Эверил Уоррелл, Элинор Коуэн Стоун, Бэн Проут, Майлз Джон Брейер, Уолтер Берч, Генри Арнольд, Сесил Уайт, Эмма-Линдсей Сквайер, Аммиа́н Марцелли́н, Райт Филд, Кеннет Гилберт, Уилл Грей, Бенджамин Уитвер, Мерлин Тейлор, Фрэнк Оуэн, Джеймс Хайат
Отступление на Марс

Рыба-дьявол

Элинор Коуэн Стоун

Сегодня я впервые увидел Рут Талберт с момента развязки той причудливой драмы невиданных происшествий и варварской колоритности, невольным свидетелем которой я стал два года назад.

Она как раз пересекла облицованный каменной плиткой пол от парадной лестницы отеля "Уэлтон", когда я находился в вестибюле, и остановилась практически рядом со мной у стойки. Она меня не заметила, и я был ей за это глубоко благодарен, потому что не смог бы поприветствовать ее с чем-то похожим на самообладание.

В тот миг, когда она перебирала почту и шептала любезные слова внимательному клерку, яркие ониксовые и золотые колонны и арки отеля внезапно исчезли, и мне показалось, что я снова стою, затаив дыхание от ужаса, под пальмами заросшего тропическими деревьями леса, а где-то в бархатной черноте за окном раздается страшный крик – трепетный, пронзительный и затихающий одновременно. То был настоящий хаос.

В июне позапрошлого года я вместе с Рут Талберт добрался до Гонолулу. Благодаря тайному корабельному братству все знали о ее романе.

Она собиралась замуж. Мужчина, молодой ученый, проводил какие-то загадочные исследования для правительства, которые забросили его в самый отдаленный уголок Земли. Она не видела его, как я узнал, уже два года. Он смог выбраться только для того, чтобы встретиться с ней, а сразу же после свадьбы они должны были вернуться в Австралию.

Я не был хорошо знаком с девушкой, но то, что она вызвала у меня особый интерес, оказалось неизбежным: не каждый день встретишь девушку с таким ясным, прямым взглядом, такой галантной походкой, галантной осанкой и изысканной щепетильностью души и тела, которые были присущи ей.

Эта щепетильность не имела ничего общего с ханжеством, ибо она могла смотреть в лицо уродливой правде так же прямо, как и мужчина. Именно поэтому Джорно в ее присутствии рассказал тогда удивительную историю о татуированном человеке.

Мы сидели – она, Джорно, Дентон (нью-йоркский адвокат) и я – в салоне рядом с курительной комнатой. Прямо перед нами молодой матрос что-то делал со спасательным кругом.

Дентон обратил наше внимание на искусную татуировку, украшавшую руки и мускулистые голые ноги парня. На самом деле, за исключением лица, на его мускулистом молодом теле не было видно ни одного квадратного дюйма кожи в первозданном виде.

На его горле виднелась змеиная голова, очевидно, торчащая из змеиных спиралей, вытатуированных на его теле, – мерзкая штука.

– Здесь представлены огромные затраты времени и труда, – заметил Джорно, – да… и много страданий.

– И все ради такого безобразия, – пожал плечами Дентон.

– Во время войны, будучи проверяющим в военно-морском флоте, я видел много подобных вещей, и мне известно, что это исключительно прекрасный образец искусства татуировки, а для владельца это является украшением, по сравнению с которым картина да Винчи покажется пустяком.

Мисс Талберт смотрела на парня с каким-то особым отвращением.

– Но если предположить, – задумчиво произнесла она, – что он когда-нибудь выйдет из состояния наивного самодовольства. Некоторые из этих парней так и делают. Какие муки унижения и тщетных угрызений совести он испытает!

– Насколько мне известно, это напрасные сожаления, – сказал я. – Раз сделал – значит, сделал навсегда.

Но Джорно улыбнулся; причудливое выражение его глаз, рассеянно следивших за волнами, уходящими за борт корабля, сулило одну из его причудливых легенд.

– Я в этом не уверен, – негромко заметил он.

Боюсь, я вздрогнул, потому что в те далекие дни Джорно мне не особенно нравился. Мне не пришлись по душе ни его голубые глаза с тяжелыми ресницами, ни его по-женски нежные руки. Вся его очаровательная, вальяжная натура была слишком грациозна для мужчины.

Кроме того, я слышал о нем как о "джентльмене-бродяге", хорошо известном на трех континентах, без какого-либо существенного источника дохода, его единственной полезной деятельностью были случайные статьи в местных газетах или выступления перед многочисленными группами женщин, гоняющихся за модой, чья благотворительность делала его жизнь удивительно простой.

И все же я вынужден был признать, что под этой мягкой, вкрадчивой внешностью скрывается богатство проницательных суждений, увлекательная широта сочувствия и кладезь сверхъестественной информации.

Не раз он поражал меня своим нестандартным пониманием современной медицины. Впоследствии, к своему огорчению, я проверял обрывки разнообразной информации столь поразительного характера, из-за того, что я был склонен их опровергнуть. Поэтому я с интересом ждал, что он расскажет на этот раз.

Он бросил неуверенный взгляд на лицо Рут Талберт, такое утонченно-патрицианское, с глубоко посаженными глазами, высоким тонким носом и твердо очерченными, но чувствительными губами. Затем, словно заручившись согласием, он встретил мой скептический взгляд и, ловко вертя незажженную сигару в изящных белых пальцах, приступил к рассказу.

* * *

Он путешествовал с друзьями-англичанами к югу от экватора, среди полинезийских атоллов, беззаботно, без цели. Один сонный день сменялся другим, пока все практически утратили счет времени, и однажды вечером, в четверти мили от берега, они бросили якорь на фоне восхитительной живописного пейзажа.

Зачарованные острова из детства, ожившие в лучах закатного солнца, – безмятежные золотые пляжи, лежащие у подножия роскошных пальм, опоясывающих остров, – все это плыло, как мираж в опаловом море.

Они не пытались высадиться на берег, зная об опасностях внешних рифов и не имея представления о проходе, который мог бы привести их в безопасную лагуну с россыпью кораллов. Пока они наблюдали, тропическая ночь погасила день, как старомодный газовый фонарь.

Деревни из соломенных хижин, сгрудившиеся среди пальм, выглядели до странности нереальными, словно искусственный сад в театральной декорации, освещенный множеством ярких фонариков. Сквозь шум прибоя доносился слабый, приятный звук струнных инструментов.

То, что произошло потом, было еще более невероятным, чем красота этого зрелища.

Совершенно неожиданно из сумеречного прибоя вынырнул человек, плывущий мощными взмахами рук, и взобрался на борт, совершенно голый, если не считать набедренной повязки. Сначала они решили, что это туземец. Но потом увидели, что, хотя его кожа была ровного золотисто-коричневого цвета, волосы выгорели до льняного оттенка, а глаза были потрясающе голубыми. На его лице была ужасная татуировка; рисунок – рыба-дьявол – был сосредоточен в области бровей, как раз между глазами.

На прекрасном английском языке образованного человека он попросил их взять его с собой, куда угодно, лишь бы обратно в цивилизацию. Довольно сбивчивого он поведал свою историю.

Много месяцев назад – он не помнил, сколько именно, – он отплыл от ближайшего из часто посещаемых островов с двумя жителями Маркизских островов в открытой лодке. Шквал занес их далеко от курса и перевернул крепкое туземное каноэ.

Американец, поскольку он был именно американцем, так и не узнал, что в конце концов стало с его спутниками. Совершенно обессиленный, но все еще машинально цепляясь за каноэ, он через несколько часов был выброшен на этот атолл и подобран туземцами. С момента его прибытия ни одно иностранное судно не касалось этих берегов. Об этом он рассказал своим спасителям в ту первую ночь.

Они дали ему одежду и табак и всячески старались отвлечь и помочь забыть это вызывающее жалость гротескное чудовище на его челе. Постепенно он расслабился, наслаждаясь легкостью и изяществом окружающей обстановки, и с жадностью воспринимал новости о мире, к которому он когда-то безусловно принадлежал.

Как вдруг, расположившись на палубе, они с удивлением увидели, как он прервался на середине фразы, вцепился в ручки кресла и стал с напряжением во что-то вслушиваться, прикрыв глаза. Неосознанно все так же вжались в кресла… и они тоже слушали.

Из глубины погруженной в темноту деревни под кронами пальм поднялся негромкий плач, нарастая и неистово смешиваясь с шумом прибоя, – это были истошные, леденящие кровь крики первобытной женщины, оплакивающей потерю любимого человека.

Эффект, произведенный на американца, был поразительным. С пронзительным восклицанием он вскочил с кресла, словно отвечая на неожиданный призыв. Затем, пробормотав извинения, он с досадой опустился обратно на кресло и продолжил разговор с напряженным сосредоточением.

Снова и снова этот пронзительный крик заставлял нас обратить внимание на каденцию, чья душераздирающая настойчивость не поддается описанию. В него вкрался и смешался с ним гулкий монотонный барабанный бой.

После первого же затишья единственной реакцией странного гостя было то, что он на мгновение закрыл глаза и крепче сжал стул, пока не заскрипел терзаемый тростник. Наконец, однако, он поднялся и, сцепив руки за спиной, зашагал по палубе осторожными скованными шагами.

Он умолял всех оставить его и дождался, когда они уйдут; и здесь же, все еще вышагивавшего взад-вперед, Джорно нашел его несколько часов спустя, когда, не в силах заснуть, француз вышел покурить.

В предрассветных сумерках страдалец поведал Джорно оставшуюся часть своей истории, удивительно мало сдержанной для человека того класса, к которому он, очевидно, принадлежал.

Попав в результате своего злоключения под гостеприимный кров жителей атоллов, он обнаружил, что их обходительность сравнима лишь с их восторгом по поводу его прихода. Они с благоговением гладили его белую кожу и ласкали пушистые волосы – и мужчины, и женщины, и дети.

Возможно, смутное атавистическое восприятие распознало в его прекрасной белокурой мужественности расовый идеал европеоидных предков. Возможно, он был для них чем-то вроде воплотившейся сказочной мечты.

Их речь, которая лишь как диалект отличалась от уже знакомого языка маркизцев, он уже понимал. Ни один белый человек никогда не посещал их, рассказали они ему. Сами они не были мореплавателями, никогда не осмеливались выходить за пределы видимости суши, а суда извне редко причаливали к этим коварным берегам.

Много лун назад с ближайшего острова сюда прибыло одно судно, но другого, возможно, уже не будет. Проход через рифы был очень коварный, как они понимали, и мало что могло соблазнить чужаков отважиться пройти по нему.

Трижды он решался один в одиночку на легкой лодке отправиться на поиски ближайшего острова. Один раз его отнесло течением на риф; один раз его вытащили из прибоя несколько приютивших его хозяев, которые, придерживаясь суши, следили за его продвижением; а однажды, после трех дней безнадежного дрейфа, его, полубезумного от жажды, прибило к берегу во время мощного прилива.

Он был в отчаянии, ведь у него дома была девушка – потрясающая девушка, как он описал ее Джорно, – изысканно привлекательная, но строгая и спортивная, почти как мужчина. Он должен вернуться к ней и к своим привычным занятиям.

Постепенно, однако, когда он убедился в безнадежности своего положения, атоллы начали плести вокруг него свои дурманящие чары. Его тело, давно уже обнаженное, больше не испытывало придирчивого благоговения перед собственной расой. Он как-то забыл, почему ему казалось, что его тело прекраснее или лучше, чем у великолепных, стройных детей моря, окружавших его.

Он рассказал Джорно, что читал о пагубной магии, с помощью которой тропики усыпляют расовые предубеждения и традиции англосаксов, но только после появления Ламайи осознал грозящую ему опасность.

Несколько месяцев она провела в уединении, как это принято у девушек племени, когда они приближаются к совершеннолетию. Теперь настало время официально представить ее миру; возможно, именно потому, что ему было позволено – в нарушение всех традиций – прийти к ней одному, однажды ночью, он, побуждаемый каким-то неуловимым внутренним предчувствием, которое он в тот момент не мог выразить словами, поспешил прочь без оглядки.

И все же он часами не мог забыть ни туманный силуэт раскидистых пальм, которые лунный свет отбрасывал на белый песок у ее ног, ни испуганную решимость ее темных глаз, ни алые цветки гибискуса, которые она вплела в свои длинные косы.

До сих пор – поскольку дома у него была девушка – женщины племени ничего для него не значили. Что могло бы произойти, если бы Ламайя сразу не выбрала его своим мужчиной, трудно сказать.

Ее способ воздействия был единственным, который понимал ее маленький мир, – настойчивое, обескураживающе откровенное привлечение к себе внимания с помощью всех тех приемов, которым девицы ее племени тщательно обучаются с раннего детства.

Красота девушки была такой, что не могла не задеть его самые нежные чувства: черты лица – несмешанного европейского типа, изредка встречающегося среди полинезийцев; глаза – темные, но блестящие – полны странного, манящего огня; губы – сладко-чувственные, хотя и полные; гибкое юное тело – цвета светлой слоновой кости, упругое и атласно-гладкое от многочисленных процедур ломи-ломи, местного массажа, – было благоухающе чистым, как росистый цветок, мягким, как облако, и наполнено сладким безумием.

Ламайя была странным беспокойным созданием, страстно желавшим того, чего она хотела, и хитроумно умевшим это заполучить.

С того вечера это стало неизбежным и очень приятным. В качестве доказательства доброй воли американец позволил своим сородичам нанести на его лоб символ их тайного общества и согласился на скрепляющее братство переливание крови.

Он воспринимал татуировку как окончательную капитуляцию перед судьбой. Отныне возврата быть не может. Однако по какому-то странному сдерживающему влиянию, которое он даже не пытался объяснить, он никогда впоследствии не смотрел на собственное отражение в воде.

Последовали месяцы, в течение которых он забыл обо всем, кроме солнечного света и полутени тропических дней и ночей, шума прибоя и Ламайи. Для девушки их связь являлась естественной кульминацией жизненного пути – порабощение избранного мужчины.

Она творила свое колдовство, как человек, исполняющий свое предназначение. Для мужчины она была попеременно то разгорающимся пламенем, то дурманом. На какое-то время он полностью покорился безумию, охваченный ее чарами.

Но позже, когда действие первого опьянения от новых ярких чувств прошло и он каждый день просыпался с осознанием того, что нарушить монотонность вечного солнечного света может только тень; что день за днем должны проходить одинаково – только шелест прибоя и Ламайя, – вот тогда в нем поднялось старое знакомое беспокойство.

Он был похож на человека, пробуждающегося от долгого сна и осознающего чувство голода и нужды, на которые он до поры до времени не обращал внимания. По мере того как длинные сонные дни один за другим сливались в долгие бессонные ночи, его активный ум снова начал жаждать стимула в виде решения задач, напряженного, ответственного существования, к которому он привык. Он столкнулся с растущим беспокойством, которое никак не удавалось убаюкать. Не выдержав, оно обернулось против него и превратилось в грызущую ярость. Однажды серебристый парус часами порхал вдоль горизонта, словно манящая фея. Пока он был в поле зрения, американец лежал на песке, положив подбородок на руки и не сводя с него глаз.

Ламайя примостилась рядом с ним, иногда с опаской протягивая руку, чтобы коснуться его неотзывчивой ладони. В ту ночь он не спал.

Однажды на берегу среди других обломков – возможно, того самого корабля, который он видел, – оказались бумаги и журналы, вероятно, из шкафчика одного из судовых офицеров. Читая, он почувствовал, как в нем поднимается тоска по дому.

Там была фотография кампуса его родного колледжа. На фотографии была изображена английская медсестра, мужественная и милая, с прекрасными глазами девушки из родного дома. Но еще больше растревожила его нервы короткая статья, в которой рассказывалось о достижениях и успехах в его собственной области деятельности.

Другие люди выполняли работу, на которую он был призван, добивались триумфов, которые должны были принадлежать ему, к которым он проложил путь. С каждой новой страницей разгоралось то жестокое беспокойство, которое напоминало ему, что он англосакс. И все же он оказался здесь на всю жизнь, изгнанник из своего народа… как прокаженный, в силу клейма на лбу.

В полном отчаянии он несколько дней не замечал небольшой заметки, запрятанной в укромном уголке одного из журналов. Когда он нашел его, то прочитал с полным недоверием.

Это было краткое обсуждение истории и значения татуировки с упоминанием о том, что французские хирурги с помощью операции, включающей обработку каждого отдельного укола иглой, добились того, что даже самые сложные из рисунков можно полностью удалить.

Когда через месяц судно Джорно неожиданно бросило якорь на ночь недалеко от лагуны, наступил кульминационный момент.

Джорно очень хотел сопровождать американца в Париж и дождаться там результатов операции, но так и не получил приглашения сделать это.

*****

– Откровенно говоря, – сказал француз в завершение своего повествования, – я не был уверен, что все закончилось. Я уже видел подобные возвращения к цивилизации; я ждал настоящей развязки. А вы что думаете?

Он повернулся лицом к мисс Талберт.

Она встретила его взгляд с озабоченной улыбкой.

– Я, разумеется, думаю о девушке, – сказала она.

– Значит, вы сочувствуете ей. Вы не можете забыть девушку с атоллов, которая ждет своего мужчину?

Она слегка вздрогнула, устремив свой глубокий взгляд на горизонт.

Дентон вмешался в разговор.

– По-моему, – сказал он деловито, – это вопрос о том, что он в долгу перед другой девушкой. Насколько я понимаю этих островитян, у них нет норм добра и зла, которые он мог бы нарушить. А вот в отношении девушки на родине он нанес удар по самым основам ее мира – ее нравственной целостности. Вы согласны. Мисс Талберт?

В уголках ее губ появилась ямочка, и она смирилась с его предположением.

– Гораздо хуже другое, – презрительно сказала она, – он оскорбил ее чувство собственного достоинства. Если она когда-нибудь поймет, то будет считать его грубым примитивным существом, каким он, должно быть, и стал с этим клеймом на лбу.

Мы с Джорно стояли рядом с ней, когда на следующий день причаливали к Гонолулу. Когда ее взгляд упал на высокого остроглазого парня, который галантно помахал ей шляпой, она ответила лишь приветственным жестом и улыбнулась уголками рта, но выражение ее глаз выдавало восторг.

В этот момент мои руки оказались в поистине болезненных тисках. Я увидел белое, как бумага, лицо Джорно, который пробормотал что-то нечленораздельное и скрылся в каюте.

Полагая, что он нездоров, я последовал за ним, но он исчез в толпе. В конце концов я сошел на берег один.

В тот день я встретил молодого Солсбери на пляже. По случаю визита на остров комитета Конгресса был устроен луау, или туземный пир, на который некоторым из нас посчастливилось получить приглашения. Джорно позаботился о моем приглашении.

Он разыскал меня в рекомендованном им отеле под каким-то несущественным предлогом по поводу своего утреннего исчезновения и предоставил в мое распоряжение все свое время, гостеприимно вручив мне ключ от любимого города. Я начинал, несмотря на себя, находить его безмятежное, добродушное дружелюбие неотразимым.

Луау устроили на пляже. Среди пальм, увешанных примитивными туземными светильниками, прохаживались рослые канаки, шумные и беззаботные, как дети, в американской одежде – их единственной отличительной чертой были благоухающие венки из множества цветов на шее и шляпах.

Каноэ, управляемые голыми, поблескивающими темными фигурами, устремились к нам в лунном свете на гребне волны. Возвышаясь в дверном проеме крытой соломой хижины, дряхлая женщина дрожащим голосом, сопровождаемая музыкальными инструментами, нескончаемым распевом рассказывала о славе и деяниях Камехамехи Великого.

Именно в этой собравшейся вокруг нее нарядной толпе туземцев мы с Джорно наткнулись на мисс Талберт и Солсбери. Почти сразу же она увидела нас и выразительно подняла указательный палец.

– Роджер, – воскликнула она, – я хочу познакомить тебя с двумя самыми интересными людьми в мире. Месье Джорно был… А где же месье Джорно, доктор Арнольд? Он был с вами всего минуту назад.

Мне и самому стало интересно, но я ответил:

– Возможно, макает палец в котел со спиртным или поддерживает связь со свергнутыми членами королевской семьи. Вы же знаете, что Джорно – младший брат всего мира.

– Правда? – рассмеялась она. – Действительно, Роджер, вы должны с ним познакомиться. Он очень информированный человек. Он побывал везде, даже в тех глухих уголках земли, где вы привыкли пропадать месяцами.

В ответ на это предложение Солсбери выразил явную робость. Почти сразу же он отвернулся, напрягая мелкие мускулы своего красивого, слегка надменного лица и сопровождая его усталым, почти нервным движением лба.

Почувствовав себя явно нежеланным гостем, я уже собирался удалиться, пробормотав какую-то банальность, когда внимание мисс Талберт отвлекло живописное зрелище, которое, спустившись от далеких утесов, приближалось вдоль кромки берега. В свете десятка разнокалиберных факелов виднелись длинные сверкающие копья, наконечники которых ловили и отражали красноватые блики.

По мере приближения процессии мы различили линию стройных смуглых тел, казавшихся обнаженными в лунном свете, которые шли в направлении белой линии прибоя. О варварской примитивности этого зрелища – обнаженные дикари, грозные копья, пылающие факелы – словами не передать.

Девушка восхищенно смотрела. Но мое внимание почти сразу же было отвлечено от нее необычайным воздействием этой сцены на мужчину, стоявшего рядом с ней. Он замер на мгновение, словно не веря в происходящее; затем, закрыв глаза, снова провел рукой по лбу, медленно, почти с силой, словно хотел насильно вычеркнуть из своего мысленного взора увиденное.

Почти сразу же он повернулся к нам и неуверенно рассмеялся.

– Ловля рыбы копьями, – сказал он в ответ на нетерпеливые вопросы девушки, – примитивный туземный способ. Никогда раньше не видел, чтобы так делали здесь.

Затем, поскольку девушка ничего не ответила, он небрежно обратился ко мне.

– Имя вашего друга… – он заколебался.

– Джорно, – ответил я, добавив:

– Не друг, а знакомый по кораблю, но крайне интересный человек.

– Как я помню, вы говорили, что он не просто ученый путешественник, а авантюрист?

– Что-то вроде странствующего наблюдателя; хотя я не помню, чтобы говорил об этом раньше.

– Скажите, – резко обратился он к девушке, – вы все еще хотите участвовать в этом?

Он пренебрежительно махнул рукой.

– В отеле, знаете ли, танцы. Миссис Сартин будет ждать вас там; и вам это тоже понравится, не сомневайтесь.

– Лучше, чем это? Неужели все действо уже закончилось… – продолжала она.

– Еще будет танец хула, тщательно избавленный от всего, что делает его хулой, я полагаю, но…

– Ну что ж, видимо лучшее мы уже увидели, – немного задумчиво протянула она. – Тогда пойдемте, пока что-нибудь несовершенное не испортило все впечатление.

С нескрываемым облегчением он взял ее за руку и ловко провел сквозь толпу.

Когда я наконец отыскал Джорно, смеющегося и беседующего с группой гавайцев, увенчанных венками, он не стал извиняться или объясняться по поводу своего внезапного бегства от меня на пляже.

– Ты пропустил встречу с женихом, – хвастливо сказал я ему.

А когда он не ответил, я импульсивно добавила нечто неуместное для нашего короткого знакомства:

– Мне кажется, вы намеренно избегаете мисс Талберт; а ведь в Китае вы казались весьма увлеченным.

– Да, – невозмутимо признал Джорно, – так оно и есть. Но не по той причине, которую вы себе воображаете, Арнольд, – продолжил он, и в его выразительном голосе прозвучало сожаление, – я оказался в необычном положении: мне пришлось удовлетворить самый неумеренный из моих аппетитов – любопытство – и мне это не нравится.

Мы бесцельно прогуливались по теплому песку по направлению к отелю, слева от нас раздавался призрачный шум и трепет прибоя, справа – светилась колеблющаяся линия маленьких огоньков.

– Я пытаюсь по-своему, совсем по-глупому, – продолжал Джорно, – не стать орудием верования в цепь событий, в которых я уже сыграл прискорбную роль.

Я просто вытаращился на него.

– По правде говоря, было бы гораздо лучше, если бы мы с Солсбери не встречались в присутствии мисс Талберт.

– Значит, вы знаете Солсбери?

– Я знал его при обстоятельствах, о которых он, должно быть, сейчас очень хочет забыть. Я всем сердцем желаю ему этого.

Внезапно, не знаю почему, объяснение всего того, что не давало покоя в поведении Джорно, вырвалось наружу, появилось в полном объеме.

– Вы же не хотите сказать, что это был Солсбери… – начал я.

– Тем, кто приплыл голым к нашей яхте через прибой у Маркизских островов в ту восхитительную ночь? Но, к сожалению, именно это я и подразумеваю.

Я задумался, охваченный изумлением.

– И вы считаете, что мисс Талберт должна знать об этом?

– Это вопрос, который я предпочитаю не задавать себе. Но я думаю, – добавил он, – что так или иначе, рано или поздно, мисс Талберт узнает об этом.

– Такая девушка… и такое дело! – пробормотал я в ужасе, когда мы свернули на дорожку, ведущую к мягко освещенному отелю "Ланаи".

– Именно, – мягко ответил Джорно. – Подставьте ее в уравнение, и все сразу станет, как она сама предполагает, не вопросом добра и зла, а чем-то бесконечно худшим – первобытной уродливостью происходящего, оскорблением ее достоинства и чувства чести.

Мы расположились в тенистом уголке, откуда открывался вид на освещенные комнаты. Поодаль от нас стояли группы хорошеньких девушек, светлых, но бойких, как это принято на острове у белых женщин, и молодые морские офицеры со свежевыбритыми щеками, одетые в белую тропическую форму.

Я с интересом наблюдал за туземным оркестром, чья непринужденная веселость, казалось, заражала самых степенных из танцоров. Во время игры они периодически пели на своем языке. Я заметил, что многие из танцоров-мужчин, казалось, чрезвычайно увлеклись песнями.

– Они на ходу придумывают стихи о некоторых наиболее заметных из танцующих и поют их во время выступления, – объяснил Джорно. – К счастью для достоинства некоторых из наших выдающихся светских львиц, очень немногие из них могут понять текст.

Забавной чертой этого космополита было то, что он рассказывал о каждом из этих обществ, как о родном сыне.

Пока мы беседовали у входа, Солсбери и мисс Талберт, очевидно, устав от танцев, покинули площадку и заняли свои места у открытого окна в соседнем с нами закутке. Огромная масса пламенеющих бугенвиллей превращала этот уголок в великолепную беседку, за которой неестественно чернел квадрат ночи, обрамленный окном.

На этом оживленном фоне молодой человек, как я заметил, выглядел бледным и изможденным; однако он смеялся с преувеличенной веселостью, к которой девушка присоединилась несколько неуверенно, ее глаза были озадаченными и немного печальными.

Пока я наблюдал за происходящим, музыка оркестра постепенно становилась все тише, превращаясь в мелодичный шепот, сквозь который тяжелая черная неподвижность затененного пальмами сада на мгновение стала казаться почти неприятной помехой. Впрочем, только на мгновение.

Моим первым предчувствием того, что произойдет, стало осознание того, что несколько танцующих вдруг замерли с поднятыми головами и закрытыми глазами, сбились с шага, а затем неуверенно двинулись к краю площадки.

Постепенно это дошло и до остальных в зале. Я заметил, как группа пожилых офицеров, отдыхавших среди пальм освещенной Ланаи прямо за дверью, вдруг выпрямилась и стала внимательно слушать, обмениваясь удивленными настороженными взглядами. Я и сам прекрасно понимал, что это такое – пульсирующий рокот, сначала сливавшийся с пронзительными звуками оркестра, как трагический обертон, а затем переходящий в громкий, пронзительный и полный первобытной страсти вопль.

Я никогда не слышал ничего похожего на эту трепетную пульсацию. Большинство из нас напряженно вслушивались в этот звук, не двигаясь, словно ужас парализовал нас. Наконец я посмотрел на Джорно. Он, казалось, уловил мой вопрос, хотя и не сразу повернулся ко мне.

– Туземные причитания, – коротко объяснил он. – Женщина канака оплакивает умершего. Возможно, слуга в гостинице…

Внезапно, уже во второй раз, он схватил мою руку словно в тиски, и я с удивлением посмотрел на него: он был бледен и сосредоточен, в его глазах читалось неподдельное сострадание и жалость.

У открытого окна по-прежнему находились Солсбери и Рут Талберт. В полной тишине они могли бы оставаться одни – если бы не раздавшийся в темноте истошный дикий крик.

Девушка стояла, белая и стройная, на фоне алой массы бугенвеллей, и с видом оскорбленной принцессы смотрела на лицо своего возлюбленного, судорожно прижимая пальцы к груди. Солсбери, приподняв одну руку, словно отводя удар, с ужасом вглядывался в бархатистую черноту за окном.

А крик все не умолкал, настойчивый, отвратительный, бил в мозг, пока не стал почти невыносимым.

Возле меня вздрогнул Джорно.

– Значит, так тому и быть, – пробормотал он про себя. – Я должен был догадаться.

Я наблюдал за ним, оставаясь напряженным и неподвижным, и до меня постепенно доходил ужасный смысл сказанного Джорно. