могли объявить профнепригодной…

Актёрство и обучение непростому актёрскому ремеслу – вещи более чем специфические. Практически всё в них основано на личном, не поддающемся фиксации, без каких-либо точных, твёрдых и понятных всем критериев и оценок. Что такое талант? Для одного ты и вправду гений, а другому – бездарь.

Родить считалось бедой. Слово «залетела» произносилось с ужасом, беременеть почти никто не хотел и не думал. И поэтому все девушки повально делали аборты – чего особо не скрывали и не стеснялись. Студентка в ответ на вопрос, почему она пропустила занятие, могла гордо заявить: «Я делала аборт». Причём звучало примерно так: «И даже не вздумайте что-либо в связи с этим предъявить. Как же мне можно беременеть? Я не для того в ГИТИС поступала!»

Не могу сказать, что я прямо страшно боялась беременности, но всё связанное с детьми казалось настолько далёким от меня… Женщина с животом воспринималась как человек, с которым случилось несчастье. У неё испортилась фигура, она выпадает из нормальной жизни, она вынуждена заниматься не собой, а ребёнком. Всё это представлялось мне крайне несимпатичным.

Тем, чего не хотелось никак.

Глава 12. ПРО ТРЁХ СОПЕРНИКОВ И ПОЛЁТЫ В ИНЫЕ МИРЫ

Приходит на приём высокая, внушительная дама. Из тех, что коня на скаку и прочее.

Длинные светлые кудрявые волосы, забранные в пышный хвост, большие глаза – таких называют сочными. Крупные черты лица, увесистые формы, в общем, эффектная, заметная. Подобный тип акушерки квалифицируют в качестве «рожального»: разумеется, такой женщине легче родить ребёнка за счёт широкого таза.

Садится на диванчик и начинает рассказывать о себе:

– Поймите, я – человек ищущий, очень глубокий, погружённый в практики познания себя…

Из этих, выходит, из осознанных. Я, правда, до сих пор не очень понимаю, что это значит. Некая смесь эзотерики, хиромантии, астрологии, существования с точки зрения всяких разных тонких энергий с аурами, чакрами и прочими йони, связи с космосом, слияния с природой и других мудрёных вещей. Такого, знаете, возвышенного буддистски-индуистского толка.

Первую половину беременности женщина, с её слов, прожила в Индии.

– Ситуация с предстоящими родами сложная. У меня есть муж, но беременна я не от него.

Навостряю уши.

– Именно так. Мы с ним большие друзья, духовно глубоко сплетённые люди. В поисках смыслов вместе летаем в иные миры. Но получилось так, что у него по жизни очень непростая психофизика, он не может быть ни с одной женщиной, кроме меня. А близкие отношения имеет с мужчинами.

Да, думаю, крутой замес.

– Есть мужчина, с которым у нас очень хороший секс. Он тоже мой большой друг и родной человек.

Угу, вот и объяснение.

– Но беременна я ещё от одного мужчины, созданного, чтобы в этом мире рождались дети. Он женат, ему около шестидесяти, но он настолько харизматичен и привлекателен! Его миссия здесь – рожать детей, которые у него получаются замечательно. Вышло так, что между нами что-то возникло, и он оказался отцом моего ребёнка.

Вот те раз! Я, будучи недавно разведённой, затихла, чуть подавленная обрисованной щедрыми мазками картиной личной жизни внушительной прелестницы, которая в позе нога на ногу изящно покачивала туфелькой сорок второго или сорок третьего размера.

В ту пору я грустила, что ввиду возраста и наличия четырёх детей мне, скорее всего, суждено навсегда остаться одинокой, и потому начала взирать на большую яркую женщину с наивными завистью и восторгом.

Немного переведя дух, поинтересовалась – кто же, собственно, из её многочисленных мужчин будет присутствовать на родах.

– Даже не представляю, кого лучше взять, потому что все хотят! Все рвутся, все желают мне помочь – и отец ребёнка, и любовник, и муж. А я не знаю, кого выбрать.

Смотрю на неё и думаю: боже мой, какая женщина! Вот это да, трое мужчин за неё бьются… И со всеми близость, со всеми дружба, со всеми прекрасные отношения, глубокие духовные корни и тому подобное.

А я сижу одна, и ни с кем у меня ни духовных, ни прочих корней нет и даже не намечается… Не говоря уж о том, чтобы кто-то из-за меня соперничал. Так что я, как женщина, ощутила себя слегка ущербной. И даже не слегка – на фоне столь большой и прекрасной представительницы своего пола!

В завершение встречи макси-красавица воодушевлённо поведала, что роды для неё – это просто космический космос, ребёнок должен прийти в этот мир волшебно, в момент правильно сложившихся звёзд, и всё такое.

Отзанималась на моих курсах, ждём родов. Звонит как-то ночью, в районе трёх:

– Инна, схватки, схватки, схватки!

Успокоила, велела понаблюдать без паники.

Ещё через некоторое время позвонила, характерно дыша. Слышу: да, действительно в родах, все признаки. Жила она в семи минутах от роддома, поэтому я поехала к ней помочь собраться, уверенная, что мы везде в любом случае успеваем.

Пока я находилась в дороге, прорвался пузырь, схватки сразу активизировались, и появилась я уже ко второму периоду родов. Роженицу начинает подтуживать, головка ребёнка низко, и пустяковые, на первый взгляд, семь минут до роддома в один миг превращаются в серьёзное затруднение.

Женщина уже почти не может идти самостоятельно, ей надо на кого-то опираться. При этом она существенно меня выше и минимум в два раза массивнее.

Между частыми и сильными схватками, в которых ей хочется встать на четвереньки, нам надо как-то передвигаться. Этажи высокие, коридоры и пролёты длинные. Нужно добраться до лифта, потом от лифта до машины, которую я не смогла припарковать у подъезда. А ещё четыре огромные сумки, в одной из которых, например, лежит несколько двухлитровых бутылей с питьевой водой. И ещё много-много всего: в роддом она собралась с размахом, как в путешествие на пару-тройку недель.

И никого из трёх анонсированных мужчин! В квартире она одна.

Мне нужно вести очень тяжёлую, спотыкающуюся и ежеминутно оседающую женщину к машине. Нужно помогать ей переживать схватку. Нужно тащить четыре внушительных баула общим весом примерно с меня. И всё это практически одновременно, надолго же её не бросишь – тужит!

Никаких мужчин – хотя бы одного! – и вообще никакой подмоги.

– Слушай, давай что-нибудь оставим, зачем всё это в роддоме?

– Нет, мне всё нужно!

– Ну а воды-то куда столько? Там же есть кулер…

– Нет, это освящённая! Берём всё.

И вот я в четыре утра сновала как космический грузовой челнок на космической же скорости: доводила роженицу до машины, бежала за одной сумкой, за другой, за третьей, за четвёртой. Закрывала квартиру, неслась к машине, везла в роддом, там разгружала, перемещалась с ней в палату после прохождения приёмного… В общем, волею обстоятельств хрупкая акушерка вынужденно превратилась в ломовую лошадь.

Единственным утешением для меня послужило то, что ребёнок легко и быстро проскочил сквозь широкий таз мамы: не прошло и часа после приезда в роддом, как он уже лежал на её груди.

Но мои ночные грузовые забеги и отсутствие хоть бы одного мужчины – не морально поддерживать и кармически лелеять, а просто помогать с тяжестями – всё это запомнилось и ещё долго отзывалось какой-то детской обидой и спазмами в измученной спине.

А то, что после родов она никому не позвонила и не написала, поневоле наводит на мысль, что все столь впечатлившие меня духовно и эротически окрашенные рассказы, выражаясь деликатно, не вполне соответствовали действительности. Но звучали, надо признать, чертовски убедительно.

Так что всё равно можно позавидовать – если не количеству и качеству мужчин, то хотя бы силе воображения и искренней вере в придуманный мир.

Вернее, миры.

Глава 13. ПОТЕРИ И ЕДИНСТВЕННАЯ ХОРОШАЯ РОЛЬ

Естественно, ни о каких детях мы со Звягинцевым не думали, жили исключительно творчеством. Да и лет мне тогда было всего семнадцать… Какие дети? Я сама оставалась ещё ребёнком. И к Андрею относилась как к отцу-матери, взрослому человеку, взрослому мужчине – вверив ему свою одинокую жизнь.

Однажды моя двоюродная сестра попросила нас посидеть с совсем маленькой дочкой. Ей очень хотелось пойти на свидание (муж там отсутствовал), а ребёнка пристроить некуда. И мы с Андреем остались с годовалой девочкой на вечер.

Но сестра исчезла на три дня. И всё это время нам пришлось возиться с грудным младенцем – ничего более безумного в нашей жизни до того не случалось. Мы, разумеется, категорически не понимали, что делать с ребёнком (стóит также учесть принципиальное отсутствие в те времена вещей, без которых уход за детьми нынче немыслим и которые здорово облегчают многие моменты, – всяких памперсов, влажных салфеток, нормальных сосок, сменных бутылочек, готовых смесей для кормления и тому подобного).

Те три дня обернулись для нас сущим кошмаром. И по итогам неожиданно навязанного испытания я ещё больше укрепилась во мнении, что при наличии детей ты себе не принадлежишь. Когда мы наконец сдали ребёнка на руки изрядно загулявшей сестре, то ещё долго в полном ужасе смотрели друг на друга, не понимая, как это вынесли.

А потом наша с Андреем жизнь дала трещину: он стал уставать. Молодой двадцатичетырёхлетний мужчина начал утомляться от того великовозрастного ребёнка, каким была я. Думаю, что я слишком много требовала от него в эмоциональном плане. Из-за отчётливого охлаждения с его стороны мы стали всё чаще ссориться. Я хотела от Андрея того, что он, наверное, просто не мог мне дать. И наш молодой брак (а мы официально расписались и сыграли свадьбу, всё как положено) затрещал по швам.

К слову, студенческая свадьба получилась довольно смешной. На мне – чёрное платье, доставшееся от мамы, на Звягинцеве – светлый, почти белый костюм (он тогда всячески старался походить на своего кумира Андрея Миронова и сшил себе тройку цвета сгущённого молока). Происходящее казалось нам очень забавным: он в белом, я в чёрном – всё наоборот!

Андрей работал дворником, я уборщицей, и по ночам мы вместе кололи лёд, очищая тротуары. В частые и обильные тогда снегопады мы не спали совсем: снег приходилось чистить практически без остановки, иначе завалит так, что бульдозером не справишься.

Запомнился один эпизод. На нашем участке, состоявшем из двух длиннющих, дореволюционной ещё постройки домов по Никитскому бульвару, аккурат напротив дома-музея Гоголя, прямо возле дороги стоял железный мусорный бак. Непростые местные обитатели – в том числе, что забавно, и знаменитый режиссёр «Белорусского вокзала» Смирнов, двадцать лет спустя сыгравший одну из главных ролей в «Елене» Звягинцева, – стаскивали туда бытовые отходы.

Каждый день в семь утра приезжал мусоровоз и стальным манипулятором опрокидывал неаппетитное содержимое огромного бака в свою зловонную утробу. А дворнику полагалось обязательно при этом присутствовать, дабы незамедлительно устранить неизбежные следы погрузки: самый центр города, средоточие туристических маршрутов.

Как-то тёплой весенней ночью бак подожгли – то ли непотушенный окурок бросили, то ли специально: полыхало внушительно, да и благоухало на всю округу. Примчались пожарные и оперативно ликвидировали возгорание. А утром, когда приехал мусоровоз, оказалось, что бак доверху наполнен перемешанной с разбухшим мусором водой.

Водитель-оператор в энергично-непечатных выражениях объяснил, что поднимать бак не станет – манипулятор не потянет, и вообще, это не его проблемы, мол, отходы положено принимать в чистом (sic!) виде, а не водно-мусорный коктейль. И укатил, обдав нас удушающим облаком дизельного выхлопа. Пришлось какими-то невероятными, запредельными усилиями опрокидывать тянувший по ощущениям не менее чем на тонну бак на бок, а потом полдня соскребать с асфальта раскисший мусор…

В учреждении, где я подрабатывала уборщицей, раз в несколько недель выдавали характерный для скудной советской эпохи набор продуктов с гордо-нелепым названием «заказ» (банка скверного растворимого кофе, палка копчёной колбасы, ещё какой-то дефицит – впрочем, дефицитным тогда стало уже всё, кроме хлеба, серых макарон и кускового сахара). Ради этого я ежедневно драила гнилые, со времён царского режима явно не перестилавшиеся полы.

Так что жили мы голодно, но весело. И без каких-либо мыслей о детях.

Вскоре после трёхдневной эпопеи с ребёнком моей сестры у меня случилась беременность. То есть про ГИТИС можно забыть: потеря минимум года, если не нескольких, а то и расставание с учёбой вообще.

От этой новости я внутренне замерла, застыла, как будто в моей жизни стряслась беда. Я понимала – Андрею это совершенно не нужно. И тем более – это не предотвратит наше расставание. А ребёнок будет для него дополнительной обузой – плюсом к той, какой медленно, но верно для него становилась я. Так что вопроса, сохранять беременность или нет, не возникло.

Нашли знакомого доктора, которому я заплатила за возможность ничего не чувствовать при процедуре – тогда за это приходилось выкладывать большие деньги. Женщин сплошь и рядом «чистили» без наркоза, никто их не жалел, и абортарии изрядно смахивали на тюрьмы с камерами пыток. И, отдав триста рублей, я просто уснула, проснулась, оделась и поехала домой. Тряслась в промёрзшей электричке, подтекая кровью, и думала: надо же, как легко отделалась… Никаких ощущений!

Выдохнули и стали жить дальше. На фоне пропитывавших нас идей гуманизма и традиций классической русской литературы, не готовой к счастью всего мира в обмен на слезинку ребёнка, случившееся виделось не имеющим ко всему этому ни малейшего отношения. Высокие идеи – там, в книгах и фильмах, а здесь реальная жизнь: ГИТИС, учёба.

Очень переживала, когда наши отношения начали портиться и стало очевидно, что Андрею всё это больше не нужно. Я снова теряла единственную опору. Человек, который, как мне казалось, пришёл в мою жизнь вместо мамы, пробыл в ней совсем недолго. Однажды я собрала свои скудные пожитки и уехала – снимала какие-то жуткие комнаты, скиталась по углам, продолжала учиться.

Постепенно выяснилось: то, что мои преподаватели приняли за актёрский талант, оказалось не искусством лицедейства, а иным (надеюсь) талантом – способностью убеждать, высказываться, транслировать другим вдохновляющие меня идеи. Это не актёрское, а скорее преподавательское качество, оно необходимо учителям, пропагандистам, спикерам, тренерам. Все хорошие педагоги, встречавшиеся на моём пути, им обладали. Вот только глаза, как говорится, горели не у всех преподавателей.

Например, Марк Захаров, явно скучая и тяготясь, порой цедил: «Ну давайте, поразите меня…» – и ты сразу чувствовал себя полным ничтожеством: да чем ты можешь поразить самого Марка Захарова? Впрочем, на моей памяти одной студентке всё-таки удалось вызвать неподдельный интерес Марка Анатольевича (правда, не совсем уверена, что профессионального толка) – в ответ на требуемое она быстренько оголилась до пояса: «Хм… Смело, смело!»

А некоторые вели себя со студентами так, что сразу хотелось что-то делать, пробовать, творить, удивлять. Это наблюдение открыло мне качество, которое я всегда хотела применить в обучении родам. Чувствовала – у многих, кто этим занимается, не получается успокоить женщину, ей всё равно неуютно и страшно. На примере талантливых гитисовских преподавателей я поняла: хорошо учить – делать это так, чтобы человек вдохновлялся, стремился пробовать. И очень рада, что именно такие отзывы получаю после своих курсов Родить Легко – хочется рожать, становится не страшно.

А вот находиться в образе оказалось совсем не моим. Показательный момент: мне всё время давали роли героинь и красавиц. Я себя такой, разумеется, никогда не ощущала, особенно после «комплиментов» мамы на тему моей блеклости и невзрачности. И понятно, что по поводу своих внешних данных оставалась более чем скромного мнения. Когда меня ставили на роль очередной роковой красотки, не знала, куда деваться. Чувствовала себя неуютно, не понимала, как говорят, как двигаются уверенные в себе красавицы – а это должно идти изнутри.

Но однажды, когда требовалось представить какую-то самостоятельную работу, мы с напарником выбрали рассказ Андрея Битова, героиня которого, девочка-люмпен, почти бомж, пытается познакомиться с привлекательным юношей. И тот, поначалу толком не разглядев, так как дело происходит поздним вечером в какой-то тёмной арке, проявляет к ней интерес. А потом, когда светлеет и становится понятно, что девочка замызганная и неопрятная, хочет от неё избавиться, но та уже прилипла к нему.

Вот эта роль села на меня как влитая, в ней я выглядела полностью органично. Педагоги восторгались: «Инна наконец раскрылась, как здорово!» Никто из них так и не понял: это отнюдь не означало, что я раскрылась как актриса – нет, просто случилось точное попадание в самоощущение, совпадение образа с реальностью.

Наверное, это стало моей единственной по-настоящему хорошей ролью.

Глава 14. ПРО ПЕНУ

После одних красивых, сильных родов девочка на прощание неожиданно выдала:

– А отдельное спасибо – за то, что ты за всё время ни разу не сказала «маточка», «схваточка» и «малышик»…

Вот, оказывается, чем ещё можно испортить впечатление от родов! Поди догадайся, что именно нужно каждой конкретной женщине. Для кого-то приходится выступать в роли нежной мамы, другой – опорой для давшей слабину силы воли, а кому-то нужно иметь рядом сурового друга, который строго велит утереть сопли и не сметь раскисать.

Сначала меня это просто позабавило, но благодарность запомнилась. Задумалась: а случайно ли я так не говорю? Какие смыслы и подтексты заложены в подобных уменьшительно-ласкательных формах?

В рассказах многих специалистов, помогающих в родах, часто встречаются умилительные определеньица: маточка сделала схваточку, помассировали спиночку, понюхали аромамаслице, шеечка раскрылась, долгожданный малышик выплыл в наши нежные рученьки – вот какие мягенькие родики!

Очевидно, что женщину хотят утешить: мол, всё будет не так страшно. Пугает же слово «схватка»! Представляется какой-то бой, рычание и кровавое мясо… Кто нападает? Конечно же, роды – кусают бедную женщину, хотят сожрать её.

Рожаю с молоденькой девочкой, самое начало, раскрытие небольшое. Слышу: на каждую схватку она громко и даже немного воинственно звучит (так говорят акушерки о звуках, которые издаёт женщина в родах). Звук при этом какой-то нарочитый, а не органичный и утробный, как бывает, когда роды уже в разгаре.

Послушала её «пение» и вот прямо чую – что-то она не то делает:

– Давай-ка попробуй всю ту энергию, которую ты со звуком выбрасываешь в потолок, направить вниз, внутрь и тссс… Тихо…

Послушалась, попробовала. И пошло раскрытие.

Роды прошли прекрасно. Через пару часов обсуждаем процесс и её странные звуки. И тут муж насмешил:

– Инна, я её сдам! Она тебе изменяла!

– ???

– С другими курсами!

И там её, оказывается, научили: «Представляй схватку драконом и не робей! Вот он набрасывается, а ты выставляй кулаки и звуком транслируй – у-у-у-у-у, не боюсь тебя!!!»

Суть та же: схватка – это боль и страх, спасайся кто как может, а производит её злая матка, которая гонит плод, не жалея бедную девочку… И помогающие в родах хотят сгладить эти суровые понятия, свести их в восприятии женщины до миленьких таких штучек, безобидных пустячков.

Или совсем убрать из лексикона: слово «боль» мы не произносим, «матка» – по возможности избегаем, а схватку именуем исключительно «волной» (впрочем, тут я соглашусь, так как схватка действительно имеет структуру волны, и это гораздо лучше «схваточки»).

Получается, что и здесь, за всеми этими смягчениями, скрывается глубоко укоренившееся мнение, что роды – это мучение и страдание. И все хотят женщину как-то спасти: система – с помощью анестезии, естественное акушерство – травами, ароматами и прочим арсеналом в том же духе.

Лично мне путь к тому, чтобы роды не стали «адом», видится через уважение к серьёзности момента.

Вспомните, с каким почтением мы относимся к уходу человека в мир иной. Об этом говорят все религии и философии, в этом мы видим бесконечный поиск смыслов и себя в подлунном мире – эсхатологическое таинство, метафизическая глубина которого не вмещается в наши умы.

