Наталья Самошкина
Город под созвездием Близнецов. Сборник стихотворений

Чем сильнее любишь свой город,

тем меньше сравниваешь его настроения

с общепринятым мнением о нём.

Найра

© Н. Самошкина, текст, 2024

© Издательство «Четыре», 2024

Кораблик на шпиле и белый кит

Тебе признаются в любви, а я щекочу гусиным пером твой кадык: «Смейся, великолепный, чтоб не подавиться тщеславием – адамовым яблоком».

Напоминают о трёх революциях, а я зову танцевать танго, дабы соединить Марсово поле со стихами-стихиями.

Заваливают тебя рыбёшкой, пахнущей парниковыми огурцами, а я кричу: «Ты же кит, мой родной!!! Кит – белый от странностей и долгого погружения в пучину страстей!»

Навязывают тебе облик святого, проворно пересчитывающего ключи перед входом в рай, а я – рыжая ведьма – соблазняю твои мосты, перекидывая их в неведомое; тормошу «Пять углов», добавляя к ним «десятое небо»; обнимаю пустыри, чтобы ты пророс там клёнами, полыхающими красным.

Зазывают тебя в вечный оптимизм, где мягкая зима и солнечное лето, а я подсовываю ломтик блокадного хлеба – выжженного снегами, политого слезами-дождями, окаменевшего на музейной полке.

Смотрю в твои глаза и вижу в них собственное отражение.

Ты – моё Зеркало, а я – твоё Зазеркалье, и некуда нам деться друг от друга.

Остаётся лишь падать в любовь; шуршать осенними листьями; пить кофе или вино; отплясывать, не страшась непонимания; вбирать в себя Миры – параллельные и перпендикулярные, магические и просто сочинённые; связывать хвостами ветры; печалиться вместе с последним днём года и веселиться от его перевёртыша – числа 13; заходить под арку Главного штаба и видеть Аметистовый город; с шиком носить мостовые, крылья, браслеты, лиловые шарфы, малахитовые небеса, китовые фонтаны, искромётные мнения, обожаемые книги, рябых голубей и… стеклянный шарик – планету, на которой возмож- но всё.

Однажды мы проснёмся с тобой бессмертными и от этого донельзя любопытными и азартными; слышащими, как опадает лепесток сакуры и крадётся по крыше кошка; скользящими сквозь время и серебряную амальгаму; путающими великие достижения с пустяками; изобрётшими сачок для ловли солнечного ветра, чудных настроений и бабочек, похожих на нас прежних.

А может быть, мы уже проснулись?

Миры двойников

Сколько стёсано будет с нас бед и песчинок,
Молчаливых закатов и в них кораблей,
Неурочных религий, где старится инок,
И опалово-белых святых лебедей.

Мы как скалы с тобой: обсыхаем в отливы
И вонзаемся в шторм разъярённой иглой,
Восхищая себя, что затмением живы,
Что средь сонма Богов остаёмся собой.

Обновляем морщины незваной пирушкой,
На которой пьянеют от боли холста,
Где цена всем страданьям – пятак и полушка,
Где слагается подпись касаньем перста.

И кричим откровеньем, впуская в провалы
Необъятных глазниц и прошедших веков
Долгожданный рассвет – янтарём и кораллом,
Позабавив проделкой миры двойников.

Донесёшь до сердца смысл судьбы гулящей

Донесёшь до сердца смысл судьбы гулящей,
Облачишься в смокинг и цилиндр с пером,
Чтоб тебе сказали: «Ты, брат, настоящий!
Вяжешь правду-матку по грудям шнуром!»

Ты ж в душе опасный, как окно в трактире,
Где чумой окормят и вдогон – стихом,
Где вещают громко о любви и мире,
На карниз сгоняя с красным коньяком.

Ты же призрак воли, что бредёт по крыше:
От Петра и Павла до кривых «хрущоб».
Как тебе живётся там, где мысли выше?
Как тебе смеётся там, где крестят лоб?

Город мой солёный, город мой везучий,
Утонувший в вёснах и зигзагах гроз!
С парапета прыгнешь, чтоб пройти по круче
И поймать Венеру в синеве волос.

Да акрилом марким «вбить» в асфальт провалы,
Чтоб крылатых вестниц в небо запускать,
Чтоб рассветы были ветрены и алы,
Чтоб под ними страсти долго не искать.

Город мой прожжённый, с болью тьмы на веке,
Сударь разудалый с бешенством коней,
Перевозчик мудрых из морей да в реки,
Шут без колокольни и начётных дней.

В яви я летаю, чтоб себе признаться,
Что твой дерзкий джокер стал моим навек.
Мы с тобой успели в партиях сыграться,
Чтоб понять: неважно, кто оплатит чек.

Великолепный

Летает Ника. Бродят люди.
Мираж над площадью дрожит.
Катают яблоко на блюде.
А кот в спокойствии лежит.

Туристы ловят в Летнем тени,
Стараясь «сделать» в селфи «вид».
А рыжий кот, поддавшись лени,
На Грибоедова лежит.

Персей дробит в извечном звёзды,
Чтобы играть ночами бит.
А кот, вмещая «рано – поздно»,
В футляре флейтовом лежит.

И что бы в мире ни звучало,
И сколько б ни было «коррид», —
На мостовых и у вокзалов
Великолепный кот лежит.

В зрачке канала

В зрачке канала – бюст упавшей башни,
Затянутый корсетами веков.
Как мало зёрен от недавней пашни,
Как много в жизни крепких валунов!

