Алексей Птица
Керенский. В шаге от краха

Глава 1. Сон

Революции никогда еще не облегчали бремя тирании, а лишь перекладывали его на другие плечи. Бернард Шоу.

Керенскому снился сон. Он стоял на палубе броненосного крейсера, медленно плывущего по бурному, почти чёрному морю. Вокруг вздымались волны и с силой обрушивались на корпус корабля. Беспокойные пенные барашки взлетали до самых верхних надстроек, оседая рваными клочьями на палубе и стволах орудий и пулемётов.

Волны бушующего моря сопровождали чёрных птиц, что носились над ними молчаливыми тенями. Нет, это были не чайки и не вороны, они были похожи скорее на альбатросов, такими огромными они были. «Вещуны», – прошелестел ветер в ушах и умчался в сторону, оставив Керенского в недоумении.

Сильный шторм трепал многочисленные флажки, прикрепленные к тросу, что протянулся между двумя трубами крейсера. В этом многообразии стягов присутствовали самые разнообразные флаги. Здесь находился и трёхцветный российский флаг, трепетал чёрный анархистский, а в самом конце троса, плескался на ветру кумачовый стяг. По соседству с ними развевались красно-белый и белый с синим крестом, но они находились далеко от вышеперечисленной группы, были там и зелёные с золотым полумесяцем, и сине-красные, и множество других, самых разных форм, оттенков и размеров.

В самом низу троса болтался, держась на последних волокнах пеньковой веревки, русский императорский чёрно-жёлтый штандарт. Он отчаянно хлопал целым полотнищем на сильном ветру, постепенно утрачивая одну за другой тонкие волокна фала, которые ещё удерживали его на общем тросе. Быстро таяли секунды и минуты, оставшиеся до того времени, когда он окончательно оборвется.

Керенский, будучи во сне, оглянулся. Кругом стояли мрачные фигуры с незнакомыми и полузнакомыми лицами. Одних он точно знал, о других лишь слышал. Многие неясные воспоминания и смутные образы замелькали в его голове, но он никак не мог сконцентрироваться на их понимании и в бессилии прекратил этого мучительное занятие.

Крейсер с названием «Гардарика» был не один, в его кильватере шли ещё несколько кораблей, но гораздо меньших размеров. Это были даже не крейсера, а скорее миноносцы. Впереди и слева, неся лёгкий и изящный корпус, скользил по волнам незнакомый крупный корабль.

Приблизив к нему взгляд, Керенский с удивлением смог прочитать название «Галлия». Цветом своего корпуса крейсер походил на цвета российского флага, с небольшой примесью чёрного пигмента. Как будто бы неизвестный маляр, разозлившись, брызнул на его корпус малярной кистью, покрытой чёрной краской.

Не успев ничего подумать по этому поводу, Керенский перевёл взгляд вправо, где тяжело переваливаясь на волнах, шёл параллельным курсом боевой корабль, размерами больше похожий на броненосец. Цвет, в который он был окрашен, казался очень странным. Местами чёрный, местами белый, местами серого, а то и синего цвета. Он был необычен, как своим цветом, так и формой. Его раскраска была до того нелепа, что в любом, смотрящем на него, пробуждала чувство дискомфорта и непонимания.

«Что за адский камуфляж?» – подумалось Керенскому. Напрягая зрение, он смог рассмотреть, что на борту военного корабля гордо красовалась надпись «Метрополия». Все башенные установки «Метрополии» в отличие от «Галлии», оказались развёрнуты в сторону «Гардарики», но орудия в них были зачехлены брезентом.

Грохот раздавшегося вдалеке выстрела заставил Керенского взглянуть вперёд на линию горизонта. Там он смог заметить несколько чёрных точек. Три корабля, пока отчётливо не различимых, двигались встречным курсом прямо на них. Они тяжело покачивались на волнах, шевеля стволами крупнокалиберных морских орудий, торопясь на долгожданную встречу. Названия их были не видны издалека, но Керенский откуда-то знал, что это «Алемания», «Цислейтания» и «Авзония».

Чужая эскадра стала разворачиваться к ним правым бортом и расцвечиваться огоньками пушечных выстрелов. Грохот снарядов, визг осколков и шум падающей воды от султанов разрывов накрыл всё вокруг.

В ответ «Гардарика» разразилась бортовым залпом. «Галлия» ещё раньше ощетинилась грохотом многочисленных выстрелов. Не осталась в долгу и «Метрополия», выдав по вражеским кораблям оглушительный залп всем бортом.

Вокруг закипел яростный бой. Керенский стоял на носу крейсера «Гардарика». Протяжно свистели осколки, его накрывала волна бурного моря, но он оставался полностью невредимым и даже сухим. Всё, как во сне. В это время вокруг начали падать люди.

Вскрикнул наводчик, зажав рукою рассечённое осколком лицо. Рухнул Керенскому под ноги обезглавленный снарядом матрос. Свистели осколки и гремели снарядные разрывы. Одна из болванок ударила прямо в командирский мостик, расшвыряв по сторонам куски обшивки и людей. От этого удара окончательно порвался фалреп, на котором ещё чудом держался императорский штандарт.

Кусок верёвки с чёрным двуглавым орлом на жёлто-чёрном фоне спланировал на скользкую от воды и крови поверхность крейсера и прилип к ней. Бой разгорался всё сильнее. Люди, перемещаясь по кораблю бегом, стали скользить по палубе, покрытой водой, свежей кровью и сгоревшими крупинками пороха. Надрывался в диком крике ужаса и боли раненый матрос, в тяжёлом бреду стонал молодой лейтенант, потерявший руку. Молча лежали трупы погибших.

А снаряды всё летели и летели в обе стороны. Задымил и стал выходить из боя крейсер «Галлия», ожесточённо отстреливаясь по врагу из всех уцелевших орудий. Маневрируя, он стал отставать, прячась за корпус «Гардарики», идущей полным ходом.

Русский крейсер, невзирая ни на что, шёл вперёд. На нём продолжали погибать люди, но он сопротивлялся, не сбавляя хода. В это время «Метрополия», шедшая справа, также стала отставать, давая возможность вражеским снарядам поражать корпус «Гардарики».

Союзный броненосец тоже горел. Испуская чадящий удушливый дым, он сбавил ход и стал в кильватер русского крейсера, который безжалостно расстреливала основательно потрёпанная тройка вражеских кораблей.

Мелкие вспомогательные кораблики терзали друг друга огнём мелкокалиберной артиллерии, но никто не обращал на них внимание. Лишь только один раз на них огрызнулась чёрная громадина под названием «Алемания», после чего кораблик с гордым названием «Трансильвания» резко замедлил ход и стал тонуть. На нём возник пожар, заметались люди, но это уже никому не было интересно.

А «Гардарика» тем временем горела от носа до кормы, корчась в попытках затушить пожары силами самоотверженной команды. Капитан крейсера, надрываясь, кричал в переговорное устройство, требуя от машинного отделения замедлить ход и сделать поворот оверштаг.

Но оттуда лишь слышались слова о том, что поворотные рули заклинило, их тросы перебило осколками снарядов и машинное отделение могло только замедлить ход, но возможности отвернуть у крейсера уже не было.

«Гардарика» стала замедлять ход, содрогаясь всем корпусом от выстрелов и разрывов снарядов. «Галлия» и «Метрополия» совсем отстали и стали поворачивать назад, бросая своего союзника на волю судьбы.

Керенский посмотрел вверх на флажковый фал. Флаги сместились, русский трёхцветный флаг стал отрываться, но пока ещё держался, зато чёрный и красный трепыхались совсем рядом друг с другом, как ни в чём не бывало. Он перевёл свой взгляд вниз.

Многочисленные пробоины и пожары покрывали весь корпус «Гардарики». Везде виднелись чёрные подпалины от бушевавшего огня, и бурела засохшая и свежая кровь. Неприятели постепенно сближались. Уже стали отчетливо видны следы многочисленных пожаров на корпусах кораблей врагов и пробоины в их бортах.

«Авзония» еле плелась, разбитая и дымящая многочисленными пожарами. Оттуда уже не были видны вспышки выстрелов, лишь только доносились отчаянные крики пытающихся справиться с пожарами людей.

«Цислейтания» пострадала не меньше, но все еще продолжала огрызаться огнём выстрелов из своих орудий. Лишь только «Алемания» по-прежнему шёл вперед, не обращая внимания на пробоины и разрушения. Огонь её башенных орудий в клочья разносил надстройки «Гардарики». Казалось, что быть русскому крейсеру на плаву осталось совсем недолго. Но команда русского корабля совершила чудо. Кренясь на левый борт, крейсер стал разворачиваться, и с его борта поочередно рухнули в воду ленивыми тюленями длинные сигары смертоносных торпед.

Оставляя за собой белые буруны, они устремились к назначенной цели. Две из них ударили в «Цислейтанию», а три – в «Алеманию». Оглушительные взрывы потрясли оба корабля. С них почти прекратился вестись огонь, а команды тут же кинулись спасать свои судна.

И «Галлия» и «Метрополия» сразу же после этого увеличили ход и помчались добивать врагов. Оставшиеся в живых на «Гардарике», только бессильно смотрели им вслед. «Гардарика» была абсолютно беспомощна и не могла участвовать в разделе победы. На её палубе вповалку лежали трупы людей и стонали раненые. Воевать больше было некому.

«Галлия» была уже далеко впереди и не обращала никакого внимания на погибающую «Гардарику». «Метрополия» тоже успела умчаться вперед, когда с неё упали в воду две блестящие чёрные торпеды. Цепь пузырьков воздуха сопровождала их ход.

Оба снаряда направлялись в сторону ничего не подозревающего русского крейсера. На нём слишком поздно заметили след от торпед и теперь, цепенея от ужаса, наблюдали за тем, как приближается сама смерть. Почти мгновенно ниже ватерлинии глухо рванули взрывы, вметнув вверх столбы воды вперемешку с кусками обшивки и брони.

Крейсер пошатнулся и, кренясь на правый борт, стал быстро набирать воду. Имперский штандарт, стремительно подгоняемый струей воды, несущейся по наклонной палубе, тихо соскользнул в воду и сразу пошёл на дно. Чёрный флажок, трепещущий некоторое время наверху, оборвался и также рухнул в воду.

На тросе остался лишь один красный флаг. Был он уже не кумачового цвета, а бурый и тяжёлый, пропитанный кровью погибших моряков. Он почти не трепыхался на ветру, отяжелевший и разбухший, а лишь безучастно висел на тросе, напоминая, скорее, знак поражения, чем победы.

Уже просыпаясь, Керенский смог рассмотреть, как к почти затонувшему кораблю подплыл английский броненосец и, взяв на буксир крейсер, полностью потерявший управление, потянул в неизвестность. На борту корабля спешно закрашивалось прежнее название и наносилось новое – «Саттелит». На этом Керенский окончательно проснулся.

«Что за хрень снится?» – подумалось ему. Сумбурный и исключительно неприятный сон навевал тоску. От пережитых потусторонних событий во рту была противная горечь. А горло саднило так, как будто он и на самом деле погружался вместе с кораблём в холодное Балтийское море.

Хотелось заглянуть в интернет и найти там все ответы на мучавшие его вопросы, но интернета не было, как и всей его прошлой жизни.

– А у нас есть сонник? – спросил он вслух, обращаясь к лежащей рядом жене, сладко зевающей во весь рот.

– Где-то был, – щурясь со сна, проговорила она.

– Ладно, не надо! – какой ещё сонник… Ни один сонник не сможет объяснить те абсолютно чёткие образы, которые Керенский увидел во сне. Вот только концовка его была весьма непонятна. Но всему можно найти объяснение, найдётся толкование и этому образу.

– Ольга, тебе придётся уехать.

– Куда? Зачем? Почему?

– Твоя жизнь в опасности, как и моя.

– Но почему, с чего ты взял?

– Меня вызывают на партийное совещание. Будут расследовать правомерность моих действий по роспуску заключённых в тюрьму царедворцев и жандармов.

– Но ведь это невозможно, ты же прав. Ты очень справедлив и гуманен. Они поймут и простят.

– «Поймут и простят! Где-то я уже слышал эту фразу, – подумал Керенский. – А… вспомнил! Саша Бородач с его коронной фразой: «Прошу понять и простить!» Вслед за ней обычно идут лечебные побои и водворение в камеру. Да, что тут скажешь. Не в бровь, а в глаз сказала супруга. Вот что значит женская интуиция. С одной фразы всё поняла. Но не хотелось бы».

А вслух он ответил:

– Не поймут и не простят. Этому сборищу, что заседает в Петросовете, не объяснишь ничего. Тебе с детьми нужно срочно уехать. Мало ли что. Милиция пока слаба, а анархия отнюдь не мать порядка. На меня могут напасть, но это ладно. А вот если нападут на тебя или детей, я этого не переживу. Собирайся, забирай детей и в течение недели выезжай в Финляндию, а оттуда уже в Швецию. В Швеции сядешь на пароход, который идёт в Испанию. Там осядешь в Мадриде. Будем с тобой переписываться. И мы с тобой, на всякий пожарный случай, разведёмся.

