Александр Акулов
Преодоление иллюзий

ПЕРИПАТЕТИКИ В ДЕТСКОМУ САДУ

Приходится искать ответ не на вопрос "Что такое онтология?", а на вопрос "Что такое бытие?".

Для сокращения рассуждений и наглядности, освобождения от многостраничного громыхания философским аппаратом, обратимся к графической картинке. Пусть у нас есть мел и доска. В центре доски мы изображаем столбик с монетами, соответствующий пакету человеческих сознаний. Каждая монета – суммарное человеческое сознание в локус субъективного времени, кажущийся настоящим.

Справа от монет пунктирно изобразим пар или облако, нечто расплывающееся, эфемерное. Этот рисунок соответствует ПОСТФЕНОМЕНАЛЬНОМУ. Постфеноменальное и есть та мнимость, тот фантом, на который обращены обыденность и естественные науки. Именно здесь в орассудоченном ложном уплотнении феноменального имеют честь "пребывать" структура, масса, энергия, информация, пространство, время etc. Всё это не является бытием.

Человеческое сознание также не может считаться полноценным бытием. Субъективная реальность – это реальность иллюзии, интерфейс. (Применительно к текущим рассуждениям мы не будем делать оговорок и уточнений.) Кроме того, мы имеем право говорить не обо всем столбике, а только об одной какой-то монетке; она – уж совсем фью без памяти, всплеск, который надо именовать реальностью субъективной…

Слева от столбика с монетами нарисуем для лучшего запоминания что-нибудь ужасное или наоборот благостное. Например, классический знак радиоактивности в виде крыльев трехлопастной мельницы или всевидящее око. Лучше не изображать шар Парменида – требуется обойтись одними символами, без лишних намеков на геометрию или природу.

Мельница или око будут соответствовать трансцендентному, то есть собственно самостоятельному бытию. Это сингулярная внепространственная и вневременная протяженность. В ней нет левого и правого, центра и периферии. Она не бог и не материя.

Онтология – учение о трансцендентном. Никто не создаст более десятка достаточно строгих утверждений в этом учении, если понимать его именно так.

Это много и очень мало. Общая теория всего рассыпается. Больше остается эпистемологии. Но немало места займут эпистемолого-онтологические рассуждения о трансцензусе. Две названные сферы здесь никак нельзя разделить.

Итак: онтология – это учение о трансцендентном и трансцензусе.

Между столбиком монет и "мельницей" можно нарисовать массу рыбьих чешуй или водяных пузырей. Здесь не будем давать пояснений. Никто не знает, на что похож этот необъект-несубъект. Главное: эти буферы не есть полноценное объективное бытие. Однако они прототип того, что в постфеноменальном именуют ПРИРОДОЙ!

Всевозможные трансцендентальные философии, теории о всеобщих основах сущего в картинку не попадают. Внутренняя философская бухгалтерия в лучшем случае оказывается только эвристическим приложением, метафилософией, а не чем-то объяснительно работающим. В худшем случае мы будем иметь дело с сугубо бумажными междисциплинарными потугами.

Должен предупредить: у нас шла речь только о логическом трансцензусе. Разумеется, онтология без логики – нонсенс. Прочие упоры в трансцендентное могут только подтверждать или незначительно уточнять логический.

Возможны два вида логического трансцензуса: 1) через анализ феноменального мира (возможно, с изначально-условным врйменным солипсизмом); 2) через выделение из феноменального некоторых общих принципов, которые затем можно распространить не только на феноменальное, но и на любое нечто.

Как раз второму виду трансцензуса могли бы помочь некоторые формальные метатеоретические наработки, скажем, рассмотрение парадокса небытия.

Конечно, большъе разногласия между авторами порождают соблазн отказаться от термина "онтология". Но почему в таком случае не отказаться и от слова "философия"? Ответы на вопрос: "Что такое философия?" тоже слишком разноречивы. К этому отказу мало кто готов. Но как раз здесь может созреть новое и грандиозное.

* *

Заметка на полях. К слову "грандиозное". Уверен, философию следует преподавать в детском саду, ибо чем дальше – тем хуже. К тридцати пяти годам мало уже кто может воспринять и утверждение "трава не зелена"[1], если раньше над подобными вопросами не задумывался.

СТАТЬИ ИЗ КНИГИ <..>

А. ПОЧЕМУ ФИЛОСОФИЯ НЕ ДОЛЖНА БЫТЬ НАУКОЙ?

С нашей точки зрения, философия – такая же самостоятельная сфера погруженности человеческого сознания, какими являются искусство и наука. Подобную точку зрения легко объяснить, а при необходимости – и обосновать ее универсальную значимость. Сложнее обстоит дело с модальным оттенком в заголовке: "НЕ ДОЛЖНА БЫТЬ НАУКОЙ…" Ведь даже живопись, музыка, поэзия в определенных смыслах предстоят как науки. В выражениях "наука поэзии", "наука живописи", "наука музыки" нет ничего предосудительного. Как бы непоследовательно и стихийно ни осуществляли овладение техникой или теорией названных искусств, особые науки как в переносном, так и в прямом смысле здесь нужны. Причем, не одна – несколько наук приходятся и на поэзию, и на живопись, и на музыку. Однако аналогичное сближение науки и чистой философии грозит абсурдом. Здесь мы подходим к положению о диаметральной противоположности науки и философии. Противопоставленность науки и философии более кардинальна, чем противопоставленность науки и религии, причем настолько, что по отношению к философии наука и религия оказываются чуть ли не одним и тем же. Это можно различить и при поверхностном взгляде: наука и религия конвенциональны, а в философии конвенции носят ограниченный характер, не являются общим правилом.

При сходстве принципов новых направлений со старыми приходится всё-таки добавлять корень "нео-" (неокантианство, неопозитивизм), проводить значительные уточнения. В этом мы видим нечто похожее на ситуацию в искусстве. Мода, новые веяния и перспективы меняют практически всё – к старому нет возврата. Часто подобная конъюнктура весьма стихийна, интеллектуально безосновна.

Рассмотрим вопрос глубже. Для этого нам придется отбросить привычную философскую риторику, состоящую в нанизывании абстракций и понуждающую к построению пирамид из обобщений. Если мы представим, что эти иерархии внутрифилософских построений рухнули, перед нами не останется ничего, кроме неявной логики и первичных, собственно эмпирических феноменов. Именно в этой точке следует сделать остановку и далее не двигаться в сторону науки. Тогда неизбежно на смену аналогии и индукции придет – нет, не дедукция (без последней и так нигде не обойтись), а – редукция; на смену синтезу – не анализ (без него также не обойтись), но явление особое – выход на новую ступень знания не путем суммирования предварительного материала и какого-то его рядоположения, а путем своеобразного мировоззренческого отмывания до первичной сути. Плоскость слов ограничена: мы не имеем здесь в виду нечто подобное сортировке, сличению и пр. Сходное снятие мировоззренческих иллюзий позволяет обращаться к логическим парадоксам, не отождествляя их с курьезами. Редукция и указанное отмывание имеют отношение не к словесным знакам и абстракциям, но к реальному психологическому полю и градиенту. Релятивизм и скептицизм, необходимо проявляемые при этом, делают невозможным какое-либо сосуществование философии со слепыми заимствованиями из общей психологии – мы получаем метафизику в лучшем смысле.