В зрачке канала – мост с прогибом плавным
И горсть монет, подброшенных судьбой.
Как мало тех, кто риск считает главным,
Как много тех, кто видит жизнь рабой!

В зрачке канала – чашка с шоколадом
И саксофон средь мыльных пузырей.
Как мало тех, кто чувствует, как надо,
Как много тех, кто знает, как быстрей!

Приходила спустя, уходила заранее

Я считала дома по их титлам и званьям,
Тормозила трамвай и восторг шапито,
Приходила спустя, уходила заранее
И меняла жакет на улыбку манто.

Я листала сады, как любимые книги,
И бродила впотьмах по абзацам аллей,
Чтоб мешать в чашке кофе и тори и вигов,
Наблюдая, кто к власти прорвётся скорей.

Я меняла сюжет, позабыв о прохожих,
И на них рисовала ушедшие дни…
А внизу воробьи из-за нескольких крошек
Увлечённо дрались, надрываясь: «Стяни!!!»

Мой голос колоколен

Мой голос колоколен. Слышишь? Слышишь?
Он рвётся эхом с пожелтевших крон,
Как будто молится Богам с покатой крыши,
Желая дать – не выпросить – свой звон.

Мой голос колоколен. Слышишь? Слышишь?
В нём буря грёз и факел для борьбы,
Огнём которых ты в творенье дышишь,
Поймав за нить клубок своей судьбы.

Мой голос колоколен. Слышишь? Слышишь!
Он падает рассветом в тишь и гам,
Чтоб, обогрев, поднять сердца повыше —
Туда, где поклоняются мечтам.

Аметистовый город

Аметистовый город – убежище магов,
Не признавших себя порожденьем рабов.
В нём нет гимнов, гербов и развёрнутых флагов,
Перебитых колен и тщеславных Богов.

Его сердце гремит синесливой жеодой,
Принимая волшбу как единый закон.
Сколько в нём невозвратных, таинственных входов!
Сколько силы, поставленной жизнью на кон!

В нём творится любовь без конца и начала
И сплетаются в звуке просторы стихий.
Как меняет всё мысль – от каморки до зала,
От пути ведьмака до триумфа мессий!

Аметистовый город ворот не имеет,
Словно создан из пепла и грёз простаком,
Но познать его душу не каждый посмеет —
Только тот, кто готов стать кристаллом-ростком.

Зазеркалье

По крышам, изломанным шахматным сгибом,
По острым «конькам», разделяющим город,
Шла женщина-кошка: чуть – ведьма, чуть – с нимбом,
А следом – синь шарфа на сомкнутый ворот.

И тень – рыжей кошкой – пружинила спину,
Смотря её сердцем на спящие лица,
Вела лишь немногих сквозь чары в долину,
Где всё «невозможное» видится, снится.

А в городе шпили пронзали туманы,
Нависшие серым, чуть изжелта, брюхом.
И кто-то от скуки писал в них романы
Бездушно, застенно, безветренно, сухо.

Но кошка однажды раскроет завесу,
И мир разомкнётся на тысячи далей:
На светлые взгляды и сотканность леса,
На шум колеса и огонь Зазеркалий.

Найти голос свой

Город греет ладони в неоновых лампах,
И возносится «эго» над плоской землёй,
Не нуждаясь в суфлёре и облачных рампах,
Чтобы править болтливой бегущей толпой.

У мостов – из металла суставы и зубы,
И гортанью забитой гремит магистраль.
Суета подгоняет клаксонами грубо,
Заставляя лишь думать: «А времени жаль…»

Но минуты уходят, не сделав признанье,
Не сложившись стихами в открытый конверт,
Не успев превратиться в любовь из желанья,
Не устав от познания жестов и черт.

Но с тобою, мой друг, мы немного похожи,
Потому и не рвёмся за идолом вверх.
Мы стоим у реки. Дождь касается кожи
И в волнении фар пляшет светом, как стерх.

От себя убежать, говорят, невозможно,
И кривятся сигналами лица дорог.
Ведь найти голос свой – это странно и сложно,
Словно в старую жизнь встроить новый порог.

А снег топочет по проулкам

Твою назвали остановку,
Трамвай «кусает» поворот,
И ты по льду, скользя неловко,
Везёшь, как сумку, целый год.

И сквозь метель, глаза «ломая»,
Стараясь номер разглядеть,
Бредёшь от ноября до мая,
Желая в жизни всё успеть.

А снег топочет по проулкам,
Давая дворникам забот,
Ломая край у венской булки
И жмурясь важно, словно кот.
Остановка по требованию

За стеной у соседей звенит домофон —
Мимолётная связь для пришедших.
Кто-то тащит авоську, а кто-то – бурбон,
Кто-то – связку тюльпанов зацветших.

Я ж сижу на пороге из веры и длин,
Рассыпаю бисквитные крошки
Тем, кто в мраке межзвёздном остался один,
Тем, кто ищет пути и дорожки.

Всё вмещается просто в высокий проём:
Корабли, океаны и мели,
Беззаботная юность и жизнь «под заём»,
Эдельвейсы, высоты и ели.

Всё приходит само, словно ангельский хор,
Словно буквы извечного кода:
Откровенная встреча, шуршание штор
И желанная сердцу погода.

Улыбаюсь

У парадной скребут лопатой,
Значит, начался новый день.
После сна я гляжусь помятой,
Да заняться собою лень.

И стою у окна с узором,
Наблюдая, как валит снег,
Как соседи с отменным спором
Открывают на «старте» бег.