– Ты что, обомлел? Саша, ты сошёл с ума. Какой развод, какая Испания? Мы здесь уважаемые люди, а там я кто буду?

– Не переживай, с собой увезёшь десять тысяч золотом. Этих денег тебе хватит надолго. А, кроме того, приезжает Савинков и Ленин, ты не понимаешь, что это за люди. Здесь начнётся такая заваруха, что только брызги крови полетят в разные стороны. А ты мне связываешь руки. Они возьмут тебя и детей в заложники и будут меня шантажировать. Это революция, детка. Вспомни французов и гильотину. Ты думаешь, у нас будет не так?

– Они не посмеют, – в ужасе прошептала ошеломленная супруга.

– Не посмеют? – усмехнулся Алекс. – А сколько сейчас сидит в тюрьме некогда великих и всевластных людей? Разве они думали, что так будет, и с ними смогут так поступить? Молчишь? Теперь ты поняла, что мои жизнь и судьба каждый день весят на волоске, а вместе с моими и ваши?

– Но зачем же разводиться? – недоумевая, спросила Ольга Львовна.

– Чтобы тебя не смогли достать и в Испании. Эти люди все жили за границей. Разве трудно послать двух проверенных людей за тобой и уничтожить семью, чтобы отомстить мне? А так ты хоть немного будешь защищена. Соглашайся! Не ради себя, дорогая, а ради наших сыновей!

– А как же ты? – с благодарностью прошептала супруга.

– Разберусь! Меня так просто не возьмёшь! Подавятся, сволочи. Я… вождь революции, а не эти меньшевики да большевики. И в моих руках будет власть! Если, конечно, меня не убьют раньше, – оговорился он.

Это оговорка окончательно сломила сопротивление супруги, и она, покорная судьбе, поплелась в ванную умываться, размышляя о внезапно свалившейся на неё напасти. Керенского же без преувеличения ждали великие дела. По крайней мере, он на это надеялся.

Ехать в Петросовет решительно не хотелось, но накануне позвонил Коновалов и радостно известил, что они с Терещенко приняли все меры, чтобы всё прошло более-менее гладко. А заодно добавил, что его усилия не прошли даром и Керенского с нетерпением ждут в английском и французском посольстве. А Михайло, в смысле Терещенко, который знал пять иностранных языков, готов обеспечить синхронный перевод их встречи.

«Вот же, благодетели, – подумал Керенский. – Так и норовят помочь, когда их не просят. С корабля на бал, что называется». Не успев разобраться с Петросоветом, ему уже необходимо бежать в посольства пресмыкаться. «Ага, щазззз, бегу… волосы назад…» Уж он был научен собственным горьким опытом общения с англосаксами, эти помнят всё и не прощают ничего. Французы были не намного лучше со своей фантастической расчётливостью.

В общем, Алексу Керенскому пока надо думать не о послах, а о Петросовете. Как же он был сейчас на грани, ступая по тонкому политическому льду после переворотного хаоса! Очень тонкому льду.

Сегодня было уже третье апреля. До приезда главных эсеров Чернова и Савинкова оставалось совсем немного времени, меньше недели. А небезызвестный Ильич, он же Старик, он же Ильин, он же Якоб Рихтер, он же Вильям Фрей, он же Ильинский, Куприянов, Т., Б.М., и ещё больше ста псевдонимов, сокращений, партийных кличек, пока не запомнился всему миру, как В.И. Ленин, уже был в пути.

«Ленинский» поезд, на всех парах мчащийся в революцию, уже тронулся с вокзала в Цюрихе. В Швеции вождь был ласково встречен несколькими агентами, а на границе с Финляндией подвергся досмотру русских таможенников под командованием АНГЛИЙСКИХ офицеров (и это задокументированный реальный факт!) и был пропущен дальше, где благополучно сел в поезд, направляющийся в Петроград.

Алекс Керенский узнавал об этих передвижениях чуть ли не первым. Его министерства усиленно работали. Похожие сообщения шли и из Петросовета, да и много ещё откуда, например от того же Коновалова, который узнавал об этом у Терещенко или из других буржуазных источников. В общем, неважно сейчас всё это было.

Довольно урчащий автомобиль доставил Керенского прямиком к главному входу Таврического дворца, где и остановился. Замечая знаменитую личность, праздношатающиеся солдаты и матросы останавливались и громко приветствовали министра. Воспользовавшись случаем, совсем как участники передачи «Поле чудес», Керенский «толкнул» перед революционным электоратом в высшей степени эмоциональную речь.

Надрывая горло, яростно жестикулируя, он вдохновенно врал, напрягая память и фантазию, брызжа не только слюной, но и замечательными лозунгами эпохи позднего СССР. Обещая несбыточное, пропагандируя мир во всём мире, светлое будущее, напополам с оголтелой агитацией за себя любимого. Лозунги были простые: много хлеба, воли, денег и ба… и развлечений.

В общем и целом речь удалась. Удовлетворённо выслушав в свой адрес восторженные аплодисменты, Керенский прошёл в здание Государственной думы, сразу погрузившись в атмосферу вони и смрада помещения, разбомбленного за последний месяц дикой толпой.

Глава 2. Меньшиков

«Если кто погубит Россию, то это будут не коммунисты, не анархисты, а проклятые либералы» Ф.М. Достоевский

Быстро пройдя через загаженный окурками и плевками холл, Керенский направился сначала в зал заседаний, где проходило очередное собрание солдатских депутатов. Зная, что его ждут в библиотеке, он не торопился. Своим появлением в зале Керенский вызвал бурю приветственных криков. Поздоровавшись сразу со всеми, он быстро прошёл к трибуне, где ему сразу уступил место предыдущий оратор.

Хриплым, словно бы пропитым и прокуренным голосом, хотя не пил и не курил, Керенский начал выступление перед собравшимися депутатами, надрывая уже заболевшее горло. Предвосхищая вопросы солдат и рабочих, яростно жестикулируя, он описывал свои достижения на посту министра юстиции и внутренних дел.

Кратко его речь можно было уложить в несколько предложений: из тюрем всех выпустил, милицию организовал, оказывает посильную помощь ссыльным, защищает народ. А уж как несладко приходится царедворцам в тюрьме, это была отдельная песня, которую он пропел не хуже Кобзона или, скажем, Шнура.

Не сдерживаясь, где-то сгущая эмоциональные краски, где-то наоборот, обеляя себя, Алекс Керенский рассказывал о тюрьме и личных беседах с генералами и сенаторами. Под конец его спича зал почти ревел от восторга, многие вскочили с мест и, размахивая руками, радостно кричали, мстительно скалясь. Те, кто не вскочил, стучали прикладами винтовок по полу, доламывая кресла, на которых сидели.

Отовсюду слышались громкие окрики.

– Так им и надо, мироедам! Эксплуататоры! Изверги! Деспоты! Долой самодержавие! И прочие столь же вдохновляющие лозунги. Керенский же любуясь эффектом, вызванным его словами, про себя думал о потрясающей наивности протестного электората и о том, как им легко управлять.

Дождавшись, когда все более-менее успокоятся, он продолжил.

– Товарищи! Несмотря на всё вышесказанное, я хотел бы обратиться к вам с предложением: отпустить из тюрьмы тех людей, которые готовы работать на революцию и потом и кровью заслужить себе прощение. А многие, находясь в тюремных условиях, стали настолько больными, что надо им дать возможность помереть дома, в постели. Мы ведь не звери, товарищи?

Толпа депутатов недоумённо молчала. А Керенский, пользуясь паузой, продолжал.

– Это у них комплекс звериного оскала империализма, но мы, революционеры, живём другой жизнью и идеалами. Прошу вас, уважаемые солдаты и рабочие, воспользоваться данной вами властью, чтобы облегчить условия содержания некоторых заключённых и освободить тех, кто готов с нами сотрудничать на благо Свободной России.

Пауза была недолгой. Снова со всех сторон послышались возгласы.

– Разрешаем! Чего уж там! Мы же и вправду не звери! Только тех, кто полезен!

– Огромное вам человеческое спасибо, – отреагировал на это Керенский. – Я выполню ваш наказ, дорогие делегаты.

И, пуская скупую мужскую слезу от переполнявших его радостных эмоций, Керенский вышел из зала заседаний. Внутренне торжествуя, он отправился в библиотеку, где его ожидали господа-товарищи революционэры.

Его уже откровенно там заждались, что сразу же и показали. Как только он вошёл, к нему обратился председатель Петросовета Николай Чхеидзе.

– А ми вас ждём давно, товарыщ Керенский. Нэхорошо так поступать! У всех митинги и выступления.

– Извините, товарищи! – сразу же деланно покаялся Керенский. – Сначала меня задержали рабочие, что встретили у входа. А потом, в силу непреодолимых обстоятельств, меня буквально затащили в зал заседаний, чтобы заслушать доклад о проделанной работе министерства юстиции на благо революции.

– Ну, и что вы им сказали? – с усмешкой спросил Плеханов, приподняв подбородок с торчащей на нём редкой бородкой.

«Сидел бы ты молча, старый козёл, – нелицеприятно подумал о нём Керенский. – Размекался тут, французский ставленник. Прямиком из Ниццы мчался в Россию. Одни сюда, другие, опосля, обратно. Шило с мылом поменяли местами. С пляжа на революционный бал. Клоуны! Ладно, посмотрим».

– Вы меня вызвали для отчёта или поговорить на другие темы?

– Отчёт вы дадите князю Львову, – ответствовал ему Плеханов, с ходу взяв на себя обязанность быть главным в этом допросе. – Всех здесь присутствующих интересует один, но очень важный вопрос… А именно, на каком основании вы выпустили царских чиновников, заключённых в тюрьму за свои преступления перед народом Российской империи?

Керенский только усмехнулся про себя.

– Я только что получил на это разрешение делегатов Совета солдатских и рабочих депутатов. Они полностью поддержали моё решение. А, кроме того, мною были выпущены только те, против кого не было найдено ни одного факта злоупотребления властью. Большинство царских чиновников я заключил под стражу по своему собственному почину, дабы они не мешали свершиться Февральской революции (реальный факт).

Мне пришлось выдёргивать ядовитые зубы гадюке самодержавия, и после того, как ядовитые зубы выпали, змея реакционной власти больше не представляет опасности. Большинство из выпущенных мною согласились сотрудничать с новой революционной властью. Глупо не воспользоваться их умениями себе на пользу.

– Вы врёте! – не сдержал эмоций один из большевиков, кажется Залуцкий.

Керенский повернул к нему голову.

– Судя по вашей логике, я вру всегда. Но что сделали вы для революции? Где вы были в то время, когда я лично арестовывал царских министров? У себя дома или на партийной квартире, обсуждая программу своей партии?

Залуцкий опешил и не нашёлся сразу, что сказать.

– Ваши заслуги перед революцией всем ясны. Но непонятна цель освобождения царских преступников, – решил внести свою лепту в выяснение вопроса Хенрих Эрлих, представляющий еврейский Бунд.

– Я уже объяснял. Все самые одиозные деятели сидят. Мы же не звери! Смертная казнь отменена, народ победил. Россия свободна!

– Александр Фёдорович, перестаньте говорить лозунгами, – мягко прервал его спич меньшевик Скобелев. – Вы отдаёте отчёт в своих поступках и их предполагаемых последствиях?

«Ессстессственно!» – усмехнулся про себя Керенский, но не стоило это говорить вслух, для расспрашивающих его господ-товарищей были заготовлены совсем другие фразы.

– Я уже говорил о своём отношении к мерзким царедворцам. Те, кого я посчитал нужным выпустить из тюрьмы, были отпущены либо под залог, либо под домашний арест. И следствие по многим из них продолжается.

– Ну, если так, – несколько разочарованно проговорил Скобелев, – тогда ладно. Мы не должны потворствовать «бывшим».

И тут Церетели, молчавший все время и вроде как бывший на стороне Чхеидзе и собственно самого Керенского, неожиданно показал зубы поднаторевшего в ссылке и тюрьмах кавказца.

– У меня есть сведения, уважаемый министр юстиции, что вами выпущены на свободу деятели русских монархических организаций: доктор Дубровин и боевик-черносотенец Юскевич-Красковский.

Это был серьёзный ход, оказавшийся для Керенского неприятным сюрпризом. На несколько секунд в помещении библиотеки повисла неловкая, даже можно сказать, угрожающая пауза. По губам членов Петросовета проскользнула улыбочка. У кого-то ехидная, у кого-то понимающая, а у кого-то злая или недоумённая.

– А вы в курсе того, что это мною лично были даны указания о задержании обоих этих деятелей? (реальный факт).

– Ммм…

– У вас есть время, вы можете проверить, если не знаете.

– Да, так и было, – подтвердил Чхеидзе, который хорошо знал все эти события, мимоходом взглянув на Церетели. Но тот не сдавался.

– Допустим! Но они ярые антисемиты и жизнь многих наших товарищей в связи с этим находится в опасности, – уставившись на Эрлиха, парировал Церетели.

Здесь у Керенского был неоспоримый козырь.