Почему же мы порой так неуважительно, обыденно относимся к приходу в этот мир? Разве в рождении человека нет тайны?

Сперматозоид плюс яйцеклетка, деление и дифференциация клеток, эмбрион, плод, сроки, приятные покупки, коляски, кроватки, одёжки, и уж как-нибудь да родим – главное, чтобы здоровый, маточка, схваточка, эпидуралочка и «никто от нас беременным не уходил», как любят шутить в роддоме. А потом – младенец. Всем всё понятно. Никакой мистики!

Только вот на фоне приятных хлопот в ожидании радости обретения ребёнка как-то неуместно затесалась эта нелепая родовая боль, которая всё портит и заставляет что-то придумывать. Отсюда повсеместное – а в системе ОМС практически тотальное – применение эпидуральной анестезии в родах. Путь для осознанных – рожать природно, но как-то перетерпеть.

А если посмотреть на роды более пристально и попробовать вникнуть как в волшебную тайну мироздания? Изучить до подробностей и нюансов. Не упрощать и не скрывать – тем более всякой пошловато-сомнительной милотой – мощные смыслы. Покопаться: отчего не корчатся в «родовых муках» братья наши меньшие?

Постичь роды как чудо и загадку, достойные изучения.

Глава 15. ДЕПРЕССИЯ, БУДУЩИЙ СЕКС-СИМВОЛ И ЦЕРКОВЬ

Следующий год после того, как я ушла от Андрея, тянулся будто в тумане.

Всю свою жизнь я выстраивала вокруг него – в нашей дворницкой квартире, где вместе с нами обитали, творили и веселились множество талантливых, интересных людей. И всего этого я в одночасье лишилась.

Жила или одна, или с подружками, иногда по трое в одной съёмной комнате. Училась, порой даже крутила мимолётные романчики с институтскими парнями. И продолжала думать, что я – тощая, бледная, никому не интересная моль. Несмотря на то, что я пользовалась популярностью у противоположного пола – и не только студентов, но и преподавателей, – это никак не влияло на мою самооценку. Казалось, что их ухаживания – какая-то случайность, что меня просто не слишком внимательно разглядели.

Внутри было пусто, холодно и сиротливо, и случайные встречи не заполняли это пространство. Я чувствовала себя брошенной, даже, скорее, выброшенной из жизни, как ненужная вещь.

Потом образовалась некоторая лазейка, намёк на выход. Я тогда делала курсовую работу по письмам Марины Цветаевой к мужчине её несбывшейся любви. Читала и учила множество её стихов и прозы. И вдруг увидела красоту в страдании… Сначала я, как человек, травмированный расставанием, испытывала естественные в подобные периоды душевные муки. Но потом подумала: а ведь страдание – это же так красиво! И с удовольствием в него погрузилась. С такой, по-цветаевски депрессивной, трагически возвышенной атмосферой внутри. Примеряла на себя её образ и даже подумывала об аналогичном финале…

Одним промозглым осенним вечером, когда я возвращалась домой, на меня напали. Рубеж российских восьмидесятых-девяностых: разруха, нищета, беззаконие, уличный беспредел и полнейшая беззащитность. Остановилась машина, оттуда выскочили трое мужчин и стали затаскивать меня в салон – понятно, зачем и что они собирались со мной сделать. Я сопротивлялась как могла. Хотя что может хрупкая девушка сделать против трёх здоровых мужиков…

Самый центр Москвы, сто метров от станции «Арбатская». Рядом оживлённая дорога, ходят люди. Стали смотреть, останавливаться: это меня и спасло. В какой-то момент, поняв, что привлекли слишком много внимания, насильники бросили свою несостоявшуюся жертву, прыгнули в машину и уехали. Но перед этим один из них – от досады, что не вышло, или просто так – изо всех сил ударил меня кулаком в ухо.

Я потеряла сознание. Очнулась, когда какие-то молодые люди, почти подростки, поднимали, отряхивали и усаживали меня, прислонив спиной к решётке ограды. Расслышала сквозь мутную пелену расплывающейся реальности:

– Смотри, какая она красивая… Как мадонна.

Кое-как придя в себя, я на дрожащих, подгибающихся ногах еле добралась до дома. И надолго слегла с сильнейшим сотрясением мозга.

Как-то мне звонит из ГИТИСа моя однокурсница Лена, чтобы узнать о самочувствии:

– Ой, тебя тут один парень тоже подбодрить хочет!

(Мимо неё в этот момент проходил Володя Мишуков. Мы были знакомы, но шапочно – он учился на параллельном курсе, мы знали о существовании друг друга и как кого зовут, но не более того.)

Лена передала ему трубку, он расспросил о здоровье и предложил меня навестить. Я всё время сидела дома, почти не вылезая из кровати, и сказала – да, приезжай.

Володя притащил сетку осенних яблок (стоял октябрь), и мы долго разговаривали. На следующий день он приехал опять, и на следующий тоже… И снова, как с Андреем, буквально через три дня стало понятно: вот оно, наше общее. У нас закрутилось – мы стали встречаться.

Я в ту пору, устав скитаться по убогим съёмным комнатушкам (с наглухо неадекватными, как правило, хозяевами), пыталась собрать документы для обмена. От мамы осталось «богатое» наследство – столь же убогая комнатёнка в насквозь прогнившем дощатом бараке послевоенной постройки, который вскоре снесли, выдав мне ордер на крошечную однушку в свежесляпанной посреди чистого подмосковного поля панельной многоэтажке.

Когда мне снова пришлось искать жильё, Володя предложил перебраться к нему: они с мамой и средним братом жили в трёшке на Варшавке, а комната брата, переехавшего к своей женщине, пустовала. Я согласилась и перед самым Новым годом перевезла вещи в показавшуюся роскошной квартиру, где мне выделили нормальную, «неубитую» комнату с приличным ремонтом и безо всяких насекомых.

И всё бы ничего, не окажись у Володи параллельных отношений. Однажды, вернувшись домой, я столкнулась с незнакомой девушкой, жаловавшейся на что-то Володиной маме.

– Инна, познакомься, это Наташа.

Сначала я не поняла, кто это. А потом выяснилось, что именно от неё, проведя до этого несколько лет вместе, Володя ушёл ко мне. И плакалась она тогда его маме именно на их разрыв.

Володя меня уверял, что всё в прошлом, но Наташа появлялась и появлялась, Володя исчезал и исчезал – понятно куда и зачем. Говорил, что он, как натура творческая, мечется, что не может так сразу порвать с девушкой, которая его любит и столько лет была рядом. Последней каплей послужил букет моих любимых тигровых лилий, который Володя принёс домой, а потом подарил Наташе. Уже в апреле я решила прекратить наши отношения, оставшись в качестве обычного квартиранта. Володя предпринимал периодические попытки всё вернуть, но я ему уже не верила.

Ещё в период развода с Андреем у меня на нервной почве возникли серьёзные проблемы с желудком, а тут обострились. Как-то в мае пошла к новомодному американскому целителю – «железный занавес» на глазах ржавел и осыпался, и через первые бреши в границах разваливающейся империи начали просачиваться всякие шустрые личности.

Целитель оказался протестантским миссионером. Холёный, дивно белозубый мужчина в отличном костюме громогласно вещал со сцены забитого разношёрстной публикой стадиона об Иисусе: как он всех любит и как всех спасёт. А напрочь разочаровавшиеся в официальной идеологии люди, утратившие привычные ориентиры, жадно ему внимали… Стильные штатовские музыканты исполняли заводные песенки под гитару на соответствующие темы. Кругом бродили мутные личности с горящими глазами, периодически возглашавшие: «Иисус любит нас!», «Господь пришёл лично за тобой!»

Я сидела, с трудом сдерживая тошноту от происходящего. Оно казалось мне – начитанной студентке, одухотворённой высоким искусством, – отвратительным. Но сквозь всё это безобразие меня вдруг пронзило жуткое чувство потерянности и страстное желание, чтобы меня любили. И это неожиданно совпало с вектором общего запроса несчастных, разуверившихся и брошенных людей вокруг. И церковь – не такая, вопящая на стадионах, а как идея – представилась тем самым местом, где меня могут полюбить.

Ко мне подходили какие-то люди с добрыми глазами, говорили: «Тебя любят!» А я ведь никогда такого не слышала… Их слова вскрыли панцирь одиночества, обнажив огромную дыру в душе, и в неё бурным потоком хлынули слёзы. Я прорыдала на том стадионе часа три – лацканы плотного шерстяного пиджака промокли насквозь. Потом приятный молодой парень сказал: «Не плачь! Приходи к нам. У нас все любят друг друга!»

Так я стала прихожанкой протестантской церкви, с головой погрузившись в религиозную жизнь, в служение. Пыталась смириться, когда её эстетика или какие-то проявления мне не нравились. Там говорили, что Бог являет собой всеприятие: он не взирает на лица, на внешность – и это тоже очень попадало в меня. Казалось, что здесь меня наконец-то будут любить любой: так, как должна была любить мать.

Там часто встречались хорошие люди, действительно хорошие. Там никто не вымогал (как это бывает в сектах) ни денег, ни квартир, ни иного имущества.

Мы собирались по домам, читали Библию, я отучилась в библейской школе и до сих пор помню наизусть многие места из Писания. Все накопившиеся во мне вопросы находили ответы.

Не могу сказать, что была каким-то фанатиком. Но я искренне верила в то, что делаю: пообещала Богу добрую совесть, раскаялась в своём блуде, потому что мне сказали, что любые отношения вне брака – блуд. Раскаялась в прочих грехах.

Раскаивалась и очищалась.

Глава 16. ПРО ШЕЙМИНГ, ТОЛЕРАНТНОСТЬ И НЕДОСТАТОК ПОЗИТИВА

Бурный рост социальных сетей, существенно изменивших саму идею интернет-коммуникации, случился на заре десятых. Я в ту пору ни о какой «сетевой» жизни и не думала: семья, учёба, начало работы в акушерстве. И с отставанием в несколько лет от модного тренда завела свой аккаунт только в 2017-м. Да и то, признаться, под некоторым напором окружающих – прежде всего собственных детей. Долго пыталась объяснить им, что ничего в этом не смыслю и вообще не понимаю, зачем это. Но в итоге пришлось сдаться…

Сначала просто не представляла, что там нужно делать. Редко и бессистемно выкладывала какие-то трогательные фотографии и краткие заметки – в основном информационного характера.

А потом вдруг осознала: да это же трибуна, медиаресурс! С помощью которого я могу донести свои идеи отчаянно, на мой взгляд, нуждающемуся в этом обществу. Не оттого, конечно, что я вся такая гениальная и волшебная. А потому, что социум, не ведая что творит, собственными руками разрушает краеугольный камень нормального мироустройства – возможность правильного появления человека на свет.

Сначала осторожничала, конечно. Смягчала выражения, старалась обходить стороной какие-то острые моменты. Но постепенно перестала: иначе в чём смысл? Что, конечно, нравится далеко не всем.

Тема деторождения – одна из наиболее болезненных и табуированных. Честные высказывания и объективные оценки поднимают волну негодования, даже если ничего особо критического не прозвучало – что наглядно продемонстрировала история с одним моим текстом.

Однажды, на премьере документального фильма обо мне «Переходный возраст», мы пересеклись со знакомой журналисткой. Поболтали, поделились впечатлениями, я, как обычно, завелась и прочла целую лекцию о родах. После чего получила предложение записать вышеизложенное для журнала Psychologies – известного онлайн-издания, специализирующегося на темах отношений, секса, здоровья и всего с этим связанного.

Статью под названием «Как преодолеть страх родов» я написала довольно быстро и отправила в редакцию. Там кратко изложила всё, о чём пишу в этой книге и говорю на своих лекциях: про гипертрофированную боязнь процесса, об опасности кесарева сечения без каких-либо показаний, дала практические советы, как готовиться к родам и т. п.

Потом, закрутившись в потоке дел, лекций, приёмов и родов, о статье благополучно забыла. Вспомнив ближе к лету, поинтересовалась: наверное, уже вышла?

И получила ответ – извини, опубликована не будет. Руководство сочло текст неприемлемым с точки зрения толерантности, определив его содержание как шейминг: женщина, боящаяся родов, может счесть себя ущемлённой и подвергнутой незаслуженным упрёкам! Мол, страшиться и не хотеть естественных родов, всячески их избегая, – священное право женщины, мы обязаны уважать его и ни в коем случае не должны допускать давления…

Не люблю рассуждать о толерантности (с приставкой «псевдо»), до чего она может довести и куда катится этот мир. Но когда редакторы Psychologies зарубили мою статью – мол, её содержание может кого-то обидеть, – я сильно удивилась. Вроде бы перечислены простые и очевидные – если не всему, то хотя бы акушерскому, сообществу – истины. Ни манифестов, ни революции, ни бунта против системы.

Полагала, что, по сути, поддерживаю Всемирную организацию здравоохранения! Некоторое время назад ВОЗ констатировала радостный энтузиазм, с которым мир кинулся делать кесарево (более восьмидесяти процентов всех родов в Бразилии, более семидесяти в Японии и т. д.) и обнаружила, что человечество таким образом приступило к разрушению окситоциновой системы собственного генома. После чего ВОЗ призвала: давайте снижать число кесаревых! Потому что их стало пугающе много.

И Мишель Оден начал говорить – давайте уже что-нибудь с этим делать! Оттого что миру вдруг показалось: кесарево – так просто, быстро, легко, незатратно… И тогда неравнодушные, осознав, что так нельзя, сказали: «Давайте будем стремиться к естественным родам! Может, природа не зря изначально задумала именно так?»

Казалось, что я озвучиваю мнение, поддерживаемое ВОЗ и Оденом. Что пишу очевидные, банальные вещи: нужно всего лишь избавить женщин от страха, даже не всех – большинство, и тогда они (возможно!) хорошо родят. Когда же и в этом усмотрели нетолерантность, я была не на шутку озадачена. А когда выложила статью в своём аккаунте, пришлось признать: редакция Psychologies, пожалуй, проницательнее меня…

Оказывается, боль и гнев подавляющего большинства прошедших через кесарево сечение настолько сильнее, глобальнее всяких пониманий, настолько слепо и яростно сметают всё на своём пути, что поневоле задумаешься – почему эти женщины так болезненно реагируют? Ведь никто не говорит о них ничего плохого!

Впрочем, чему удивляться? Вполне закономерно…

Отклики на мои публикации порой довольно категоричны и эмоциональны: «В ваших постах не хватает оптимизма, который так нужен беременным!», «Вы постоянно поливаете врачей грязью!», «Делаете благое дело, и читать вас интересно, но неужели я, работая столько лет в роддоме, делала всё не то и не так?», «Очень обидно пишете про акушерок, не все мы такие!», «Вы описываете роддом как ГИСТАПО!» (Орфография автора.)

Любой публичный ресурс более или менее популярного человека не обходится без подобных отзывов. Но я стараюсь оставаться частным лицом. Со своим мировоззрением, местом в профессии и мнением о происходящем в сфере деторождения. Ключевые слова здесь – «частное» и «своё». Вот только для многих я выступаю в роли некоего радио, которое вещает что-то непривычное, неправильное. А им нужно, чтобы «правильное»: то, что они ожидали, что их успокоит или порадует.

Представьте, например, публикацию всем известного сити-блогера – в городе N построили на бюджетные деньги уродливый, некачественный и никому не нужный мост. И он выскажет по этому поводу всё, что думает, без обиняков. Ещё и добавит: «Деньги распи…ли чиновники». И вот начинается: «Вы всех чиновников поливаете грязью! А среди них немало порядочных!» Конечно, поливает. Но (внимание) не всех!

Вот и мне удивительно: сколько хорошего, тёплого пишу о докторах, которых с благодарностью называю «нашими», с которыми рожаю, кому доверяю. Но, как только обозначу ситуацию, где врач ведёт себя жёстко, несправедливо, непрофессионально – оказывается «не то». Это, мол, огорчит беременных! И акушерский аккаунт должен существовать, чтобы исключительно светлыми, благостными рассуждениями настраивать на «счастливое рождение долгожданного малыша»! Какое, мол, имеете право? К слову, большинство моих невесёлых историй – давние, когда работала очень много и с самыми разными докторами. А потом как-то выделились свои.

Такая же, вечно острая тема – кесарево сечение. В массе публикаций высказана моя простая и чёткая позиция по этому поводу, а именно: правильнее, полезнее и здоровее рожать естественно. В случае же обоснованной (и это принципиально важно) необходимости предпочтительнее сделать кесарево, чем рожать медикаментозным путём. Но каждый раз формулировку «максимум гормональных ресурсов ребёнок получает в естественных родах» кто-нибудь обязательно прочтёт как «вы недомать, а ваш ребёнок неполноценный». Я подобного никогда не писала!

Видела как-то прямой эфир доктора одного известного роддома, откуда очень немногие уходят без кесарева. На вопрос, надо ли готовиться к родам, он отвечал позитивно и возвышенно:

– Главное – вера! Мы разучились верить… (Так и хотелось, утирая скупую, но изрядно горькую слезу, добавить: ага, и перестали лазать в окна к любимым женщинам.) Не нужно ни к чему готовиться и засорять голову информацией. Главное – верьте мне! И в то, что всё у вас и у ребёнка будет хорошо. Вера в хорошее – вот в чём успех родов. И уже со второй половины беременности всё время разговаривайте с малышом, настраивайте и его на хорошие роды.

Краткий перевод с врачебного на русский: не пытайтесь разобраться в составляющих одного из главных событий своей женской жизни, чтобы доброму дяде доктору было проще развести вас на всякие медицинские вмешательства!

Не владею общероссийской статистикой по качеству родов, более того – реальные данные принципиально недоступны. Есть основания полагать, что многие показатели изначально «подкручиваются» под желаемый результат. Впрочем, можно зайти на любой «мамский» форум и почитать отзывы. Вдруг это добавит кому-то оптимизма…

Я на своём месте делаю то, что считаю нужным и честным. Я не пытаюсь воевать с системой. Но имею образование, опыт, мировоззрение и кое-что понимаю в вопросах деторождения. Я готова рассказать беременной, что делать и как чувствовать себя в родах, как найти место и адекватных профессионалов, которые не испортят, не вмешаются грубо, а сделают свою работу максимально корректно.

Я не способна выиграть войну, смешно и нелепо даже думать о чём-то подобном. Но я могу быть тем партизаном, который незаметно подберётся к прущему напролом многотонному танку. Вот только совсем не для того, чтобы героически погибнуть от взрыва засунутой в гусеницу связки гранат! А чтобы тихо отвинтить нужную в хозяйстве запчасть или слить немного топлива. Иными словами – изъять ресурс, который будет пущен на пользу дела. Чтобы роды стали днём счастья в женской жизни. Чтобы дети пришли в мир правильно.

Хорошие роды, как Земля на древних картах, покоятся на трёх китах: на готовности и умении самой женщины, на её природных физиологических возможностях и на ряде внешних условий, прежде всего уровня окружения. Одним из них и занимаюсь я: подготовкой той самой головы, которую нужно зачем-то отключить в родах.

Можно, конечно, рассказывать только о красивых удачных родах и размещать счастливые отзывы родивших со мной. И будет не блог, а пряничный рождественский домик – как у многих акушерок и ведущих курсов. Да и книга получилась бы такой же. Но это не мой путь.

Всё, что я говорю и пишу, – акушерская документалистика.

Глава 17. РАСКАЯНИЕ, СТРАШНЫЙ ГРЕХ И БЕРЕМЕННОСТЬ

В июне я наконец обменяла свою недоразвитую подмосковную однушку на крошечную комнатку в коммуналке на Арбате. И в июле, когда Володя уехал в Крым, перевезла вещи в своё – наконец-то – собственное жильё в Москве. И тоже укатила в Крым с новой подругой из церковных.

Вернувшись и не обнаружив меня в квартире, Володя продал флейту благородного дерева в большом красивом футляре, чтобы купить билет, и снова примчался в Коктебель – сделать мне предложение. Я посмотрела на него – такого внезапного, такого артистичного, такого сиюминутного… И недвусмысленно дала понять, что не верю ему. Пару дней он ходил за нами с подругой по пятам, а потом исчез.

Я, само собой, переживала. Но собралась, сконцентрировалась и не позволила себе страдать. Меня ждали Бог, молитвы и служение. Покаявшись и очистившись при вхождении в лоно церкви, я твёрдо намеревалась блюсти чистоту и в дальнейшем – настоящую, как мне тогда представлялось, христианскую, согласно заветам и наставлениям.

Однажды в церковь принесли двухмесячного младенца на благословение. Все поднимали руки, желали ему хорошей жизни, здоровья, добра: такая общая усиленная молитва за ребёнка. Он выглядел очень хорошеньким – с живыми, ясными глазками, с любопытством вертел головкой, рассматривая окружающих.

И вот тут меня накрыло. Пронзило осознание того, что я натворила, сделав аборт. Я распорядилась чужой жизнью – нового человека, которого уже никогда не будет.

В тот момент я поняла, что такое настоящее покаяние. Это не когда ты завязал себя в узел и жёстко ограничил во имя какой-то цели. Настоящее покаяние – когда ты уже не способен представить, как это в принципе можно сделать. Как будто прожигает огнём. И ты понимаешь: что бы ни случилось, в каких бы сложных обстоятельствах ни наступила беременность – ты больше не сделаешь такого ни-ког-да.

Минуло несколько месяцев. После Нового года Володя пришёл и снова попросил выйти за него замуж. Его лицо выглядело иным, обновлённым: я увидела в нём перемены, отчаяние и решимость. Несмотря на то что нас очень тянуло друг к другу, я тоже стала другой. Воцерковленной, с новым пониманием того, что такое отношения мужчины и женщины.

В церкви я, разумеется, поделилась произошедшим: мы обязательно обсуждали все существенные события в кругу общины. И мне напомнили, что как любые отношения вне брака – грех, так и брак с мужчиной вне церкви – тоже грех. Затащить Володю в протестантство возможным не представлялось, хотя я его умоляла об этом.

И оказалась на распутье: две стихии тянули меня в разные стороны с одинаковой силой…

Регистрация нашего брака обернулась сплошной нервотрёпкой. Свадьбы как таковой у нас не было, мы явились в загс вдвоём, в обычной одежде. И где-то под лестницей, за обшарпанным деревянным столом, нас буднично, второпях расписали. Выходя на улицу, я ожидала, что меня сразу же разразит гром или кирпич упадёт на голову – ибо связывать жизнь с мужчиной не из церкви есть грех… Но ни грома, ни кирпича, ни иных проявлений божественного гнева не последовало.

Мы пришли домой, еле осилили бутылку вина, съели большую тарелку селёдки «под шубой», которую я приготовила по случаю документальной регистрации отношений. И стали мужем и женой, единой душой и плотью.

Володя говорил, что наш брак – в его официальном, внешнем, смысле – ничего не изменит. Что мы останемся такими же, и какая-то бумажка с печатью на гербовом бланке государственного образца в принципе ничего не значит.

А я понимала только, что мы очень разные. Он актёр, творческий человек, с соответствующим образом жизни (профессионально заниматься фотографией, вознёсшей его на волну успеха и сделавшей одним из лучших фотографов России, Володя станет чуть позже). Сознавая все соблазны и вольности актёрского существования, я не ждала от него особой верности. Полагала, что по-настоящему, осознанно верными могут быть только церковные, «правильные» мужчины (что оказалось неправдой). И думала: если, как говорит Володя, ничего не изменится – значит, он останется свободен. Мужчина вне церкви может позволить себе всё что угодно и никому ничем не обязан.

Поэтому, когда через три месяца случилась задержка, я страшно испугалась. Ждала от второго мужа такой же реакции, как и от первого. Думала, что он скажет: о чём ты? какая к чёрту беременность? избавляйся от ребёнка! И, понимая, что аборт больше не сделаю ни за что, мысленно готовилась снова оказаться одной. Предполагая, что Володя может даже остаться ещё на какое-то время (до тех пор, пока из стройной девушки я не превращусь в непривлекательную корову), но потом всё равно бросит.

Несколько дней прошли в сильном взаимном напряжении. Володя тоже выглядел ошарашенным. Но это оказалось обычной задержкой, мы расслабились. И самое главное – не прозвучало ничего из того, что я ожидала. Реакция была другой: пока до конца не ясной, но определённо не отторжение.

Я выдохнула. Успокоилась и постаралась впустить в себя новое, непривычное ощущение – чувство надежды на то, что меня не бросят. Ну или хотя бы не сразу…

А через месяц забеременела уже по-настоящему.

В чём Володя оказался невероятно прекрасен, так это в отношении к моей беременности. Он не то что не думал насчёт её прерывания – он находился в полном кайфе от неё. Его восхищали все происходившие во мне изменения. Они вызывали у него самый настоящий, неподдельный восторг.

Я боялась, что после родов на животе останутся безобразные складки. Будучи всю сознательную жизнь спортсменкой, легкоатлетом-стайером, я страшилась изменений, опасаясь превратиться в бесформенную, расплывшуюся тушу. Поэтому каждый день качала пресс, занималась, не бросала упражнений. И мои усилия дали отличный результат, но сейчас не об этом.

Володя меня любил, и мой растущий живот, моя наливающаяся грудь казались ему прекрасными. Всё это стало нашим общим, я не ощущала себя одинокой. Благодаря мужу видела себя красивой в беременности, чувствовала себя любимой.

Именно тогда Владимир Мишуков впервые взял в руки фотоаппарат и сделал дебютные фотографии. Потом он много раз рассказывал в интервью, что стал фотографом, поразившись красоте моей беременности. Могу сказать, что я действительно здорово выглядела – в этом легко убедиться, задав соответствующий поиск в сети. Кроме веса плода, не прибавила ни грамма. Даже похорошела: беременность разбудила дремавшую во мне женственность. И я вновь начала самой себе нравиться.

Возможно, если бы рядом находился другой мужчина, я воспринимала бы всё не так, под иным углом. А тут стала смотреть на себя глазами восхищавшегося мной Володи.

И очень ему за это благодарна.

Глава 18. ПРО ЗАКОНОПОСЛУШНЫХ НОВОРОЖДЁННЫХ

На приёме пара. Муж – иностранец, но довольно хорошо говорит по-русски, несмотря на сильный акцент. Не так давно расписались в одном из московских загсов, идёт тридцать пятая неделя беременности. Занимаются на моих курсах, общаемся на предмет сопровождения родов.

И вот какое наблюдение прозвучало из уст человека, со стороны взглянувшего на привычную нам процедуру:

– Удивительно устроен у вас обряд регистрации брака. Большой красивый зал, колонны, золото, всё празднично и торжественно. А во главе, как самое важное на этом мероприятии лицо, находится какая-то старомодная, не очень красивая, зачем-то густо накрашенная и совсем неискренняя женщина. Мы же будто пришли у неё что-то просить, стоим словно провинившиеся школьники перед директором… И ваше государство вроде как снисходительно разрешает нам быть вместе: ладно уж, живите! Наши гости так вообще где-то сзади, мы их не видим, стоят как шеренга безмолвных солдат.

(Я вспомнила наших тёть с начёсом и красной лентой через плечо во дворцах – слово-то какое! – бракосочетаний… Как мы всей компанией еле сдерживали смех, когда я первый раз выходила замуж. Трудно было нормальному молодому человеку не расхохотаться от этих казённых текстов и звенящего металлом официального голоса, который вроде и произносит что-то про любовь, но по интонации как некролог. Правда, это происходило давно, казалось, сейчас всё должно измениться. Но и здесь наш вечный совок никуда не делся.)

– У нас всё совсем по-другому: в центре торжества – молодые, все на них смотрят, любуются, и они смотрят на своих гостей, все обмениваются радостью и… как это… вот вы говорили на лекции…

– Окситоцином.

– Да-да, окситоцином! Новое слово для меня, теперь и его буду знать по-русски. Так вот, сбоку, в сторонке, маленький столик, и там совсем тихо, незаметно сидит представитель власти, администрации, чтобы выполнить формальности. У нас подчёркивается, что государство для человека, но не человек для него. А из того, что я понял про вашу родильную систему – там всё такое же, как и во время официальной части свадьбы.

Точная аналогия неожиданно остро кольнула, попав в болевую точку. Повеяло какой-то тоскливой безнадёгой… Неужто наша извечная судьба – служить материалом для системы?

Мы проживаем свою молодость, влюбляемся, рожаем детей, уверенные, что это наша, личная, единственная и неповторимая жизнь! А насколько она наша? Что мы действительно решаем?

Мы можем даже жить вместе, не расписываясь и не оповещая госорганы: так и так, мол, простите, любовь у нас. Но протокол не разрешает выбрать, как родить своего ребёнка. С какой стороны ни ткнись – везде несвободен.

Рожать дома? Будет наказан помогающий в домашних родах медик.

Хочешь рожать с партнёром? Не факт, не факт. Или у него нет мазка на ковид (про значительную долю ложных результатов которых все отлично знают), или он просрочен, или в процессе готовности – и поди попади в трёх-пятидневный срок его годности при ПДР плюс-минус две, а то и три недели! Про прививку от кори опять же не забудьте…

Хочешь отходить разрешённые всеми учебниками сорок две недели? Доктор, не желающий спорить с протоколом, вправе разорвать контракт.

Всем понятно, что роды идут к кесареву сечению? Нет! «Пока сердце позволяет», испробуют всё, чтобы родить нижним путём: её величество статистика страдать не должна! А что ребёнок от этого может пострадать, и в каком объёме, – остаётся за скобками.

Ситуация из практики: в сорок две недели женщина соглашается на родовозбуждение, а именно – на прокол плодного пузыря. Вмешательство, конечно, нежелательное (если всё и так идёт хорошо), тем не менее грубым не является – пузыри и сами рвутся на разных этапах родов, появление на свет «в рубашке» скорее исключение. Но схватки не начинаются.

По протоколам в таких ситуациях через шесть часов положен искусственный окситоцин «по схеме», с постепенным увеличением дозы. То есть все долгие часы родов пройдут на капельнице, а ребёнок получит только синтетические гормоны, которые ничего из положенного ему в родах природой не дадут. А возможно – даже отнимут.

Женщина советуется с мужем, капельницу решают не ставить. Ребёнок мужа от первого брака серьёзно пострадал в медикаментозных родах, и теперь они принимают правильное, на мой взгляд, решение уйти на операцию, раз уж естественно не складывается.

Но не тут-то было! Аргументы доктора: если вы согласились на амниотомию, значит автоматически (!) согласились и на всё остальное – ваши роды теперь полностью в руках системы…

Вот он, воздух свободы и прав человека, которым почему-то всё никак не удаётся подышать! Как в анекдоте застойных времен, стремительно обретающем вторую жизнь:

– Так я имею право?

– Имеете.

– Так я могу?

– Нет, не можете.

Я всей душой, всей профессиональной честностью против нелепых кесаревых сечений, сделанных только потому, что кому-то (женщине или доктору, а то и обоим сразу) лень рожать. Естественные роды занимают гораздо больше времени и сил, чем часовая операция.

Но я точно так же против позиции «снижаем число кесаревых сечений любой ценой!». Потому что эту цену приходится платить ребёнку – лишаясь части своего здоровья в виде доли изначально данного природой ресурса.

Когда я на практике, ещё стажёркой впервые попала на сутки роддомовского дежурства – получила сильнейший шок. В происходящее просто не верилось. Казалось: дайте автомат, всех расстреляю! Но мне тогда особо «подфартило»…

Потом увидела и совсем других работников роддома – добрых, простых, без издёвок и жестокости: в рамках системы они всегда где-то остаются. Но всё равно система напоминала армию – как повезёт, какой командир попадётся, какой солдатик выживет.

Система не рассчитана на человеческое. Она про другое: про законы, протоколы, правила, стандарты. А роды – тёплое, окситоциновое, живое. Где системе (в идеале) нужно играть роль страховочного каната, используемого лишь в случае ЧП, какого-то серьёзного нездоровья. Иначе ломается всё то хрупкое, нежное, прекрасное, что сопровождает появление человека.

По официальным отчётам, в Москве лишь около двадцати процентов родов проходят без вмешательств. А с учётом факта, что синтетический окситоцин после рождения головки вообще нигде не фиксируется и вмешательством не считается (!), и того меньше. Как в приватной беседе поделился один доктор, по его личным наблюдениям совсем без искусственного окситоцина рожают от силы пять из ста. Вот вам и всячески декларируемое стремление системы к природным родам…

А ведь мозг женщины сразу после естественного рождения синтезирует самую большую из возможных в жизни человека дозу окситоцина, эндорфинов, дофамина и других «кайфовых» гормонов, передавая их ребёнку через пуповину (непересечённую, разумеется). Но кто-то решил: нечего новорождённому кайфовать. Жизнь – боль, привыкай с рождения!

И на этом протоколы не кончаются. Есть ещё правила – когда пересечь пуповину. А ещё – когда забрать с маминого живота на столик на осмотр. И когда заложить под веки антибиотик…

Мишель Оден говорит: «Веками человечество отрывало младенца от матери, чтобы лишить его чувств. Особенно чувства сострадания, нежности, эмпатии. Такой, напитанный материнскими гормонами, человек не сможет быть солдатом, не сможет, борясь за своё выживание, убивать…»

Но мы, слава богу, дожили до времён, когда можно «встать и выйти из ряда вон». И за это практически ничего не будет.

Мы с вами – почти все – поколение пересечённых пуповин. Никто не знает, для каких войн нас готовили. Никто не знает, чего ради этого нас лишили и какими мы могли бы стать.

Но сегодня у нас есть всё, чтобы наши дети были счастливее нас.

И мы не имеем права позволять кому-то отнимать у них эту возможность.

Глава 19. СОЧИНСКИЙ ВОЛЕЙБОЛИСТ И НОВОСИБИРСКИЙ ОЧКАРИК

Когда я закончила седьмой класс, мама взяла меня с собой в отпуск, в Сочи. Мы снимали какой-то чуть ли не сарайчик, с трудом находили места на забитом телами отдыхающих пляже, под палящим солнцем выстаивали огромные очереди в столовые – такой вот стандартный советский отдых «на морях». Но другого мы не знали, всё это казалось нормальным, а уж степень моего персонального счастья тем более сложно представить: я с мамой! рядом! круглосуточно! Да хоть на Северный полюс…

Я познакомилась там с местным пареньком – высоким плечистым красавцем-волейболистом. Он стал за мной ухаживать, мы гуляли под ручку. Тогда я впервые в жизни поцеловалась по-настоящему. Его звали Андрей, а фамилия – Звягинцев. После того как мамин отпуск закончился и я вернулась к бабушке, мы с ним даже переписывались, обменялись несколькими посланиями. А потом всё заглохло: обычное подростковое увлечение, прекрасное именно своей краткостью и несерьёзностью. Но имя и фамилия запомнились.

Поступив в ГИТИС, я с жадностью и удивлением стала впитывать царящую там атмосферу весёлого творчества и вольного полёта мысли. Интересные, умные люди: забавные, оригинальные, сногсшибательно красивые или красивые своей некрасивостью.

И все они постоянно рассуждали о таланте – он являлся главной ценностной позицией, тем, чем нужно гордиться. Юноша мог иметь самую нелепую наружность, девушка быть совсем не красавицей – но, если они обладали яркой харизмой, талантом, на внешность уже никто не обращал внимания. Главное – насколько ты оригинален, уникален, неповторим! Если человек талантлив, ему прощалось всё остальное.

Меня закружило в калейдоскопе впечатлений и событий.

На первом курсе мы поехали «на картошку», но пробыла я там недолго.

Плодоовощную продукцию собирали первые и вторые курсы. Парни со второго – уже все такие из себя артисты, деловые, важные – поголовно курили. Впрочем, и девушки тогда почти все курили. Артисты же! Стильно, модно, по-взрослому: такой вот шик советских времён.

И мне сказали, что надо курить – потому что круто. А мой организм категорически, на уровне инстинкта самосохранения, к курению не приспособлен. Пробовала, конечно (как и все, наверное): после нескольких затяжек натурально падаю в обморок. Попыталась и тогда, а вдруг получится? Затяжка, вторая – отрубилась. Все страшно перепугались и, сочтя меня совсем чахлой, отправили обратно в Москву. Но со второкурсниками перезнакомиться я успела.

И как-то на волне всеобщего интереса и жадной зависти к таланту пристала к парню с курса на год старше – кто у них самый талантливый? Мне ответили:

– Самый талантливый у нас Андрюха Звягинцев!

– Да ты что?! – говорю, – я же его знаю!

Думаю: вот это да, тот самый красавец-волейболист…

– Он такой высокий? – спрашиваю, – из Сочи, да?

– Нет, такой совсем не очень, из Новосибирска!

Через какое-то время я снова столкнулась в институтском коридоре с тем парнем:

– Привет! Познакомься, это мой лучший друг Андрей, ты про него спрашивала.

Смотрю на него – и сразу всё нравится. Такой интеллигентный, действительно невысокий, с умным взглядом и приятным голосом. Поболтали, а на следующий день вместе пошли на обед в столовую МГУ. Сидим за столиком, он очень внимательно смотрит, как я орудую ложкой:

– Мне так нравится, как ты ешь…

Смущаюсь.

На третий день знакомства мы взяли друг друга за руки – и замерли. Стало понятно – склеило. Напрочь, намертво. Долго молчали, как будто время остановилось.

Потом Андрей тихо спросил:

– Когда с тобой это случилось?

– Не знаю…

– Приедешь ко мне в гости?

– Да, приеду.

Он жил с другом Юрой, тоже из Новосибирска.

– Мы снимаем жильё вместе. Приезжай, я пойду спать на Юркино место – он уедет, – а ты будешь спать на моём.

Почему-то сразу представилась двухкомнатная, «благородная» квартира в сталинском доме с высокими потолками и рассохшимся, уютно поскрипывающим паркетом. В одной комнате живёт замечательный Андрей, в другой – замечательный Юра. Я приеду, мы будем долго разговаривать, пить чай на просторной кухне за круглым столом, а потом разойдёмся по разным комнатам и уснём – в тишине и покое старого дома. О дальнейшем как-то не думалось.

И через неделю после нашего знакомства я отправилась к Андрею в гости.

Весьма, мягко говоря, отдалённая окраина Москвы. Спальный район, густо утыканный стандартными блочными многоэтажками поры брежневского застоя – похлеще пресловутых хрущёвок. Оказалось, что они снимают совсем маленькую, от силы десятиметровую комнату, а в соседней комнате живёт хозяйка квартиры. Низкие, давящие потолки, стискивающие плечи коридоры, всё крошечное: ей-богу, будто для гномов строили… Засаленные стены, закопчённые – словно квартира отапливается печкой-буржуйкой – потолки.

В комнате еле помещалась полутораспальная кровать с обгрызенными неведомым чудищем ножками и продавленным матрасом, на которой Андрей с Юрой спали рядом. Письменный стол, маленький шкаф – и всё. Стены оклеены грязными, подранными обоями. Место Юры оказалось с краю, место Андрея – у стенки. Он пошёл в душ, а я сидела в этой убогой конуре и в ужасе думала: господи, куда я припёрлась…

Но потом вернулся Андрей. С которым казалось невозможным наговориться. Который уже тогда, в молодости, был бесконечно умным. Начитанным, образованным, потрясающе много знающим про кино, театр, литературу и прочие искусства. Он приехал покорять Москву интеллектуально сложившимся человеком, с чётким направлением и пониманием, чем станет заниматься, что искать, чем гореть и жить. И вся окружавшая бытовая убогость уже не имела никакого значения…

Мы практически не разлучались, всё время проводили вместе. Это было любовью – молодой, сильной, яркой. Когда Андрей говорил, я буквально смотрела ему в рот. Конечно, я тоже не выглядела дурочкой с переулочка, но уровень интеллектуального развития Андрея находился намного выше моего. Он читал мне, рассказывал, давал книги.

Сейчас уже мало кто помнит, какими сложными путями тогда добывались хорошие книги. Да и книг-то нынче почти не читают – способы и виды получения информации кардинально изменились…

Книжные магазины в ту пору стояли забитыми сплошной партийной литературой и унылыми опусами живописателей социалистического реализма. Настоящие книги можно было найти в отделах обмена при некоторых магазинах: одни дефицитные издания обменивали на другие.

Но для подавляющего большинства читателей предметом вожделения служили всякие Александры Дюма, Морисы Дрюоны и прочие невероятно модные в те времена «историки». И человек легко мог обменять, предположим, «Сто лет одиночества» Маркеса на «Трёх мушкетёров», искренне полагая, что провернул выгодную сделку. Ещё книги добывали путём сдачи макулатуры: за двадцать килограммов старых газет и картонных коробок выдавали талон, на который можно было купить книгу, отсутствовавшую в обычной продаже.