Предметом метафизики, как и должно, оказывается метасознательное, метафеномены, то есть дочувственное, а вовсе не "сверхчувственное". Действительной подложкой субъективного сознания не могут быть ни мозг, ни молекулы, ни атомы – мы должны двигаться внутрь рассматриваемого, а не парить над ним, синтезируя фантомы искусственно умноженных ощущений. Психофизиологического или психофизического вопроса для философии не должно существовать. Она идёт не вверх, а вниз, не перед субъективным сознанием, а за него. Что касается науки, то для неё психофизическое является не вопросом, а парадоксом. С точки зрения естественных наук, мы сталкиваемся с абсурдом: за небом, за потолком, которые мы видим, должна располагаться гигантская кора человеческого мозга. Этот сюрреалистический пример делает наглядным порочный логический круг, создаваемый совокупностью естественных наук. Порожденное феноменальным идеальное наука замаскированно пытается выдвинуть в качестве причины феноменального! Не следует забывать: наука условна. Она описывает и предсказывает то, что в нормальном случае смогла бы описать, но в строгом смысле ничего не объясняет – феномены в ней, в лучшем случае, сводятся к феноменам или к их суррогатам. Задача философии – поиск ключей к тому миру, где нет философских категорий, чисел и физических полей, то есть к миру, а не искусственным надстройкам над ним.

Б. ИДЕАЛЬНО ЛИ СОЗНАНИЕ? СУЩЕСТВУЮТ ЛИ "ИДЕАЛЬНОЕ" И "МАТЕРИАЛЬНОЕ" В ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ?

Названные вопросы слишком связаны, отвечать на них следует одновременно.

Единственный мир, который дан субъекту, – мир феноменов. Мир феноменов есть здесь-теперь-так реальность. Эта реальность вполне может быть и иллюзорной, но тем не менее она предстоит, и в этом предстоянии – ее фактуальность. Всё, что находится за пределами субъективной реальности, является либо объективной реальностью, либо фикцией, выдумкой, несуществованием.

Сознание, имеющее отношение к самым разным субъективным средам, гносеологически однотипно. Разница заключается в способах развертки, в формах осознаваемости. Так, реальная мысль, в отличие от идеи[2], есть своеобразное тонкое ощущение, связность протяженных ощущений смысла, с одной стороны, а с другой – гомолог конечности, мышцы, тонкозримый переключатель представлений. Чтобы видеть неидеальность мышления, не нужно быть духовидцем.

Поверхностность, пластичность феноменов, наличие сновидений, галлюцинаций, различных пограничных явлений, их аутопространственность (протяженность внутри себя, а не в каком-то "внешнем пространстве") говорят о нематериальности как отдельных феноменов, так и сознания в целом. В определенных отношениях весьма соблазнительно прикладывать к феноменам апробированную "гидродинамическую модель", то есть говорить о возможном полевом характере феноменов, однако термины "материальное" и "физическое" в достаточной степени атрибутированы и дискредитированы в мировоззренческом плане. Но идеально ли сознание? Что есть "идеальное"? Действительное положение вещей заставляет нас утверждать: сознание неидеально. Оно чисто феноменально и есть в предельном варианте форпост между феноменальным и тем, что принято называть "идеальным", но и в названном варианте оно всё же остается в области феноменов, не пересекает их границы.

Идеальное – не некая тонкая вселенная и не мир вообще. Идеальное – в основном, нечто полученное вследствие намеренной или стихийной идеализации, то есть тем или иным образом надуманное. Идеальное – даже не предмет воображения. Нативное воображение, дающееся в здесь-теперь-так представлениях, – феноменально, а идеальное – либо условно воображаемое, либо особое следствие интеллектуального измышления, такое следствие, которое невозможно чувственно вообразить или даже логически связать в полноценной форме. Идеальное часто происходит из умственных посылок. Эти посылки по их логической стороне могут быть далеки от реального воображаемого, а также оказаться в противоречии друг другу.

Логическое противоречие может разрешиться только в нигде, то есть в идеальном, в данном случае узком идеальном. Итак, термин "идеальное" в уточненном понимании является антонимом термина "реальное". Если феноменальное – во многом живая идеализация природы, то идеальное – результат мёртвой идеализации на межчеловеческом и человеческом уровне. Названная разница (живого и мёртвого) некоторым кажется более очевидной.

Иногда задаются вопросом: "Субъективно идеальное или объективно?" Вопрос этот бессмыслен. Что имеется в виду? Происхождение идеального? Но происхождение идеального, способ его выделенности имеют мало отношения к фактуре. Идеального просто нет. Оно не субъективно и не объективно. Да! Но оно положенность! Кто его полагает – человек или общество? Субъективная оно положенность или объективная? С социологической и исторической точки зрения, идеальное, конечно, ближе к межсубъективному. Однако термин "межсубъективное" нельзя считать философским. Он требует менее точных мерок строгости. Философски он некорректен, поскольку какого-либо коллективного разума, общественного сознания в прямом смысле нет. Всё это метафоры. Фактуально идеальное является условным фантомом над реальными субъективными ощущениями.

Возможны различные виды идеального. Это, например, собранность здесь-теперь данного разрозненно, частично; это условная развернутость здесь-теперь свернутого; в предельном случае это – то, что здесь-теперь вообще невозможно, а в "максимально предельном" – в уже запредельном варианте – то, что невозможно логически. Существуют специальные ощущения-ссылки, подразумевающие, порождающие идеальное.

По большей части все мы – идеалисты в своей обыденной жизни. Идеальное – циклопический фантом, мнимо продолжающий наш узенький спектрик здесь-теперь-так. Интеллектуально человек всё еще великий дикарь, ему мало просто воспоминаний, просто планов, просто представлений. Хочется, чтобы за ними было нечто, с чем можно было бы оперировать, хотя бы косвенно. Ссылка на некий покрытый агностикой трансцендентный субстрат сложна для практики. Мы еще не роботы; именно на базе наших стремлений к бессмертию ощущаемости, логически превращаемой в свою противоположность – идеальное, появилась наука, какую мы имеем.

А материальное? Имеет смысл не рассматривать материю, материальное как некие первосущности. Обратимся к самим материалистам для выяснения, что именно они считают материей. Одни материалисты называют материей свое тело, одежду, диван, ворону и камень, на котором она сидит… Таким образом, они отождествляет свои психические представленности (феномены) с материей. Другие материалисты, более изощренные, скажут, что материя – это вакуум, электромагнитное поле, протон, нейтрон и др. А потом, возможно, открестятся и от этого, уйдут в какой-либо мир понятий. Эти вторые материалисты ничем не лучше первых, ибо физические представления сводятся к тем или иным обыденным представлениям, способам предварительного истолкования обыденного. Физические картины мира – производные производных нашей наивной виденности. Физик идет не внутрь реальности, а парит над ней, в области абстрактных отображений параллелизует возможность новых феноменов.

Де-факто как в первом, так и во втором случае материализм оказывается разновидностью идеализма. И если некто все-таки попытается обойти физика, создать нечто вроде современной натурфилософии на основе данной ему "философии науки", то сам поставит себя в смешное положение.

Не таковы новые области физики, чтобы быть служанками натурфилософских принципов.

Мы имеем субъективную реальность феноменов, которые не материальны и не идеальны. Наличие этих феноменов, их незамкнутость, неполнота позволяют выдвинуть гипотезу об объективной реальности. И все возможные рассуждения на эту тему нам говорят: объективная реальность не идеальна и не материальна. Она – продолжение того, что мы имеем, но продолжение, не похожее на то, что мы имеем. Это не дома, деревья и горы. Это не "виденности", подобные резерфордовскому "виденью" атома.

В. ВОЗМОЖНА ЛИ МЕТАФИВЗИКА БЕЗ СПЕКУЛЯЦИЙ?