– Не передёргивайте, уважаемый Ираклий Георгиевич. Дубровин отродясь антисемитом не был, а потому и не опасен. Вся их организация разгромлена во время первых дней февраля (реальный факт) и они бессильны что-либо сделать. Народ отвернулся от них, от царя и от церкви. Поэтому я и отпустил Дубровина, увидев, что он осознал всю глубину провала, своего и своей партии «Союз русского народа». Нет ничего приятнее, чем смотреть на раздавленного поражением врага.

Эта фраза словно губкой смыла с лиц всех присутствующих разные улыбки.

– Что касается Юскевич-Красковского, то после ареста он перестал заниматься своей деятельностью и стал смотрителем архива партии, называемой «Русский народный сою́з и́мени Михаила Арха́нгела». Он уже давно отошёл от боевой деятельности, проиграв её эсерам во главе с Борисом Савинковым. Юскевич не представляет опасности. В крайнем случае, мы совместно с Борисом найдём его. Свободных камер полно и палачей тоже.

Упоминание о Савинкове и тюрьме сразу внесло большую ясность, и Церетели замолчал.

– Ну, что, товарищи? – продолжил разговор Чхеидзе, – у кого ещё какие вопросы остались к нашему министру?

– Вы единственный из социалистов находитесь в составе Временного правительства, что вы можете сказать о его работе? – задал вопрос Плеханов.

– Пока, товарищи, вокруг царит форменный хаос, и я приглашаю всех вас войти в состав обновлённого правительства при первой же возможности.

– А такая возможность разве будет? – сразу усомнился в этом Плеханов.

– Да, правительство слабо и противоречиво. Старые разногласия имеют место быть. А, кроме того, товарищи, для каждого из вас не является секретом, что власть в этой стране принадлежит целиком и полностью Петросовету, поэтому грядущие катаклизмы неизбежны.

– Гм, интересное видение назревших проблем, – хмыкнул Плеханов.

– Да, мне нужна ваша помощь, товарищи. И особенно глубокоуважаемого мною Георгия Валентиновича Плеханова, этого истинного светоча учения марксизма. Нашего учителя, почитаемого революционерами всех партий и народов. Человека, который указал на путь, с которого мы никогда не сойдём!

– Гм,– Плеханов не ожидал такого открытого восхваления, но будучи весьма самолюбивым, причём, до болезненного состояния, даже не заметил, как подался на эту ничем не прикрытую лесть.

– И кем бы вы хотели меня видеть в правительстве?

– Я уверен, что вы сможете справиться с любой предложенной должностью, и даже роль Председателя правительства вам будет впору, но боюсь, что другие министры будут саботировать ваше назначение на эту должность и всячески мешать работать.

– Да я бы и сам не согласился. Мне предстоит много работы и власть как таковая меня не прельщает.

– А как вы смотрите на то, чтобы стать обер-прокурором? Наша церковь просто вопиет о необходимости своего обновления. Уверен, на этой должности вы принесёте только благо русскому народу.

– Гм, это трудный вопрос, мне надо подумать над этим. Но всё же, это пока не является насущной необходимостью. Временное правительство не собирается подавать в отставку, а потому я считаю наш разговор исчерпанным и прошу всех здесь присутствующих отпустить работать товарища Керенского. Ведь на нём лежат две горы весьма непростых министерств. Как вы считаете, товарищи?

Ни у кого возражений не нашлось, и после взаимных прощаний и рукопожатий Керенский вышел из помещения библиотеки, с трудом сдерживая рвущееся наружу дыхание и учащенное сердцебиение.

Несмотря на ощутимый холод в Таврическом, Алекс был мокрым, как мышь, и столь же испуган. Он готовился к речи, глубоко заталкивая собственный страх. Но всё равно боялся, его неотступно преследовало ощущение неизбежности расплаты за свои поступки. Первый раунд внутрипартийной борьбы пока удалось выиграть, беда миновала. Теперь можно спокойно вздохнуть и начать реализовывать вторую часть своего плана. Ведь время не ждёт, оно одинаково безжалостно ко всем людям.

***

Выйдя из Таврического дворца, Керенский несколько замешкался. Его, что называется, тянуло в разные стороны. Нужно было везде успеть, а лучше сразу быть одновременно в нескольких местах. Так до конца и не определившись, он решил ехать в своё министерство и уже по дороге хорошо обдумать все, о чём услышал.

Завтра он всё же планировал посетить английское и французское посольство. Он не верил, что месье Палеолог и сэр Бьюкенен что-то могут пустить на самотёк. Не того формата люди, совсем не того.

Терещенко будет переводить, а он слушать и говорить в ответ. Да только дело было в том, что Керенский отлично знал английский и достаточно хорошо понимал французский. Этих знаний хватит для того, чтобы проверить правильность перевода а-ля Терещенко.

И это радовало. Страшно было то, что ему придётся улыбаться и образно говоря, «лизать задницы» этим господам. А что до этого дойдёт, уже было ясно. Иностранцам нужны были карманные революционеры и картонные диктаторы, иначе их игра не стоила тех свеч, которые они уже потратили.

Это не печеньки, а серьёзные деньги и ресурсы. Здесь была возможность свалить не неуклюжее правительство страны-лимитрофа, а целую империю, просуществовавшую без малого триста лет. Игра шла по-крупному. И Керенскому не хотелось быть жертвой сумасшедшего студента, в наркотических парах решившего убить его ради торжества справедливости этих господ.

Наёмные убийцы были всегда и во все времена, а уж в революционном Петрограде, так и подавно, их было предостаточно. А потому завтра ему предстояла операция подобострастия и униженного прошения, как бы ни противно это звучало. Но ничего, дайте только срок, он сполна расплатится с этими заносчивыми господами, а пока не время. Он только лишь начал разбрасывать камни, они ещё не проросли.

Уже подъезжая к министерству, в голову Керенскому пришла мысль, что у него нет собственного печатного органа, который был бы полностью ему подконтролен и потихоньку выдвигал выгодные ему определённые идеи.

Юридические газеты, вроде газеты «Право», или еженедельники, как например «Юридический вестник», мало подходили на эту роль. Нужно было что-то посильнее и напрямую к нему не относящееся. Эсеровские газеты категорически не подходили для этой роли.

Меньшевистские, большевистские, а также газеты, контролируемые либерально настроенными кадетами, тоже однозначно исключались из этого списка. А ведь Ленин говорил о том, что печатное слово – эта та сила, мощь которой очень часто была недооценена. И не случайно большевики, придя к власти, первым делом запретили всю свободную печать, оставив только подконтрольные им или союзнические газеты анархистов и левых эсеров.

Приехав в министерство и шествуя в свой кабинет, Керенский мимоходом обронил секретарю.

– Володя, найди и представь мне список всех газет и журналов, выпускаемых в Петрограде, а также их главных редакторов. Да, пожалуй, и главных публицистов. Надо посмотреть, кто есть кто.

Через час Володя Сомов занёс к Керенскому целый ворох самых распространённых газет. Отдельно был доставлен список редакторов и ведущих публицистов, а также партийная принадлежность того или иного печатного органа. Газет и журналов было великое множество, начиная от журнала «Вокруг света» и заканчивая чисто женским «Журналом для хозяек».

Листая пачку разномастных газет, от самого маленького «Петроградского листка», выходившего на одном листе, до художественных приложений к журналам вроде «Нивы», Керенский только хмыкал.

« Ах, какое самодержавие плохое, ах, какая реакционность, ах, какое разнообразие всевозможных печатных листков. И все эти газеты явно издавались не с марта 1917 года. Да кому это докажешь? Царь плохой, а большевики хорошие. Всё остальное от лукавого. То есть от атеиста».

Бегло просмотрев журналы, Керенский их отложил. Для его целей нужна была газета, причём максимально простая, на одном, максимум двух листках. Люди не должны много запоминать. Поданная информация должна быть короткой, как выстрел, и такой же хлёсткой. Всё остальное – лишь напрасно потраченные время и средства.

Люди, в основной своей массе, не интересуются ничем, кроме хлеба насущного, а полуграмотные и озабоченные – лишь своим выживанием, и не способны критически оценивать информацию. И чем яснее и чётче она будет подана, тем большим окажется нужный издателю эффект. А правда это будет или нет, уже не имеет никакого значения. Главное, чтобы верили.

Подходящих газет оказалось немного, и они либо принадлежали различным партиям, связываться с которыми Керенский не желал, либо были ему не интересны. Просмотрев пару десятков разных газет, он остановил свой выбор на довольно массовой газете «Новое время», главным редактором которой был Алексей Суворин. А главным публицистом газеты считался Михаил Осипович Меньшиков.

Прочитав некоторые из его статей, Алекс Керенский решил для себя, что этот человек ему как раз и нужен. Выйдя из кабинета и заметив дремавшего на стуле поручика Кованько, Керенский безжалостно растормошил его.

– Поезжай, доставь мне Михаила Меньшикова, публициста газеты «Новое время». Возьми с собой любого присяжного поверенного для сопровождения, найди адрес Меньшикова и привези его ко мне. Мне он нужен для определённого разговора.

Кованько кивнул и, потягиваясь на ходу, отправился искать себе попутчика. Ближе к вечеру известного публициста Михаила Меньшикова доставили в министерство.

Через порог кабинета Керенского переступил невысокий аккуратный человек с чеховской бородкой и усами, в очках с круглыми стёклами и головой настоящего мыслителя. Одет он был в коричневый сюртук, накинутый поверх светлой рубашки, повязанной синим галстуком.

– Прошу присаживаться! – радушно предложил ему стул Керенский.

– Благодарю! – коротко бросил в ответ Меньшиков. – С какой целью вы вызвали меня к себе?

– С самой обычной.

– Вы хотите посадить меня в тюрьму?

Керенский рассмеялся, но не очень весело. Честно говоря, смеяться ему и вовсе не хотелось, но надо было как-то снизить градус напряжения. Меньшиков не боялся, но и не ожидал для себя ничего хорошего. И это чувствовалось.

– Вы хороший публицист. И что главное! – Керенский высоко поднял указательный палец правой руки. – И самое главное, вы не революционный публицист и, в то же время, не либеральный. Мне как раз такой и нужен.

– Гм. Зачем вам я?

– Я хочу издавать свою газету.

– У вас есть свои печатные органы, «Земля и Воля» например, и не только они.

– Это не мои газеты, это моих товарищей по партии, – отмахнулся от этих обвинений Керенский. – Мне же нужна моя собственная газета, которая бы излагала то, что я считаю нужным доводить до простого народа, и не только.

– Боюсь, я не смогу вам в этом помочь.

– Не горячитесь, Михаил Осипович. Ваша газета будет исключительно патриотической направленности. И вы сможете в ней излагать свои собственные мысли, а не только мои. Я вам это не запрещаю.

– И всё равно, зная вас, я не смогу соучаствовать в развале России.

Керенский вздохнул.

– Ценю вашу прямоту. А с чего вы взяли, что я собираюсь разваливать Россию, Михаил Осипович?

– Судя по предыдущим действиям, у вас именно такая цель.

– Хорошо, я вас понял. Давайте я не буду вас разубеждать своими словами. Лучше всего переменить ваше мнение мне удастся исключительно делами. Вы это быстро поймёте. Я вас ни в чём стеснять не буду, и на первое время обеспечу денежными средствами. Дальше, надеюсь, вы сможете перейти на самоокупаемость. А, кроме того, я не собираюсь афишировать своё присутствие в этой газете. Даже статьи, которые я решу опубликовать в ней, планирую делать под псевдонимом.

– И каким же?

– Ну, скажем, «Гость из будущего».

– Что же, оригинально. А как бы вы тогда хотели назвать газету?

– Ммм, пускай будет… Нужно понятное всем и хлёсткое название. В русском языке много хороших и интуитивно понятных слов, но, к сожалению, они почти все заняты. «Правда» уже есть, «Известия» тоже. Хорошо бы назвать «Родиной», но и это название уже есть. Тогда пусть будет «Глас народа». И понятно, и хлёстко, как вам?

– Неплохо, но вы должны знать мои убеждения.

– Это какие же?

– Я за Россию, за русских!

– В смысле? – Керенский удивился такой постановке вопроса.

– Меня называют русским националистом и это в высшей степени так. Я не боюсь замалчивать эту проблему.

– Вы что имеете в виду? – снова не понял Керенский.

– Понимаете, нация – это когда люди чувствуют себя обладателями своей страны, её хозяевами. Но сознавать себя хозяевами могут только граждане, люди обеспеченные в свободе мнения и в праве некоторого закономерного участия в делах страны. Если нет этих основных условий гражданственности, нет и национальности.

– Гм, – Керенский не знал, что сказать на эти слова.

– Вы ведь умный человек, господин… О! Простите, товарищ Керенский! Государство принадлежит тому народу, душа и тело которого вложены в территорию. Если мы будем представлять инородцам равные с нами права, то они будут использовать их не для обустройства общего дела, а в интересах своих собственных дел. При этом они будут для этого устройства всячески разобщать основной народ, оставаясь между собой тесно сплочёнными в общины, диаспоры и прочее.

Керенский задумался. Он никогда не слышал о Меньшикове. Да и как бы он о нём услышал, если того расстреляли на Валдае в числе одних из первых. Это был 1918 год, и все произошло на глазах его трёх малолетних детей. Имя Михаила Осиповича было давно затоптано в болото коммунистической действительности. А его палачи сгинул в проклятом тридцать седьмом.