Как синицы, свисая с ветки,
Ищут в почках прокорм – жуков,
Как собаки «читают» метки
На коленях седых столбов.

Как влекут детвору по стуже,
Чтоб отдать их в «свекольный рай»,
Как становятся тропки уже —
Направление выбирай.

Как у ели вершина скачет
От объятий шальных ветров…
Улыбаюсь, а это значит —
Целый мир меня знать готов.

Праведные ноты и глоток кофе

От витрины кафе пахнет свежим эспрессо,
Недоказанной жизнью и вёрсткой стихов,
Обнажённой на фото и сумрачной мессой
И корицей на пенке седых облаков.

Как намешаны вкусы в меню и дороге,
Словно яркий пиджак над зиянием дыр!
Расставляя над i, громко топают ноги.
Расставляя над i, губы требуют «сыр».

А за окнами, жмурясь, пиликает скрипка,
Не достигшая в песне известных высот.
И скрипач повторяет: «Сфальшивил! Ошибка!
Я бездарно попал мимо праведных нот».

У футляра нутро сожжено, как окурок,
И зияет бесплотным провалом небес.
Кто-то в спешке решил, что игра вроде жмурок
Позволяет найти, кто тут ангел, кто – бес.

От витрины кафе пахнет кислым лимоном,
Дорогим табаком и простором долин,
Свежевзбитой грозой и малиновым громом
И глубоким сюжетом старинных картин.

Демон Нет и ангел Да

Мы словно свет и тень – в отчётливой штриховке
Сливаемся, любя, как пара журавлей,
Да только демон Да и ангел Нет неловки,
Стараясь нарядить нас в души лишь людей.

Мы словно тишина и говор – прикаретны,
Рисуем телом герб, а сердцем – двух коней,
Да только демон Нет и ангел Да так бедны,
Что наделяют нас лишь обликом людей.

Мы словно два меча разутые – без ножен,
Сшибаемся в борьбе, как свиток красных змей,
Да только демон Да и ангел Нет так схожи,
Что продолжают шить нам кожу лишь людей.

Мы словно муж с женой, любимая с любимым,
Накрытые зимой сияньем снегирей,
Да только демон Нет и ангел Да ревнивы
И не дают забыть о бренности людей.

Цветущий жасмин и одолень-трава

Над кофе расходится охрою пена,
Из снов создавая сердечками тень.
Себе предскажу в летний день перемены —
Цветущий жасмин и траву-одолень.

Разыграна веще в кафе пантомима:
Нетронут напиток и сладкий пирог.
Забавно учиться искусству у мима,
Забыв, что сей демон безжалостно строг.

Добавлю три строчки в прозрачную вазу,
Что их икебана на небо легла.
Забавно учиться у ангела «сглазу»,
Вдруг вспомнив, как с Богом свой век прожила.

Ах, белые ночи, вы горьки и терпки,
И вами насыщу надменный свой рот.
А город-ведьмак обнуляет проверки,
Решив для себя, что из снов не уйдёт.

Яблоки и время соблазна

Яблоки. Сливы. Вода ключевая.
Сброшено платье – цветком – на траву.
Моюсь от ночи, с ковша поливая,
Белым корабликом в утро плыву.

Ночь была страстной до правды и дрожи.
Танго ломало и всё же влекло.
Падкость на чувства дешевле? Дороже?
Склонность к любви – бриллиант? Иль стекло?

Знание па выручает партнёров,
Но неспособно соблазн приручить.
В танго соитие – метод отбора
Тех, кто не может «по струнке» ходить.

Губы с усмешкой. Дыханье со всхлипом.
Трутся тела, высекая огонь.
Мера влечения – «карточка с чипом»
Для откровенных и скрытных тихонь.

Плавность движений длиннее и глубже.
Битва без жертвы с обеих сторон.
Танец стирает границы поуже,
Чтобы извлечь изумруды с корон.

Яблоки. Сливы. Вода ключевая.
Стянуты кудри к макушке узлом.
Сколько ни мойся, а суть озорная.
Или же «вредность» смеётся творцом?

Не люблю сокращать слова

Не люблю сокращать слова,
Не по нраву плодить уродцев!
Пусть растут, как весной трава,
У коленей дворов-колодцев.

Не считаю возможным рвать
Имена островов старинных.
Город вправе на них звучать
Всей октавой, протяжно, длинно.

Кто-то скажет: «Минут – в обрез!
Столько дел! А слова мешают…
Крутит лишними гласными бес,
Оттого человеки страдают».

Я ж иду по проспектам, любя
Петербург с его гордостью хлёсткой,
Диафрагмой морской трубя,
Чтоб вода не казалась плоской.

Я ж иду в поднебесьях крыш
И мурлычу трёхцветной кошкой:
«Не бежит по канату мышь,
Значит, жизнь не с пустою плошкой».

Я ж плету ворожбой стихи,
Чтоб творить из страстей романы —
Буйно-ветрены и лихи
Да никем до слогов не рваны.

А время…

Читаем мы время по плитам гранитным,
По согбенным аркам и выспренным шпилям,
По ценности ваз и стихам «монолитным»,
Написанным прошлым – не просто, а «штилем».

Читаем мы время в прозор афоризмов,
Смешав для порядка Эзопа с Сократом,
Играем, как в теннис с подачи софизма,
И ждём за труды эти – свыше – зарплату.

Читаем мы время по красным дорожкам
И лицам «дежурным» в запале софита.
А время мурлыкает белою кошкой
И кучей гостей, той, что лапой намыта.

А время горланит смешным ребятёнком,
Как крейсер, плывущий по морю – по луже,
Поёт птичьим полем – рассветно и звонко —
Сквозь лето и осень до вьюговой стужи.

А время нам пишет дождём и ростками,
Прожилками вен и цветением вишни.
А время живёт только в нас или нами,
И громкие фразы в нём суетны… лишни.

Картины забытой лёгкости

Чёрным лебедем пел саксофон,
Затерявшись без пары на сцене.
Падал снег среди нот и колонн —
Белой птицей, подбитой на пене.

И уже не взлететь среди льдин —
Одного не выводят под небо.
Для чистилищ возьмут клавесин
Поминальной осьмушкою хлеба.

Но хрипит саксофон изо тьмы,
Не желая с любовью расстаться.
В ней по-прежнему слышится «Мы…»,
А за целое хочется драться.

И колотят в софиты крыла,
Не давая усмешкам прорваться.
Говорят, жизнь вино разлила,
Чтоб о кровь лебедей не мараться.

Ночь стирает ступени к каналам

Ночь стирает ступени к каналам
И сжимает в ладонях мосты,
Чтобы снег покрывал город валом,
Чтобы улицы были пусты.

Чтоб светили оранжево лампы,
Пробиваясь сквозь горечь пурги.
Город грёз в освещении рампы,
Где на сцене не видно ни зги.

А в домах обновляют портьеры,
Заменяя рисунок на день.
Всё решает простецкая вера,
Романтизм и крадущая тень.

А в домах заменяют прохожих,
Не наживших совместной судьбы.
Снег колотит ушедших по коже,
По гримасе поджатой губы.

А в домах оставляют святое —
То, что в церковь с собой не возьмёшь:
Тело, мытое сном от постоя,
От навязчивых шуток и рож.

Ночь считает счастливых по окнам,
Не закрытым от гомона вьюг,
Апельсиновым пролитым соком
Завершая предутренний круг.

Змейка и Змеелов

Ты идёшь за спиною у снега,
Повторяя за вьюгой слова:
«Жизнь без страсти невзрачна и пега,
Как пожухлая – в осень – трава».

Я танцую на крохотной сцене,
Где вмещается карий рояль,
Повторяя: «Любовь лишь в обмене!» —
И бросаю подснежно вуаль.

Ты сидишь на «лоскутьях» скамейки,
Выплетая из сердца смешок:
«Сколько силы в танцующей змейке!
Обхватить бы стремительность ног!»

Я скольжу между светом и тьмою,
Оживляя засохший миндаль:
«Капля яда вдруг станет росою,
Если чувства изведают даль».

Мы идём за спиною у снега,
«Запалив» белый иней ветвей.
«Посмотри, пляшет в вечности Вега!»
Сколько в мыслях на вечер затей!

Белый кит

Город дышит сквозь лужи —
Белым китом осторожным,
Значит, кому-то нужен
Образ его подкожный.

Значит, под стук вокзалов
Он – альбиносом – светит,
Чтобы в разливах залов
Верить его примете.

Верить ушедшим в Лету,
Зная, что всё вернётся:
Души, дела, ответы,
Ангел, дворов «колодцы».

Верить, что арки – к счастью
Крутят полночным небом,
Что божий дар – ненастье —
Важен, как ломтик хлеба.

Верить, что люди-реки
Склонны дразнить потопом,
Зная, что «человеки»
Мерят их сущность лотом.

Верить в фонтан китовый,
Бьющий до Тау-смыслов…
Было в начале слово,
Радуга-коромысло.

Я крашу свои сумерки лиловым

Я крашу свои сумерки лиловым,
Похожим на тональный карандаш.
Прошедший день пусть ляжет под основу, —
У женщины ночной такая блажь.

Стрижом залётным подведу я веки,
Чтоб удлинить мерцание в глазах,
Ведь в них желаний берега и реки,
И цельность «ню» на выжженных камнях.

Как малахитно стелются закаты —
Разводами воссозданных небес!
Идущую по тонкому канату
Зовут упавшие наивным словом «бес».

И усмиряют сердце бестолково,
Сражаясь с яркой страстью и сурьмой,
Комедию играя трёхгрошово,
Представив жизнь горбатой и кривой.

Я крашу свои сумерки лиловым…

Белый сон

Белый сон. Снег не тает на веках.
Хрусталём – перезвоном – зима.
Сколько нужно тепла человеку,
Чтобы выжечь страданье дотла?

Белый сон. На ресницах – сугробы.
Мнутся в сердце огни-снегири.
Как же въелась промёрзлая роба
В откровение слова «смотри»!

Белый сон. Укрывается осень
Постоянством незваных гостей.
А в глазах – в хрустале – зреет просинь,
Отпустившая двух лебедей.
Синее – в чёрном. Трилик – на доске

Тень корабля – на бегущей волне.
Тень от пера – между ритмами строк.
Тень от кита – на погасшей луне,
Там, где Пилат даже с псом одинок.

Дерево жизни – запалом в свече.
Горечь полыни – среди васильков.
Город златой – в медно-красном ключе,
В том, что закрыл в клетку грифов и львов.

Дервиш – в самуме молитв и кругов.
Старый колодец – изнанкой ведра.
Рыбы и хлеб – чудеса средь песков;
Вечных повторов – мессий «кожура».

Синее – в чёрном. Трилик – на доске.
Древняя святость – привычкой земной.
Жёсткость желаний в объёмном мазке,
В том, что тенями бежит за волной.

Промокший очкарик

Мой город сегодня – промокший очкарик
С коричневым шарфом на правом плече,
Крутящий в ладони от «Зингера» шарик
И скромно молящийся жизни-свече.

Играет на флейте осеннее «море» —
От нежных романсов до «луж» Шевчука,
И мирит погоды, которые в ссоре,
И зонт ставит серый для лап паука.

Мой город смеётся над кучей названий,
Прилепленных гордо, с стыдом иль взахлёб.
Он просто живёт, колотя сердцем зданий
О гулкий туман и о треснувший лёд.

Былое

Посвящается Сергею Есенину

Почему-то сентябрь вдруг поставил пластинку
На забытый в чулане смешной граммофон,
Чтобы пить чай под «круги» и горечь рябинки,
Опираясь спиною на мрамор колонн.

И, шипя, потекло безвозвратно былое:
Паучком зацепилась на «поле» игла,
И возник силуэт в платье дивного кроя,
И мечта рыжесть кос наконец обрела.

И на патину строк «золотого» поэта,
Что ронял в синеву обнажённость берёз,
Пали листья кленовые с примесью света,
С неразгаданной тайной из смеха и слёз.

Старый альбом и луна в бокале

Старый альбом с пожелтевшими фото,
Глянец, усохший до скрипа песка.
В них угасает мелодия Рота,
Словно морщинки на коже виска.

Кто-то ушёл – насовсем или ближе,
Просто сменил знак прописки своей.
Время годá наши бусами нижет,
Каплями полнит забвенья ручей.

Руки листают у жизни страницы,
С прошлым общаясь, как прежде, на ты.
Кто-то на фото был звонкой «синицей»,
Кто-то чинил «огневые» мосты.

Светлый бокал отдаёт пустотою,
В нём нет ни капли густого вина.
Старые фото – с тимьяном настои,
Плавает в них одиноко луна.

Десятый год

Десятый год. Виток начальный века.
Ещё так нежен воздух городской,
Ещё святые любят человека
За то, что их пускает на постой.

Аллеи в парке под изгибом стила
Теней чернильных от больших стволов.
Зигзаг надежд до исступленья била,
До тишины оставленных дворов.

Листва шуршит запиской от влюблённых
И пахнет терпко, ярко, горячо.
Десятый год. Прожект для увлечённых,
Кто крест слагает солью на плечо.

Флакон с ароматом сирени

Флакон духов. Портрет без рамки.
Десятый год. Витрин стекло.
Начало века – без «изнанки»,
Когда всё ясно и светло.

Сирень «плывёт» над мостовыми
Вуалью модниц записных.
Поэт лукавый прячет имя
Среди аллей, почти лесных.

Стучат колёсами пролётки,
Сбивая ритм простых подков.
Что впереди? Война, обмотки —
И о любви сирени зов.

Маска

Сквозь занавес выходит к рампе маска —
Лишь белый воск, пролитый в темноте.
В восторге зритель. Первый акт у сказки
Пройдёт на небывалой высоте.

Молчит суфлёр. Кричат протяжно тени.
А маска разрастается стернёй.
В экстазе зритель. Битые колени
Толпой любимы – бурою землёй.

От люстр летят оплавленные свечи,
Сжигая на помосте чей-то век.
Растаял воск, дозволенные речи
И вместе с ними «чёрный» человек.

Голос не в игре

А разговор безмолвный продолжался,
Перетекая в тени под окном,
И там водой беспечно размывался,
Чтоб вновь вернуться птицей или сном.

А чайник пел, страдая, как Сальери,
Не смея встрять в набор ненужных слов,
Об алгебре, гармонии и вере
И о французской стойкости духов.

И локоны завитые шептались,
Пропахнув с ночи «адским огоньком»,
Что люди – в тишине своей – зазнались,
Хотя весь мир несётся кувырком.

И всяк встревал, желая разобраться, —
От век трюмо до ложек в серебре:
– Как можно взглядом страстно прижиматься,
Поставив пьесу «Голос не в игре»?

Зачем этой женщине власть?

Беседка, пропахшая светом
И слабым, чуть мятным, дымком.
Ты помнишь, встречались в ней летом,
Успев за трамвайным звонком?

И львы усмехались небрежно,
Оскалив из мрамора пасть.
А ты мне шептал нежно-нежно:
«Зачем этой женщине власть?

Зачем этой рыжей колдунье
Невинность дразнящих очей?»
И сам отвечал: «Для безумья
До странности белых ночей».

По парку бродили зеваки,
Роняя на землю пломбир,
Скрипели ботинки «на лаке»,
И хлопал восторженно тир.

Ты гладил, как кошке, мне шею,
Смеясь над длиною ногтей:
«Быть может, спросить ворожею,
Как много в любимой чертей?!»

«Ах, черти! Десяток – на случай,
Когда вдруг наскучат слова,
Иль ливень обрушится с тучи,
Иль жёсткою станет трава.

Тогда я оставлю беседку —
Одна или, милый, с тобой!»
«Какая ж ты, ведьма, кокетка
С припухшей от страсти губой…»

Канал потухший, словно серый пепел

Канал, потухший, словно серый пепел,
Сквозит холодной сумрачной водой,
И бродит по мостам декабрьский ветер,
Как старый нищий с тощею сумой.

Ах, сколько лиц, натянутых над кожей,
Надетых, словно маска, напоказ:
Кокетки и магистры Белой Ложи
С прищуром-знаньем опустевших глаз.

И сыплет снег бумажными листками —
Смешными отреченьями «в порог»,
А в ресторане поит дам стихами
Раздавленный своим величьем Блок.

Чувствительный нерв

По теплу мостовой я пойду босиком.
Что мне чей-то припудренный стыд?
Легковесные мысли – пахучим цветком —
Отделяют меня от обид.

Босоножки – каблук в кутерьме ремешков —
На ступеньках щенками лежат.
Сколько в городе улиц, проулков, витков,
Где от танцев колени дрожат!

Унесла с собой кофе и веточку роз
И от сакса – чувствительный нерв.
С босоногой идёшь, мой привратник и босс,
Тангоньеро по прозвищу Лев?
Поднимаю волну через штиль и запястье

Поднимаю волну через штиль и запястье,
Заливаю шторма – сине-белым – в браслет.
Позолотою стынут намёки на счастье,
Словно вещие сны, где неявен ответ.

Кто-то мне рассказал о желанье стать ближе,
Кто-то вновь промолчал – галькой лёг на песок,
Кто-то парус поставил, с мечтой о престиже,
Кто-то в горы ушёл – как всегда, одинок.

Не борюсь с теснотой общих слов и советов,
Не гонюсь за любовью, понятной толпе,
Не вручаю – банкнотой фальшивой – билетов
В Зазеркалье, где нить увлекает к тропе.

Кто-то айсбергом всплыл из чужого-былого,
Кто-то курс изменил, чтоб сгрузиться под пресс,
Кто-то в прятки сыграл под личиной благого,
Кто-то цену назвал, применяя обвес.

Передвину браслет от Урана к Эроту,
Чтоб к себе притянуть иль навеки прогнать.
Пусть безумна волна в ожидании флота,
Когда сможет нести, возбуждать и орать!

У моря цвет неспелой дикой сливы

У моря цвет неспелой дикой сливы,
Лиловый сквозь завесу облаков.
Сижу спиной, поскольку от залива
Мне слышен голос тонущих песков.

А море ждёт, касаясь взглядом кожи,
Кусая ветер остротой резцов.
Какая мука – чувствовать до дрожи,
Не отвечая на могучий зов!

И не сбежать! Отброшены сомненья.
Заклятие владеет мной сполна.
Тону в тебе, ища благословенья,
Влюблённая солёная волна.

Живые чувства

На берегу пруда не будет одиноко,
Когда с собой берёшь все чувства про запас.
Пока не меркнет слух и видит ярко око,
Пока не меришь жизнь расценкою «на час».

А осень сыплет лист, похожий рыжиною
На локон и огонь, что падают до плеч.
Пока балуешь речь красой и новизною,
Не надобно того, кто может остеречь.

А стылая вода от зелени прозрачна
И камнем королев свой ублажает взор.
Когда решишь, что мысль всегда неоднозначна,
Сплетёшь из многих чувств таинственный узор.

Десятый день творения

Прийти шальной под дверь, чтоб мыслями чужими
Срывать с «изнанки» губ не чувства – словеса…
Как это глупо всё – оставить в прошлом имя
И снова возводить на паперти «леса»!

Как поручни горят от жара нетерпенья!
Облить бы их водой из сонного «нигде»,
Вот только сердце ждёт от страсти заговенья,
Себе найдя мотив: «Всегда, во всём, везде».

Как странно и смешно – пьянеть от наслажденья,
Запутавшись в стихах и скрежете дверном.
Наверно, Бог мечтал в девятый день творенья,
Когда меня создал рубиновым цветком.

Ключи на помятом блокноте

Оставляю ключи на помятом блокноте,
Среди них не нашла для себя «золотой».
А душа, откричав на бессмысленной ноте,
В уголке всё же пишет: «Привет, мой родной!»

Повторяю – пластинкой, заезженной туго:
«За окном машет вербою серый апрель.
Карусель – суррогат подвенечного круга.
Я пишу. Хоть какая-то в сумерках цель».

Повторяю: «Привет. В Зазеркалье туманно.
Белый кролик грызёт пару стойких галет.
Говорят, что коньяк можно лить прямо в ванну.
Я пишу, пока в свечке есть божеский свет».

Повторяю опять: «Кофе с перцем варила.
Обожглась, позабыв твой лимонный рецепт.
Сколько в женщине может быть страсти и силы?
Я пишу. Я молчу. Обнимаю. Привет».

Спрессован воздух в глотке микрофона

Спрессован воздух в глотке микрофона,
И голос вязко уплывает вниз,
Где темнота, смятенье, нежить, кома,
Где душу рвёт на клочья «Вокализ».

Сминают губы облик сигареты,
Пятная красным несгоревший дым,
Где падают надежды и кометы,
Где самый близкий видится чужим.

И ярится на коже тонкость платья,
Крича о жизни сорванным цветком,
Который был зачат, как тень заклятья,
И был надет – с ромашками – венком.

Пьянеют ноздри мускусно, оленье,
От мрака сцены отделяя миг.
Взлетает голос в пламени влеченья,
Меняя откровенье, вечность, лик.

Фонари на Дворцовой

Фонари на Дворцовой торжественно-смуглы,
А хотелось, чтоб вдруг показали язык
Или спели для осени нежно и кругло,
Не срываясь при этом на менторский крик.

Чтобы ангел глядел одобрительно сверху,
И дождинки ловил бело-мраморным ртом,
И желал походить на свободного стерха
Или стать облетевшим предзимним листом.

Чтоб по площади цокали в лужах подковы
И гнедые сминали вприкус рафинад…
Фонари зажигают вдоль сумерек снова,
Чтобы кто-то им был предсказуемо рад.
Нанизывает дождь – кулоном – свет фонарный

Нанизывает дождь – кулоном – свет фонарный
На серебро цепей, летящих из-за звёзд.
А город шелестит, как в сумке чек товарный,
С которым не взойдёшь на Поцелуйный мост.

Урчат – котом – авто на «слепоту» прохожих,
Бегущих под зонтом к парадности витрин.
Звенит пустой трамвай, «царапая» по коже,
Творя из проводов осенне-мятый сплин.

За окнами темно. Хозяев носит ветер.
Хрустальность чистых люстр молчит до суеты.
А дождь смакует жизнь, приплясывая в свете,
С которым так легко настраивать мосты.

Вокзалы и белая роща

Мы – вокзалы – с тобой, где кричат тепловозы,
Где в вагонах дымят сигаретой мечты,
Где любовь так узка, словно в пальце заноза,
Где теряются в прошлом раскраски-листы.

Мы – вокзалы – с тобой, с ожидающим людом,
Поглощающим с кофе лимонный пирог,
Обновляющим пластик дешёвой посуды
И считающим сумки – багажно – у ног.

Мы – вокзалы – с тобой и глядим аркой окон
На хлопочущих в дымке рябых голубей,
И дурим иногда в проводах быстрым током,
Не дождавшись потерянных кем-то вестей.

Мы – вокзалы – с тобой! А ведь можно быть проще
И не мерить себя длинносложьем путей,
Чтобы встретить рассвет в тишине белой рощи,
Обретя откровенное «званье» людей.

Слушая апрель

За окном всё теплее, как будто балконы
В треугольном плюще «раствориться» смогли.
Я сижу и кручу между пальцами кроны,
Тополиные листья, стихи и нули.

Раскачаюсь на стуле до громкого треска,
Чтобы ахнуть и падать «обложкою» вверх!
А на двери балконной шуршит занавеска,
На которой танцует с присловьями стерх.

Упираюсь ногами в гудящие стены,
Чтобы слышать вопящий апрельский трамвай.
Видно, вырвался он из статистов со сцены
И творит себе жизнь – через ток, через край.

За окном всё теплее. Черёмуха жмётся
Острокрыльем соцветий к балконному «дну».
Я качаюсь на стуле и жду, что прорвётся
Белый стих площадей, распознавших весну.

Разводят в сумерках мосты

Разводят в сумерках мосты,
Чтоб отогреть сияньем души.
Мне надо знать, как дышишь ты,
Когда твой мир почти разрушен.

Мне надо знать, о чём листва
Тебе шептала спозаранку.
Ах, чепуха! Слова, слова,
Прореха, лоскуток, обманка.

Мне надо знать, о чём поёт
Закат над томною Невою.
О тех, кто жизнь свою не ждёт,
А любит позднею весною.

По ту сторону жизни

По ту сторону жизни колотится море
И растут города в белолобом песке,
Расцветают картины, поэмы и зори
И красу отмечают звездой на виске.

По ту сторону жизни высокие груди
Выставляют поверх золотых поясов
И танцуют нагими счастливые люди,
Полюбившие силу и нрав парусов.

По ту сторону жизни гремят колесницы
И за солнцем бежит ясноглазый пастух,
И вино наливают весёлые жрицы,
И следит старый мим, чтоб очаг не потух.

Рыжий день

День начнётся рыже-рыже,
Если ты сказал с утра:
– Солнце в небе бусы нижет,
Значит, мне вставать пора!

Потянуться и встряхнуться,
Чтоб звенеть, а не стонать.
В три погибели не гнуться,
Чтобы помнить, как мечтать.

Аромат черёмух сладок!
Значит, вёсны – про запас.
Жизнь, как кот, полна загадок
И мурлычет: «Was ist das?»

Одуванчик греет поле
Настроением своим.
В нём бы плыть, как в речке, кролем,
Чтоб не стать себе – чужим!

…День пришёл ирландцем рыжим
И стучит нахально в дверь:
«Вы там что, надели лыжи?
Май горит! Уж мне поверь!»

Подняться выше

На коленях дремлет кошка,
Краем вечности прикрывшись.
За окном – от смыслов крошки,
Я смела их, чуть забывшись.

Как мудрёна мягкость эта —
Прикасаться к звёздам эхом!
Кто-то чтит листы Завета,
Мне ж канон в пути – помеха.

Развожу в чаинках чаек,
Чтоб над пирсом хлеб глотали.
Попадаю в клан зазнаек,
Кто не рвётся жить на Бали.

Вафли с слоем шоколада,
Как блокнотец старый в «сетку».
Там, где вкусно, – след помады,
Там, где пресно, – «небо в клетку».

И нет шума от престижа,
Ото льда на скользкой крыше.
Кошка лапку ветром лижет,
Знать, зовёт подняться выше.

Богиня ночи и безбожник

Уют кафе и дымка разговора.
Беретом бархатным свернулся рядом кот.
Стихи читает кто-то без разбора,
И саксофон печали в сердце жжёт.

И шепчет кофе в бело-синей чашке,
Роняя сливки на изгибы слов,
И дремлет жемчуг, дожидаясь ласки
Неспешных пальцев и счастливых снов.

И пишет имя на листе художник,
Венчая тенью синие глаза:
«Богиня ночи». А у ног – безбожник.
И за окном – роскошная гроза.

Девять смертей и жизнь на сцене

Паяц завлекает пришедших на сцену:
«Почувствуйте жизнь без излишних прикрас!
Купите на грош удальства и измены,
Коварства с радушием – всё про запас.

У нас откровенны злодей и субретка,
Великий король и отъявленный плут,
Тиара, прощенье, врата, табуретка,
Магический жезл и овечий закут.

Ах, вы не желаете снять свою маску
И стать лишь собою на красном сукне?
Возьми меня чёрт за фривольную пляску,
Но с миром зевак не в одной я цене!»

На сцене смеются, дерутся и плачут,
Играют себя сквозь ненужность и пыль,
Живут вдохновенно, а значит, дурачат
Все девять смертей и лохматый ковыль.

Белые ночи

Белые ночи – черничным вареньем —
Мажем с тобою на ломтики неба,
Сверху – чуть-чуть – теплоты и горенья,
Чтобы хрустели изюминки в хлебе.

Белые ночи – сиреневой краской —
Плещем волною в кусты возле дома,
Чтобы дышалось в них страстно и с лаской
В гроздьях, охапках цветочного «кома».

Белые ночи! Ну как несерьёзно
Вас называют романтики лета!
Всё в вас – не рано, и всё в вас – не поздно!
Вы ведь любви необычной примета.

Лето на парапетах

А город плыл в закатной лени,
Роняя в воду смех толпы.
На парапетах млели тени
И солнца поздние «снопы».

И глубиной Нева дышала —
Упругим, сочным животом,
И лодки на волнах качала,
Чтоб раскидать их под мостом.

И грелся чиж в объятьях лета,
Ловя копейки и рубли,
И выставлял на смех примету —
Всем «рисовал» одни нули.

И пары в полночь уходили —
В чернично-васильковый крем,
Творили, пели и любили…
А город плыл в сплошном je vous aime[1].

Сижу на качелях

Над городом – ночь и летящие звёзды.
На улицах – грохот падучих реклам.
Сижу на качелях. Хоть, кажется, поздно,
Смешно, безрассудно кричать облакам.

А город зевает неоновой глоткой
И пьёт жёлтый бренди, смакуя лимон.
Качаюсь и правлю космической лодкой,
Слегка сомневаясь: «А вдруг это сон?»

Бредут по аллеям актёры и люди,
Привыкшие к маскам Богов и теней.
Сижу на качелях, мешаю в посуде
Настой из написанных кем-то ролей.

События и дни

У города бывали дни печали,
Когда не слышал в людях доброты.
Как площади и реки застывали
В пространстве обозлённой немоты!

У города бывали дни свободы,
Когда дышалось окнами легко.
Мгновения врастали клёном в годы,
Чтоб крону было видно далеко.

У города бывали дни веселья,
Когда не нужен шут и балаган.
Ведь радость подбирала цвет и перья,
Которым чужды глупость и обман.

У города бывают дни везенья,
Когда всё сходится пролётами моста.
А мир живёт влюблённо и весенне,
И вместе с ним крылатая мечта.

Акварель на асфальте

Асфальт намок, как лист для акварели,
Вбирая краски с кисти сентября.
Чуть в дымке парк и тёплые качели,
С которых летом видятся моря.

Стволы темны, но ниткой позолоты
Лишайник врос в развалы тополей,
А из-за туч прощально стонут «ноты»
Соединённых жизнью журавлей.

Скамьи тускнеют, будто провожают
Свой яркий цвет – с билетом – на перрон.
А просто осень краски размывает,
Творя из яви необычный сон.

Сколько дней продлевается годом?

На столе – атрибуты ненастья:
Толстый шарф, три листа, терпкий чай,
Два сонета, разбитых на части,
И припухший в боках каравай.

Чай допит. Надышалась жасмином
И поставила в чайник листву.
Говорят, осень мерится сплином,
Только я его жить не зову.

Виноград, принесённый в пакете,
Холодит леденцами десну.
Может, вспомнить в ненастье о лете
Или даже вернуться в весну?

Но сонеты твердят, что о прошлом
Мне не следует столь горевать,
Ибо выйдет печально иль пошло,
Что не хочется творчеством звать.

Пахнут листья дождями и мёдом.
Тёплый плед согревает «котом».
Сколько дней продлевается годом?
Сколько лет создано на «потом»?

Луна и снег

Луна была так полно-холодна,
Что медлил снег за звёздным перекрёстком
И думал, что красавица одна
Привыкла собирать гостей к подмосткам.

И рампы свет касался мостовых,
Стирая след и чад автомобилей,
И медлил снег в «зеваках записных»,
Греша сомненьем – или… или… или…

Ловил контральто город над Невой,
Меняя «бис» на шёпот восхищенья,
А снег толпился густо над волной,
Мечтая лишь о чуде сотворенья.

Над городом ночью пасутся олени

Над городом ночью пасутся олени,
От гона срываясь на ярость и крик.
Полярные бури – полсолнца, полтени
И шалого ветра пятнистый язык.

Над гулкой тайгой простираются крыши
Старинных и новых прозрачных домов.
Взметаются шпили над башнями выше
Лохматых, как совы, сплошных облаков.

Над городом ночью камлают шаманы
И в бубен колотит неистово зверь.
Стираются ранги, наследства и саны,
Чтоб только открылась в извечное дверь.

Над гулкой тайгой пробегают трамваи
И важно глазеет тройной светофор.
И взрослая Герда не ищет вновь Кая,

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Je vous aime (же вем) – я тебя люблю (фр.).

Вернуться