Отвечая на первый вопрос, мы говорили о необходимости отказа философии от злоупотреблений абстракциями, отвечая на второй – о небытийной отфеноменальной природе идеального. Идеальное уходит из мировоззренческого фокуса и даже в качестве подсобного орудия мышления выступает как третьестепенность. Критика чистого разума формально не нужна, ибо нет никакого разума. На предполагаемом месте разума находится сугубо чувственный ум.

Ум не может перепрыгнуть через себя – флюиды идеального над ним остаются пустыми. Если они пригодны для решения каких-то частных вопросов, то непригодны для философии в качестве ее предмета. Здесь пути метафизике нет, то есть нет спекулятивного пути. Остается только одна возможность – частичная редукция феноменального. Акт редукции делает ясным, что именно в феноменальном является производным, относительным, а что всё еще несет в себе черты абсолютного.

Методов трансцензуса несколько. Сравнение результатов, полученных различными методами, позволяет делать поверки. Роль эмпирического материала для философии, помимо феноменов, играют логические, естественнонаучные и независимые от естественных наук чисто мировоззренческие парадоксы. Возникающая новая метафизика, хотя и сходна с наукой, последней не является ввиду особенностей своего предмета. Метафизическим миром оказывается всё то, что мировоззренчески просвечивает сквозь пленку реальных феноменов. Эта метафизика является, скорее, "метаментальникой". Ее сфера – метасознание. Отнюдь не выдуманное психологами подсознание!

Г. В ЧЕМ СЮРРЕАЛИСТИЧНОСТЬ ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОГО ФИЛОСОФСКОГО МЫШЛЕНИЯ?

Несомненно – в попытке гиперреализма и, сверх того, – в отталкивании от того сюрреалистического абсурда, в котором рано или поздно оказываются, до которого доходят направленности коллективистской механики, конвенционализма.

В метафизическом нет ни стрелы, ни Ахиллеса, ни черепахи, но древние иллюстрации метафизического мироустройства, связанные со смешиванием различных гносеологических пластов, могут явно или неявно перекликаться с новыми.

На глубинном уровне здравый смысл, наука и философия мало смотрят друг на друга, почти не пересекаются. Философия одновременно и возвращает человека в человека, и снимает его существо как таковое, превращает его кажимости в мыльный пузырь.

Д. О "ПРЯМОМ" ИЛИ "БЫТОВОМ" ДОСТУПЕ К МЕТАФИЗИЧЕСКОМУ

К правильному представлению о характере метафизического можно, в частности, прийти путем отказа от доминанты зрительных стереотипов протяженности. Алокальность и внекоординатность объективной протяженности[3] не должны приводить к выводам о следовом характере пространств, промежуточных между объективным и субъективным.

К метафизическому относится абсолютное, буферное и доабсолютное. Однако, говоря о непосредственном доступе к метафизическому, мы не имеем в виду некой духовидческой узримости буферного (здесь возможны бесчисленные фальсификации). Образование метафизического иллюминатора, метафизический прогляд даются не через образы и представления. Это виденье (бесструктурное или близкое к бесструктурному) возникает благодаря внутренней чувственной вспышке. Фактически подобный контакт с метафизическим достигается через перцепцию-апперцепцию, особую сосредоточенность. Нельзя отождествлять прочувствованность метапсихического со всеми "движениями души", "душетрясениями". Наиболее полная открытость метафизического возникает там, где есть внеродовая, внеиндивидная оцененность бесструктурного. Открываемое описываемым образом древлесознание – обычно только частично и отнюдь не весь метафизический мир.

СЕМИОТИКА АНТИИНФОРМАЦИИ

/Доклады на заседании: "Поэтической функции", 1989 (Фонд культуры. Думская башня);

Философского клуба в рамках "Дней Петербургской философии – 2004"/

– Знает ли Электра своего брата Ореста?

– Да! Она знает его!

– Сейчас он стоит перед ней, закутанный

 покрывалом, и она не знает, что этот

человек – Орест.

/Парадокс Эвбулида/

Существует немало логических, математических, семантических, астрофизических и прочих парадоксов – около трех сотен. Их обозрение вызывает к жизни одну мысль: "Замкнуть уста и не философствовать". Многие философы так и поступают, хотя и по другим причинам, без обращения к проблемам элеатов и пирронистов. Метафизика выветрилась не только из философии, но также из поэзии, где практически не осталось поэтического содержания.

Утопление в обыденности – общее место. На потребителя-обывателя направлена современная наука, техника и технология. Мы – свидетели цивилизационного парадокса: изощренные технические средства существуют ради подачи примитивнейшего содержания и полоумной рекламы.

Тем не менее, можно показать пунктиром тот путь, по которому могла бы пойти земная цивилизация. Проведем хотя бы один штрих этого пунктира.

Эпистемологический анализ эстетических ощущений неизбежно должен опираться на выявление в человеческом восприятии некоторой особой сферы. Как правило, эту сферу принимают заведомо заужено, сводя ее, в лучшем случае, к внутреннему плану эмоционального. Условимся в дальнейшем называть внутренний (субъективный) план эмоционального эмотивным.

Во избежание недоразумений, поясним особенности используемой в данном изложении методологии. В нашей модели философско-психологического реализма мы отказываемся не только от обычных условностей постструктурализма, превращающих потенцию восприятия фрагментов текста или интенцию межтекстуального в развернутую актуальность, но и – в более общем ключе – от абстракции как ведущей формы философского рассуждения и заменяем функцию традиционной абстракции – функцией пропозиции (про-позиции, предпозиции, а не просто высказывания). Тем самым при опоре на то или иное здесь-теперь-сознание (выверенное и релятивизированное представлениями о других сознаниях и других здесь-теперь) возникает возможность получать обобщения без отвлечения и допущения, а также верификацию – прямой самодостаточной подстановкой.

Отличие смысло-знаковой пропозиции от привычного абстрактного понятия двоякое:

1) акт подстановки не оставляет в пропозициональном выражении незаполненного логического объема;

2) подставляемое входит в пропозициональное целиком, то есть в подставляемом не оказывается каких-либо денотативно избыточных фактуальностей, подлежащих элиминации.

Примером пропозиционального выражения может быть высказывание: "Мне кажется, что я присутствую в некотором мире". Невзирая на заведомую условность и приблизительность этого высказывания, не имеет значения, о каком именно "мире" и каком "мне" идет речь. Для целого класса возможностей допустимо снятие вербальной способности, поскольку денотат термина "кажется" невольно вводит тот или иной неречевой эквивалент (практически любой интенциональной представленности). То же можно сказать о более точном аналоге приведенного высказывания: "ощущение «я» плюс остальное (само)восприятие" и других его аналогах, в том числе потерявших обычную грамматику, а заодно и благозвучную тавтологию.

Используя в дальнейшем более свободный и терминологически разгруженный стиль изложения, мы предполагаем все же возможность сведения ключевых высказываний к пропозициональным выражениям, допускающим проверку той или иной конкретной субъективной реальностью. Эта необходимость возникает всякий раз тогда, когда упор делается не на мировоззрение, а на основания мировоззрения. Отчасти такие основания можно найти в более дифференцированном подходе к качественному психологическому материалу.

Наша первая дифференциация традиционно понимаемого психического заключается в разделении его на собственно психическое и психейное. Если собственно психическое – это область наглядного, осознанного, непосредственная реальность как таковая (и "внутренняя" и "внешняя"), то психейное – это не только нечто неосознанное, но и недостижимое в качестве предела осознавания, если подразумевать терминологически строгое разграничение… Если есть сознание и метасознание, то психейное – часть метасознания, наиболее близкая к сознанию, а вернее – некоторая окрестность психического. Расчленять каким-либо образом психейное на структуры – означает творить мифы. Психейное не есть объект какой-либо конкретной науки и выступает только как своего рода вещь в себе.