– Но вас же не услышат. Вокруг свобода, братство, интернационализм, китайцы, венгры и прочие туркестанцы, ну и так далее.

– Вы абсолютно правы, но я буду всё равно пытаться, пусть и из последних сил, чтобы достучаться до сердец и умов. Я хочу вам объяснить. Понимаете, я не восстаю против приезда к нам и даже против сожительства некоторого процента иноплеменников, давая им охотно среди себя почти все права гражданства. Я восстаю лишь против массового их нашествия, против заполнения ими наших государственных и культурных позиций. Я протестую против идущего заселения России нерусскими племенами, против постепенного отнимания у нас земли, веры и власти… Несчастие России не только в государственных должностях. Не менее тяжелое засилье инородчины идет в области общественного и частного труда. Разве самые выгодные промыслы не в руках чужих людей? Значит, они талантливее русских, если берут верх, так говорят… Какой вздор! В том-то и беда, что инородцы берут вовсе не талантом. Они проталкиваются менее благородными, но более стойкими качествами: пронырством, цепкостью, страшной поддержкой друг друга и бойкотом всего русского. (М.О. Меньшиков). ( Дорогой читатель, это не мои мысли, это всего лишь цитата великого русского человека, сказанная сто с лишним лет назад.)

Сказать, что Керенский был в шоке, это значит, ничего не сказать. Вот ведь человек, сказал, как сквозь столетие посмотрел, и ведь ничего не добавить и не убавить. Все правда святая.

– Хорошо, организовывайте газету, я помогу вам, чем смогу. Не знал про вас я этого. Вы меня убедили. Я не против, но не надо выпячивать это так откровенно. Тоньше надо действовать, тоньше, уважаемый Михаил Осипович, а то убьют! Вы согласны возглавить новую газету «Глас народа»?

– Да, я подумаю.

– Прекрасно! Я с вами свяжусь. Не смею вас больше задерживать.

Уже уходя, Меньшиков обернулся и спросил.

– Вы будете бороться за власть. Я это вижу по вашим глазам. Но я хотел бы задать вам прямой вопрос. Вы будете биться за Россию или за интернационал?

Керенский отвёл глаза и нехотя буркнул: – За Россию! Интернационал и толерантность мне не интересны.

– Тогда я согласен. Вы должны помнить, что нельзя великому народу отказываться от элементарной необходимости иметь национальную власть. Это суровая необходимость.

И, плотно прикрыв за собой дверь, Меньшиков ушёл.

Глава 3. Протопопов

Ни один народ не поддается так легко влиянию и внушению, как народ русский. Морис Палеолог.

Четвёртое апреля выдалось хмурым и неприветливым, и такой же была в этот день супруга Керенского, угрюмо собиравшая вещи для отъезда. Благодаря помощи обер-прокурора Синода и собственно революции, бракоразводный процесс у четы Керенских прошёл легко и безболезненно. Никто не ругался, но настроение у Ольги Львовны было тягостным.

Отъезд супруги был назначен через два дня, и всё это время она лила слёзы и хлюпала носом, собирая вещи. Втайне она радовалась, что Керенский перестал поддерживать отношения с её двоюродной сестрой Еленой. Он вел себя так, как будто бы её и не знал. В тоже время Ольга Львовна сама себя одёргивала, справедливо полагая, что эта радость преждевременная.

Всё же мысль, что она у Керенского единственная женщина, грела её чуть ли не больше, чем счёт в банке, реквизиты которого она держала в руках. Банк был Финский, как и вокзал, с которого она собиралась уехать поездом в Гельсингфорс. Дальнейший путь вёл Ольгу Львовну в Швецию, а затем в Испанию. Кроме банковского счета, муж выдал ей большую сумму золотыми монетами. Но много их взять с собой было весьма проблематично из-за тяжелого веса.

Была у Ольги Львовны и иностранная валюта. Финские марки, шведские кроны, американские доллары и английские фунты. Испанских песет не было, но в любом банке ей бы обменяли эту валюту по твёрдому курсу.

На новом месте, возможно, будет проблема с языком, но деньги творят чудеса и найти на первое время переводчика или русскоговорящую прислугу было всё-таки возможно.

Вздохнув, она снова стала собираться, укладывая теперь уже детские вещи. Саша был прав, оставаться в городе страшно. Не просто страшно, а очень страшно. Люди были растеряны, горожане ненавидели захвативших власть социалистов, наглых солдат и угрожающих всем и вся вооружённых матросов. Февралистов многие презирали, а общий тон можно было назвать элементарной растерянностью.

Революция произошла так быстро и с таким размахом, что никто к ней просто не был готов. Ах, как хорошо было ругать сложившийся порядок. Как хорошо было кулуарно обсуждать недостатки Николая II и всего самодержавия. Это было, в конце концов, модно. Европа сочувствовала социалистам и всячески поддерживала их за границей. В воздухе отчётливо пахло новым миром. Миром свободы, равенства и демократии. Об этом Ольга Львовна бесконечно дискутировала со своими подругами, такими же социалистками, как и она.

Но вот пришла долгожданная свобода. Увы, она пахла не запахом сирени или лаванды. Она пахла кровью, порохом, разбившимися надеждами и отсутствием элементарной уверенности в будущем.

Люди, пытаясь забыться и уйти от окружающей их действительности, посещали театры и синематографы. В цирке был аншлаг. Рестораны переполнены. Пользуясь внезапной отменой сухого закона, горожане напивались до бесчувствия. Империя пребывала в полной растерянности от содеянного.

Мещане, творческая интеллигенция, разночинцы, промышленники – все бравировали своим ожиданием революции, ударившись по этому поводу в агрессивный атеизм. Но вот она наступила и толпы людей, вооружённых и свободных от всего, ходили по улицам. И что теперь делать, многие не знали. Не знала этого и Ольга Львовна, и ее подруги, и даже их мужья.

Империя билась в конвульсиях свободы. Железнодорожный транспорт работал с перебоями, поезда приходилось брать штурмом. Деление вагонов на классы перестало быть таковым. Кто наглее и сильнее, тот залезал в вагоны первого класса, независимо от того, был ли у них билет в этот вагон, и был ли он куплен вообще.

Ствол винтовки и револьвера наглядно показывал, кто в поезде хозяин. Кондуктора не вмешивались, прячась в своих комнатах. Туалеты были сломаны, либо приведены в негодность, а также загажены до невообразимого состояния. На вокзалах не было видно ни одного жандарма либо полицейского, лишь редкие солдатские патрули, да ничего не боящиеся дезертиры бесцельно слонялись по путям, ожидая подходящего для них поезда.

Приличной даме присесть на стульчик вагонного туалета было просто невозможно и противно до отвращения. Но эти чувства культурных людей, приученных к порядку, не волновали ни солдат, ни рабочих, ни крестьян.

А ещё война, дороговизна, постепенный развал армии, бесконечная агитация за и против. Ольга Львовна полностью потерялась в этом хаосе. Всё было перевёрнуто с ног на голову. На кого надеяться, на что опереться? Полиция больше не существовала, а милиция была не в состоянии никого защитить.

Офицеры стали бояться солдат и матросов, солдаты и матросы, наоборот, перестали бояться офицеров, но при этом не знали, что им надо делать и какая собственно цель их существования. Домой нельзя, воевать неохота. В лучшем случае они ничего не делали, а в худшем – всё разрушали.

Фабрики и заводы постепенно стали останавливаться из-за стачек и отсутствия сырья и топлива. Это порождало низкую оплату труда рабочих и низкое производство товаров народного потребления. Деньги обесценивались, цены росли, особенно на фабричные товары. Железнодорожный транспорт медленно настигал коллапс.

Крестьяне и крупные сельскохозяйственные производители отказывались продавать хлеб, либо продавали его по спекулятивным ценам. Хлебопашцы были готовы обменивать хлеб на товары, но это никому было не надо. Точнее, никто не мог это организовать. Паралич власти порождал дополнительные проблемы во всех отраслях.

Царское правительство не справлялось с накопившимися проблемами, а новое Временное правительство просто не умело или, в отдельных случаях, не хотело этого делать. Петросовет издавал одни за другими всевозможные распоряжения и приказы, которые вносили ещё большую сумятицу в дополнение к той, что уже крутилась в водовороте хаоса.

Ольга Львовна Керенская была благодарна мужу, что он не растерялся в этом водовороте, а уверенно себя в нём чувствовал и смог успокоить и ее. Она боялась за себя и за сыновей, но раз он всё решил и подготовил её отъезд, значит так и надо.

***

В это самое время Керенский, «сбежав» от хмурой и расстроенной Ольги Львовны, которая уже не являлась его женой, ехал в министерство, чувствуя себя по-настоящему свободным. Чужая жена, чужой мир, чужое хмурое весеннее и промозглое Петроградское утро не смогли ухудшить его радужного настроения.

Ему явно стало легче, когда он избавился от довеска, полученного вместе с телом своего предшественника. Теперь Керенский мог без помех идти дальше к власти, а кроме этого, дать возможность себе любить других женщин. Он обещал заехать в гости к этому чуду, Нине Александровне Оболенской. Но вот всё дела и дела, даже заехать поухаживать возможности не было. Да и привлекать к этой девушке лишнее внимание пока было рано. А хотелось бы.

Несмотря на постоянные перипетии своей жизни и каждодневную готовность к отпору различным неприятностям, он иногда вспоминал эти чудесные васильковые глаза, белую фарфоровую кожу и светлые пушистые вьющиеся волосы, которые выбивались из-под кокетливой шляпки Ниночки Оболенской. Всё остальное женское естество было скрыто и недоступно его воображению. Но и вправду, так было даже лучше. Да и любовь ли это была? Может, тоска по прошлому миру или ностальгия по холёным, знающим себе цену, женщинам. Тяжело вздохнув, Керенский переключил внимание на предстоящие дела.

В Мариинском дворце его уже ждали и Коновалов, и Терещенко. Даже можно сказать, что с явным нетерпением. Не успел Алекс войти в свой кабинет, как, закрывая дверь, услышал, что его секретарь Володя Сомов уже разговаривал с Терещенко.

Не прошло и пяти минут, как дверь после еле слышного стука распахнулась, и в кабинет вбежал-вкатился министр торговли и промышленности.

– Саша?! Ну как так можно? Ты где так долго пропадал? Нас уже ждут в посольстве.

– Революционные дела, Александр Иванович. Весь в трудах, весь в заботах. Вот, развожусь! А ты: посольство, дипломаты, Россия. Всё это суета, суета…

– Саша! Опять ты лицедействуешь. Ну, нельзя же так, мы все ещё помним, как ты явился обряженный в греческую тогу, с деревянным мечом и с лавровым венком на голове. А ведь это был званый ужин. Ты же сейчас министр!

Керенский только усмехнулся про себя. Так вот откуда у него эта страсть к лицедейству, а также актёрский талант. А ведь он в прошлой жизни не сильно был склонен к подобному.

– Прости, друг, я и вправду развёлся. Но так надо. Ольга плачет, а в Петрограде опасно. Сейчас задействованы такие силы, что любой мой неосторожный поступок спровоцирует лавину непредсказуемых событий, которая, боюсь, что сможет подгрести под себя и мою семью. Кстати, я и тебе бы советовал отправить всех своих родственников куда-нибудь подальше от потрясений. Скажем, в Португалию или на Мадейру, можно на Канары или в Египет. САСШ не советую. Муторно, да и народ там не особо отзывчивый. А вот в глушь, на море… Карибское. Там интересно. Бермудский треугольник тот же. Ты не представляешь, как прекрасно на Мальте или на Гавайских островах.

– Представляю, – буркнул в ответ Коновалов. На Гавайях я и вправду не был. А вот на Мальте приходилось.

– Прекрасно, значит, ты меня понимаешь.

– Понимаю, но нас уже ждёт Михаил и сэр Бьюкенен с Морисом Палеологом.

«Подождут, не сдохнут!» – грубо про себя подумал Керенский. Ему было неохота ехать в посольство, но и другого выхода он пока не видел. Союзники – наше всё.

– Так поехали! Где Терещенко?

– Как где? – опешил Коновалов. – У себя! Тебя ждёт!

– Так чего же он ждёт, пусть сюда идёт. Я вас здесь жду. Торопился, с женой разводился. А вы тут меня сами же и задерживаете. Помчали. Звони ему на сотовый, только быстрее, а то времени, и правда, нет.

– Куда звонить? – не понял Коновалов.

– На сотов…. По телефону звони, – поняв свою ошибку, оговорился Керенский. – В общем, я уже почти готов, жду вас обоих внизу.

– Хорошо, хорошо, я его сейчас предупрежу, и мы спустимся.

Закончив разговор, Коновалов поднялся к Терещенко.

– Михаил Иванович, Керенский приехал, он нас ждёт.

Терещенко, задумчиво стоявший у рабочего стола, поднял голову и сказал.

– Мы никуда не едем, он не интересен никому. Быть может, когда-нибудь потом он и привлечёт к себе внимание, а сейчас для них он не более, чем человек момента. Поймал свой шанс и взлетел, также и упадёт.

– Но ты же говорил, что его ждут в посольстве?

– Говорил, но это была целиком моя идея. Я пытался обратить внимание сэра Бьюкенена на него. Но Саша не внял. На аудиенцию мы опоздали и это непоправимо.

– Как же так?

– Не стоит расстраиваться, Александр Иванович. Чуть позже нас вдвоём там примут. А Керенского, скорее всего, и не приняли бы. Подержали у дверей полчаса, а потом, сославшись на отсутствие посла, отказали бы в аудиенции, чтобы знал своё место.

– Но, если ты это всё знал, зачем же настаивал?

– Дело в том, что я знаю, на кого делают одну из ставок англичане.

– Гм, и на кого же?

– На эсеров. Ты думаешь, зачем сюда плывут Чернов и Савинков? Не думаешь ли ты, что они плывут сюда просто по собственной инициативе и с пустыми руками?

– Нет, но…

– Вот именно, но… А наш Саша, калиф на час, и пока ничего путного ещё не совершил, кроме сбора денег на мифическую милицию и какие-то непонятные формирования. Много разговоров, но будет ли результат?

– Тогда что ему сказать?

– Скажи, что обстоятельства изменились и Бьюкенен уехал к американскому послу. Этого будет достаточно. Всё равно нашему Саше глубоко наплевать на всё это. Он весь в революции. Оно и к лучшему. Меньше интриг, больше дела.

– Да-да, – подтвердил Коновалов и, качая головой, вышел от Терещенко.

Дойдя до автомобиля, в котором уже развалился с независимым видом Керенский, Коновалов сказал:

– Саша, поездка отменяется.

– Даааа, – удивлённо протянул Керенский, – а почему?

– Посол уехал в Москву.

– Ну, это даже хорошо, ничего полезного я бы там для себя не услышал, а потому, всё просто прекрасно! Спасибо, что предупредил. Клементий! – обратился Керенский к шофёру, – гони в тюрьму! У нас, у прокуроров, там дела.

Шофёр кивнул, автомобиль фыркнул выхлопными газами и, развернувшись, укатил в Петропавловскую крепость, оставив растерявшегося от такой реакции Коновалова безмолвно стоять на пороге Мариинского дворца.

***

До тюрьмы доехали быстро, и на входе Керенский был встречен уже ожидающим его комендантом. Войдя в здание крепости, весьма знаменитой в России, Алекс быстро направился в знакомую до боли допросную комнату.

Комната была такой же унылой, грязной и пустой, как и в предыдущее посещение. Родителей, как и тело, не выбирают, а попадать в тело Керенского он и не планировал, поэтому работать надо там, где необходимо. Осмотревшись и достав небольшое карманное зеркало, Керенский рассмотрел себя.

Что же, его вид как нельзя кстати соответствовал человеку с диктаторскими наклонностями. Френч сидел на нём, как влитой. Портной-еврей мастер Шалман своё дело знал и постарался на славу. Даже потайной карман для револьвера почти не оттопыривался, умело скрытый тонкой накладкой. Симметрично ему, справа также располагался накладной карман, чтобы потайная кобура не бросалась в глаза.

Этот стиль в одежде впоследствии перенял и Сталин. И не военный, но и не гражданский, строгий, но не пафосный, понятный, но не простой. В общем – идеал. Быть похожим на Сталина Керенский не хотел. Гораздо ближе ему был Антониу ди Оливейра Салазар, тихий диктатор Португалии. Вот уж поистине незаменимый человек, переживший многих, вышедший победителем из той мясорубки, которая постоянно происходила в Португалии после революции тысяча девятьсот десятого года.

Сев за стол, Керенский стал размышлять о том, почему его не принял посол Англии. В принципе, ответ лежал на поверхности.

Англичане – мастера подковёрных интриг, подтасовки фактов, проведения многоходовых и неочевидных для многих операций. Тонкие ценители и великие мастера чёрного пиара. С истинно английской хладнокровностью рассматривающие людей, с которыми вели деловые переговоры, всего лишь, как вещь. Вещь, помогающую им зарабатывать себе на скромную жизнь. И при этом, они умудрялись сделать так, что все верили в их равноправное партнёрство. Правда, только до определённого этапа. Этапа, когда пеньковая верёвка или острая сталь топора касалась голой шеи незадачливого партнёра.

Как процитировал Карл Чапек в одной из своих книг выражение английского премьера, сказанное от имени всей нации: «Британский джентльмен покровительствует животным, но не вступает в соглашения с ними». Но, неважно это сейчас.

По приказу Керенского в комнату для допросов привели узника камеры номер 723, бывшего министра внутренних дел Протопопова Александра Дмитриевича. Это был человек весьма измождённого вида, с благообразным сухим лицом и некогда торчащими вверх, а сейчас уныло обвисшими усами. На его худощавом теле топорщился грязный мундир.

Его ввели и усадили на табурет напротив Керенского, но доставивший его надзиратель продолжал топтаться на месте и не уходил.

– Что вам угодно, товарищ? Почему не уходите?

– Эээ, мне поручено вам передать, что данный заключённый страдает припадками сумасшествия и может быть опасен.

– Действительно? – удивлённо приподняв бровь, переспросил Керенский.

– Вне всякого сомнения. Да вы и сами на него посмотрите. Он всё время что-то бормочет, бубнит, жалуется на галлюцинации. А вдруг он на вас набросится? Мне этого не простят.

– Спасибо, товарищ, за ваше беспокойство, принесите мне дубинку и можете подождать за дверью. Я умею громко кричать. Если возникнет в том необходимость, я вас вызову.

Надзиратель так и сделал. Принеся откуда-то дубинку, он вручил её Керенскому и, сняв наручники с Протопопова, удалился за дверь.

– Ну-с, любезный Александр Дмитриевич, это уже наша вторая встреча. А ведь не прошло и месяца, как мы с вами разговаривали в Таврическом дворце. Вы ведь тогда сами явились, опасаясь народного гнева. Никто вас не искал специально.

Протопопов молчал, раскачиваясь из стороны в сторону.

– А вы плохо выглядите, господин бывший министр внутренних дел. Очень плохо. Что же вы молчите?! – последнюю фразу Керенский уже почти выкрикнул царскому чиновнику прямо в бледное исхудавшее лицо.

Тот как будто очнулся. Встряхнулся и поднял на Керенского свой потерянный взгляд.

– Уберите из моей камеры аппарат для чтения мыслей.

– Что? – не понял Керенский. – Какой аппарат?

– Вы читаете мои мысли, вы установили в камере неизвестную машину и она читает мои мысли, читает, читает, читает, – забился в конвульсиях истерики Протопопов.

«Ни хрена себе, и вправду сумасшедший. И вот с такими людьми мне приходится работать!» – Керенский опешил от увиденного и услышанного. Впрочем, на разных дурачков он насмотрелся и в прошлой жизни, один из его сокурсников, не выдержав интенсивной подготовки к трудному экзамену, практически превратился в сумасшедшего. Нёс какую-то чушь и так и сошёл с дистанции, немало удивив этим юного Сашу. Зачем так готовиться, если всё равно не сдашь? Проще получить твёрдую, как камень, тройку, чем с ума сходить по пятёрке.

В том, что с ума сошёл царский чиновник, тоже особо ничего удивительного не было. Все мы люди, все мы человеки, а уж с золотого унитаза, да сразу в тюрьму, такое не каждый выдержит.

– Хорошо, Александр Дмитриевич, я пойду вам навстречу. Эй, служивый!

В комнату почти сразу заглянул охранник, стоящий за дверью.

– Передайте коменданту мой приказ, чтобы из камеры Протопопова убрали аппарат. Так и передайте: «Аппарат убрать!»

Охранник пытался что-то сказать в ответ. Но Керенский зверем взглянул на него, и вопрос застрял у того в глотке. Дверь захлопнулась и воцарилась полная тишина.

– Вы, господин бывший министр, должны мне ответить на все мои вопросы. Всё, как было, без утайки, и со всеми подробностями. А после этого можете спать дальше спокойно. И совесть будет у вас чиста, и аппарата больше не будет. Красота! Ну, что? Согласны?

– Согласен! – еле слышно пробормотал Протопопов и совсем обмяк на тюремном стуле.

На какую-то секунду Керенскому стало жалко его, но потом в его голову пришли мысли обо всём, что произошло позже. Из-за таких слюнтяев и предателей, Россия стала криптоколонией. Так что, не жалели его, не будет жалеть и он.

– А расскажите мне о ваших отношениях с англичанами.

– У меня не было никаких официальных отношений с чиновниками Британской империи, – сразу отмёл все подозрения Протопопов.

– Да, бросьте, Александр Дмитриевич. Мне ли не знать об этом. Не хотите рассказать вы, расскажет другой. Да и у всех нас рыло в пушку. Аппарат уберут. Но вам, я вижу, весьма нездоровится. В самый раз лечь в госпиталь, да не в тюремный, а военный. Там хорошо, сёстры милосердия, врачи, а не бездушные и волосатые тюремные санитары. Их ведь специально отбирают, чуть ли не из Африки. Может быть, будете лечиться, или собираетесь заживо гнить в тюрьме, медленно сходя с ума?

– Что вы хотели бы узнать?

– Король Георг V настоятельно рекомендовал вас Николаю II на пост министра внутренних дел. А почему?

– Ммм, я не могу вам на это ничего сказать. Я видел короля всего один раз, когда ездил в составе комиссии.

– Допустим. Вы виделись с Бьюкененом?

– Да, очень редко. Он грамотный человек и является моим другом, он давал мне советы, как поступать в том или ином случае.

– Так, значит, он вам дал совет, чтобы сначала не тревожили Николая II революционной обстановкой, а потом и вовсе сказал, чтобы вы всё пустили на самотёк?

– Это не так, я пытался справиться, но меня обманули. Мне говорили, что всё это профанация и никакой революции не будет.

– Перестаньте врать, господин бывший министр. Вы всё прекрасно знали. Охранник!

– Подождите! Да, я знал. И вы об этом знали!

– Конечно! – признал Керенский. – Самодержавие уже давно прогнило. Родзянко с Гучковым, Шульгиным и Милюковым готовили переворот. И в этом они смогли опередить даже Алексеева с Рузским с их военным переворотом.

– Да, вы правы, я не хотел говорить об этом императору, он всё равно бы не поверил мне.

– Вы по-прежнему стараетесь уйти от прямого ответа. Подумайте, тёплая постель или медленная мучительная смерть в каменном мешке. Бррр!

Протопопов вздрогнул и поднял на этот раз уже осмысленный взгляд.

– Меня всё равно убьют!

– Возможно, но вы богатый человек. Я помогу вам переехать в САСШ или в Аргентину. Вы спасётесь, но заплатите за это приличную сумму деньгами. Мне нужны деньги. Деньги для революции.

– Сколько вы хотите?

– Триста тысяч, и желательно золотом или драгоценностями. Вы человек богатый и можете это себе позволить. Ничто не стоит так дорого и так дёшево, как собственная жизнь! До этого времени вы будете находиться под охраной у себя на квартире, на случай непредвиденных эксцессов. После того, как вы переведёте на мой счёт деньги, сядете с охраной на поезд и уедете в Сибирь. Оттуда уже лучше добраться до Владивостока. А там, чемодан – морской вокзал – Америка. Вам же лучше, и семью всю захватите, вместе с нажитыми капиталами. Это совет. Совет очень доброго и гуманного человека, то есть, меня. И вы мне так ничего и не объяснили про англичан.

– Да, что же, лучше так. Англичане? А, англичане… Да, лорд Бьюкенен просил меня не горячиться и не принимать никаких мер для удержании ситуации под контролем. Он не требовал, он просил и объяснял мне, что так будет лучше для всех. Для империи, для императора, для народа.

«Ах, ты же прямодушный бессребреник», – только и подумал Керенский, вздохнув.

– Это всё? Так вы согласны платить? – спросил Керенский, поняв, что остальную информацию нужно будет выуживать под пытками. А тогда его имиджу был бы нанесён непоправимый ущерб. Как говорит популярный рекламный слоган: «Имидж ничто!» и дико ошибается. Так можно быстро скатиться до катастрофы.

– Да, согласен.

– Хорошо, тогда прошу вас написать письмо своему семейству и, при получении залога в десять тысяч, вы будете отпущены в госпиталь или домой, как вам будет угодно. Распоряжения я все отдам. Ну, и при получении остальной суммы с вас будет снят арест, при условии, что вы будете молчать об этом.

– Хорошо.

– Прекрасно! Служивый! Уведите!

Глава 4. Эсеры

«Никаких условий с эсерами и меньшевиками: либо подчиняются нам без всяких условий, либо будут арестованы» В.И. Ленин

Торжественное прибытие Чернова с товарищами происходило на Финском вокзале. Огромная толпа людей, собравшихся по этому случаю, громко приветствовала прибытие лидеров партии социал-революционеров, так популярных в народе.

Да и как им не быть популярными в народе, если они и словом, и револьвером упорно боролись с самодержавием. Как в той пословице, что добрым словом и револьвером можно добиться большего, чем просто добрым словом. А их земельная программа была лучшим примером для всех остальных партий. С неё же были списаны и декреты о земле большевиков в будущем.