Андрей весьма искусно менял разные детективы, фантастику и приключения на Кафку, Булгакова и тому подобное. Читал мне вслух, и мы могли так провести всю ночь. Многие рассказы Достоевского, Кортасара и Борхеса я не прочла, а услышала голосом Андрея. Затаив дыхание, слушала и впитывала. Открывалась, очень доверяла Андрею: полагаю, это тоже определённым образом меня сформировало.

Он читал очень хорошо, захватывающе, артистично – самые настоящие спектакли одного актёра. Несмотря на то что через пару десятилетий Андрей получит всемирную известность в качестве режиссёра выдающихся, сложных и глубоких фильмов, он был ещё и очень талантливым актёром. Андрею от природы несвойственна ни одна, даже малейшая фальшивая нота. Наверное, поэтому его сразу, со студенчества, безоговорочно признавали талантом. Он физически не мог, выходя на сцену, сказать что-то не так, с излишним пафосом, или «недотянуть»: всегда попадал на сто процентов. Это его удивительная данность, поразительный талант. У себя в Новосибирске Звягинцев слыл настоящей звездой. Но бросил всё, приехал в Москву и поступил в ГИТИС.

Он открыл мне Антониони, Феллини – мы смотрели их на вгиковских утренних просмотрах, в кинотеатрах такого не показывали. Увидели Бергмана, Андрона Кончаловского (жившего и снимавшего в ту пору в США и по этой причине в официальном прокате практически недоступного). Всё великое отечественное и зарубежное кино, к которому я прикоснулась, случилось с Андреем.

Что интересно – изначальное общее отношение к нему как к таланту по мере его постепенной миграции от театральной, академической манеры в сторону предельно естественной, современно-киношной, заметно менялось.

Звягинцев говорил: абсурд классической «театральности» состоит в том, что в реальной жизни обычные, нормальные люди свои чувства, как правило, скрывают. И если мы хотим, чтобы наше искусство походило на жизнь и отзывалось жизнью, то должны это учитывать. А в театре всё настроено на то, чтобы чувства выпятить, выкрутить на максимум, практически до лубка, в китч – так, как в жизни не бывает. И сам, разумеется, старался играть, творить именно так, ближе к жизни.

И это перестало нравиться педагогам. Они пренебрежительно называли его манеру «шептальным реализмом», говорили, что в театре это элементарно не звучит, что его не будут слышать в большом зале, что всегда нужно добавлять в речь и вообще в игру громкости. Так Андрей из признанного любимца и таланта постепенно превратился в выскочку, аутсайдера, отщепенца. Даже великий педагог Левертов, тогдашний преподаватель курса, стал к нему охладевать.

Изначально Андрей считал Левертова богом, а Левертов почитал за бога Андрея. Они обожали друг друга, Левертов хотел ставить на Звягинцева вампиловскую «Утиную охоту».

Они уже начали её репетировать, когда однажды Андрей на одном никак не дававшемся ему отрывке зашёл в творческий тупик и в сердцах сказал: всё, я отрывок бросаю. А Левертов этот вполне понятный, по-актёрски объяснимый эмоциональный жест ему почему-то не простил. Видимо, полагая, что говорить подобное педагогу, доверившему тебе роль Зилова, неприемлемо (этот персонаж в нашей театральной иерархии считается отечественным аналогом Гамлета).

Андрей тогда здорово разнервничался. Его партнёрша по спектаклю Анна Терехова (дочь Маргариты Тереховой) очень нравилась ему как женщина, и между ними возникла та химия, на которой можно построить отрывок. Но Аня ушла в декрет, и Андрею дали другую партнёршу, никак в этом смысле его не впечатлявшую.

Девушка действительно выглядела довольно странной. Актрисой она в итоге так и не стала: поступила в институт по блату благодаря папе-актёру. Вдохновиться там было решительно нечем, а просто «отрабатывать номер» Андрей не мог и не хотел, поэтому так и вышло. Это, если память не изменяет, происходило в конце третьего курса – к осени, на четвёртом, уже нужно брать дипломный спектакль.

Мы с Андреем поехали в Новосибирск, в гости к его маме. Там случилось замечательное приключение – мы на моторной лодке поплыли на остров посередине Оби. Нетронутый, дикий, полностью лишённый следов человека и цивилизации кусок земли, а кругом вода. Мы прихватили с собой ружья и ходили на настоящую охоту, Андрей тогда подстрелил утку из двустволки. И я тоже училась стрелять.

Впечатление от нашей вылазки осталось очень сильное. Однажды, лет через двадцать пять после этого, мы встретились с Андреем в одной компании, и я сказала: «А помнишь, как мы с тобой на острове ели жареную рыбу?» Он тут же бурно отреагировал: «Слушай, да! Точно. Лучшая жареная рыба в моей жизни!» Я тоже запомнила её, только что выловленную и тут же приготовленную на костре, как самую вкусную рыбу в моей жизни.

Мы тогда были наполнены любовью. И занимались ею на траве, на песке, забивавшемся во все места. Ходили с ружьями, потом опять падали в траву или на песок…

А утку Андрей подстрелил самым грустным образом: дробью ей снесло полклюва, нижняя часть оторвалась и повисла на честном слове. Утка успела спрятаться в болотце, но ей требовалось дышать, и птица время от времени робко высовывала голову с перебитым, кровившим клювом. Её, конечно, можно и нужно было добить, но Андрей так и не смог этого сделать – он испытал потрясение, с ним случилось что-то вроде эмоционального срыва. Он то ли плакал, то ли истерически смеялся. Когда охотишься, тебя захватывает азарт, и ты не отдаёшь отчёта, чем это может кончиться, – ведомый первобытным инстинктом, ты стремишься убить зверя, а потом видишь эти испуганные глазки-бусинки, выглядывающие из-под болотной травки…

Вернувшись, Андрей позвонил Левертову и рассказал, как съездил на утиную охоту, испытал массу впечатлений и самых разнообразных эмоций и думает, что это здорово пригодится для спектакля. А Левертов ответил, что не станет его брать. Что он разочарован и так не делается. Помню шоковое состояние Звягинцева после того разговора. Он всё лето жил ощущением, что вернётся и будет играть…

Вместе мы снялись в небольшом фильме его товарища Юры, учившегося во ВГИКе на сценарном факультете, по рассказу Кортасара. Кино чёрно-белое, очень стильное, многозначительное, на восьмимиллиметровой плёнке. Наверное, найти его сейчас уже не представляется возможным, а жаль. Мы ездили ночью в метро, я играла главную героиню, в которую влюбляется герой и ходит за ней по подземке.

Уникальность Андрея никто не подвергал сомнению, всегда было понятно, что Звягинцев – какая-то отдельная планета со своим мировоззрением. Он никогда ни с кем себя не сравнивал, никому не завидовал. За внешностью типичного интеллигента-очкарика таились сила, внутренняя творческая боль, колоссальная вера в себя, потрясающая работоспособность и огромный потенциал.

Думаю, он вырос и сформировался таким, потому что мама обожала его безусловно, слепо и фанатично. Андрей был для неё не просто любимым сыном, а безусловно лучшим на всём белом свете. «Отдавая» его в брак, на нашей свадьбе она заявила: «Инна существует потому, что существует Андрей!» И я видела, что она абсолютно искренне так считает.

Это могло бы вызвать улыбку, если бы не результат. Такая мать – пусть даже чрезмерно боготворящая своего ребёнка – всё равно лучше, чем та, которая постоянно критикует и обесценивает. В этом моя позиция однозначна: вижу на практике.

В первые же дни знакомства Андрей рассказал мне, что в Новосибирске у него есть ребёнок. Женщина родила его «для себя», претензий к Звягинцеву не имела, материально всё в порядке, никто с него ничего не требовал, никаких конфликтов не возникало. Забавно, что его мама называла ту женщину подлой, нагрузившей её обожаемого сына обузой в виде ребёнка, хотя он ни капли им не тяготился. Поэтому я понимала: если бы сохранила ту, прерванную, беременность, помощи ждать не пришлось бы.

Когда сильные, на голову выше остальных студенты заканчивают театральный, под них обычно делают дипломный спектакль. На Андрея спектакля не делали. Никаких открытых конфликтов с преподавателями – все интеллигентные люди, – но к четвёртому курсу его манеру игры окончательно перестали понимать и принимать. Так что ГИТИС Звягинцев заканчивал «в минусе», словно превратился в человека-невидимку, какого-то парию, явного оппозиционера системе.

Мы тогда уже разошлись, и я постепенно теряла его из виду. Знаю, что они с актёром Сергеем Бадичкиным ходили показываться в театры. Играя Моцарта и Сальери, вывели из себя Татьяну Доронину своей реалистичной манерой с огромными паузами, взятыми из фильмов Антониони и Тарковского: когда всё очень тягуче, медленно, но за этим кроется глубокий смысл. И чем дольше смотришь, тем больше смыслов открывается – так же они играли и в театре.

Живые, динамичные пушкинские Моцарт и Сальери исполнялись Звягинцевым и Бадичкиным аналогично: чуть ли не одна фраза в три минуты. Доронина никак не вдохновилась, нервически вопросив в первой же паузе: «А вы вообще собираетесь что-то говорить? Ну давайте уже!»

Так что по окончании ГИТИСа ни в один театр Звягинцев не попал: остался дворником и человеком, который пытается делать что-то своё.

Иногда мне приходилось заглядывать в нашу дворницкую квартиру – забрать что-то из своих вещей, потому что иных мест для хранения тогда не нашлось. Это было очень тяжело и больно, я плакала. Не просилась назад, понимая, что всё кончено. Но однажды спросила Андрея:

– Как ты?

А он ответил:

– Знаешь, мне стало очень легко. Я жил, как будто всё время обязан тебе что-то давать. А сейчас абсолютно свободен и ничего никому не должен.

Знакомая ситуация, когда один человек ещё любит, а другой уже нет. Или не любил никогда, а то и в принципе на это не способен. Поэтому я закрыла нашу с ним историю и стала жить дальше.

Возвращение Андрея в мою жизнь произошло весьма забавно.

Когда я вышла замуж второй раз, мы переехали в небольшую однушку в старом доме на Новослободской, которую получили после расселения коммуналки на Арбате (затеянного каким-то новоявленным русским богачом). Прямо под нами обитал известный кинодокументалист Виталий Манский. А Звягинцев тогда работал на телевидении и пришёл снимать о Манском репортаж. Виталий, знавший, что я была его женой, позвонил мне и говорит: «Инка, в моей квартире твой первый муж сидит, снимает про меня!» Я спустилась этажом ниже, и мы увиделись – впервые за несколько лет. У меня уже родился первый ребёнок, я была довольна жизнью и забыла Андрея. Не в буквальном, конечно, смысле, но отболело.

Тогда он всё ещё жил совершенно свободно и как-то сказал моей подруге: «Как же хорошо безо всякой любви! Ничего не нужно говорить, ты не должен ничего чувствовать, встречаешься с разными женщинами. И это намного легче, чем в каких-то отношениях!» (В следующем браке Андрея этот маятник качнётся в другую сторону.)

И я вдруг поняла, что любила его только таким, каким знала тогда – Достоевский, кино, умный, способный и т. д. Но Андрей, который просто хочет разных женщин без обязательств? И осознала: «Это же тоже Звягинцев… Он ведь целый, со всеми составляющими. Таким ли я его любила? Целиком?»

И осознала, что любила другого Андрея. Не реального, а ту картинку, которая нарисовалась в моей голове. И остатки старой боли, таившиеся в каких-то глубинах, окончательно растворились.

И вообще, наверное, любить реального человека крайне сложно. Думаю, мы всегда любим не реальность, а своё впечатление о ней.

Мы встретились очень легко, спокойно поболтали. А потом получилось так, что Звягинцева и Мишукова связала работа. Они стали делать рекламные ролики, сдружились, и все удивлялись таким отношениям моих мужей. И много лет они так и приятельствуют, уже без какого-либо моего участия.

У всех тогда всё прошло и зажило, никто не остался в претензии. У нас оказалось немало общего, есть о чём поговорить, и мы ещё долго общались семьями.

Андрей второй раз женился, мы вместе встречали новогодние праздники, ездили в Крым отдыхать и поддерживали близкие отношения.

Глава 20. ПРО СТОЛЕТНЮЮ ВОЙНУ И МОЙ В НЕЙ ОКОП

До революции подавляющее большинство женщин рожали дома.

Возможно, не все знают, что роддома изначально задумывались и создавались для бедных, не обладавших пригодным к родам жильём. Чтобы не в подворотне, а в тепле и чистоте. Чтобы не помереть от родильной горячки и чтобы нежеланного младенца не бросили замерзать в канаве.

Впрочем, иногда и состоятельные женщины, скрывая последствия внебрачных связей, рожали в подобных заведениях – их ещё называли родильными приютами. Богатые благотворители делали щедрые пожертвования. Некоторые известные врачи почитали за честь порой бесплатно трудиться на ниве социального прогресса. Романтический век…

А потом понеслось! Революции, войны, репрессии. Разруха, голод, безнадёжная и ужасающая всенародная нищета. Землянки и коммуналки. А во всём этом не переставали рождаться новые люди.

Не стану живописать здесь историю российского акушерства, моя книга о другом. Поставлю лишь вехи, колышки, реперные точки. Это моя персональная история. Огни личной жизни, как говорил философ Ильин.

Тысяча девятьсот семьдесят четвёртый, роды тёти, маминой сестры. Она со мной, уже взрослой, как-то поделилась полушутя, видно, не желая пугать:

– В приёмном нас человек десять. Одна уже корячится, другая ещё не рожает, просто испугана. Третью стошнило, так ей тряпкой в лицо тыкали: «Вытирай, мы тут вам не слуги!» Всех побрили одной ржавой тупой бритвой. Постоянно выдавали что-то вроде «Больно, говоришь? А ноги раздвигать не больно было?»

Меня самой варварство совкового акушерства, к счастью, коснулось не в таком объёме – в первых родах приехала в роддом с головой ребёнка на тазовом дне. Но первые слова в приёмном всё равно прозвучали так:

– Куда припёрлись не по прописке?!

И потом, прямо во время схватки, когда уже вот-вот родишь:

– Фамилия?! Прописка?!

Рожавшие поймут – во время схватки говорить невозможно чисто физически.

Не перестаю поражаться манере таких вопросов (а они и сейчас задаются рожающим при поступлении!) от существа в белом халате, держащего в руках паспорт допрашиваемой…

После родов развлечений тоже хватало: например, категорический запрет носить трусы. Первые три дня крови вытекает много, ни с какими месячными не сравнить. А выдавали небольшую стопку тканевых пелёнок (или меньше, чем требуется, или впритык), и пристраивай между ног как хочешь! Если бёдра пышные, ещё как-то можно ходить в туалет и в очередь к единственному в коридоре телефону-автомату (связь с внешним миром только такая, никаких посещений). А вот если ноги худые, то пелёнка падает, и вся кровь мимо…

В те времена – на фоне подобной «человечности» – смелые и отчаявшиеся убегали в домашние роды. Чтобы чувствовать себя свободно и легко, делать то, что хочешь – греться в тёплой ванне, рожать на корточках или «в кошке», а не распятой на спине. Чтобы рядом свои, а не чужие. И можно взять ребёнка на руки и долго плакать от счастья, а не лежать под ярким светом на зашивании после рутинного и совсем ненужного разреза промежности. И слышать голос любимого, а не понукания и оскорбления персонала.

Я не хочу озвучивать ни имён конкретных людей, ни названий родильных центров, где они работали: кто в теме, сами всё знают. Большинство были и остаются очень профессиональными и опытными. Уверена – они стали героями того времени, бунтарями и декабристами родильного дела. Сказавшими системе «Нет!», унёсшими своих детей из режимных казематов под вывесками роддомов. Все они рисковали ради свободы и человечности, зная чем и во имя чего. Чтобы свершилось самое правильное, природное, органичное действо на свете: рождение человека в любви.

Как в условиях любой несвободы, тогда всё казалось простым и очевидным. Мы и они. Чёрное и белое. С одной стороны – бесчеловечная система, при этом обладающая возможностями медицинской помощи в экстренных случаях, с другой – мягкие, свободные домашние роды с существенными рисками угодить под каток естественного отбора.

Будучи на студенческой практике, я застала уже переломную ситуацию. В роддомах появились контракты – говоря иначе, роды за деньги. Акушерской агрессии, конечно, поубавилось: беспредельничать просто так запретили, по крайней мере законодательно, да и общество худо-бедно стало поворачиваться лицом к проблемам рождения. Начинал работать проект «Домашние роды в роддоме» – что виделось настоящим счастьем, особенно если женщина не могла похвастаться идеальным здоровьем, и в родах имелись риски.

Но довольно скоро пришлось бороться с новым врагом.

В акушерство в массовом порядке пришли медикаменты и обезболивание. На женщин не орали, не тыкали тряпками в лицо. Ими начали управлять, рулить их родами:

– Рожаем в выходные! Зачем нестись в роддом среди ночи? Днём приезжайте тихо-спокойно, и родим.

– Роды должны проходить в радости, а какая радость, если больно? Давайте сделаем эпидуральную.

– Зачем рожать так долго? Вы же устанете! Вот капельница, сейчас быстренько родим…

– Когда излились воды? Уже несколько часов? Вы не понимаете, что плод страдает?!

И ранее убегавшие от системы в домашние роды теперь пытались либо обмануть докторов (чаще про безводные периоды или время пребывания дома), либо договориться. Или найти единомышленников – которыми становились те самые «наши» доктора, видевшие: чаще всего лучше не лезть в роды, нежели рулить ими.

Примерно до середины десятых всё естественное акушерство пребывало в ощущении, что жёсткие схемы отмирают, а скоро исчезнут совсем. Многие акушеры-гинекологи съездили на конференции Мишеля Одена, познакомились с голландским, британским и бельгийским акушерством – в этих странах домашние роды легальны, – увидели, как работают родильные центры Европы: мини-роддома без докторов, только акушерки. Индивидуальные (читай бывшие домашние) акушерки и раньше всё видели, слушали и ездили, но официальные медики пошли на это впервые. Казалось – как в хрущёвскую оттепель, – что мир изменился навсегда…

Состоялась даже уникальная конференция, своеобразное примирение враждовавших ранее лагерей. В зале сидели главврачи многих роддомов, академики и авторы акушерских учебников. А рядом, вперемежку, – непримиримые когда-то борцы с системой: «домашники», альтернативщики типа гипнородов и т. п.

Выступала совсем старенькая, прозрачно-пергаментная, но по-прежнему прямая и элегантная Галина Михайловна Савельева (профессор, академик РАН):

– Вот мы всё клали женщинам лёд на живот после родов. А раньше-то в банях рожали! Явно знали что-то. В Африке вообще на корточках рожают! А мы их всё на спину норовим…

Это виделось чудом, которое пришло навсегда! Казалось, здравый смысл победил и все стали делать одно дело. А именно – насколько возможно поддерживать естественные процессы, вмешиваясь в роды исключительно по необходимости.

Но в угаре перемен мы забыли: оттепели вечными не бывают, после них приходит не лето, а заморозки. Быстро, как все остальные, закончилась и эта.

Появились протоколы, изначально имевшие благие цели – скажем, запрет выдавливать. Или, например, вызывать у здоровой женщины роды в тридцать восемь недель, потому что роддом закрывается на мойку, а доктор не хочет потерять контракт.

Но ни один медицинский протокол не способен учесть бесконечное многообразие живой природы, описать все возможные варианты и ситуации! Он может только установить некие усреднённые правила и границы, что в родах подходит далеко не всем. Это работает в медицине как таковой, при лечении патологий, но не в акушерстве. Да что там говорить – иногда протокол даже не совпадает с учебником! Но сегодня доктор обязан его соблюдать.

Наступил срок сорок одна неделя и три дня? Женщина подлежит обязательному родоразрешению (при этом в учебниках – и под редакцией академика Г. М. Савельевой, и более позднем под редакцией академика М. А. Курцера – «нормальная беременность протекает от тридцати семи до сорока двух недель»).

Все – и женщина, и доктор, и акушерка – видят, что роды зашли на территорию нездоровья и безопаснее для всех сделать кесарево сечение? Нет! По протоколу до тех пор, пока позволяет сердце ребёнка, нужно пробовать капельницы, обезболивание и всё прочее возможное лечение: пока не вышло положенное время или сердце не «упало» окончательно. И вот только тогда можно в операционную. Но уже аврально, бегом – спасать. Потому что не здравый смысл, а протокол.

Меня регулярно хейтят: мол, я враг кесареву и пережившим его мамам и деткам. Знали бы они, как я порой борюсь за кесарево! А нам однажды восемь (!!!) часов не давали операционную: «Вы ещё не всё попробовали!»

ВОЗ давно объявила акушерскому миру: срочно снижайте количество кесаревых сечений, иначе скоро из генома человека полностью исчезнет окситоциновая функция. Вот протоколы его и снижают – путём медикаментозных родов. О последствиях которых гораздо лучше расскажут детские психологи, логопеды, дефектологи и остеопаты. Прокричат многочисленные сообщества родителей детей-аутистов. И горестно промолчат матери паллиативных детей.

Акушерский мир заходит на новый виток. И эта фигура высшего пилотажа всё больше становится похожа на «мёртвую петлю». Вот только уже непонятно, выйдем ли мы из неё. А если выйдем, то куда.

Я не могу уйти из акушерства. Это моя любовь и моя работа. Я не могу стать бескомпромиссным борцом, одиноким воякой, гарантированно неспособным сломить вечную, недвижную махину системы. Я могу – и буду – делать на своём месте собственные маленькие шаги.

Рассказывать на курсах, как самой женщине прожить роды так, чтобы их не требовалось лечить. Чтобы она не мешала собственному телу своими же страхами.

Как распознать и принять роды, которые не стоит рожать нижним путём, а вовремя уйти в операционную. И успокоиться той правдой, что не будь «честного», оправданного кесарева, случился бы естественный отбор.

Как найти в происходящем здравый смысл.

И самое главное – своих. Кому ты во всём этом доверяешь.

Глава 21. СТИРАЛЬНЫЙ ПОРОШОК И ЗАПРЕДЕЛЬНАЯ НАГЛОСТЬ

Лихие постсоветские девяностые вместе с прочим принесли в нашу жизнь и навязчиво вездесущую рекламу. Она мигом закрепилась на телевидении, и все быстро поняли: на этом можно хорошо зарабатывать – и актёрам, и режиссёрам. Рекламный гонорар казался лёгким, даже халявным доходом.

При этом у «настоящих» актёров бытовало несколько пренебрежительное отношение к подобного рода заработкам. Мол, сняться в рекламе – чуть ли не уронить своё актёрское достоинство. В профессиональной среде шли вполне серьёзные дебаты: сниматься или не сниматься, если да, то где и как, и допустимо ли, например, соглашаться на гигиенические прокладки или шампунь от перхоти.

Помню, как одна весьма ныне известная, а тогда молодая, только начинающая актриса металась в муках выбора:

– Контракт предложили, такие деньги хорошие, но… рекламировать прокладки!

Появиться на экране и на всю страну заявить: «У меня бывают критические дни, в которые я чувствую дискомфорт!» – казалось нам, воспитанным в ханжеской совковой атмосфере, нелепым и недостойным.

А вот снимать рекламу считалось не зазорным: ты оставался за кадром и, как тогда говорили, не позорился. Сейчас, конечно, это кажется смешным, но в то время сначала реклама, а потом сериалы виделись символом актёрского падения.

Звягинцев и Мишуков в тот период тоже подвизались в каких-то рекламных проектах, а Андрей порой ещё и подрабатывал ассистентом по актёрам, подыскивая кандидатуры для съёмок. И однажды сказал, что для рекламы стирального порошка «Ариэль» проводится кастинг на роль типичной матери семейства – некоей эталонной домохозяйки средних лет. Я же со своей обычной стрижкой под мальчика, молодая, хорошенькая, выглядела эдакой француженкой. Представлялось очевидным, что вообще им не подхожу: ну какая из меня домохозяйка? Но на всякий случай решили попробовать – мало ли что…

Я пришла на кастинг и совершенно очаровала заказчиков. Они как раз оказались французами, и симпатичная, коротко стриженая девушка явно попала в их типаж:

– О-ля-ля! Нам нужна именно эта. Наплевать на каких-то там домохозяек!

В конце проб Андрей заверил – я всех сразила, хотят только меня. Дальше они с Володей наперебой стали твердить: нужно не только не спугнуть французов, но и заработать. Заломить, скажем, целую тысячу долларов! Для нас тогда – да и не только для нас – огромные деньги.

Обычно за рекламный ролик платили от трёхсот до пятисот долларов, но актёр просто играл придуманную для него роль. Реклама же «Ариэль» претендовала на правдивость: меня хотели представить в качестве реального эксперта от дружественной компании – производителя бытовой техники «Вирпул». Что подразумевало некую эксклюзивность, то есть никто не должен понять, что ты никакой не эксперт, а нанятый актёр. И мы стали думать, как бы не прогадать при таком варианте, когда заказчики во мне явно заинтересованы.

Андрей с Володей учили меня быть смелее, чтобы заявить приличную сумму. Я, разумеется, делать этого не умела и как актриса никогда себя не продавала – ушла в семью и детей раньше, чем могла начаться какая-либо карьера.

А тут вдруг одна южнокорейская компания тоже предлагает мне рекламный контракт! С условием, что на полгода я стану их лицом, причём нужно на пару месяцев улететь в Сеул. Понятно, что полететь я не могла и нужно было отказывать сразу, тем не менее предложение пока оставалось актуальным.

И вот я, робея и спотыкаясь, иду на переговоры, по самую макушку напичканная наставлениями типа «Инка, держись! Будь отважной, не стесняйся заломить не тысячу, а полторы или даже две. Если в тебе действительно заинтересованы, то пойдут и на такие грабительские условия». Все мы, конечно, боялись перегнуть с запросами и услышать: «Да идите на фиг с вашими нелепыми хотелками! Найдём домохозяйку за триста долларов».

В красивом, шикарно застеклённом офисе за огромным столом меня ждали представители французского рекламного агентства. Села в удобное кресло и вдруг увидела – я настолько им нравлюсь, что моментально раскрепостилась и почувствовала себя полностью непринуждённо. Что для меня совсем непривычно: я, как правило, преуменьшаю свои достоинства. А уж финансовая сторона в виде всяких сумм, ценников и прочего тем более даётся с трудом.

Андрей сидел напротив и сверлил меня взглядом, пытаясь телепатически передать энергетику здоровой наглости и адекватной самооценки. И когда прозвучал вопрос, какой гонорар желает мадам за оговорённый объём работы с учётом дополнительных эксклюзивных условий, то я – может, от ощущения, что нравлюсь, то ли ещё от чего – скинула все внутренние оковы и неожиданно (прежде всего для себя) заявила деловым тоном отлично знающей себе цену профессиональной актрисы:

– Если соглашусь работать с вами, накроется полугодовой контракт в Корее, а это приличные деньги – шесть месяцев гарантированного заработка, каждый из которых обеспечил бы тысячу долларов чистыми. Поэтому готова исключительно на десять, и при всём уважении обсуждать меньшую сумму мне сейчас просто неинтересно.

Повисла драматическая пауза. Звягинцев побелел и перестал дышать. Французские представители переглянулись:

– Да, хорошо. Мы согласны.

Как потом рассказывал Андрей, он чуть не рухнул под стол от такой переходящей в хамство прыти. Конечно, ничего подобного от меня никто не ожидал.

«Эксперта» и в самом деле на целых полгода оформили в качестве работника компании «Вирпул», чтобы никакая проверка не смогла придраться. Даже в трудовой книжке у меня осталась соответствующая запись.

Ролик получился вполне приличным и довольно долго мелькал на голубых экранах. После этого я снималась и в других рекламных проектах, но уже несколько иного уровня.

А на заработанные моей неожиданной наглостью десять тысяч долларов мы тянули ещё долго – безработных периодов в нашей жизни хватало.

Глава 22. ПРО УРАГАН, УНЁСШИЙ ХОРОШИЕ РОДЫ

Эта история прямо как из сказки про злую Бастинду. И девочка пусть зовётся Элли.

Элли родилась и выросла в очень непростой семье. Как и полагается девочке из сказочного дворца, она была юна, прекрасна и ни в чём не знала нужды. Каждый раз, приезжая к ней, я испытывала ощущение, что пытаюсь проникнуть в золотое хранилище Центробанка. Многочисленные посты охраны, пропуска, созвоны, согласования, разрешения, металлодетекторы, чуть ли не рентген.

Где планировались роды, можно легко догадаться: разумеется, в одной из самых дорогих и престижных клиник. Плюс именитый доктор, обладатель множества регалий и большого опыта родовспоможения. Не то чтобы я питала какие-то иллюзии насчёт её отношения к принципам естественного акушерства… Скорее надеялась на то, что безупречная первая беременность и высокий гормональный фон молодого здорового организма не дадут поводов для вмешательств.

Роды начались одним необычайно жарким летним утром так, как я и ожидала: гармонично, активно, с отличными схватками и хорошей динамикой. Пока я ехала, вскрылся пузырь и всё ещё ускорилось. Приезжаю – почти полное раскрытие. Элли в тёмной спальне, тихая музыка, медитативная атмосфера, никакой суеты, полный дзен и красота…

Мне ужасно не хотелось выдёргивать её из тишины и покоя огромной квартиры, где всё шло так хорошо. Вот буквально всё внутри сопротивлялось. Возникло нехорошее предчувствие – в его наиболее остром, тревожном варианте.

Звоню врачу, тому самому, крутому – так, мол, и так, всё идёт очень быстро, наверное, нам лучше остаться дома, вызвав на подстраховку скорую, иначе можем родить в машине. На том конце трубки: «Что это вы такое говорите? Первые роды! Собирайтесь и пулей в роддом!»

Вместе с мужем собираем Элли между сильными схватками, её уже подтуживает. Грузимся в машину, едем – насколько возможно быстро по московским пробкам. Яркий солнечный свет, жара. Суета и напряжение огромного города, с которыми не справляются даже мощный климат-контроль и бронированные стёкла представительского лимузина. Но схватки на глазах затихают.

В приёмном уже поджидает каталка, всё происходит быстро, а роды идут всё медленнее и медленнее. Пока добрались до палаты, они совсем остановились – редкие слабые схватки.

Выдыхаем после переезда, обживаемся в палате, разговариваем, хихикаем – как же это она вот так бурно начала рожать, а тут всё как будто и кончилось…

Пока я ещё не особенно волновалась. Торможение родов от суеты дороги и приёмного отделения роддома – дело обычное и всем акушеркам хорошо знакомое. Рецепт простой: полумрак, отсутствие суеты и громких звуков. Женщина, испуганная, как изгнанный из норки дикий зверёк, выдыхает, возвращается в точку покоя, и схватки возобновляются.

Проходит час, второй, третий, четвёртый… Пятый пошёл… Тишина!

Только потом, снова и снова обдумывая случившееся, я поняла, в чём крылась причина такого долгого затишья. Вечером того дня над Москвой пронёсся страшный ураган – валил деревья, сносил рекламные щиты, почти два десятка погибших. Любая самка зверя, предчувствуя буйство стихии, останавливает роды, инстинктивно затихая до момента, когда минует опасность. Молодая, здоровая, природно рожающая девушка сделала то же самое.

Но тогда, на последнем этаже высотного здания, мы ничего не видели и не чувствовали. Толстые стены и отличная шумоизоляция сверхдорогих индивидуальных палат надёжно отгораживали ВИП-пациентов от внешнего мира. Я молила про себя: «Девочка, пожалуйста, давай! Начни всё заново, у тебя же так здорово получалось…» Но матка молчала, схватки не возвращались. Доктор каждые полчаса заглядывала с вопросом «Ну как? Где же ваша родовая деятельность?».

Я понимала – впереди синтетический окситоцин (уже спасибо, что пять часов не трогали). Сказала ребятам, что им, разумеется, предложат родостимуляцию и спорить вряд ли получится. Я была в полной уверенности, что тут капельница на минимальной дозе: час-полтора – и всё! Полголовы ведь уже в полости таза. Говорю: если заведут речь про капельницу с окситоцином – видимо, разумно согласиться.

И вот приходит доктор и оглашает (так и просится слово приговор) решение:

– Время вышло. Ждать больше нельзя, делаем эпидуральную анестезию.

Я, не веря своим ушам:

– Вы хотели сказать – ставим окситоцин?

На меня не обращают внимания, словно я пустое место. Доктор ласково смотрит на девушку:

– Видимо, роды не идут, потому что вы устали, нужно отдохнуть… Мы вам поможем.

– Я не устала, – отвечает Элли. – У меня ничего не болит!

– А кто тут, простите, доктор? Вы что-то понимаете в родах? Или, может, акушерка ваша со средним образованием?

Потом многим медикам и даже главврачу одного роддома я подробно описывала эти роды, всё ещё сомневаясь в себе – может, чего-то не понимаю? Опыта не хватает? Профессиональных навыков? Высшего образования? Врачи все как один разводили руками: эпидуралка в такой ситуации – полный бред, ни в одном протоколе подобных указаний не найти. Окситоцин – ну да, по протоколам положено, обезболивание – нет. Бессмысленно.

Анестезиолог поставил катетер в спину, ввёл лекарство и дал указание: «Ложитесь на левый бок!» Все анестезии, которые мне приходилось видеть до этого, сопровождались чёткой, недвусмысленной инструкцией – десять-пятнадцать минут полежать ровно на спине, чтобы обезболивание прошло симметрично.

Поэтому я вежливо уточнила у доктора: не оговорился ли он, как-то вроде нелогично выходит? Тот раздражённо вопросил, кто я по профессии. А после ответа саркастически-любезно посоветовал не выходить за рамки своих компетенций (как потом прокомментировал знакомый анестезиолог – ты посягнула на святая святых, врач никогда не опустится до объяснений какой-то акушерке). Ну и я, конечно, заткнулась. А какие варианты?

Но через некоторое время Элли сказала, что половину тела чувствует, а половину нет. Анестезиолог вернулся, снова ввёл лекарство и велел лежать теперь уже на правом боку. Потом пришёл и в третий раз, потому что какие-то следы схваток роженица ещё ощущала, а по настоянию ведущего роды доктора требовалось добиться полного бесчувствия – мол, влагалище слишком твёрдое (!) и нужно его до конца расслабить…

После этой дикой истории миновал не год и не два, а я всё думала: чего же я там не поняла, почему не обезболили нормально с первого раза? Ответ того же знакомого: не нахожу никаких логичных объяснений, кроме одного – в коммерческой медицине каждый выход анестезиолога оплачивается отдельно.

Как понимаете, после тройной дозы анальгезии родовая деятельность Элли не просто остановилась – её буквально уничтожили.

Поставили капельницу с окситоцином. На малых дозах не действует. На повышение не действует (степень обезболивания такова, что нижняя часть тела как бревно). На больших падает сердце плода. Уходим на операцию: «Мы спасаем вашего ребёнка!»

…Когда ехала домой, мне казалось, что я соучастник преступления. Иногда дорогу преграждали упавшие деревья, раздавленные ими машины, искалеченные автобусные остановки. Хотелось выпить граммов триста коньяку и всё забыть.

Навсегда стереть, вычеркнуть из памяти этот день.

Глава 23. РЕН ТВ, ГОЛОД И ВОЗВРАЩЕНИЕ

Звягинцев с Мишуковым работали на рекламных роликах до самого кризиса 1998-го, у меня тогда был только маленький сын.

Оба через Виталия Манского устроились на РЕН ТВ и занимались продвижением кабельного телевидения: снимали по нынешним меркам дешёвые и нелепые «бытовые» ролики. С какими-то глубинными семейками, потёртыми мужичками в майках-алкоголичках и замшелыми бабулями, которые, волшебным образом подключившись к заветной коробочке, моментально преображаются в респектабельных персонажей, источающих флюиды жизненного успеха. В общем, стандартная рекламная муть безумного кредитно-финансового угара тех лет.

После дефолта Андрей с Володей оказались на улице – их разом уволили. Наступали нелёгкие времена, лишних денег на рекламу, тем более сомнительного качества, ни у кого больше не имелось – все выживали как могли. Мы с Володей в ту пору практически голодали: спасались грибами, за которыми он мотался на электричках по подмосковным лесам. Случались периоды, когда в холодильнике не было ничего, кроме изморози на стенках и нескольких банок приваренных и присоленных грибов – я жарила их с картошкой и кормила своих мужчин.

Скудость рациона довела до того, что когда однажды моя тётя подарила нам банку квашеной капусты – а мы давно не видели ни фруктов, ни овощей, – я проснулась ночью с отчётливым ощущением, что если прямо сейчас не съем немного хрустящей, сочной, ароматной капусты, то до утра точно не доживу. Тихонько встала, вынула из холодильника банку, ушла в туалет, чтобы никого не разбудить. И там, сидя на унитазе, жадно и незаметно – ну ещё одну горсточку, ну ещё чуть-чуть – умяла её целиком. Остановиться не могла, меня обуяла невероятная жажда хоть каких-то витаминов. Ела и ела, хотя мне было ужасно стыдно, что вот так – в ночи, одна – сижу и пожираю квашеную капусту.

Помню ещё один связанный с едой случай. Звягинцев, тогда совершенно одинокий, снова трудился дворником и прозябал в полнейшей бедности. Я помнила про его день рождения, совпадавший с днём рождения моей мамы. И мы с Володей, желая хоть как-то порадовать Андрея, накрыли в этот день стол. Купили пачку крабовых палочек, банку кукурузы, майонез, сварили яйца и состряпали салат. Тарелка получилась довольно большая, но одна на всех. Плюс бутылка самого дешёвого вина под названием «Свадебное». Содрали с неё убогую этикетку и украсили какой-то цепочкой.

Эта картинка до сих пор живо стоит у меня перед глазами: голый стол с тарелкой салата и безымянной бутылкой с подозрительного цвета содержимым, неумело, но старательно обвитой цепочкой – такое вот праздничное угощение. Андрей растрогался до необычайности, почти до слёз (он всегда был человеком весьма эмоциональным). Говорил, что мы оказались единственными, кто вспомнил про его день рождения. Вместе мигом умяли всю эту тарелку, запив скверным вином. И все остались счастливы: Андрей – что про него не забыли, мы – что доставили ему хоть немного радости.

А потом получилось так, что на РЕН ТВ, в дирекцию по программам, устроилась я – вдруг образовалась вакансия. Тут нужно пояснить, что вакансия на телевидении в те времена – явление невероятное. Зарплаты в той сфере тогда на общем фоне были неприлично большими: рекламный рынок находился на подъёме и за голубым экраном крутились дикие, фантастические деньги.

Нравы же бытовали безгранично свободные, ни о какой цензуре речи не шло, всё решали зелёные купюры. К примеру, любой человек мог прийти, заплатить и запустить в эфир написанную и исполненную им (или тем, кого он привёл) песню, каким бы низкопробным бредом этот клип ни являлся. Особенно любили такой «промоушн» расплодившиеся тогда в неимоверных количествах криминальные авторитеты, хваставшиеся перед своими братками: смотри, мол, как Манька моя на экране-то выплясывает, прям Европа, не хуже Наоми Кэмпбелл какой!

С рекламой ситуация выглядела примерно такой же – любая фигня жутчайшего качества при наличии нужной суммы (само собой, левым налом, в конверте) отправлялась в ротацию. И всем трудившимся на ТВ перепадало от этих шальных схем, так что вакансий не возникало в принципе: они исчезали ровно в тот же миг, как появлялись, подобно таинственному бозону Хиггса. Когда я сообщила, что снова беременна и скоро ухожу в декрет, мне нашли замену за пару минут, позвонив первому из длинной очереди жадно ждавших тёплого доходного местечка.

В дирекции программ РЕН ТВ я занималась отслеживанием музыкальных авторских прав. Ещё с двумя коллегами мы сидели в маленьком кабинетике, болтали, гоняли чаи и занимались всякой бумажно-административной деятельностью. Попала я туда опять же по протекции Виталия Манского, отвечавшего на канале за кинопоказы.

И как-то зашла речь о том, что не хватает режиссёра, монтирующего анонсы телефильмов. То есть требовалось взять кино, нарезать из него наиболее выгодные, «боевые» куски и смонтировать в динамичный трейлер.

Я порекомендовала знакомого режиссёра из ВГИКа. Но он не проработал и месяца: будучи довольно сложным по характеру, не сошёлся, как говорится, с коллективом. Меня снова спросили: Инна, нет ли ещё кого на примете? Отвечаю – вот есть такой Андрей Звягинцев, пару лет назад работал здесь и делал весьма симпатичные ролики, для ваших анонсов вполне сгодится. Ну давай попробуем, говорят.

Так Звягинцев получил второй шанс на РЕН ТВ. Он, как человек безусловно талантливый и просто не умеющий работать плохо, стал делать качественные, цепляющие анонсы и скоро сдружился с генеральным директором канала Дмитрием Лесневским, который доверил Андрею снять мини-сериал «Чёрная комната».

А затем случилась история с его первым полнометражным фильмом «Возвращение». Мой второй муж Владимир Мишуков тоже участвовал в съёмках и заодно выступал в роли отца-воспитателя двух игравших там мальчишек. Бюджет заложили совсем небольшой, в четыреста тысяч долларов. Что произошло потом, знают, наверное, все: невероятный успех, всевозможные премии, восторженная пресса и становление Андрея Звягинцева как режиссёра мировой величины…

Обсуждение сценария, жаркие споры, творческие баталии – всё происходило на моих глазах, в тесном сотрудничестве двух моих мужей у нас дома, на кухне. Придумывали, переделывали, несколько раз переписывали сценарий, искали мальчиков на главные роли – всему этому, вплоть до триумфа в Венеции, я была свидетелем.

Центральная линия следующего фильма Андрея, «Изгнание», строится вокруг женщины, в третий раз беременной от постепенно охладевающего к ней мужа. И та, желая вызвать в нём хоть какие-то чувства, говорит, что ребёнок не от него. Вспыхивают африканские страсти, в финале жена под давлением обуреваемого эмоциями мужа делает аборт и умирает от некорректного медицинского вмешательства. Актёры сыграли всё очень чувственно и убедительно, и великолепный Константин Лавроненко заслуженно получил «Золотую пальмовую ветвь» Каннского кинофестиваля.

Тогда я уже начинала вдохновляться темой родов и на этапе написания сценария пристала к Андрею: как настолько гипертрофированная женщина, дважды мать, может по такой причине избавиться от третьего ребёнка? От первого – да, вполне реальная ситуация. Сама через это прошла и знаю: впервые беременные просто не понимают, что у них внутри – плод? зародыш? эмбрион? Как правило, человеком они его не представляют.

Но как, говорю, женщина, на подкорку которой уже дважды записана матрица благополучного материнства, может вот так, из желания спровоцировать мужа, убить своего ребёнка, будущего человека? Нет, не верю, в голове не укладывается.

Андрей, внимательно выслушав мои аргументы, ответил: да, ты совершенно права, но то, о чём ты говоришь, – правда жизни, а есть правда искусства. Оставалось только развести руками.

Наверное, поэтому я и не состоялась в искусстве – мне гораздо более интересна правда жизни.

Глава 24. ПРО МУЖСКОЙ УМ

Как правило, индивидуальным акушеркам приходится говорить женщинам, заключившим контракт в роддоме, чтобы они до сорока недель не давались на осмотр ведущему беременность доктору.

К сожалению, врачи зачастую пытаются воздействовать на незрелую шейку матки: насильственно пройти пальцем цервикальный канал, «размять» шейку, отслоить плодные оболочки в нижнем сегменте и т. п. Как выражаются в акушерстве – наковырять.

Это больно. Это вызывает кровомазание и отхождение слизистой пробки на ещё не готовой шейке. Провоцирует возбудимость матки, которая запускает тренировочные схватки. И может привести к преждевременному излитию вод и прочим неорганичным и несвоевременным реакциям тела.

Одна моя девочка жаловалась, что доктор с тридцати восьми недель раз в два-три дня вызывает её на приём и устраивает жёсткий осмотр на кресле:

– Унизительно, больно, лежишь как беззащитная подопытная лягушка!

Потом возбуждённая матка ходит ходуном, что кажется наступающими родами, но, кроме бессонной ночи, так ничем и не завершается – к утру всё стихает.

Звоню доктору (мужчине):

– Зачем вы это делаете?

– Шейку готовлю.

– Полагаете, она сама не приготовится? Гормонами, например?

Наполненная раздражением длинная пауза… Но откровенно со мной ссориться доктор не хотел. И решил порассуждать:

– Неужели не видно, что происходит с нынешними женщинами? Да и женщины ли они? Это же, по сути, мужики! Что у них в башке? Карьера, компьютер, «реализоваться», «я начальник», рабочие совещания, «простите, я за рулём»! А шейка готовится эстрогенами, женскими половыми гормонами, которые у них подавлены. Хорошо раньше рожали бабы-дуры, вот тогда были самки, а эти – сплошной интеллект, о каком естестве говорить? Их если не ковырять, то шейка в сорок недель дубовая будет, а созреет только к сорок третьей – когда и воды позеленеют, и ребёнок до четырёх с половиной кило дорастёт…

Моя девочка, устав от такой «подготовки», сменила и роддом, и доктора. И чудесно родила, вступив в роды в сорок одну неделю и три дня. Ни зелёных вод, ни ребёнка-гиганта не случилось. Доктор, конечно, обиделся. А я после того разговора задумалась.

С чем не поспорить: современная женщина и правда во многом стала другой.

Мы воспитываемся не в пансионах благородных девиц, а сидим с мальчиками за одной партой, и учат нас одному и тому же. И цели нам ставят одинаковые. И способы их достижения.

Поэтому функцию «рожать детей» женщина уже не несёт, как раньше, по умолчанию, а выбирает – включать или не включать эту опцию в свою жизнь. И выбирает – когда и сколько. Как выбирают фильтры в поисковике.

(И я росла такой. Дети – зачем? Роды – кошмар женской судьбы!)

При этом женщинам сегодня так интересно жить! И если бы мне, у которой всё женское и материнское сложилось очень хорошо, предложили оставить в жизни только это, я бы возмутилась и сказала: нет уж, отдайте обратно мою «мужскую» часть жизни!

Мы, несмотря на очевидные изменения социума, не перестаём продуцировать эстрогены: выглядим и ведём себя как женщины, кокетничаем с мужчинами, беременеем в конце концов! И вынашиваем детей.

Я сейчас, конечно же, говорю о большинстве. А то уже не на шутку опасаюсь обидеть кого-нибудь нездорового… Или не совсем здорового? Простите, ограниченно здорового… А, нет, вот: альтернативно здорового!

Так в чём же отчасти прав тот доктор? Что когда «мужская» часть мозга активна в родах, это мешает. Иногда – очень! И мне так хочется донести на курсах умным, интеллектуальным, контролирующим слушательницам, что надо сказать своему уму: «Сейчас, в родах, твоё место там, на задворках сознания!»

Рожала я как-то с владелицей большой турфирмы. Она не выпускала из рук телефон – вернее, аж три телефона:

– Один только для судебных дел, каждый месяц у меня до сорока заседаний.

Выглядело крайне сомнительным, что в родах она отключит голову… Курсы слушала без эмоций, отстранённо вникала, фиксировала, как компьютер. А я снова и снова объясняла главное, наиважнейшее: как «включить» в родах ту самую вечную женщину, которая есть в каждой из нас и никакой цивилизацией не истреблена – по меньшей мере, пока.

И она шикарно рожала! Оставалась природной и текучей, интуитивной и мягкой. Всё отлично раскрывалось, правильно опускалось и прекрасно тужилось: безупречные роды. На последних потугах уже не поднимала век, слушая происходящее в теле. И вот ребёнок на груди!

Полминуты тишины, потом она открывает глаза. Взгляд спокойный, трезвый. На лице никаких эмоций. Посмотрела на врача, на меня. Чётко произнесла:

– Я всё правильно сделала? Каковы мои дальнейшие действия?

Мы с доктором, на миг оторопев, даже засмеялись, ошарашенные моментальным, каким-то киношным переключением, будто сменился кадр. Несколько минут назад женщина была самой природой – медитативной, первобытной самкой. Бац – и вот вам уже контроль с интеллектом. В общем, слетала в космос и благополучно приземлилась…

Нельзя не признать: мир изменился. Веками бабы-дуры рожали да рожали (как любят добавлять некоторые – в поле).

Сегодня же те, кто не даёт себе труда задуматься, приходят к далеко не всегда нужной в родах медицине, убегая, спасаясь от них всеми разрешёнными способами.

А осознанные – «задвигают» на время своего внутреннего мужика. И рожают как богини.

Глава 25. СУМАСШЕДШАЯ РОЖЕНИЦА И БЕЗУМНЫЕ ЧУВСТВА

Как уже говорила, при подозрении на беременность я серьёзно напряглась. Думала: уж если мне никогда не нужны были дети, что там говорить о двадцатичетырёхлетнем парне! Ему они не нужны тем более…

Мне представлялось, что мужчинам дети не требуются в принципе, по умолчанию: для них это некая обуза, своего рода приложение к женщине. Но потом, когда беременность действительно наступила, моё мнение изменилось, всё увиделось проще и легче. Я очень нравилась себе, нравилась Володе, и ничего из связанного с беременностью не казалось чем-то сложным.

Животик выглядел небольшим и аккуратным, беременность меня не изуродовала. Я не поправилась, не стала капризной, не страдала от токсикоза. Мы жили как прежде, просто меня беременную стали любить ещё больше. И мне это здорово помогло.

Володя рос в большой семье. Заботливая мама, работавшая в детском садике, очень любила и чужих детишек, и трёх своих сыновей. Была погружена в детей, в отличие от моей… Думаю, поэтому Володя проявлял высокий уровень приятия и симпатии, говорил много хороших слов. И, как утверждал, от восторга, что во мне растёт новая жизнь, взял в руки фотоаппарат.

Я была спокойна и счастлива. На этом фоне стало ощущаться – сначала смутно, неопределённо, потом всё яснее и острее – противоречие между тем, что чувствовали мы с Володей, и тем месседжем, который настойчиво транслировала нам медицина. Я ходила в обычную женскую консультацию, и там звучали такие реплики…

Например, я не хотела сдавать лишних анализов, которые стоили приличных денег. Володя был студентом, я не работала, и жили мы небогато. И когда от меня настойчиво требовали потратить значимую для нас сумму «на всякий случай» – например, сделать анализ на скрытые инфекции, ни следа, ни симптомов которых у меня не наблюдалось, я отнекивалась: не буду, зачем? лучше на неделю фруктов себе куплю!

И мне отвечали: а вы понимаете, что вы дура? Или спрашивали: о чём вы думали во время зачатия? Я говорила: о любви, о чём же ещё можно думать в такие моменты? И получала в ответ: а надо было о хламидиозе!

Так что довольно быстро я поняла: женская консультация – полный, мрачнейший мрак. Старалась ходить туда как можно реже, тем самым провоцируя новые упрёки. Про УЗИ тогда никто и не слышал, один раз за всю беременность сделала КТГ в каком-то сильно специальном заведении.

И в один прекрасный момент я ощутила, что связываться с медициной не хочу, вот совсем. Даже несмотря на то, что рожать боялась ужасно. Спросила у свекрови – что она может сказать про роды, и услышала в ответ:

– Роды – это ад!

Вроде бы простая, житейская формулировка, а с другой стороны – знаковое, программное определение, ставшее отправной точкой всей моей работы. С этих слов неизменно начинается первая лекция курсов Родить Легко…

И я снова очень испугалась. Причём не только головой, но и телом: в животе поселился холодок, с каждым днём растущий и леденеющий. В том числе от понимания, что женская консультация – с их грубостью, холодностью, неприятием и равнодушием – в исчерпывающей степени характеризует всю нашу медицину. Никакой эпидуральной анестезии и прочих средств «облегчения родовых мук» в широком доступе в ту пору и в помине не имелось. Мне было страшно, я понимала, что впереди меня, как и всех женщин на переходном рубеже от беременности к материнству, ждёт какой-то ад.

И вот тогда – от безысходности и отчаяния, от нежелания проживать адские муки, от стремления найти хоть маленькую лазейку – я начала «выгребать в сторону». Искать и читать всё, что можно было откопать в доинтернетную эпоху, когда поиск информации представлял собой невообразимые современному человеку проблемы. Нашла девушку, которая родила дома. И мы с Володей начали созревать для того, чтобы сделать так же.

Созревали-созревали, да не созрели. Казалось, что впереди ещё много времени, срок мне поставили на март. Роды же начались в феврале, в неполных тридцать восемь недель. А за месяц до них я умудрилась подхватить цистит – поехала к бабушке, долго ждала электричку на ледяной, продуваемой всеми ветрами платформе, потом долго тряслась в холодном вагоне, до костей замёрзла и – вуаля!

Цистит прогрессировал, я же искренне ратовала за чистый, здоровый образ жизни без каких-либо таблеток. Считала, что беременность не совмещается с лекарствами, поэтому принципиально не принимала даже витаминов или добавок. Тем более пить антибиотики! Жутко страдала, но терпела.

И целый месяц каждый поход в туалет сопровождался невероятными мучениями – в конце я уже выдавливала по капле… В моче появился белок, мне стали говорить об инфицировании почек и, наверное, не ошибались: сейчас я однозначно порекомендовала бы беременной в таком состоянии обязательное лечение. А тогда была молодой, не самой в этом плане умной и пыталась лечиться «натурально» – всякими морсами, клюквой и прочей натуропатией. Но все эти мучения меня так закалили, что на их фоне роды показались полной ерундой!

Нас с Володей вызвали в женскую консультацию и стали давить. Апеллируя уже не к безнадёжной, по их мнению, дуре-жене, а к предположительно более вменяемому мужу, убеждали: я непременно должна пролечиться, прокапать антибиотики и даже, возможно, лечь в отделение патологии. А если не послушаюсь и в этот раз, дадут такое направление на роды (сейчас это называется обменной картой), где будет указано «Только инфекционный роддом»!

Но я не верила докторам. И получила на руки справку с большими красными буквами: В РОДДОМ НЕ ПРИНИМАТЬ! Имелись в виду обычные роддома, то есть взяли бы меня только в инфекционный. А он даже на фоне тогдашнего зверского постсоветского акушерства казался сущей тюрьмой…

И мне стало ещё страшнее. Мы с Володей надеялись найти такое место, где любыми правдами и неправдами, уговорами или с помощью взяток ему разрешили бы присутствовать на родах. А «инфекционка» такой возможности не предполагала в принципе… Или рожать дома!

Я по понятным причинам изо всех сил держалась за Володю – живого, близкого человека. Для меня он тогда выглядел настоящим героем – во всём участвовал, во всё вникал, всё для меня делал. И однажды очень красиво сказал: любовь – это когда ранним утром идёшь по улице, а в кармане у тебя баночка с мочой любимой женщины, которую ты несёшь на анализ, испытывая тепло и нежность – и к этой баночке, и от неё.

Когда нам выдавали направление с большими красными буквами, то прессовали и Володю, говоря, что он обязан на меня повлиять. Так и сказали, прямо при мне: поймите же, ваша жена умрёт в родах от почечной недостаточности, а к нам придёт прокуратура, поэтому мы на вас сейчас и наседаем. Я рыдала в голос! Но они продолжали давить. А я продолжала рыдать – даже вернувшись домой.

Вот так «бережно» и «заботливо» обращалась (да и сейчас, чего уж там, зачастую обращается) отечественная медицина с хрупкой психикой беременной. И так-то страшно, и так-то впереди ад, а тебе заявляют – да ты сдохнешь в родах. То есть добавляют «оптимизма» как могут.

И то ли от рыданий, то ли от прессинга, то ли от страха я тем вечером решилась всё-таки ехать куда-то лечиться. Но наутро почувствовала, что в моём организме что-то стало происходить… Появилось ощущение: ехать никуда не надо, и всё тут.

Так выглядели первые схватки, хотя тогда я и не могла этого понять. А на фоне цистита, который представлялся мне похожим на ад родов, интенсивность ощущений выступала лёгким, практически не заслуживающим внимания фоном. Так, какое-то напряжение, вот когда мышцы напрягаются – нам же не больно? Вот и здесь, живот напрягался, да ну и что. И вообще, то ли цистит, то ли матка пульсирует, то ли в туалет хочется, то ли что-то ещё – неясно!

В итоге никуда я из-за того странного состояния не поехала. И когда поделилась с Володей, он предположил – может, это роды? Я говорю – да что ты, какие роды, сейчас февраль, а мне сказали, что роды в марте. И продолжала время от времени прислушиваться к своим ощущениям.

А в обед к нам завалились друзья и притащили нехитрой еды, в том числе селёдку. С селёдкой же у меня особые отношения. Много лет меня просили приходить в гости именно с ней, а не со сладостями. Я даже навострилась разделывать селёдку на филе так, что в нём не оставалось ни одной косточки – бери да ешь, наслаждаясь вкусом без вечного опасения подавиться косточкой. Попутно научилась правильно выбирать селёдку и мариновать под неё особый лук. Настоящая селёдочная королева!

Вот и тогда привычно занялась любимым делом – чисткой селёдки. Остальные дружно варили картошку. При том уровне жизни было так здорово, когда кто-то приходил с едой…

Однажды сестра подарила мне на Восьмое марта килограммовый кусок мороженой трески, и я запомнила это как значимое событие! Она никого из нас не застала и, не дождавшись, оставила подарок на кухне. Мы тогда жили на Арбате, в четырнадцатиметровой клетушке огромной коммуналки. При высоте потолков в четыре с половиной метра комната походила на стакан. Чёрная, страшная квартира с длинным коридором, опустившимися соседями-алкоголиками, безумными старыми бабушками и прочими прелестями совково-коммунального общежутия. И я так растрогалась, обнаружив на своём столе в общей кухне эту рыбу…

Стала я селёдку чистить и разделывать. Есть не хотелось, даже подташнивало немного, но вроде надо – гости же. Периодически отрывалась от своего занятия и замирала: живот прихватывало. Друзья, видя мои паузы, тоже поначалу интересовались, не рожаю ли я. Ответила так же: да какие роды, февраль на дворе! И народ, привыкший уже к моему циститу и вечным гримасам, внимания больше не обращал – беременный же человек, мало ли что. А так вроде не рожает, да и ладно.

Часам к пяти гости ушли, и я снова занялась хозяйством: полы протёрла, посуду помыла, прибралась. Меня продолжало прихватывать. Володя всё настойчивее спрашивал: точно ничего не происходит? не рожаешь? Через пару часов начинался последний прогон «Чудесного сплава» в постановке гениального гитисовского педагога Левертова (спектакль станет настоящей бомбой, много сезонов подряд собирая полный зал). И Володя, игравший там одну из главных ролей, взволнованно объяснял: «Я не могу просто так не явиться на генеральную репетицию, для этого может быть только две причины: или кто-то умер, или кто-то родился! Если рожаешь, меня поймут. Если нет – казнят, сожгут, а пепел развеют!» Я вновь и вновь повторяла – нет, рано. И старалась не зацикливаться на ощущениях, будучи уверенной, что до родов ещё минимум месяц.

Но старенькая соседка, наткнувшись на меня в коридоре и внимательно оглядев опытным взглядом, сказала: «Володь, да она ж рожает!» И вдруг стало ясно, что да. И мы поняли, что к домашним родам подготовиться не успели. И ни с кем договориться тоже… И что делать, непонятно! В голове крутились какие-то страшные истории, как в роддоме ставят клизму. Поэтому я решила сделать её дома – что дополнительно здорово всё ускорило.

Когда к нам приехала скорая, стало очевидно, что идут схватки и это роды. Кроме собственно схваток, я уже ничем не могла заниматься. Врачи скорой (которые не делают влагалищного осмотра) спросили только об одном: не хочется ли мне как будто в туалет по большому? Проанализировав очередную схватку, поняла – да, пожалуй, именно так.

Возник вопрос, куда ехать: в ближайший роддом или куда нам хочется. А нам хотелось в Выхино – ходили слухи, что там вроде как можно с мужем. Поэтому я ответила врачам, что ничего такого не чувствую и в туалет мне не хочется, а хочется в нормальный роддом. И вот мы по вечерним, заметённым февральскими снегопадами дорогам потащились через всю Москву, с Арбата в Выхино. Заняло это, правда, по тем малопробочным временам всего минут сорок – сколько бы вышло сейчас, даже подумать страшно.

В дороге я поняла, что больше ничего не соображаю, могу только переживать очередную сильную схватку. Способна была только изо всех сил прислушиваться к ощущениям, пропускать их через себя, интуитивно чуя, что сопротивление меня раздавит. По принципу «выживаю как могу»!

В Выхино нам не обрадовались: приехали не по прописке, да и обменная карта с красным «В РОДДОМ НЕ ПРИНИМАТЬ» всех изрядно напрягла. Очень ярко запомнилось, что самое сложное в приёмном отделении – не схватки, которые оказались вполне выносимыми, а вопросы, которые там задают. Ответить во время схватки, сколько тебе лет или где ты живёшь и какая у тебя группа крови, невероятно, запредельно сложно: мозг занят только переживаемыми ощущениями и не способен анализировать хоть какую-то внешнюю информацию, тем более требующую мало-мальски осмысленной реакции.

До сих пор удивляюсь, как в роддомах опрашивают рожающих, задавая вопросы типа даты первого шевеления плода или количества посещений женской консультации. И это пока ещё не было сотовых телефонов! Сейчас ко всему прочему и мобильный мужа спрашивают, заодно уточняя, по одному ли адресу вы с ним прописаны… А мне хочется спросить: да как вы можете? В роддоме же работаете! Неужели не понимаете, что женщину во время схватки нельзя ни о чём спрашивать?

Наконец доходит до осмотра: «О, голова вся тут». То есть мы приехали, когда головка ребёнка опустилась уже на тазовое дно и до родов оставалось всего ничего! Меня загрузили на каталку и повезли. Одну. В тот самый обещанный свекровью ад. На вопрос «А можно с мужем?» дали ёмкий и исчерпывающий ответ:

– Чего-о-о? С мужем?! На родах такого не бывает!

И тут Володя проявил чудеса невероятной сообразительности и актёрской реакции в виде мгновенной «подстройки под момент», выдав шикарную импровизацию: стал быстро-быстро говорить акушеркам, что я ненормальная, и справка имеется, и что давно под наблюдением, и что психиатр его предупредил – от родового стресса у жены может случиться неконтролируемый приступ! И что только он один знает, как справиться и как помочь…

Обалдевшие от ужаса акушерки мигом облачили его в халат и шапочку, лишь бы не остаться наедине с опасной сумасшедшей. Только меня переложили на родильный стол и в родильное отделение вбежал Володя, родился Женя. Мой сын, мой первый ребёнок. Девять вечера. С момента приезда в роддом прошло десять минут.

Но мне всё равно успели надрезать промежность, предполагая, что ребёнок может оказаться недоношенным. Живот выглядел совсем маленьким из-за моего образа жизни и питания. И в этой, и во всех последующих беременностях никто не верил, что я на большом сроке – этого почти не было видно. Когда я увольнялась на седьмом месяце второй беременности, никто не понял: как это девушка без каких-либо признаков живота уходит в декрет? Любая рубашка свободного покроя – и живот заметить невозможно. Ну и спасал всегда подкачанный, в тонусе пресс.

Когда родился ребёнок, нас очень сильно накрыло.

Меня – из-за естественных родов – гормональным взрывом. Вообще, в финале действительно, по-настоящему естественных родов им накрывает всех. Пока не настала эпоха тотального «лечения» родов, и женщины, пусть даже и мучаясь из-за неумения правильно проживать ощущения, тем не менее рожали естественно – хоть и сами орали, и на них орали. Но в момент рождения ребёнка приходил какой-то иной воздух, и само пространство становилось другим.

Я, начиная работать акушеркой, ещё застала в обычных роддомах эту новую энергию, образующуюся в момент естественного рождения человека. В этот миг в горле появлялся ком от восторга, и я думала: да когда же перестану наконец его чувствовать? Не перестала. И сейчас уже знаю: если человек приходит в мир так, как задумано природой, воздух всегда становится другим – наполненным той запредельной по силе энергией правильного, естественного рождения.

Володю тоже накрыло – он был невероятно счастлив. И я тоже. Но тогда просто испытывала зашкаливающие эмоции от заливавших меня гормонов, ещё ничего толком не поняв. Только вот очень замёрзла. В роддомах раньше не разрешали никаких халатиков, носков и прочего – только казённая тоненькая рубашка на голое тело, и всё. И ещё лёд на живот сразу после родов, и холодное металлическое судно под попу, чтобы стекала кровь – никаких одноразовых пелёнок и в помине не существовало.

И вдруг на меня кладут ребёнка, чтобы вместе с ним перевезти из родильной палаты в обычную. Кладут между голеней, в ямочку, чтобы свёрточек не скатился. А Женя не дотянул и до трёх килограммов, так что свёрточек выглядел совсем крошечным. Но пока мы ехали по больничным коридорам, он меня согрел! Удивлялась и не могла поверить, как такой маленький человечек, лежащий даже не на животе и не между бёдер, умудрился согреть меня – заледеневшую, дрожащую – всего за несколько минут… От ног волнами накатывало тепло, будто туда пристроили небольшую печурку.

А когда туго запелёнатого (так, что торчала только мордочка) Женю положили рядом, я отметила, как сын похож на деда, то есть на моего отца. Потом решила посмотреть: а какой он, мой сын? И стала его аккуратно распелёнывать – слегка, сверху вниз. Освободила от пелёнок крошечное плечико. И тут меня накрыло ещё раз, уже стократ сильнее.

Когда речь заходит о моменте знакомства с собственным сыном, всегда вспоминаю канонические фразы из «Мастера и Маргариты»: «Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих! Так поражает молния, так поражает финский нож!» Было ощущение, что с неба на меня вылился какой-то огромный, космический ушат невероятных чувств, какого-то понимания, что вот это плечико, весь этот крошечный комочек – то, что я безумно, безмерно, бесконечно люблю. Что готова сейчас, сию же минуту, отдать жизнь за эти пятьдесят сантиметров маленького тельца. Что ради него готова куда-то – куда угодно – бежать. Что готова ради него всё что угодно делать. Вне всякой логики. Без каких-либо доводов и аргументов – что он тебе нравится внешне, или хорошо пахнет, или милый. Потому что это неважно. Совсем. И не найти слов, в полной мере эти чувства описывающих и выражающих.

В общем, я влюбилась, окончательно и бесповоротно. Наверное, все эти слова безнадёжно затасканы и давно превратились в полную банальщину – но становятся свежими и яркими именно в тот момент, когда их проживаешь. А когда не понимаешь, что они означают, когда этого не испытал, то и объяснять бесполезно. Кто-то очень верно сказал: «Как без любви объяснить любовь?» Действительно невозможно, всё будет плоским, розово-рюшечным. Рассказывая про это на курсах, всегда думаю – как бы не впасть в умилительно-слюнявый тон. И неизменно поражаюсь рассказам про послеродовые депрессии.

Когда мы – уже втроём – вернулись домой, то каждый день и я, и Володя по много раз подходили к детской кроватке. Смотрели, как Женя шевелит ручками, как вглядывается в окружающий мир, поднимает голову, и не могли наглядеться.

Когда у тебя желанные, любимые дети, слово «ненаглядный» наполняется истинным смыслом. Смотришь, смотришь и не можешь оторваться, не способен отвести глаз. Внутри рождается только одно: «Господи, как из меня, как из нас двоих получилась эта потрясающая новая жизнь? Настоящий, новый человек!»

А потом мы смотрели друг на друга, разводили руками и говорили: «Обалдеть! Это сделали мы!»

И всё это сделало меня такой, какая я сейчас.

Глава 26. КРУГОВОРОТ АДСКОЙ САНСАРЫ И ПОЖАРНЫЕ-ПОДЖИГАТЕЛИ

Как-то на рождественских акушерских посиделках я разговорилась с почтенной дамой, матерью знакомого врача, работающего в проекте «Домашние роды в роддоме». Беседа (кто бы сомневался) быстро съехала на тему родовспоможения.

Общий смысл сказанного почтенной дамой: «Все тут пляшут с беременными, только и думая, чем помочь, как научить, что сделать, куда витамин вколоть. И всё равно – половина кесарится, другая половина рожает кое-как, и в половине случаев – недоношенных, переношенных, кривых, косых да больных. Вот мы полвека назад как рожали? Сами. Кесарево – исключительное событие! Редкость, одно на сотню. Никаких лекарств, докторов, обезболиваний и прочего. Не беременеешь? Не доносила? Не разродилась? Родила мёртвого? Значит, не судьба, значит, не нужно тебе. А те, кто рожал, рожали в основном здоровых, не требовавших никакого специального ухода. В общем, ерундой вы тут занимаетесь!»

Каждый имеет право на свою точку зрения, и какого-либо смысла критиковать мнение почтенной дамы не вижу. Одно только подумалось.

Современная медицина многократно увеличивает шансы зачать, выносить, родить и спасти в ситуациях, когда природа этого не позволяет. И получается, одной рукой голосует против естественного отбора, а другой – за. Создавая все предпосылки для нового витка борьбы за выживание – но уже другое, социальное. В ситуации, когда природой это не подразумевалось, но в итоге свелось к тому же самому: к отбору. Такой вот парадокс.

За последние полвека медицина и её достижения кардинальным образом перекроили процесс деторождения, по сути – как бы на первый взгляд странно это ни звучало – уведя его из сферы здоровья на территорию патологии. Благодаря чему в общественном сознании прочно закрепился сомнительный (и это ещё мягко сказано) стереотип «Роды – ад».

И будущая мать практически с момента осознания себя таковой оказывается его узником. Со всех сторон – от своей матери, от других женщин, от уже рожавших подруг, из окружающего медиапространства – она слышит: будет страшно, будет больно, будет плохо. И, являясь заложником воспитания и окружения, сначала проникается атмосферой неприятия родов как своего рода визита в преисподнюю, а потом (как любой нормальный человек) начинает думать – как же избежать этого ужаса?

И современная медицина со всеми своими «пряниками» тут как тут! Пожалуйста, на выбор: и разнообразная родостимуляция, и эпидуральная анестезия, и кесарево сечение – всё к вашим услугам. Особенной популярностью пользуется как раз последнее, обещающее ценой вроде как несложного и щадящего оперативного вмешательства тотальное избавление от «родовых мук».

И вот здесь беременная оказывается на распутье.

Она может выбрать территорию медицины, признав своё состояние в принципе патологическим и отдавшись в руки эскулапов – таким образом став из творца одного из самых захватывающих событий женской жизни безвольным объектом врачебных манипуляций.

А может сделать над собой усилие, абстрагировавшись от неблагоприятного информационного поля. И путём нехитрых логических рассуждений прийти к простому вопросу: почему всё, что имеет отношение к понятию «здоровый человек», – безболезненно, и только роды, являющиеся апофеозом женского здоровья, создающего новую жизнь, называют адом, трэшем, подвигом, испытанием?

Вслед за тем задавшись вопросом более серьёзным: каким будет ребёнок, которого ей растить и воспитывать, после природных, наполненных гормонами любви и счастья, родов? И чего лишится он при плановом кесаревом сечении и прочих медицинских вмешательствах?

В качестве почвы для размышления – поистине ужасающая статистика. С 1964 по 1989 год зафиксировано четырнадцатикратное увеличение количества детей с поражением ЦНС (центральной нервной системы): ДЦП, психические отклонения аутистического толка и т. п. К 2002-му этот показатель с четырнадцати вырос до тридцати (!). К 2007-му – до тридцати пяти. И его чудовищный экспоненциальный рост, как легко можно догадаться, продолжается…

Известный невролог Михаил Головач прямо указывает: «Врачебная акушерская индукция и стимуляция родов – основная причина повреждений ЦНС рождающегося ребёнка».

Искусственный окситоцин синтезировали в 1954-м. Кесарево сечение «встало на поток» с середины шестидесятых.

Отечественная медицина в лице подавляющего большинства практикующих акушеров-гинекологов давно и старательно игнорирует азбучные истины профильных учебников. На словах всячески декларируя приверженность гуманистическим принципам, уверяет, что её главная и единственная задача – здоровье матери и ребёнка, а самое важное в беременности и родах – не нарушать их естественного развития и течения. Фактически же действует в ровно противоположном направлении, придерживаясь, если вдуматься и не особо стесняться в выражениях, вполне людоедского образа мышления «беременность и роды – нечто из разряда патологии».

Беременных, в сущности, начинают лечить с первого же обращения в женскую консультацию. Еженедельные анализы, УЗИ, многочисленные обследования на фоне вечного «дружелюбия» родного и горячо любимого здравоохранения… Ничем не обусловленные, чисто протокольные, «на всякий случай» назначения гормонов, витаминов, лекарств – из каких-то изумительных по нелепости убеждений, что сама по себе женщина ну вот никак родить не способна, ну вот так природа досадно промахнулась! И далее в том же духе – всю беременность. Что невольно закрепляет бессознательное отношение к ней и предстоящим родам как специфической разновидности некоей болезни.

Будущие матери сразу попадают на территорию патологии, где вместо радости от новой жизни внутри чувствуют себя какими-то хворыми, неполноценными. Потом – роддом, где с сороковой недели (а то и раньше) им выносят мозг всякими ужастиками типа «сами не родите», «вы перенашиваете», «плод страдает» и прочим. Запуганные, дезориентированные женщины ввиду своего эмоционального состояния легко поддаются внушению. И соглашаются на индуцированные (в действительности же – программированные; не поленитесь и поинтересуйтесь существенной разницей смыслов) роды. А многих, кстати, и не спрашивают…

Далее реализуется стандартная, отлично отработанная схема. Как правило, она выглядит примерно следующим образом (с некоторыми непринципиальными различиями):

– ложно мотивированное вскрытие плодного пузыря при неготовом ни гормонально, ни физически к запуску родов организме;

– практически гарантированные ввиду этого слабость либо отсутствие родовой деятельности;

– синтетический (способный нанести существенный вред ещё не имеющему никаких защитных барьеров мозгу ребёнка и часто серьёзно нарушающий его сердечную деятельность) окситоцин для её усиления;

– болезненные ощущения от вызванных им неестественных схваток;

– эпидуральная анестезия для облегчения таковых;

– спровоцированное ею затухание родовой деятельности;

– увеличение дозы синтетического окситоцина.

И после долгих часов раскачивания этого скорбного маятника – нездоровые «медикаментозные» роды и/или кесарево сечение – если не желаемый телом процесс благодаря стараниям врачей окончательно заходит в тупик.

Результат: оглушённый таким появлением на свет ребёнок, обманутая женщина, благодарная медицине за «спасение», и герои-врачи, подозрительно смахивающие на пожарных, тушащих ими же устроенное возгорание. А дальше – рассказы прошедших через это горнило про «адский ад родов» и/или «как здорово, что успели спасти». Всё, круг замкнулся.

Лечить здоровое – значит калечить его. Нет, никто не призывает вернуться на сто лет назад и рожать дома. Медицина многое делает для спасения жизни и здоровья там, где это действительно необходимо. Проблема в том, что врачи зачастую не видят границ здоровья и патологии в родах – по умолчанию вообще самом здоровом явлении в жизни женщины.

В качестве печальной иллюстрации случай из практики (слава богу, не моей).

Известный доктор в очень известной московской клинике, где цена контракта на роды мало чем отличается от стоимости «Боинга-777», рожает знакомых. С самого начала – зелёные воды. Делают эпидуральную анестезию и включают инфузомат с окситоцином.

Рожают больше суток. Казалось бы, прямая дорога на кесарево сечение. Но нет. Оттого, что рожают своих, стараются во что бы то ни стало сделать это нижним путём. Велят тужиться при неполном (!) раскрытии. Сердце ребёнка падает – ну ещё бы… Доктор выдаёт:

– Плод страдает! Надо как можно быстрее родить!

Пробуют выдавить. Кое-как наконец рожают. Еле живого младенца ещё два дня откачивают в реанимации.

Что в итоге?

Доктор гордится своим очередным врачебным подвигом. Родители бесконечно благодарны за спасение жизни сына (здоровье которого, как понимаете, под очень большим вопросом). Ребёнок? А никто не знает, что с ним будет дальше с такой «путёвкой в жизнь». Да что угодно.

А вот что видится мне.

Стоит дом – тихо, мирно, спокойно. Приезжают пожарные. Расчехляют брандспойты, обдают дом напалмом, бросают зажигательную шашку. Смотрят, ждут, неспешно прогуливаясь по соседней аллее и рассуждая, что жильцам, наверное, сейчас не очень.

Потом принимаются тушить. Заливают пылающий ад водой и пеной, вытаскивают из огня обгоревших, искалеченных обитателей дома. Мужественные, покрытые сажей и копотью лица пожарных суровы, спокойны и выражают решительную готовность бороться с огнём до конца – не жалея ради святого дела ни живота своего, ни други своя.

На площади у ратуши бургомистр при большом стечении ликующего и славящего героев народа вручает им ордена и ценные подарки. В праздничной атмосфере летают цветы, воздушные поцелуи, надушенные платочки и некоторые более интимные детали женского туалета.

Бурные аплодисменты, переходящие в овации.

Занавес.

Глава 27. ЦЕННОСТЬ РЕАЛЬНОЙ ЖИЗНИ И ОСКАЛ МЕДИЦИНЫ

После рождения первого ребёнка во мне произошло ещё одно важное изменение – осознание ценности живой, настоящей жизни.

Вся учёба в театральном институте проходит таким образом, что мы всё время говорим не о реальной жизни, а о той, которую играем, изображаем, придумываем. Читаем пьесы, размышляем, вникаем – кто, что, почему и как сказал по мнению автора. Читаем стихи, пытаемся понять, что именно хотел выразить поэт теми или иными строками.

Но весь этот материал нереален – выдумки, фантазии, фата-моргана. И всё несуществующее необходимо перенести в реальность: отрепетировать и поставить пьесу, прочесть со сцены какие-то тексты. Отдать кусок своей настоящей, живой жизни в пользу придуманной, изображённой.

В глубине души именно это и мешало полюбить театр – мне ближе состояние «здесь и сейчас», реальное, живое, настоящее. А театр и всё связанное с ним выдуманное не доставляло истинного удовольствия, глубокого удовлетворения.

Очень здорово как-то подметила моя племянница – тот самый трёхсуточный подарок двоюродной сестры, – которую я привела в ГИТИС на дипломный спектакль «Волшебник страны Оз» (Льва играл мой тогдашний парень, известный нынче актёр Игорь Гордин). Девочка тогда была уже трёхлетней и очень смышлёной.

Сидим, смотрим, я по ходу пьесы говорю:

– Гляди, вот Лев, который сейчас пугает Страшилу, – это не лев, а дядя Игорь, он приходил к нам в гости, ты его видела!

Она:

– Как это?!

Пытаюсь объяснить:

– Ну как, вот дядя Игорь переоделся львом и прыгает сейчас по сцене, как будто он настоящий лев! А вчера он сидел у нас за столом и обедал, помнишь?

Племянница, вникнув, смотрит на меня круглыми глазами:

– А зачем? Зачем он это делает?!

Абсолютно точно выразив наивным детским вопросом всё моё ощущение от театра…

Со мной, бывает, рожают актрисы. И порой зовут на спектакли, дипломные и не очень. Принимаю приглашения я – живущая в силу профессии даже не в реальности, а в её квинтэссенции – редко, не люблю театр. А когда всё же иду и наблюдаю за сценой из полутьмы зрительского зала, никак не могу понять: зачем кто-то живёт не своей жизнью и тратит время на изображение чужой?

Когда училась в театральном, девочки, слывшие очень талантливыми, вызывали у меня странные чувства. Были начинающие актрисы, про которых весь ГИТИС (как когда-то про Андрея Звягинцева) говорил: это – талант! Поскольку про меня так никто не говорил – хотя меня это ни в малейшей степени не расстраивало, – я наблюдала за ними и пыталась понять: какие они? почему их считают талантливыми?

(Так же как потом, придя в акушерство, я «вникала» в хорошо родившую женщину: какая она? что помогло ей хорошо родить?)

Приглядывалась: а какая же она, актриса, про которую все говорят, что она гениальная? И с удивлением понимала: когда общаешься с таким человеком, его как будто нет. Не в том смысле, что он какой-то глупый или ничтожный – отнюдь. Но в нём словно напрочь отсутствует какая-либо индивидуальность. Нет того, про что он может сказать: а вот это я, это моё – основа, фундамент, главное.

Видимо, в этом и заключается суть природы хорошего актёра. Нужно либо иметь какую-то абсолютно подвижную, лабильную, вариативную сущность, либо оставить её далеко за бортом, либо не иметь в принципе, чтобы испытывать актёрский кайф от проживания чужих сущностей. Всё это мне несвойственно и потому выглядело наиболее болезненным моментом в обучении.

Искусство нравилось в основном словесное: поэзия, проза – то, что изучали по программе сценической речи и выбирали сами. Берёшь то, что тебе действительно близко, тексты, в которых слова автора совпадают с твоими ощущениями, и делаешь это хорошо, потому что чувствуешь примерно то же самое и оттого «вливаешь» туда себя, – в отличие от ролей, которые тебе дают, назначают. Всё, что во мне есть артистического, – желание и умение заразить эмоциями и идеями.

Когда я родила, ребёнок выглядел настолько настоящим и так меня этим поражал, что вся история про театр моментально стала каким-то нелепым, быстро промелькнувшим эпизодом. Конечно, по инерции я продолжала вариться в этой теме, да и муж – и заканчивая институт, и год-другой после него – служил актёром, и друзья все из этой сферы. Но меня туда не тянуло ни секунды.

Ни одной мысли о возвращении в театр, в котором некоторое время поработала, не возникало. Никаких значимых ролей мне не давали, да и какие роли может получить молодая девушка? Всё значимое играли заслуженные артисты, а молодёжи крайне редко перепадало что-либо, кроме массовок и персонажей второго-третьего-десятого плана.

Не обошлось, разумеется, и без расхожей театральной истории. Когда тебя вызывает главный режиссёр, закрывает дверь кабинета и доверительно спрашивает: «Ну-с, как дальше будем развиваться?» Отвечаешь: «Да как скажете, так и будем, вы же режиссёр!» А он смотрит эдак вальяжно: «Дорогая, я тебе просто говорю: спят со мной все, это без вариантов. Я одинок, ты можешь прямо сейчас меня утешить!»

Про других актрис я не могу утверждать, спят ли они с главными режиссёрами – верить сплетням не очень хочется. Могу сказать только про себя, что никогда такого не делала, тем более что тогда была ещё и сильно религиозной. И потому не стала ни кокетничать, ни, как одна моя коллега, врать про наличие парня.

Над столом главного режиссёра висело красивое деревянное распятие. Говорю:

– Вот у вас над столом распятие. Вы сидите прямо под ним и предлагаете мне такое. Как вам не стыдно!

То есть выбрала нападение, а не оборону. Главный режиссёр явно удивился – наверное, раньше никто с ним так не разговаривал:

– Ты, сопля двадцатитрёхлетняя, будешь меня учить?! Знаешь, как я одинок?!

– Да, – отвечаю, – отлично понимаю. Мне двадцать три, у меня нет родителей, и вообще никого нет, а у вас вон целый театр. Я тоже одинокая, и что – выходит, могу на этом основании делать бессовестные вещи?

Не иначе как в качестве контрдовода главреж зачем-то лихорадочно разоблачился, оставшись в удивительно несвежих некогда белых трусах, распространявших ароматы неухоженного немолодого тела. После чего, нарезав по кабинету несколько нервных кругов, водрузил себя на диван и картинно прикрыл глаза согнутым локтем:

– Ну хотя бы просто полежи со мной, ну что тебе стóит! Вот он я, перед тобой, ты прямо сейчас можешь меня утешить!

Но я предпочла прервать душераздирающую пьесу одного актёра на моменте фрустрации героя, закрыв за собой дверь, – катарсиса одинокому трагику (смахивавшему в тот момент то ли на Кису Воробьянинова на ресторанном свидании, то ли на тоскующего по фемине Паниковского) не светило.

Разумеется, после такого акта унижения главного режиссёра я могла рассчитывать только на массовки. И одну, явно случайную, небольшую роль.

На этом фоне ребёнок казался настоящим чудом. Он менялся, развивался, мне с ним было интересно. Каким-то неожиданным образом я в одно мгновение пробудилась как мать! Женя смотрел на мир живыми, ясными, любопытными глазами, и я невольно начала копировать сына – так же доверчиво распахивать глаза, удивляясь и радуясь окружающему… Мне было реально в кайф жить вот так. Вообще не переживала насчёт того, что где-то не бываю или приходится ходить с ребёнком. Весь первый год его жизни я летала как на крыльях. Несмотря на то, что женскими формами никогда особо похвастать не могла, всё материнское во мне заработало как положено и даже с лихвой – молока хватало на троих.

До беременности и родов я считала, что женщина по определению должна любить детей. И думала, что мне не дано стать хорошей матерью, потому что сама детей не любила. А после рождения своих детей я поняла, что современная женщина ничего никому не должна, и тем более – любить детей. Она может полюбить своего мужчину, хорошо, естественно родить от него – и тогда полюбит своего ребёнка, потому что это получится само собой. Потому что так задумано природой. Ребёнок – естественное продолжение любви мужчины и женщины.

Ключевой, определяющий момент – удачные роды, без этого ничего не случится.

Я навсегда останусь благодарна Володе за то, что это мы с ним сделали хорошо. Мы не хотели детей, но хотели быть вместе – и как следствие появился ребёнок. Наша любовь друг к другу естественным образом перетекала на него, и никому из нас никогда не пришло бы в голову сказать что-то вроде: «Ты любишь его больше, чем меня!»

Ребёнок – словно ветка, которая вырастает из тебя, как из дерева. Можно сказать, что дерево любит или не любит свою ветку? Она выросла, ответвилась, а ты просто живёшь дальше, оставаясь самим собой – но одной веткой у тебя стало больше.

Ещё в беременность я снова начала общаться с отцом. До этого он воспринимал меня как экзальтированную, взбалмошную артистку, видя во мне продолжение матери, и поэтому сторонился, видимо, бессознательно оберегая себя и своё душевное равновесие. А когда я вышла замуж и забеременела, это послужило для папы признаком моей нормальности, стабильности, надёжности.

Он постоянно повторял мне: «Главное и самое трудное – первый год жизни! Всё очень сложно: кормление, бессонные ночи…» И я тоже всё время ждала: ну когда же будет сложно? Где все обещанные трудности? Но ничего такого не происходило. Всё было органичным и естественным. Меня распирало от радости, я не могла налюбоваться на пушистые завитки на шее сына. Ложась спать, нюхала его затылок и думала: «И как я жила без него раньше? Без этого запаха? Без этих ручек и ножек?»

Женя рос очень живым и обаятельным мальчишкой. И все мои дети были такими. Но не могу сказать, что меня вдруг начали умилять и радовать чужие дети, не мои. Они, как и взрослые люди, далеко не всегда бывают приятными – и это нормально.

Я уже упоминала о своём безоценочном отношении к поведению детей в вопросах осознания своего пола, в частности мастурбации. С Женей приключился забавный случай: в детском саду дали задание слепить из пластилина какое-нибудь животное. А поделки выставлялись в холле, чтобы родители могли полюбоваться. Но меня воспитатель отвела в сторону и показала слепленного Женей зайца с большим половым органом. И это было очень смешно! Он считал это естественным, а не чем-то постыдным, позорным, тем, что надо скрывать.

В Женин неполный месяц от роду к нам пришла патронажная медсестра из поликлиники и обратила внимание на какую-то шишечку возле заднего прохода, сказав, что это незаращенный свищ, что это опасно и нам надо в больницу. Когда мы туда приехали, я впервые столкнулась с тем, что такое детская больница. Врачи сказали: «Всё, кормить больше нельзя, ребёнка оставляете!». И сразу назначили лекарства: антибиотики, трихопол – какой-то убойный набор препаратов. И добавили, что если не оставим его в больнице, то скоро доиграемся до тяжелейшей операции с выведением прямой кишки на живот…

Мы с Володей вышли из больницы одни, без сына, абсолютно потерянные. Конечно, всю ночь не спали: какой сон, когда наш крошечный грудной ребёнок остался там совсем один! И рано утром я примчалась в больницу, вне себя от разлуки. Кормить плачущего, измученного сына материнским молоком мне запретили. Я делала вид, что даю Жене бутылочку со смесью, но втихаря подсовывала ему грудь. И скоро поняла, что медицина творит что-то не то.

Маленький прыщик на попе, из которого при вскрытии вышло немного гноя, явно не соответствовал крупному калибру лекарственных средств и медицинских манипуляций. Поэтому я плюнула и забрала Женю под расписку. Услышав вслед: «Вот когда ваш сын вырастет идиотом, придёте к нам и спросите – почему он таким вырос? А мы ответим – да потому что вы тогда ушли под расписку!»

С таким «добрым» напутствием я покинула гостеприимную больницу. И поняла, что медицина чаще враг, нежели друг.

Не берусь, конечно, утверждать это однозначно, но моя жизнь складывалась именно так.

Глава 28. КАК ЛЕКАРИ ДЮЙМОВОЧКИ БОЯЛИСЬ

Хорошие роды запоминаются редко, да и что там помнить? Если всё идёт нормально, как и должно, то получается почти по Льву Николаевичу Толстому – что-то вроде «Все хорошие роды похожи друг на друга».

В принципе, и в этих родах я тоже не увидела бы ничего особенного. Если бы не происходившее до них.

В то время контракты на индивидуальные роды заключались не напрямую с роддомами, а через страховую компанию, которая теоретически несла финансовую ответственность за здоровье ребёнка после родов и потому минимизировала возможные риски самым незамысловатым образом: попросту отказывая в контракте, если дородовый анамнез страховщикам хоть чем-то не нравился.

А Нюша Пшеничкина не нравилась докторам.

Помимо милейших имени с фамилией, она являлась обладательницей удивительно изящной миниатюрной фигурки, ростом была вряд ли выше ста пятидесяти – при весе не больше сорока – и бережно носила в аккуратном маленьком животике столь же деликатных параметров детку. В целом же вся эта умилительная композиция здорово смахивала на куклу «Беременная Барби».

Но врачи не транслировали ни восторгов, ни сюсюканий. Медицина упорно отказывалась верить, что совершенно здоровая, нормальная, хоть и находящаяся на нижней границе массогабаритных стандартов девочка может выносить и родить здорового, нормального, хоть и маленького ребёнка, определяемый ультразвуком вес которого не укладывался в протокольные нормы.

Каких только жутких диагнозов ни предполагалось! Гипотрофия, фетоплацентарная недостаточность, синдром замедленного развития плода третьей степени, синдром Дауна, синдром Патау и ещё всякие, совсем уж редкостные, синдромы… Под конец беременности образовалась стопка из анализов крови, УЗИ, КТГ и прочих обследований высотой примерно с Нюшу. И несмотря на состояние здоровья примерно как у космонавта, на контракт её никто не брал.

Кесарево или индуцированные роды по ОМС – пожалуйста. Контракт – нет: «У вас недоразвитие плода», «Даже если родите, такой маленький ребёнок не сможет выжить сам и отправится прямиком на выхаживание», «Он не вынесет схваток» – и всё в таком духе. Как мы ни трясли килограммами безупречных анализов, доказывая, что всё в порядке, просто девочка миниатюрная, – нет.

В общем, беречь душевный покой и психическую стабильность Нюши (во всех акушерских учебниках – основы основ правильного взаимодействия с беременной) никто не собирался. Но маленькая женщина не сдавалась под давлением бездушного катка формальной медицины.

Она была готова принять любой исход своей беременности – хоть недоношенного, хоть с синдромом Дауна. Но родить этого ребёнка Нюша хотела сама. И только повторяла во время наших утомительных походов по врачам: «Инна, вы же меня не бросите? Вы же будете со мной до конца?» Я, обнимая её хрупкие плечи, думала: «Конечно, не брошу. Конечно, буду. Вот только родить самой тебе не дадут… А нам надо!»

Делать нечего – пришлось договариваться с нашим доктором. Решили так: поступаем как бы по ОМС. Доктор под предлогом того, что это её родственница, по-свойски просит отдельную палату, а там – как кривая вывезет.

Авантюрный план имел кучу слабых мест, но других вариантов не было. Главное – не попасться на глаза начальству, которое мигом распределило бы всех согласно омсной разнарядке: роженицу в родзал под присмотр отряда врачей (а то и прямиком в операционную), доктора на рабочее место, а меня просто «на фиг с поля».

Поэтому, когда с утра начались схватки, мы весь день просидели с ними дома. Только по совету нашего доктора сделали КТГ в ближайшем медцентре, чтобы убедиться – всё идёт хорошо. И в роддом приехали уже к ночи – чтобы наверняка! Благополучно миновали заградительные кордоны приёмной и сестринских постов.

Темнота, тишина и покой «контрабандной» отдельной палаты. Нюша наконец успокоилась, расслабилась, вошла в родовой процесс и беспроблемно родила – уж извините за просторечие, как плюнула, – такую же миниатюрную, изящную, ангелоподобную девочку. Абсолютно, изумительно здоровую. Только совсем небольшую – 2550.

Облегчённо плакали все. И маленькая мама, и я, и даже доктор – настолько чудесным казалось происходившее, особенно на фоне всей предыстории.

Кто не в курсе – ребёнок считается доношенным при массе 2500. И появись кроха на свет на шестьдесят граммов легче… На столько тянет среднее куриное яйцо.

Вес той самой соломинки из поговорки про спину верблюда.

Глава 29. О СТАРШЕЙ ДОЧЕРИ

Долгое время, пока я не вникла в акушерскую тему уже профессионально, всем рассказывала, что мои первые роды шли три часа. Расхожая ошибка многих легко и хорошо родивших – считать временем родов только то, в которое ты уже ничем, кроме собственно схваток и отдыха между ними, заниматься не в состоянии.

А на самом деле они шли десять часов. Только первые семь я пребывала в полной уверенности, что это «не оно». Предупредила ведь меня свекровь об адских муках! Но даже приблизительно ничего похожего я так и не почувствовала. И вообще полагала, что происходящее никак не может быть родами – ну февраль же!

А потом стало понятно, что не отвертеться: вот они, роды! И пока туда-сюда, звонки, сборы, дорога… Приехали в роддом и через десять минут родили!

И вот жду вторые. Уже решили рожать дома (совсем не понравилось мне в роддоме: за эти десять минут и промежность разрезали, и пузырь прокололи, и на груди дали сыну полежать всего ничего).

Нашла центр домашнего акушерства (тот самый «Золотой младенец», где через десяток с лишним лет начнётся моя карьера индивидуальной акушерки), удивилась предложению готовиться к родам. К чему готовиться-то, думаю? Но испугалась. Мне сказали, что с первыми родами повезло, а вот со вторыми, имейте в виду, может и не повезти. И обязательно диета: никакого мяса в последние две недели! Иначе роды будут сложными.

Вечер, ужин. Курица! Целая, зажаристая, из духовки. Обещаю себе и Володе: это – последняя, с завтрашнего дня на диету! Слопали одним махом на двоих.

Просыпаюсь с утра – будто что-то внутри поменялось. Эх, думаю, зря курицы столько съела! Но даже если это роды, то впереди же часов десять ещё… И ныряю в домашние дела. Сын пятилетний шебутной, еда, уборка – всё, как всегда. Потом уже понимаю: схватывает периодично, минуты через три! Звоним акушерке, она выезжает.

– Хочу винограда, – говорю мужу, – и вина, кстати, не купили! Сходи в магазин, а я в ванну пока.

Он закрыл за собой дверь (на часах ровно тринадцать ноль-ноль), я легла в ванну – и тут ка-а-а-ак зарычу!!! Как дикий зверь! Как будто я превратилась в самку то ли медведя, то ли тигра и из меня вырвалась какая-то безумная, непреодолимая энергия – покружила вихрем и ушла.

Я испугалась, затихла… Опять! Рычу и ничего не могу с этим поделать. Вижу в приоткрытой двери круглые глаза Жени. Блин, пугаю же ребёнка!

– Сыночек, мама играет в медведя! Ещё немного поиграет, не бойся…

И опять рычу. Смотрю в перерыве между схватками – вроде поверил, не такой испуганный уже.

– Ещё раза три мама поиграет…

Вбегает Володя (на улице его накрыло вдруг чувство, что надо вернуться), а из меня уже пузырь выходит. Разорвал его пальцами, и в руки, прямо по волне вод, выплыла, как лодочка, моя прекрасная девочка – глядя на нас спокойными ясными глазками.

На часах тринадцать тридцать. Акушерка приехала ещё только через пятнадцать минут.

– Что тебе подарить на день рождения? – спросила я Прасковью лет в шесть.

Задумалась:

– Что-нибудь, чтобы я была счастливой… Может, цветочек какой? Нет, ничего не дари, я и так буду счастливой!

Будь счастлива, дочь!

В девятнадцать заявила как-то:

– Не-е-е-т, ребёнка ещё долго не захочу. Если захочу вообще. А вот порожать – это, конечно, очень интересно!..

Её формирование и взросление прошли на фоне моих постоянных историй про роды. С подробностями, эмоциями, рассказами, как в родах в итоге соотносятся физические возможности и психологические качества. Как потрясающе влияет на роды глубокий покой в уме и как их портят истеричность и страх.

Они с младшей сестрой частенько играли в роды. Под платье – мяч. И одна «рожала» его, другая помогала, потом, как бы в момент родов, «принимающая» быстро сбрасывала мячик и просовывала куклу. Выкладывали её на живот, радостно поздравляли друг друга и кричали мне в кухню: ура, у нас мальчик!

Иногда за некоторыми моими пациентками девчонки следили заочно, если случалось что-то интересное. Например, однажды я поведала им забавную историю, когда на приём пришла беременная и с тревогой сообщила, что потеряла… во влагалище чеснок! Вечером засунула, а утром не может найти. Представьте, как они веселились! И некоторое время потом интересовались: «Как там Марина-чеснок? Не родила ещё?» А когда я рассказала, что она пришла ещё раз, теперь с жалобой на красноватые выделения, предположили: «Сейчас, наверное, помидор…»

Мои дочери выросли с абсолютно спокойным отношением к родам. Они искренне не понимают, что там такого страшного, почему их одноклассницы и однокурсницы говорят на эти темы исключительно с негативным оттенком. Ведь нормальное же, более того, очень интересное дело: испытать новые ощущения и родить нового человека.

В одной многодетной семье, где мама – домашняя акушерка, я спросила её десятилетнего сына:

– Видел, наверное, как сестрёнки рождались?

Тот задумался на секунду:

– Не. Я тогда кашу ел.

Для него это норма, в хорошем смысле слова обыденность, не заслуживающая какого-то особого внимания. И я всегда говорю о том же: можно создать и потом тщательно пестовать демонов в голове, а можно их разогнать! А ещё лучше – не создавать.

И то, что Прасковья пока не хочет детей – нормально. Это приходит с любовью. А вот то, что ей «интересно порожать», для меня стало самым неожиданным и приятным итогом.

Я в её возрасте и представить не могла, что у меня будет четверо детей. Думала – ни одного! Никаких материнских чувств я не проявляла, меня никогда не умиляли маленькие дети. Видела в этом только нагрузку: бессонные ночи, тоскливое бессмысленное хождение по парку с коляской, погремушки, сóски, пустышки, а главное – полное отсутствие личного времени!

Потом роды – одним днём – перевернули мой мозг, моё сердце. Нажали все нужные кнопки. Всё осветилось любовью и стало лёгким, а бытовое – проходным и по большому счёту неважным.

Остаётся вопрос: как тот самый покой создать и вырастить, когда из семьи, из прожитой до беременности жизни молодые женщины приходят ровно с противоположным? Со страхом и ожиданием родов как удаления всех зубов без наркоза…

Вот этой идеей и не перестаю вдохновляться.

Глава 30. ХОРОШИЙ ЧЕЛОВЕК ИЗ ПЕТЕРБУРГА

Немного расскажу про мужчину, с которым я встречалась целый год в пору моей учёбы в ГИТИСе (уже после расставания с Андреем Звягинцевым). Это замечательный актёр, лауреат «Золотой маски» Игорь Гордин.

Так получилось, что я оказала некоторое влияние на актёрскую судьбу Игоря. Дело в том, что когда он – уже взрослым человеком, имея высшее образование и профессию физика-ядерщика, – поступил в ГИТИС, то обладал типажом так называемого весёлого характерного толстяка. Да-да, тот самый стройный, аристократически изящный, сдержанный и спокойный Игорь Гордин в ту пору был полным, рыхлым увальнем, не выпускавшим изо рта беломорину. Когда его примеряли в «Горе от ума», речь шла о Скалозубе.

На фоне подавляющего большинства студентов, поступивших после школы, Игорь выглядел совсем взрослым – к концу учёбы ему набежало уже под тридцать. И несмотря на то, что весёлые толстяки никогда не относились к типажам мужчин, которые мне нравились, я его разглядела. Что-то увидела и сама, по сути, стала за ним ухаживать. Немножко набиваться, обращать на себя внимание.

Игорь жил в общежитии. Ходили слухи, что у него есть какая-то очень взрослая женщина в Санкт-Петербурге, откуда он родом. Это, конечно, немного настораживало, но с ним было интересно.

У нас что-то завязалось. Уж не знаю, как у него там завершилось с той женщиной, но довольно скоро наши отношения переросли в серьёзные. И потом, где-то через год, он даже сделал мне предложение.

Мне очень хотелось, чтобы Игорь хорошо выглядел. Было понятно, что если он похудеет, перестанет смолить «Беломор», если его, выглядевшего неаккуратным, неухоженным, слегка замызганным холостяком, который на ночь непременно съедал тортик (или хотя бы половинку), переодеть и придать немного лоску, то Игорь «заиграет». Стала методично и планомерно капать ему на мозги. Начала всячески уговаривать и мотивировать на другое питание, на другую одежду, на другое поведение.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.