Одним из самых древних мифов по отношению к психейному является миф о разуме – абсолютно идеальном и нагом уме. Реальный ум вполне чувственен и есть область наглядных ощущений смысла, связанных с воспоминаниями, представлениями и прочими здесь-теперь-феноменами. Собственно ум вполне фактурен, хотя невещественен, несубстанционален, а равно – неидеален, если, конечно, идеальное не рассматривать как нечто условно-относительное и соотносительное. В реальном здесь-теперь-уме не может быть точных окружностей, полного словарного запаса "личности", чисел типа 333333, а есть только опознаваемость их знаков, их образов, ссылки на них, но все то, чего нет в реальном уме, якобы есть в некоем фиктивном уме, разуме, хранящем абсолютно голые идеальности.

Можно привести рельефный пример. Так, умножая 353 на 353 в столбик, мы вовсе не мыслим. Мы умножаем не собственно числа, а только оперируем со знаками, то есть действуем подобно логарифмической линейке – она тоже не мыслит. Роль движка линейки для нас выполняет алгоритм, основой которого лишь отчасти и поверхностно выступает ум, а более – нечто, находящееся в психейном.

Частные науки не могут обойтись без висящих в небытии интеллектуальных эталонов, но метатеоретическое значение этих эталонов более чем сомнительно. Конкретно вывод о том, что человек – существо неразумное, пусть делает тот, кому это необходимо, – ситуация достаточно погранична, поскольку при желании всегда можно найти доводы в пользу косвенной или опосредованной разумности человека. Для пчел, муравьев и коралловых полипов такие доводы уже найдены. Не будем ломать копья из-за дефиниций.

Целостной современной психологии как таковой не существует, есть только совокупность экспериментально-прикладных наук и теоретических паранаук. В первую очередь такой паранаукой (то есть не-наукой) является так называемая общая психология. Увы, теоретическая психология все еще недостаточно развита. Вследствие этого она по-прежнему черпает свой материал из предпосылок полуфилософских и полуобыденных, пользуясь довольно упрощенным и излишне натурализированным пониманием философских концепций. В положениях, описывающих качества сознания, множество мертвых схем, какие в неизменном виде дошли до нас со времен Аристотеля. Неизбежно возникло несколько ничейных областей, которые с начала XX века стали быстро заполняться психоаналитическими сказками, одна другой краше и картиннее.

Основываясь на вышесказанном, мы считаем себя вправе значительно отойти от обычных, канонизированных философско-психологических положений. Продолжая прерванный ход наших рассуждений, мы подразделяем психические феномены на дифференцированные и интегративные – с одной стороны, а с другой – на нейтральные и ненейтральные. Особый интерес для нас представляют интегративные ненейтральные ощущения, главной разновидностью которых являются тонические неиндифферентные ощущения, то есть реактивные ощущения.

В строгом смысле любое ощущение является реактивным, пусть хотя бы слабоинтенсивно. Реактивность, имеющая достаточно выраженный характер, свойственна только определенной группе ощущений – собственно реактивных. В дальнейшем мы будем называть их реактивными ощущениями (или р-ощущениями) без каких-либо оговорок.

Особенностью р-ощущений является направленность на бесструктурно-антиинформационное. Тотальная значимость в себе каждого из них превышает сигнально-биологическую значимость и вместе с тем извнутренне не является значимостью информационной.

Сам характер р-ощущений, их небиологическая витальность, просвечивание в них не имеющего какой-либо структуры импульса, способствует утверждению мысли о том, что тонизм каждого из них не есть случайный знак, могущий в принципе быть и иным, – здесь безусловно мы соприкасаемся с некой чрезвычайной сферой бытия.

Можно сравнить путешественника по "потоку сознания" с космонавтом. Дифференцированные нейтральные ощущения такого психонавта будут приборной доской или табло, а некоторые из интегративных ощущений (в том числе реактивные) – иллюминаторами.

Реактивные ощущения

1. Разлитые реактивности. Реактивности, расфокусированно присутствующие в любой ткани сознания.

2. Главная компонента локальной боли, главная компонента локального "удовольствия".

3. Прочие р-ощущения, сцепленные с соматикой, в том числе имеющие место при патологии.

4. Невербализуемые ощущения, переходные от соматикосцепленных к автономным, тонического характера.

5. Эмотивно-канонические ощущения.

6. Неканонические эмотивности.

7. Тонкие эмотивные ощущения (ТЭО).

8. Тонкие неспецифические ощущения (ТНО, мистические ощущения).

9. Предельные ощущения.

10. Сверхощущения.

11. Протопатические ощущения.

12. Протоощущения.

13. Прочие.

Разлитая реактивность – это не слишком выделенная реактивность. Ее классический пример – теплые и холодные цвета и оттенки цветов: не сам цвет, а его незримая тонусная окраска, отталкивающаяся от сплошности колора и дающая ту или иную витальность чувства. Это как бы слабая тонусная наэлектризованность, еще не вызывающая глубокого внутреннего резонанса.

Говоря об ощущениях, сцепленных с соматикой, мы подразумеваем не некую физиологическую соматику, а соматику как психическое соматическое облако, тело – многочувственный психический образ в психических координатах, телесное самоощущение-самовосприятие.[4]

Ощущения пункта 4 в чистом виде невербализованы, но чтобы их отдифференцировать от других, достаточно представить реактивные ощущения, входящие в общие самоощущения усталости, бодрости, оживленности и т. п. Близкие ощущения могут возникать при действии психотропных препаратов и всякого рода многореактивных затронутостях (имеющих место при исполнении танца, во время гонок и не особенно тонких переживаниях зрителя-болельщика).

К эмотивно-каноническим ощущениям относятся внутренние (то есть не поведенческие) компоненты удивления, страха, смеха, центральные ощущения, входящие в комплексы гнева, ярости и собственно эмотивные компоненты радости (диапазон обыденной представленности).

Большая часть подобных ощущений (именуемых в психологии и в просторечии чувствами) так или иначе представлены вербально.

Неканонические эмотивности четких вербальных обозначений не имеют. В зависимости от своего ранга они могут инициироваться и восприятием необычного, ранее незнакомого интерьера, и орнаментом, и литературной арабеской. Спектр этих р-ощущений чрезвычайно широк. Часто в них можно видеть определенное локальное освобождение человека от биологических зависимостей и социальных несвобод. Если не брать особых случаев (шедевры), то эти р-ощущения окажутся основными пейсмекерами художественного мира (водителями восприятия как для автора, так и для публики и тоническими критериями оценок).

Эти данности нашей "первой сигнальной системы", самозначимо глаголющие о себе, в отличие от находящихся "вне сознания далеко" чисел, не имеют никаких иных семиотических зарубок. В художественном последних тем более нет, поскольку структура художественного выполняет только роль отмычки или ключа: возникает резонанс различных структур, различных пластов данного нам неполноценного бытия. Благодаря некоторым суперпозициям "приоткрывается" окно во внеструктурное. Интегративность чувственных тонов, характер их интенционности не позволяет проводить далеко идущие аналогии со звуковыми тонами. Тем более неудачны попытки моделирования с помощью математического гармонического анализа. Взаимодействие, сосуществование различных реактивных ощущений не образует структуры вследствие их взаимопоглощения, взаиморастворения, а там где нет структуры, нет дискретности – нет и информации. В то же время самозначимость реактивного проявляет, вызывает к поверхности сознания тот феноменоноумен, который мы обозначили термином "антиинформация". Усиление антиинформационности прямо коррелирует с усилением интенсивности реактивного.