Стоял в этой толпе встречающих и Керенский. В нём боролись два чувства. Одно желало выхода его самолюбию и требовало доказать всем, что это он сейчас главный и его надо бояться. Чувство вождизма, почёта и уважения окружающих несколько туманило мозг. Хотелось подойти к выходящим из поезда эсерам Чернову и Савинкову и прямо сказать, что им тут совсем не рады. А революция продолжается и находится под контролем всё это время и без них, не все же шляются по заграницам.

Второе чувство было гораздо сильнее первого. Керенский хорошо знал, кто такой Савинков, и противопоставлять его себе было глупо. Этому человеку ничего не стоило послать убийц к любому деятелю, мотивируя это высшей справедливостью. Да и не дрогнула бы у Савинкова рука лично пристрелить любого, кто ему мешал. Савинков любил смерть, он ею бравировал и не боялся. Будь он рождён в двадцать первом веке, то, скорее всего, стал бы готом, а может быть, снова террористом.

Керенский так не мог, несмотря на спрятанный на груди револьвер. Одно дело – отдавать приказ, осознавая его последствия, и совсем другое дело – совершать это лично. Керенского передёрнуло от пронесшихся мыслей. Хорошо, что он успел отправить за границу супругу с детьми. Свой моральный долг перед предшественником он выполнил полностью, теперь нужно позаботиться и о себе.

Поколебавшись ещё несколько мгновений, Керенский нашёл в себе силы подавить глупую эйфорию. Кто он сейчас? Калиф на час или человек момента? Да, в сущности, пока ещё никто, и он это хорошо понимал. Здоровый прагматизм всё больше брал верх над наивным самолюбованием.

Как уже бывало не раз, сейчас нужно перетерпеть и затаиться. Набраться сил и, совершив несколько рокировок, взять вверх над всеми. Получилось же это у прежнего Керенского, почему тогда не получится у него? Вот только плодами этой победы надо было воспользоваться, а не оставлять их гнить на поле революции и складах власти.

Всё решив для себя и нацепив на лицо дежурную американскую улыбку, министр юстиции стал пробиваться в первые ряды, на ходу расталкивая восторженных встречающих и своих революционных коллег из всех левых партий. Узнавая, толпа расступалась перед ним, давая возможность пройти.

Возле прибывшего вагона стоял господин Чернов и слащаво улыбался встречающим. Рядом с ним стоял Председатель Петроградского бюро эсеров Абрам Гоц и что-то горячо рассказывал. Гоц был типичным евреем, самой что ни есть еврейской наружности. Это подчёркивала его классическая чёрная борода, круглые очки почтенного раввина и, особенно, широкополая тёмная шляпа. Для общей картины не хватало только обязательных для ортодоксальных евреев пейсов. Но это было уже лишнее.

Керенский приблизился к разговаривающим вплотную. Формально он не состоял в партии эсеров, а был «трудовиком» (не путать со школой). То есть лидером народнической трудовой группы, связанной с эсерами. Эта близость к эсерам гарантировала ему партийную поддержку в борьбе за умы и сердца трудового электората.

– Рад вас видеть в России, любезный Виктор Михайлович! – обратился Керенский к Чернову.

Тот, до этого не обращавший никакого внимания на Керенского, вместе с Гоцом обернулся с несколько удивлённым видом.

– А! Я слышал о вас, – обмерив подошедшего оценивающим взглядом, произнёс Чернов. – Рад, что вы рады меня видеть. Если всё, что я слышал в поезде и от моих соратников, – и Чернов кивнул на Гоца, – правда… То вы весьма серьёзно воспользовались представившейся вам возможностью. Это забавно. Но теперь прибыли настоящие лидеры, и мы снимем с вас непосильный груз двоевластия.

Керенский сначала опешил, а потом разозлился, глядя на обоих … нехороших людей, простите русского «крестьянина» и кошерного революционера-боевика. Но вступать в перепалку с ними было глупо.

– Весьма рад вашей оценке. Возможно, вы после общения со мной сможете переменить своё мнение.

– Да-да, – отмахиваясь от него, как от мухи, сказал Чернов. – Мы с вами ещё встретимся, и состав будет более широким, чем сейчас. Но я занят, дико занят! – и он принялся улыбаться ещё кому-то, напоследок одарив Керенского мерзкой полупрезрительной улыбочкой.

«Скот тупой», – про себя подумал Керенский и отошёл от них, быстро проходя через толпу встречающих. Его узнавали, здороваясь, расступались перед ним и сразу же забывали, как только он проходил дальше.

Что же, тем лучше. Первый раунд с коллегами закончился вничью. Но не все фигуры появились на шахматной доске. А потому, второй раунд будет тяжелее первого.

Широко шагая к выходу из вокзала, Керенский задумался, не обращая внимания ни на людей, ни на погоду, ни на ждущего его шофёра с адъютантом. Очнувшись от невеселых дум, он вскочил в автомобиль и дал отмашку.

– Домой!

– В Мариинский?

– Да, там теперь мой дом! – даже не играя, ответил Керенский (реальный факт).

Жена с детьми уехала. Квартира была пуста и неуютна. Да и он всерьёз стал опасаться за свою жизнь. А в министерстве ему было и проще, и лучше жить. И теперь свой кабинет он называл «домом», вызывая у своих подчинённых противоречивые чувства. Одни недоумевали по этому поводу, другие уважали. Ему же было наплевать как на тех, так и на других. Зато всё рядом: и деньги, и власть.

Сегодня было уже восьмое апреля. Время шло, время летело. За предыдущие дни он сделал очень много, или думал, что очень много. Но не всё зависело от него.

Шестого апреля пришлось участвовать в похоронах жертв революции. В них принимало участие всё руководство Временного правительства и все члены Петросовета. Люди стояли мрачные и хмурые. Может, кто-то и притворялся, но Керенскому было тоже грустно. На Марсовом поле с почестями похоронили пару десятков человек, а сколько их осталось лежать в канавах и в Неве, сосчитать было невозможно. Но это же не жертвы революции, их не надо считать. Пусть гниют в воде или в наскоро вырытых могилах.

Похоронные мероприятия были грандиозными. В одной только манифестации приняло участие до миллиона человек, включая весь Петроградский гарнизон.

Это было даже не скорбное провожание убитых, а торжество победившей революции. Кто-то этого не ожидал, кто-то об этом мечтал всю жизнь, но большинство людей были растеряны. Рухнул знакомый миропорядок, рухнуло всё, что до этого казалось привычным и незыблемым, а что они получили взамен – непонятно.

Потом начался митинг, но Керенский не стал на нём говорить революционную речь. Слишком много было желающих это сделать, и его слова на фоне всех остальных были бы сильно смазаны и обыденны. Достаточно было и того, что, подойдя к братской могиле, он застыл возле неё, и, как и Гучков до него, опустился на колени.

Грязная жижа, из перемешенной со снегом земли, мгновенно просочилась сквозь пальто и брюки, охолодив ноги мертвенным холодом. Сердце ёкнуло под взглядом многотысячной толпы. От него ждали слов, молитвы, ещё что-нибудь! Но вместо всего этого он внезапно закрыл лицо руками и зарыдал навзрыд, вспомнив, как попал в этот мир, и как ему сейчас было одиноко.

Он рыдал словно ребенок, взахлёб, не стыдясь своих слёз, потому как сейчас они были более, чем уместны. Можно даже сказать, что необходимы. Его плечи пошли мелкой дрожью, сотрясаемые бурными рыданиями. И толпа людей, собравшихся на похоронный митинг, оценила это.

Со всех сторон послышались изумлённые вздохи и сочувствующие реплики. Женщины, увидев такое явное проявление чувств, тоже зарыдали, судорожно всхлипывая и прижимая к глазам обрывки материи, платочки или просто полу своей юбки и платья. Мужчины сгорбившись, смотрели в землю, скрывая чувства или украдкой вытирая редкую скупую слезу. Все стали словно одна большая семья, охваченная единым горем.

В общем-то, не произнеся даже единого слова, он смог многое сказать. Интуитивное понимание момента подсказало самое правильное решение, дав ему ещё один козырь против своих конкурентов.

Толпа собравшихся на траурный митинг людей зашелестела разными голосами.

– Кто это?

– Керенский! Керенский! – еле слышно понеслось со всех сторон.

– Смотри, как переживает, как убивается человек. Горе народное ему к сердцу пришлось. Ну, за таким можно как за каменной стеной. Свой человек, свой в доску. До гробовой доски, что называется. Да…. Вот дела!

Выплакав все слёзы, Керенский одним скомканным движением шапки вытер влагу, выполнившую своё предназначение и, вроде как, ничего не видя перед собой, подошёл к членам Петросовета, изумлённо косившимся на него. Слегка подвинув Чхеидзе, он застыл соляным столбом, терпеливо дожидаясь окончания церемонии и последующего за ним митинга.

– Сильно, Александр Фёдорович! Сильно ты переживаешь за людей, – негромко сказал ему Чхеидзе.

– А как иначе, ради них и живём! – громко и хрипло проговорил Керенский, не глядя ни на кого. Но его услышали не только члены Петросовета, но и люди из толпы, стоящие достаточно близко.

Сам кабинет министров Временного правительства группировался отдельно от конкурирующего за власть органа и несколько угрюмо наблюдал за тем, как Керенский общается с Чхеидзе. Но поделать они ничего не могли. Никто из Временного правительства не принадлежал к социалистическим партиям, и оттолкнуть от себя Керенского означало для них потерю лица и доверия народа, который и так уже не сильно воспринимал их как власть, в отличие от Совета солдатских и рабочих депутатов.

После возвращения с траурного митинга было много разговоров, мелких дел, разбирательств и прочей необходимой суеты. В тюрьму больше съездить Керенский не успел. Ему неожиданно позвонил Председатель Чрезвычайной следственной комиссии при Временном правительстве Николай Константинович Муравьёв. Председатель ЧСК обладал правами его заместителя, и игнорировать такую фигуру Керенский не мог.

– Александр Фёдорович, – вежливо обратился к нему Муравьёв. – Нам надо с вами обязательно переговорить.

– Так за чем же дело стало? Давайте разговаривать! Или вы хотите лично?

– Да, обязательно лично.

Керенский насторожился, неприятно потянуло запахом неожиданных проблем.

– А по какому поводу вы хотели бы со мной переговорить, Николай Константинович?

– Дело в том, что появились две проблемы. Первая, это действия солдат Петропавловской крепости, и вторая, собственно, ваши действия, касающиеся освобождения арестованных.

– Да? Это серьёзно. Тогда… В общем, я жду вас завтра в девять, со всеми материалами, проблемами, путями решения этих проблем, предложениями и со всем прочим. Надеюсь, мы справимся.

– Несомненно, Александр Фёдорович. Я буду к назначенному вами сроку.

На следующий день, а это было седьмое апреля, ровно в девять часов Председатель ЧСК Муравьёв был уже на месте. Пожав ему руку, Керенский пригласил за стол и начал разговор.

– Так что за проблемы, уважаемый Николай Константинович?

– Дело в том, что если начать сразу со второго вопроса, то я считаю ваши действия неправильными. Вы не должны выпускать царских чиновников, пока они находятся под следствием.

– Неправильно или неправомочно?

– Ну…, – протянул Муравьёв, – всё же, неправильно.

– Согласен с вами, что неправильно, но мы же оба юристы. Состав их преступления трудно определить, потому как нет таких законов, чтобы осуждать за приверженность старой власти. Да-да, я вижу, вы хотите мне возразить, что они совершали должностные преступления, но где доказательства? – и Керенский тронул рукой кипу бумаг, лежащих перед ним на столе.

– Вот это отчёты вашей комиссии, и там практически нет никаких доказательств содеянного. А если и есть, то весьма слабые. Это несерьёзно. В конце концов, многих сажали под горячую руку, не разбираясь. Это тоже неправильно. И я горячился, не буду с вами спорить, но лучше подстраховаться, чем потом расхлёбывать кашу без топора. Мы боролись за свободу, так зачем же нам очернять её сейчас своими действиями, уподобляясь прежним сатрапам.

Я выпустил всех из тюрем, посадив царских чиновников, дабы показать им их сегодняшнее место и дать возможность раскаяться. Большинство так и сделало, так зачем же нам их мучить? А, кроме того, эти арестанты имеют весьма преклонный возраст и больны, не все, но очень многие. Это тоже фактор. Я дал указание многих посадить под домашний арест и приставить вооружённый караул, и вы и дальше сможете их допрашивать. Это будет удобно и им, и вам. Не надо сидеть в подземных казематах и глотать тюремную пыль и влагу. Или я не прав?

– Логика в ваших словах железная, хотя я бы поспорил, но боюсь, мне не удастся переубедить вас, – вздохнул Муравьёв. – Что же, это ваше распоряжение, и вы будете нести за него ответственность. Тогда позвольте мне перейти к первому вопросу, который мы опустили в самом начале нашего разговора.

– Да, я слушаю.

– Члены нашей комиссии и, чего уж греха таить, и я сам, Александр Фёдорович, столкнулись с диким непониманием со стороны солдат гарнизона Петропавловской крепости в отношении заключённых. Они препятствуют их допросу, а также отнимают все передачи от родственников. Шантажируют их и вымогают деньги, якобы чтобы помочь. Я понимаю, что они в своём праве, но этому нужно положить конец, так как такое отношение наводит тень на всю революцию.

– Вот как! Интересно. Нужно срочно принять меры.

– А какие мы можем принять меры?

– Сегодня же я дам распоряжение начальнику тюремного управления профессору Жижиленко, чтобы он подготовил камеры в Крестах для приёма новых заключённых. Тюрьмы у нас сейчас практически пустые, а в Крестах, если я не ошибаюсь, девятьсот девяносто девять камер. Вот в них мы и разместим всех арестантов из Петропавловки.

– Да, так будет определённо лучше.

– Да. Вы сможете не бояться наглого вмешательства в свои дела вооружённых людей, что путают такие понятия, как революция и свобода.

– Да, Александр Фёдорович, думаю, такое решение будет лучше всего.

– Вот и прекрасно, уважаемый Николай Константинович. Вы можете продолжать работать, а я всегда вам помогу и окажу любое содействие.

Пожав друг другу руки, они расстались, оставшись при своих мыслях.

« Вот же бл…», – думал Керенский. Не успели залезть в гору, а уже драконами стали. Ну, да ладно, человеческую природу не переделать.

Взяв трубку телефона, он дождался ответа телефонистки и попросил её соединить с Начальником тюремного управления. Разговор был недолгим. Получив от Керенского задачу, Жижиленко бодро ответил: «Есть! Сделаем!». На том разговор, собственно, и прекратился.

Седьмого апреля Керенский всё-таки смог доехать до Путиловского завода, что давно уже хотел сделать. Заранее предупредив администрацию завода о своём приезде, он встретился с толпой рабочих в одном из цехов.

Люди встретили Керенского приветливо, если не сказать больше. Многие видели его накануне на траурной церемонии и наблюдали, как он переживал, рассказав об этом всем тем, кого там не было, или кто не видел это собственными глазами.

В этот раз Алекс начал свой спич спокойно и обстоятельно, рассказывая, какие достижения принесла революция и какие меры приняты для этого. Дальше он говорил о свободе, революции, об изданном им законе, об обязательном восьмичасовом рабочем дне. Это известие было встречено бурными аплодисментами.

Воодушевлённый, Керенский продолжал изливать свои мысли, рассказывая обо всём подряд. Под конец выступления он вспомнил пламенные речи и жесты разных деятелей и стал бесноваться на импровизированной трибуне, стараясь не терять при этом лица.

Люди, стоявшие перед ним, быстро стали превращаться в толпу, движимую лишь чувством идейной принадлежности, во главе с оратором и вождём, выступающим сейчас в цеху. Керенский и сам стал понимать, что он входит в раж и еле смог вырваться из этого состояния, хотя уже почти был на грани безумия или экстаза. И даже наркотиков не надо было, чтобы чувствовать опьянение от внимания и любви толпы.

Это было намного ярче любых наркотиков, это опьяняло сильнее любого, самого дорогого алкоголя, даже любовь к женщине не могла сравниться с этим чувством.

Закончив речь, Керенский с трудом перевёл дух. В цеху было холодно, но его лоб блестел от капель пота, а всё тело дрожало мелкой дрожью.

– Спасибо, товарищи, что вы есть. Я оправдаю ваше доверие, можете в этом не сомневаться!

Глухой рокот толпы людей, радостно кричавших вслед, лёгкой печалью ложился на его сердце.

« Вот это я дал, вот это смог, вот теперь!» – и, не заметив кривую железку на полу, он зацепился за неё носком ботинка и, не удержав равновесия, неловко упал на бок, рассадив чем-то правую щёку.

Глубокий порез сразу же засочился свежей кровью и набух, а пальцы на ноге заныли тупой болью. Зло сплюнув и расставшись с глупыми иллюзиями, Керенский в сопровождении администрации завода быстро зашагал на выход.

Ему пытались задавать вопросы, но в ответ получали минимум информации и злой взгляд, и вскоре отстали, оставив его возле министерской машины. Водитель завёл мотор, и Керенский покатил к себе в министерство пить кофе и жевать нехитрый ужин.

Глава 5. Политическая полиция

Никакого сепаратного мира с немецкими капиталистами мы не признаем, и ни в какие переговоры не вступим, но и никакого сепаратного мира с английскими и французскими капиталистами. В.И. Ленин (речь на 1 съезде СРКД 22.06.1917).

Девятое апреля началось как обычно, но не как обычно оно продолжилось. Сегодня Керенский решил заняться полицией, для чего запланировал поездку сначала к Кирпичникову, а уже после него – по явочным квартирам, где его посещения должны были ждать Юскевич-Красковский, генералы Климович, Ренненкампф и Беляев с Секретёвым.

Кирпичников оказался у себя в управлении. По прибытии Керенского без лишних промедлений проводили в нужный кабинет. В помещении управления был сделан лёгкий ремонт. Заштукатурены дырки и сколы от пуль, починены решётки на окнах. Это было показательно. Сам Кирпичников встретил прибывшего в коридоре, предупреждённый одним из подчинённых.

– Ну что, Аркадий Аркадьевич! Как обстановка, как работа? – войдя в кабинет, начал разговор Керенский.

– Вашей помощью, товарищ министр.

– Деньги исправно получаете, зарплаты подняли, людей новых набираете? – скороговоркой вопрошал Керенский.

Коллежский асессор Кирпичников поправил на носу очки и стал обстоятельно отвечать.

– Да, как мы с вами и говорили. Людей набираем, обучаем. Привлекли стариков, очень им наше предложение пришлось по вкусу. Некоторые со слезами на глазах благодарили. По нынешней дороговизне трудно старику на пенсию прожить. А ведь ещё и дети есть, им помогать надо. Зарплату положили хорошую, вот люди и пошли. Разные, правда.

– Мы же с вами уже говорили, нам разных не надо. Только лучших.

Кирпичников снял очки и проговорил.

– Не все готовы стрелять в убийц и насильников. Не каждый на это способен, тот же студент. Какой из него решительный человек? Не этому нас учили, а сейчас приходится и оружие применять, да и слабы мы пока ещё. Потери у нас стали появляться. Вот берём дезертиров из солдат, а кто и из матросов пришёл. Я прошение подал на ваше имя и на имя военного и морского министра, чтобы их демобилизовали и перевели в нашу службу. Как вы смотрите на это?

– Положительно. Если человек решительный и справедливый, то почему нет? И с разгулом бандитизма тяжело справиться одной молодёжью. Одобряю. Набирайте, как можно больше, и отсев проводите. Да не мне вас учить. Вы и так всё знаете. Дерзайте.

Кирпичников невесело улыбнулся.

– Не справляемся мы, Александр Фёдорович, пока. Но если всё будет так и дальше, то мы выправим ситуацию.

Керенский нахмурился.

– Вы не одни будете. Будут вам в помощь ещё отряды быстрого реагирования. Они и будут громить все воровские малины. Ваше дело их обнаружить и указать, а те и без вас справятся. Этих отрядов пока нет, но они обязательно будут. Оружие есть у вас?

– Да, есть. Даже два пулемёта получили ручных, но ни к чему они. А так, у каждого и револьвер, и винтовка есть.

– Прекрасно, ещё проблемы есть?

– Статус наш непонятен.

– Вы работайте, а я закон приму, всё будет статусно, не сомневайтесь, Аркадий Аркадьевич. Всё будет тик-ток.

Кирпичников, погруженный в свои мысли, не обратил внимания на последнюю фразу Керенского. Лишь только пожал на прощание руку, и Керенский вышел от него.

Следующей целью посещения был бывший лидер боевой дружины черносотенцев Юскевич-Красковский. Неоднозначный персонаж, весьма склонный к авантюрам и провокациям. А казалось бы, монархист. Алекс Керенский уже давно понял, что не всегда чёрное кажется белым, а белое чёрным. Есть множество разных оттенков этих двух цветов.

До указанного Красковским адреса Керенский добрался довольно быстро. Чтобы не выдать самого себя и цели своего посещения, пришлось организовывать встречу на съёмной квартире. Побоявшись непредвиденных сюрпризов, Алекс прибыл туда в сопровождении двух адъютантов. Поручик и подпоручик остались в парадном, а Керенский один поднялся в квартиру, действуя на свой страх и риск.

Старая дверь из тёмного дерева приглашающе скрипнула, впуская его внутрь квартиры. Юскевич ждал посетителя и не пытался ни сбежать, ни напасть. Весьма похвальное здравомыслие. Впрочем, поляки им всегда отличались, если не задевать их шляхетскую честь, даже если таковой не имелось в принципе. Сегодняшняя встреча двух политических фигур смогла изменить многое в последующем, и очень многое буквально через пару недель.

Квартира, куда вошел Керенский, состояла из одной комнаты и использовалась, в основном, для конспиративных дел. Помещение было небольшим, к нему примыкала уборная и крохотная кухня. В единственное окно нехотя заглядывало хмурое Петроградское утро, освещая круглый стол, накрытый толстой зелёной скатертью, и два стула с высокими изогнутыми спинками. Остальное убранство было совершенно обыденным и не притягивало к себе пристального взгляда.

Пройдя к столу, Керенский взял один стул и отставил его подальше, а сам сел на другой, положив перед собой папку с личным делом Юскевича. Затем, с неприятной улыбкой, которая уже стала его фишкой, достал из кармана обычный наган и, раскрутив с озабоченным видом барабан, положил слева от себя.

– Рад вас видеть в добром здравии. Присаживайтесь, Николай Максимович, или вы больше не хотите?

– Гм, вы правы, я несколько засиделся у вас в гостях.

– Ну, это не я вас посадил, а революция, я лишь её слуга, да и то, второстепенный.

– А вы, значит, хотите стать первостепенным?

– То, что я хочу, вам знать не полагается, господин бывший монархист. Вы не Пуришкевич, вас любая собака сдаст с потрохами, а если не сможет с потрохами, то принесёт хотя бы вашу шкуру, надеясь на вознаграждение от меня.

– Гм, вы не лишены юмора, господин министр. Но я умный человек, я признаю за вами право так говорить. Я благодарю вас за своё освобождение и предлагаемую вами работу.

– Прекрасно! Значит ли это, что вы готовы выполнять все мои указания и приказы?

– Да.

– И даже те, отчего ваша жизнь будет подвергаться опасности?

– Да. А к чему вы меня готовите?

– К тому, что вы и так хорошо умеете.

– А конкретнее?

– Вы будете лидером моей боевой дружины, со всеми вытекающими из этого обязанностями, ответственностью и риском.

– Ваша боевая дружина? Но, позвольте, вы же министр юстиции и МВД?

– Да, и что? Сейчас не царское время, а революционное. Я прекрасно сознаю последствия. Вы же читали о Великой французской революции, сколько там было всего необычного и страшного. Не думаю, что у нас будет лучше.

– Но ведь революция у нас произошла практически бескровно?

– Сомневаюсь в этом лукавстве. А как же убитые полицейские и жандармы? Или они не считаются жертвами? Вы знаете, господин Юскевич, есть такое страшное правило: чем менее болезненно проходит первый этап революции, тем больше крови в её конце. И я готовлюсь к этому. У кого будет больше козырей в этой игре, тот и выиграет, если не убьют.

– Вот даже как?! – удивлённо протянул Юскевич. – А вы решительный человек, уважаю.

Керенский не стал обращать внимание на лесть.

– Это не я такой, это жизнь такая. Но дело не в этом. Как вам на свободе? Радостно?

Юскевич усмехнулся.

– И радостно, и гадостно. Всё круто изменилось. Некоторые друзья стали врагами, а враги – товарищами, как, например, вы. Но главное, что я жив и снова при деле. Да и выхода у меня никакого нет. Ваши слова только подтверждают это.

– Прекрасно, что вы отдаёте отчёт в своих поступках! – пожал плечами Керенский. – Это заставляет меня убеждаться в правильности своего выбора. Что же, стул для вас есть, берите его, садитесь и слушайте. Стоя вы ничего не поймёте.

Юскевич пожал плечами и, сев на стул, решил подвинуть его ближе к столу.

– Не надо приближаться, – осадил его Керенский.– Мы ещё не настолько доверяем друг другу, чтобы разговаривать на расстоянии броска.

– Как хотите, – пожал на это плечами бывший черносотенец. – Что я должен делать? И почему вы не взяли людей у эсеров? Ведь у них самая лучшая боевая дружина в России.

– У эсеров есть свои лидеры, которые поступают так, как считают нужным. Я для них не указ, и хватит об этом. Вы слишком много хотите знать. А те, кто много знают, долго не живут, особенно в наше многотрудное время. Для начала, я у вас спрашивал, можете ли вы найти людей для тайных операций?

– Да, могу. Это значит, что только мне будет подчинена тайная служба?

– Что-то типа того. Можете называть эту службой просто гвардией.

– А я могу придумать ей название?

– Можете. Но вам надо знать её цели.

– И какие же будут цели?

– Проведение операций по устранению некоторых людей, нападения на группы вооружённых граждан, защита штаб-квартиры, указанной мною, и многое другое, с таким же и подобным содержанием. Для этого нужны люди с характерными особенностями. Умеющие обращаться с оружием, циничные, любящие деньги и умеющие держать язык за зубами. И последнее качество будет иметь наиглавнейшее значение. В противном случае, даже погибая сам, я найду способы и возможность всех вас уничтожить. И это не просто угроза, Николай Максимович. Поэтому подбирайте людей аккуратнее.

– Уголовников можно?

– Можно, но только крайне осторожно. Обещайте им прощение и деньги. И то, и другое будет только в том случае, если они в точности будут выполнять мои приказы и сразу же забывать обо всем. Жаль, Кирпичникову нельзя сказать об этом. У него наверняка есть задержанные, готовые на всё уголовники.

– Не беспокойтесь, я найду. Сейчас полно людей, готовых на всё, лишь бы получать за это большие деньги.

– Прекрасно, тогда вот счёт на предъявителя. Сюда будут перечисляться деньги на вашу службу. Продумайте систему паролей и моего оповещения. Можете нанять бедную старуху, чтобы она носила записки в мою приёмную, и лучше, если это будет женщина из благородных. Вдова или обедневшая. Говорите ей текст, который она сможет выучить наизусть и пароль, чтобы я знал от кого она. Всё это мы с вами согласуем. Срок на организацию – неделя. К шестнадцатому апреля у вас уже должны быть люди, а к началу мая их должно быть не меньше сотни человек.

– Ясно, сделаю. Оружие?

– Купите сами, солдаты и матросы, да и гражданские, награбили достаточно стволов и сейчас потихоньку начинают избавляться от них. Это не должно быть для вас проблемой. Можете совершить налёт на одну из частей. Например, на Петропавловскую крепость, и взять там из арсенала немного.

– Эээ, пока не смогу.

– Хорошо, тогда на любую мелкую часть и разоружить её. Убивать специально никого не надо, но в случае чего, повязать всех кровью, говорят, работает.

– А у вас обширные познания, господин министр. Не ожидал. Откуда такая беспринципность?

– Я же адвокат, уважаемый. Я много знаю. Клиент платит мне не за мои чувства, а за мою работу. Ну, да ладно. У вас остались ещё вопросы?

– Да, мы так и не решили, как будет называться моя организация.

– Не ваша, а моя организация, – усмехнулся Керенский. – Предлагайте название.

– Чёрная гвардия!

– Красиво, но чрезмерно. Это в вас ностальгия бродит?

– Нууу, – протянул смущённо Юскевич.

– Хорошо. Нет, «чёрная» не пойдёт. Будет «Красная гвардия».

– Так это, есть уже вроде такая, я слышал. У большевиков, вроде.

– У кого? – сделав вид, будто не знает, спросил Керенский.

– У большевиков.

– Ну и прекрасно. У них будет своя, а у нас своя. Если где какая акция и начнут разбираться, кто сделал? – Красная гвардия! А это? – Красная гвардия! А то? – Красная гвардия! Красота… А уж, какая из них, пусть разбираются заинтересованные в этом лица.

Юскевич, опешив, молчал, не ожидая такого подвоха.

– Я вижу, что вы смущены плагиатом. Хорошо, для себя мы будем называть вашу дружину Революционной Красной гвардией. РКГ, а для всех остальных она будет просто Красной гвардией, согласны?

– Согласен! – удивлённо выдавил из себя Юскевич.

– Вот и прекрасно. У вас ещё остались вопросы. Нет? Тогда, до новой встречи через неделю. И это вам… подарок! – и Алекс, откинув барабан револьвера, показал его пустые внутренности Юскевичу. Затем защёлкнул барабан на место и положил его на стол.

В глазах Юскевича что-то промелькнуло, но он промолчал. Керенский встал со стула и уже из другого кармана пальто достал ещё револьвер, на этот раз заряженный.

Задумчиво откинул барабан у извлеченного оружия, посмотрел на блестящие донышки боевых патронов, снова защёлкнул и вернул обратно в карман. Получилось несколько пафосно, но эффектно. Юскевич-Красковский намёк понял и поморщился.

– До встречи, Николай Максимович. Готовьтесь к первому заданию. Вы его получите через неделю, надеюсь, что справитесь. До свидания! – и Керенский ушёл, оставив новоиспеченного лидера Революционной Красной гвардии сидеть в глубокой задумчивости.

Следующей у Керенского состоялась встреча с генерал-майором Климовичем, жандармом, бывшим руководителем особого отдела. И этот человек ему был необходим гораздо больше, чем пресловутый Юскевич-Красковский.

По-прежнему в сопровождении своих телохранителей министр юстиции направился по новому адресу, который ему сообщил незнакомый приятный женский голос по телефону. Если бы телефонный разговор подслушивала телефонистка, то она поняла бы лишь то, что ему назначают встречу для любовных утех, а не для делового разговора.

Но звонков было много и каждый из них слушать не будешь, а значит, вероятность прослушивания была крайне мала. Алекс Керенский уже устал отвечать на телефонные звонки. Да и вообще уже устал. Грёбаная революция! Ни поспать, ни покувыркаться с благородными и не очень дамами.

А всё дело было в том, что Князь Львов постоянно устраивал заседания и совещания. Они начинались днём и длились до вечера или начинались вечером и растягивались до глубокой ночи. А присутствующие на них болтали, болтали и болтали, забалтывая проблему, и так и не приходя ни к какому решению. И это взрослые люди, сплошь промышленники и аристократы!

Керенский привык, что ему ставили конкретные задачи и требовали их выполнения, не то, чтобы дословно, а даже гораздо больше того, что значилось в его обязанностях. Не можешь – иди на…, не хочешь – пошёл вон. И хочешь и можешь – учись дальше или пошёл вон. Всё очень просто, а болтать можешь пьяным на корпоративе, но не то, что думаешь, а то, что передадут потом начальству и тебе за это ничего не будет. Западный прагматизм не жалеет и не любит пустопорожних разговоров.

После двух совещаний, где Керенский сорвал голос, до хрипоты доказывая своё мнение, он старался не посещать подобные мероприятия, будучи постоянно в разъездах, а если его всё же вечером ловили, то он откровенно дремал, изредка вставляя фразы, необходимые для обсуждения темы.

Пока он размышлял об этом, автомобиль подъехал к пятиэтажному доходному дому с вычурными барельефами по бокам и изогнутыми фронтонами с бронзовыми фигурами полуголых курчавых дядек.

Видимо, его всё-таки ждали. Как только Керенский подъехал и зашёл в подъезд, к нему направился некий субъект и, не обращая внимания на телохранителей, произнёс.

– Пожалуйте за мной, господин Керенский. Меня просили вас провести по нужному адресу, а то мало ли что нынче происходит, вдруг вы заблудитесь. А адъютанты смогут вас подождать в машине.

Керенский насторожился, в голове прояснилось, а в груди охолонуло стылым холодом. Идти или не идти? Вот в чём вопрос. Не имея от природы авантюрного характера, он боялся. Боялся, что одно движение руки, и у него в печени засядет нож или пуля, исключительно бандитская, и навеки пробьёт его пламенное сердце вождя революции.

Жалко себя было до слёз, даже не до слёз, а скорее до соплей. Но зубов бояться, с женщинами не общаться. Да и глупо останавливаться на полпути. Так можно всего бояться. Под крышей пройдёшь, снег башка попадёт, и привет, ну и так далее. А незнакомец произнес фразу условленного пароля.

Тяжело вздохнув, Алекс посмотрел на адъютантов, которые следовали вместе с ним и, утвердительно кивнув, зашагал вслед за сопровождающим. Адъютанты остались возле машины. Вместе с сопровождающим Керенский прошёл парадное, завернул в небольшой закуток, где в конце оказалась дверь, ключ от замка которой у незнакомца оказался в кармане.

Скрежетнула скважина, дверь отворилась, и они вошли во двор через чёрный ход. Пройдя несколько метров, зашли в другой подъезд и, поднявшись на последний этаж, остановились перед деревянной дверью с цифрой восемь, изображенной в виде вставшей на дыбы змеи. Человек дёрнул рычажок дверного звонка несколько раз, и дверь распахнулась. На пороге стоял очередной незнакомец в военной форме.

– Проходите, Александр Фёдорович, мы вас уже давно ждём.

Делать было нечего, бежать поздно, и Керенский вошёл в тёплую с улицы квартиру, не зная, сможет ли он выйти отсюда обратно живым. Но его сердце бывалого отельера подсказывало, что бояться, в принципе, нечего и нельзя показывать свой страх этим людям.

Подчиняться трусу в силу обстоятельств, конечно, будут, а защищать – нет. Не те люди здесь собрались, и не те задачи Керенский ставил перед собой и перед ними.

Войдя вслед за офицером в квартиру, Керенский вдруг оказался в большой комнате, где находились не меньше десяти человек. Растерявшись от увиденного, он не успел всех посчитать. Сдержав эмоции, Керенский подошёл к Климовичу, который стоял в центре комнаты, ожидая его.

– Ну, что же. Я смотрю, Евгений Константинович, вы сдержали своё обещание и привели ко мне знакомиться всех, кого смогли найти.

– Нет, не всех, – крепко пожимая протянутую руку, ответил Климович, – далеко не всех. Да это и незачем. Я привёл этих людей, чтобы вы смогли лично увидеть и запомнить. Возможно, вам ещё придётся не раз их увидеть, а возможно, что и нет. Наша работа, а я чувствую, что работа и служба, которую вы нам предложите, будет нам знакома; так вот, наша работа потребует, чтобы вы, не говоря ни слова, а увидев только знакомое лицо, все поняли. Поняли, что все задачи, вами поставленные, выполняются. А обстановка находится под нашим, или вашим, контролем, а это очень важно.

– Согласен, – коротко бросил в ответ Керенский и успокоился.

Больше не напрягаясь, он вытащил руку из правого кармана, где крепко сжимал рукоять заряженного револьвера и размял затёкшие пальцы.

– Тогда прошу представить мне ваших людей.

– Да. Сначала тех, кого вы освободили из заключения. Представляю генерал-майора Валентина Николаевича Брюн-де-Сент-Ипполита, бывшего начальника департамента полиции и бывшего сенатора судебного департамента. Теперь он уже бывший заключённый, а ныне безработный и без пенсии гражданин Российской империи.

Керенский протянул руку, одновременно внимательно рассматривая стоящего перед ним бывшего царского чиновника. Это был благородного вида человек, в чертах лица которого чувствовалась порода, а кроме того, просматривались французские корни. Нос с большой галльской горбинкой, мужественный подбородок, покрытый короткой бородой, и зачёсанные назад волосы дополняли его облик.

«Ну, облик обликом, а как он будет работать и где можно применить знания этого человека?» – размышлял Керенский. Глядя в спокойные голубые глаза генерала он понимал, что этот человек наверняка честен перед собой, и это качество подтверждалось и материалами, собранными на всех осуждённых в феврале жандармов.

– Рад, что вы согласились работать на меня.

– Я буду работать ради России и для неё. И прошу меня называть по первой части моей длинной фамилии, то есть, как у вас сейчас модно – товарищ Брюн.

– Как вам будет угодно. Но работать вы будете на меня, раз я уже представляю интересы России. Нравится это вам или нет. Я думаю, что вы понимаете, что в новом качестве сможете влиять на события, происходящие с нашим Отечеством. В противном случае ваша судьба была бы печальна, и вы ничем не смогли бы ему помочь. Да и себе тоже. Надеюсь, все господа, здесь присутствующие, понимают это?

Понимали все. К Керенскому стали подходить другие офицеры и представляться. Попель Иван Юлианович, ротмистр, представился следующим, затем полковник Герарди Борис Андреевич, подполковник Козловский Пётр Станиславович. Лица незнакомых людей мелькали перед глазами Алекса. Напрягая память, он старался их запомнить, насколько это было возможно.

Фамилии всех подходивших к нему жандармских офицеров не отложились у Керенского в памяти. Да это и не нужно было, главное, что он видел каждого в лицо. И этого было достаточно. Слишком много людей, слишком много забот. С этим трудно было справиться в одиночку. Но теперь можно было переложить часть работы на других.

В любых условиях, а особенно сейчас, на ключевых местах нужны компетентные люди. Керенский работал, как и англичане. То есть с тем человеческим материалом, который был, а не с тем, который только предстояло создать, как это сделали французы.

В комнате был один стол, а вокруг него и возле стен стояли стулья.

– Господа, прошу присаживаться, – объявил Климович, когда знакомство Керенского со всеми состоялось. Все разместились кто где. Керенский усмехнулся.

– Господа, в силу определённых причин, непосредственным участником которых я стал, настоятельно рекомендую не употреблять при незнакомых людях это обращение. Старайтесь привить у себя привычку обращаться к людям «товарищ» или «гражданин». Возможно, сначала это будет вам сделать неловко, но придётся. Рабочие и крестьяне для вас – это граждане, интеллигенция и прочие – товарищи, так будет правильнее. Между собой можете называть себя как угодно, но без ненужных свидетелей. Это новое правило.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.