Феноменальность психической информации – в ее косвенности, несамозначимости. Чем больше мы знаем – тем больше надо знать для отмены того лишнего, что мы знаем. Некоторой антиинформационностью (антиинформационными эффектами) обладают даже научные открытия. В свое время три закона Ньютона были хороши не тем, что дали новую информацию, а тем, что отменили массу информации старой, описательной. Во избежание превратного понимания, заметим: мы не отождествляем смысловое и информационное.

Тонкие эмотивные ощущения. Эти р-ощущения ближе к экстатическим состояниям, и некоторые из них имеют вербальные обозначения. В качестве примеров можно привести ощущения таинственности, очарованности, воодушевленности, духовного полета и т. п. К другому роду тонких эмотивностей относятся ощущения грандизности, величественности. Вербальное (то есть термины) оказываются только классификаторами-направителями. По ним никак нельзя судить, о каком именно тоническом "цвете", например, той же таинственности идет речь в каждом конкретном случае.

Возможности поэзии превышают возможности научного и обыденного воссоздания того или иного духовно-чувственного феномена, но поэзия, как правило, создает свое, а не называет нечто наперед известное.

Тонкие неспецифические ощущения. В художественном свойственны только шедеврам, причем шедеврам определенного рода. Это одна из последних граней эстетического и мистического восприятия.

Мы склонны придавать термину "мистическое ощущение" нетрадиционный смысл. Допустим, некий турист ошибочно принял выплывшую из-за поворота дороги известняковую глыбу за привидение. Реально или нереально было то необычное состояние, в котором он находился долю секунды? Пусть некоторый служитель культа осознанно или неосознанно способствует распространению заблуждения, а некий верующий испытывает вследствие этого не только страх божий, но и духовное просветление. Те или иные атрибуты обмана – здесь только знаки антиинформации, характерные для определенного этноса, но не она сама. У кого-то изображение Ганеши – богочеловека с головой слона – вызывает совсем иную реакцию, чем у случайного зрителя. Символы характеризуются уже гораздо большей универсальностью, чем знаки. Семиотическую роль могут играть одни р-ощущения для других р-ощущений. Внешне р-ощущения сами являются семиотической данностью, невзирая на то, что не содержат структуры. Для них характерно интенционное свойство продолжения самих себя, аутотрансцензус. В различных планах этот трансцензус можно обозначать как иллюминаторность или как феноменоноумность. Первое означает подчеркивание для субъекта-психонавта значение прямой антиинформации по сравнению с косвенной информацией.

Разделение на информацию и антиинформацию не может быть условным, поскольку эволюционно информация – это завернутая, обращенная антиинформация. Переход в свою противоположность достигается благодаря стробоскопическим эффектам, овремененности. Чтобы избежать в данном месте изложения развертывания космогоний, ограничимся следующим замечанием: взаимоотношения антиинформация – информация вовсе не дуальны, но все же отчасти напоминают всем известные отношения "волна-частица". Растр и ракурс человеческого восприятия таковы, что несуществование структуры как чего-то изначального, первичного человеком не замечается – само восприятие образовано по инерционно-циклическому типу. Иными словами, структура и информация представляют собой инерционное кладбище бесструктурного и антиинформационного. Неполнота восприятий вполне адекватна его космотомичности (синдром множественности срезов).

Значение реактивностей пунктов 8 – 12 перечня может быть столь велико, что для их рассмотрения понадобится искусственная ассоциативная вербализация. Особенно это касается мистических ощущений – они имеют не менее ста выраженных оттенков. Все это, а также объем материала, требует анализа р-ощущений пунктов 8 – 12 (особых реактивностей) не в настоящем вводном, а в других рассмотрениях. Можно только заявить: предельные ощущения – это колоссальные по интенсивности монотоны. Весь спектр тонких неспецифических ощущений образуется по принципу сочетания слабых оттенков этих монотонов.

Благодаря р-ощущениям мир предстает человеку в неиндифферентном виде. Выступая в роли безапелляционно ценностных ощущений, они оказываются одним из центров аксиологической кристаллизации существования. Наличие р-ощущений вызывает парадокс, смежный психофизиологическому парадоксу. Период "бури и натиска" в философской литературе начала 60-х годов, в связи с психофизиологическим и психофизическим вопросами, не затронул каких-либо мотивов парадокса р-ощущений.

Сущность этого парадокса в следующем. Р-ощущения являются ценностными ощущениями, но фактор вызывающий это их свойство отсутствует как в самом сознании, так и в физиологическом. В случае квазибытийной онтологизации физиологического (а естественные науки, в отличие от точных, пока так и поступают), за пределами субъективного сознания в объективизированном биологическом мы будем иметь неприкаянный гомеостаз организма. До этого гомеостаза сознанию нет никакого дела, сознание может и не знать о гомеостазе, но важно только само наличие р-ощущений. Физико-биологический мир в своем псевдосинтезе и ортодоксально-объективной представляемости пассивным образом сталкивает оцененность р-ощущений, причину их оцененности на сами ощущения, ибо он индифферентен и автоматичен. С другой стороны, р-ощущения, в том виде, в каком они даются, полностью наглядны, а поэтому и здесь нельзя искать скрытую причину оцененности. Все это равным образом касается как зефирных чувствований, так и обыденных. Последние даже вполне четко подразделяются на отрицательные и положительные. Наличие указанного парадокса нисколько не мешает попыткам рационализации р-ощущений, использованию их в качестве политического и сексуального "лихневмона"[5]. Однако никакая рационализация не способна сделать их внутренне рациональными. Вплетение их в те или иные механизмы деятельности – только внешняя оправа.

Собственно неинформационен и реальный зеленый цвет, взятый сам по себе, вне общей витально-рациональной оболочки сознания, но фактически эта неинформационность почти полностью снята ввиду того, что тот или иной цвет может быть только топологически неизолированной частностью, имеющей определенные координаты во всяком новом здесь-теперь. В отличие от такого рода частных ощущений, р-ощущения изолированы именно топологически, их связь с другими (неитегративными) ощущениями проходит помимо сейчас наличного сознания, рефлексивно-психейно, а не психологически. Пример с цветом – наше искусственное нарушение компараций, сделанное путем сужения восприятия. В противоположность этому многие группы р-ощущений имеют откровенную тенденцию к отрыву от сигнально-рационального, к отлетанию в иное – внесубъективное и внепрагматическое.

Среди р-ощущений можно видеть воспроизводимые и невоспроизводимые, "наведенные" и возникающие без какой-либо видимой причины, циркуляторные и поступательно-непрерывные (в том числе константные) сопровождающие индивида целую жизненную эпоху. Для р-ощущений не существует не только среды представлений, но и единичных представлений. Если в силу каких-либо причин возникает кажимость представления того или иного подобного ощущения, то де-факто это будет не представление, а действительное р-ощущение более слабой интенсивности, чем его предполагаемый прототип. При этом воспоминание-ссылка на прототип обычно вполне структуро-информационна и отдельна от самого тона р-ощущения.

Нетрудно видеть соответствие между собственно бесструктурностью и амнестичностью. Действительно, информация может быть представлена только в виде структурного, а то, что не является информацией, не может быть прямым образом передано или воспринято и, соответственно, запомнено или извлечено из памяти.

Антиинформационное не приходит и не рождается – оно высвобождается, открывается, будучи в обычном нейтральном случае закрыто и замещено вторичностью – сигнально-рациональной пленкой сознания, то есть бывшим антиинформационным, таким, какое в "сейчас" уже не является соизмеримым с человеческим восприятием. Мы не считаем конкретное частное антиинформационное существующим везде подобно некой субстанции: любая субъективная данность – всегда вычлененность из целого, а это целое пока удобно относить не к метасознанию нечеловеческой природы, но к наиболее "близкому" метасознательному – психейному. Под сознанием везде в данном контексте подразумевается субъективное сознание поля данности, которое кажется наличным.

Мы не сводим все антиинформационное к реактивному. Логический объем термина "антиинформация" несколько шире. В этом докладе мы останавливаемся только на общей характеристике реактивного, без специального анализа особого реактивного. К сфере антиинформационного относится собственно волевое (волевые импульсы в себе, без приложения структуро-мотивационных разверток) и феномены… смысла. При этом если смысл и реактивность – явления одного ряда, то волевое не только внерационально, но и внелогично.

Смысл обычно смешивают со знаковыми компонентами вербально оформленной мысли. Между тем смысл не является даже и значением. Если практический рабочий смысл и предстает всегда в среде структуро-информационного, образного, то сам он как таковой представляет собой абсолютно бесструктурную схватываемость, отличную от значения, способного находиться в фигурах, подобных треугольнику Фреге. Эта бесструктурная схватываемость – своего рода апространственное экзистенциальное щупальце. Если реактивное не исчерпывается бытовыми каноническими эмотивностями, то и смысловое (в некотором роде логосное, отлогосное) не исчерпывается каноническими смыслами, связанными с вербальным и операциональным.

Вписанность антиинформационного в человеческий мир двойственна. С одной стороны, оно выступает как нечто самодовлеющее: если сущностью мировой истории до второй половины XIX века был человек, которого еще не потеснили стабильные самосохраняющиеся организации, то сущностью человека являются смыслы и эмотивности, продолжающие существовать словно бы вне мозгов и людей, подобно тому как человек живет и размножается, невзирая на гибель империй, партий и религий. В отношении эмоций это было невольно спародировано греческой трагедией, главные герои которой – не люди, а изолированные страсти, иногда получающие статус новой изолированности в виде мойр и эриний. С другой стороны, антиинформационное представляется обобщающе-суммационным. Здесь реактивности выглядят не столько палеоданностями, сколько ощущениями на ощущениях, ощущениями, паразитирующими на других ощущениях. В данном случае противоречия нет.

Антиинформационное всегда касается пределов существования. Через него совершенно подспудно и эстетически несниженно может дойти и то, что вследствие крайней зашифрованности никак не предстоит большинству читателей и зрителей. Например, для полноценного эстетического восприятия вовсе не обязательно интерпретировать в строчках Бальмонта

Когда б на Север мне умчаться вдруг

От черно-белого мельканья клавиш

черно-белые клавиши как дни и ночи, а Север – как страну надежд и творимых легенд, "тот берег", "рай"; темный дуб, который "склонялся и шумел" (из стихотворения Лермонтова) – как продолженный героем человеческий род, ветви дивергенций (или в более расширенном толковании – как все человечество, панродовое вообще), а странный сон героя ("Я б желал навеки так заснуть") – как стремление вернуться в утробу матери; строчки Блока

Я закрою голову белым.

Закричу и кинусь в поток,

И всплывет, качнется над телом

Благовонный речной цветок…

– как дань фаллическому культу, точный судебно-медицинский аналог реального утопленника или висельника. Знание тех или иных вариантов углубленного истолкования придает восприятию дополнительный потенциал, новые экзистенциальные туннели воображения.

Неспецифические, небытовые чувствования помимо любых структуральных проторенностей, необходимых для дешифровки символа, выступают в качестве "проглядных ясных глянцев"[6], позволяющих взглянуть туда же, но неинтеллектуально, что и требуется в первую очередь от искусства).

Индивидуально антиинформационное может быть связано не только с тем или иным пакетом ключевых знаков, но и само всегда выступает как знак. В доходящем до нас слабом и эфемерном антиинформационном есть тоническая ссылка на кульминационный пункт бытия.

АТЕИСТИЧЕСКИЙ КОНТАКТ С АБСОЛЮТОМ

Аннотация: Рассмотрены пути и возможности нерелигиозного сосредоточения на полном самосуществующем бытии (абсолюте). В строгом смысле, у автора абсолют, будучи субстанцией, не является материей или духом и не имеет сакрального смысла. Это предел сознания, выглядящий не как разум, и есть единственное полное бытие, в то же время лишенное теологических свойств, обозначаемых как совершенства. Несовершенство абсолюта (неполная абсолютность в традиционном смысле) в том, что имеет место иллюзорное детектирование бытия-сознания – нерационального, бесструктурного и нерасщепленного импульса из внелогичного беспричинного недобытия (праабсолюта). Кажущаяся антиномия в том, что для всего производного от иллюзии она несокрушима. Использована авторская концепция полисознательности суммарного субъективного сознания с отказом от традиционной интроспекции, мнимо упирающейся в оторванные друг от друга феноменологически искусственные моменты: воспринимающего, воспринимаемое и восприятие. Субъективное сознание (потенциально и нечеловеческое) рассматривается не как эпифеномен над феноменами, но распространенным внутри них и подразделяется не по восприятиям или идеальным критериям, а по феноменальным средам. При этом особыми средами оказываются малоразвернутые, в том числе незвуковые тонические, прежде всего связанные с чувством и невербальным мышлением. Достигнуто пересечение предыдущих оригинальных работ автора в новом ракурсе в связи с вероятностью замены для части субъектов религиозных чувств интеллектуальными и эстетическими. При этом прорисовывающийся субъективный абсолют выглядит и как уменьшенный по

интенсивности абсолют объективный, и как его символ.

Ключевые слова:

абсолют, иллюзия, метасознание, недобытие, безличность, парадокс, псевдосреда, досубъективность, надсубъективность, развёртка-свёртка феноменов

УДК:

111.3

Abstract:

The ways and possibilities of non-religious concentration on the complete self-existent being (absolute) are considered. In the strict sense, the author's absolute, being a substance, is not matter or spirit and has no sacred meaning. This is the limit of consciousness, which does not look like reason, and is the only complete being, at the same time devoid of theological properties, designated as perfection. The imperfection of the absolute (incomplete absoluteness in the traditional sense) is that there is an illusory detection of being-consciousness – an irrational, structureless and unsplit impulse from an extra-logical causeless pre-being (pra-absolute). The seeming antinomy is that for everything derived from illusion it is indestructible. The author's concept of polyconsciousness of the total subjective consciousness is used with the rejection of traditional introspection, which allegedly rests on phenomenologically artificial moments separated from each other: perceiving, perceived and perception. Subjective consciousness (potentially also non-human) is considered not as an epiphenomenon above phenomena, but as widespread within them and is subdivided not according to perceptions or ideal criteria, but according to phenomenal environments. At the same time, low-deployed, including non-sound tonic ones, primarily associated with feeling and non-verbal thinking, turn out to be special environments. The intersection of the author's previous original works in a new perspective has been achieved due to the possibility of replacing religious feelings with intellectual and aesthetic ones for some of the subjects. At the same time, the emerging subjective absolute looks both as an objective absolute reduced in intensity and as its symbol.

Keywords:

absolute, illusion, metaconsciousness, pre-existence, impersonality, paradox, pseudo-environment, pre-subjectivity, over-subjectivity, development-folding of phenomena

(Для снятия сакральных оттеков и в соответствии с последующим содержанием выбрано написание слова "абсолют" со строчной буквы.)

Начнем с рассмотрения свойств абсолюта. Апофатические: абсолют не является богом, персоной, личностью, структурой, материей, духом, энергией [1. с. 283 – 325]. Не имеет геометрии. Он не конечен и не бесконечен. К нему неприложимы представления о традиционных "совершенствах": всемогущ, вездесущ, всеблаг и большинство соображений рационального рода. Абсолют не есть первопричина какого-либо мира.

Катафатические: он иррационален и являет собой полноценное (полное) и самообъяснимое сознание-восприятие, являющееся для себя бесструктурным импульсом-потенциалом. Он самостоятелен в пределах бытийности и сознательности, обладает достаточной для бытийности логичностью и единством. Имеет внутреннюю ни с чем несопоставимую негеометрическую протяженность без центра и периферии, правого и левого и конкретного числа измерений.

Особые свойства: хотя он, по обычным понятиям, вневременен, утверждения, что он был всегда (или что он имеет начало во времени) неадекватны. Нормальное полное бытие – это бытие абсолюта, тем не менее, абсолют не есть что-то первичное во всех смыслах. Он не породил сам себя из ничего, но только сдетектировал-выделил из недобытия, взял последнее только частично. В этом смысле любое существование может рассматриваться как иллюзорное. Исходное недобытие так и осталось недобытием. Собственно Ungrund именно оно, а не абсолют. Поскольку внелогичное недобытие (или ни-то-ни-сё) ничему не подчиняется, не цементируется, не отдает себя напрокат, выделение-детектирование из него чего-либо не может быть однократными и окончательным. Иллюзия существования (Для всего производного от иллюзии, она отнюдь не призрачна и смотрится почти несокрушимым материалом.) должна быть квантованной, иметь определенные границы разрешимости и содержать неизбежные искажения схватывания, приводящие к впечатлению размазанности. Бытие – своеобразная логическая инерция недобытия, то есть мнимо затупленное недобытие, его округление, ложная подгонка. По сути, бытие мерцает, пропадает, но не ощущает своей смерти в паузах.

Позитивная характеристика недобытия – самостоятельность; всё прочее к нему неприложимо. Так оно не-сознательно и не-несознательно, не есть единство и не есть множественность. Его можно обозначить как беспрецедентное внелогичное кишение степеней свободы.

Бытие в трактовке М. Хайдеггера мы отвергаем как несостоятельное [2],[7, с.361—381],[8, с. 5—15]. Аналогично нельзя принять трансцендентализм при рассмотрении человеческого сознания, в частности у И. Канта и Э. Гуссерля [3].

Хотя субъект представляет собой весьма условную рамку некоторого содержания, как таковую неощущаемую, либо общее именование (обозначение) полностью нефиксируемого имманентного мира здесь-теперь-так, употребление этого термина в философских текстах неизбежно. Отказ от рассмотрения субъект-объектных соотношений (когда под объектом понимается абсолют) не оправдан. Только в этом случае субъект формально сливается с содержимым. Говоря об имманентном содержании, мы имеем в виду холистически принимаемое сознание-восприятие. Сартровское отделение сознания или мышления от феноменов* недопустимо. При этом феномены не обязаны быть "внешними", грубо зримыми и заметно развернутыми.

Объектами субъекта в чистой (неприкладной) философии никак не могут считаться экстраектированные феномены, а равно их воображаемые следы, ergo и результаты операциональных манипуляций с последними как в обыденности, так и в естественных науках. Простодушная онтологизация данных естественных наук ведет к логическому кругу, психофизиологическому и аксиологическому парадоксам [5. с. 221]. Собственно объективное (в философском смысле) нужно искать не в области, диктуемой практической деятельностью, но по другую сторону субъективного сознания.

Строго говоря, субъект безличен и не является персоной [6], представляет собой контингент сознаний разнообразного рода, чрезвычайно отличных друг от друга. Какой-либо гомункулус отсутствует. Впечатление о его наличии возникает вследствие наивного противопоставления сугубо внутренних восприятий эстраектированным и неисправленного синтаксиса высказываний с местоимением "я".

Явные следы абсолюта наличны внутри человеческого субъекта. Субъективное время различно для каждого из сознаний внутри суммированного сознания и зависит от степени их структурности. Восприятия, представляющиеся вневременными, вовсе не есть гуссерлевские "сущности". Без специальной ментальной тренировки, сенсорной депривации они кажутся бесцветными и не имеющими особых интеллектуальных зацепок. Поэтому приходится уходить от чувственно априорного и брать как бы рангом ниже, сосредотачиваясь на сознаниях либо с повышенной смысловой, либо с остро выраженной реактивной (ненейтральной, первично-ценностной) начинкой. В некоторой степени и здесь можно найти искомую бесструктурность, беспредметность. Различного рода инсайты, озарения, экстазы, эстетические ощущения могут подвести к пределам субъективного восприятия. Ощущение внутрисубъективного (или отсубъективного) абсолюта отличается среди них избыточной значимостью-оцененностью, но в то же время уравновешенностью. Крайний чувственный негатив, позитив и предельно возможный глубинный самосмысл (сверхмысль, смысл смысла, Логос) оказываются растворенными друг в друге и взаимно усиленными, превращаются в единый Тон, какие-либо структуры в нем отсутствуют. В интенсивно выраженном целостном виде такое восприятие экзотично. Чаще можно контактировать с его расщеплениями и различными оттенками последних.

Базовая недостаточность науки (особенно нейрофизиологии, квантовой биохимии), существование ранее названных парадоксов и пресловутый порочный круг заставляют искать причину субъективного сознания непосредственно за ним (как метасознание), но не в псевдосредах естественных наук. Последние фактически являются коллективной надсубъективностью, а требуется досубъективность, исходное, а не заведомо производное.

Во-первых, логический выход на внешний абсолют одновременен с выходом из методически установленного солипсизма: внутренне наглядное и чисто феноменальное (реальное, а не идеальное фиктивное) сознание-восприятие не объясняет собственного наличия. Во-вторых, возникает сравнение с составными человеческими сознаниями, расположенными в ряд по степени их атемпоральности.

Другой способ вывода абсолюта основан на формальном рассмотрении непротиворечивого Что. Это самостоятельное Что должно быть свободным от логических и математических апорий. Поиск способов нерассыпающейся самосвязности этого Что приводит к аналогиям с субъективным сознанием-восприятием, но в отличие от субъективности здесь необходима внутренняя полнота и самообъясненность. К этому добавляется отказ от введения в философию термина "материя", как изначально идеалистического, рассчитанного исключительно на воображаемые псевдосреды практики и науки. Самовозникновение любого холистически понимаемого феноменального сознания-восприятия невозможно внутри или поверх принципиально не обладающего сознанием.

* *

Как правило, на то или иное обращение к абсолюту настроена более или менее универсальная нечеловеческая зона человеческого сознания. Ей не требуются идолы, кумиры и божки. А равным образом не нужна рациональность, заложенная в представленности структурированных или мультиплицированных восприятий. Однако проделывать обратный процесс свертки приспособительно развернутого по координатам пространства и времени нет необходимости, так как эта универсальная данность почти вневременна, непространственна внутри себя и по своей сути является живым символом абсолюта. К сожалению, композиторы почти перестали работать в этом направлении, не говоря уже о других деятелях искусства (требуется не слишком популярный отказ от мимесиса обыденности).

Наиболее проблематична разница между действительным трансцензусом и традиционно ложной "направленностью на". "Направленность на" неизменно оказывается частью фиктивной, частью следствием неразличения разнообразия сознаний внутри одного общего сознания. Ссылки реального феноменального ума на идеальный (несуществующий) разум в качестве алгоритма рассуждения к лицу науке, а не философии. В философии подобна экономия мышления крайне порочна. Но почти бесструктурные тонические ощущения (их аналоги – апперцептивно-мнестический остаток от только что пронесшейся музыкальной фразы, сердцевина беспричинной эмоции***) и не направлены на что-то внешнее. Их упор на собственную неспецифичность, необычность, с попыткой усиления и еще большего заглядывания в недостигнутое означает и попытку выйти за собственную грань внутри самих себя. Проще говоря, они не только символ, но и само абсолютное с ослабленной интенсивностью.

ЛОКАЛЬНЫЕ ПРИМЕЧАНИЯ

* {Феноменальная (а не идеальная) природа реального мышления отчетливо видна при рассмотрении таксономического ряда разновидностей смысла. Привычная вербально выраженная мысль (мысль-слуга) – частный случай тонических апперцепций. [4. с. 418 – 441]}

** {Если хотите, сознания-ощущения; чем меньше составных сознаний-структур в общем сознании, тем оно полноценней. Потеря разбросанности ведет к единству.}

*** {Можно видеть: в тонических компонентах любой, по крайней мере, некомбинированной эмоции есть тенденция на автономное бытие, независимое от чувства напряжения и ситуации.}

Библиография

1. Акулов. А. С. Буквы философии. Изд. 3-е, изм. СПб.: Сборка, 2017. 660 с.

2. Акулов А. С. Лукавый Хайдеггер / / <..>

3. Акулов А. С. Есть ли сущность у феноменов? // <..> .

4. Акулов А. С. Начала ментальной логики / / Камень от входа, или Попытка мощи. Торонто: Altaspera, 2017. С. 418 – 441.

5. Акулов А. C. Преддверия философии / / Скважина. СПб.: Библ. журн. "Невский альманах", 2009. С. 221.

6. Акулов А.С. Мировоззренческая рефлексия как стереотипная ложь. <..>

7. Хайдеггер. М. Время и бытие: статьи и выступления. М.: Республика, 1993. 447 с.

8. Heidegger. M. Sein und Zeit. Tьbingen: Max Niemeyer Verlag, 1967. 438 S.

ПРЕДСТАВЛЕНИЕ КНИГИ "Буквы философии"

/Тезисы доклада, 20 марта 2004,

Пушкинская, 10, С-Петербург/

1. Введение

Сегодняшней беседе дано название "Возвращение философской системы", а ее фактическая цель – представление книги "Буквы философии". Раньше как будто философские системы существовали, но это "как будто" не снимает вопросов "А может ли философия быть системой? Не абсурдно ли словосочетание "философская система"?"

Однако в данном случае речь идет не о философии, а о ее подаче в виде изложения, о том, какое это изложение, а правильнее, какая это интенция. Зашориваться на слове "система" непродуктивно. Можно говорить и о чисто прагматических признаках. Пусть даже товароведческих, без обращения к тонкому анализу.

В этих смыслах рассматриваемая в книге философия выглядит как неклассическая философская система.

Сходство с классикой – наличие разделов, которые можно отнести к гносеологии и онтологии. Отличие – в попытках максимально усечь трансцендентальное, а также изгнать то, что некогда называли натурфилософией, а ныне "философией науки".

Системе якобы положено входить в надсистему иметь подсистемы. Философия – не математическое исчисление, а потому формально и неформально философия неизбежно-поступательно либо стихийно перемешивается с метафилософией, либо ею обрамляется, а кроме того, философское изложение включает в себя если не лирические отступления, то некоторые самозначимые эвристические блоки. Проводить аналогии с теорией систем, выискивать признаки замкнутости или незамкнутости системы было бы здесь смешно. К различным разделам изложения – различные требования строгости. Появляются своеобразные гносеологические шкалы.

1) Призвание слова "система" – также в отделении систематично излагаемого мировоззрения от мировоззрения, предстающего в философских статьях.

2) В данном случае возникает вопрос о необходимости сервисного тезауруса, о своей системе терминов. В книге вводятся принципиально новые термины, а те, что известны из истории философии, применяются с измененными значениями.

3) Философия, в отличие от науки, не имеет конвенций. Неизбежная автономность предполагает систематичность.

4) В книге обозначены четыре начала философии. Они, естественно, поляризуют изложение, оказываются формальными пейсмекерами[7].

5) Помимо двух уже упомянутых отличий от классической системы можно назвать спасающую от логических парадоксов редуктивную направленность мировоззрения.

Эта направленность сочетается с онтологическим антиструктурализмом, дезавуированием представлений об объективности структур.

Представления об уровнях и подуровнях рассматриваются как симптом мировоззренческой аберрации. Место так называемой теории систем можно не комментировать. Мы говорим не об эвристике, а о попытке строгого мировоззрения.

6) Есть наука, есть искусство, а есть философия. Философия – самостоятельная сфера погруженности сознания. В своих кардинальных положениях она не может быть гуманитарной. Дегуманизация здесь необходима. Для дегуманизации необходим переход через квинтэссенцию человеческого. Сходным образом вершины нефигуративного искусства появляются после проверки возможностей обычного искусства. В противном случае невозможна настройка эстетических и интеллектуальных вибрисс. Интеллект, как и прибор, нуждается в калибровке.

Возникновение нового философского учения связано не только с отказом принять учения существующие. Многие задавали вопрос: "Почему этих учений слишком много?" Быть может, человечество вообще малоспособно к философии?

Действительно ли оно малоспособно и к чему оно малоспособно еще?

Выясняется: вначале человек терпит конфуз в создании общей психологии, в возможностях интроспекции. Словно бы здесь заложено очередное соотношение неточностей. Современные специальные психологии давно от этого отмахнулись и незаметно физиологизировались. Но отмахнуться от интроспекции в философии невозможно.

Что можно сказать? Психология возникла отнюдь не в XIX веке, как это принято считать. За тысячи лет до трансцендентальной философии уже существовала трансцендентальная психология, никак себя не именующая. Она въелась в поры, считается чем-то само собой разумеющимся. В ней, впрочем, имеется немало нелепостей. Согласно одной из них, разум неявно полагают внутренним богом-гомункулусом. Деконструкцию следовало бы начинать отсюда.

2. Автореферат

Первое начало философии пребывает вне философии и представляет собой совокупность предначал. Оно включает в себя возможности языка, неявную логику как границу возможности существования, возможность мировоззренческой сосредоточенности, способности переоценки опыта. В частности, первое начало предстоит через дочеловеческую вписанность человеческого.

Как для первого, так и для второго начала технологически нужны мировоззренческие ошибки, парадоксы. Начать философствование, не сделав ошибки, невозможно. Сам процесс философствования заключается в попытках корректировок. Ошибки в изобилии поставляет обыденность. Так, фразы "Я иду", "Я мыслю", "Я вижу небо" или "Текст реально существует" философски ошибочны.

Второе начало философии – в релятивизации психического. Оно может быть начато с корректировки констатаций, касающихся феноменального поля.

Просто отказаться от Канта и Гуссерля ограничением роли абстракций недостаточно. Приходится релятивировать подразделения феноменов, пришедшие из античности. Реальное мышление весьма разнообразно, иногда подобно музыке, но человек не может продуктивно мыслить, не фиксируя свою мысль, не производя дополнительных означений, знаковых зарубок. С этой тугоподвижностью систематического мышления приходится мириться. Однако необходимо, чтобы ходули мышления не мешали самому мышлению, не выступали в роли детерминантов. Второе начало философии можно видеть в выделении психической реальности. Обычно понимаемое психическое мы разделяем на собственно психическое и психейное. Психейное, в отличие от собственно психического, оказывается черным ящиком. Тем самым мы разделяем и обычно понимаемое субъективное на собственно субъективное (субъективно реальное) и отсубъективное, или фиктивное. Увы, так называемое "идеальное" оказывается в конечном итоге (в данном изложении мы опускаем рассмотрения интерсубъективного) отсубъективным, фиктивным.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.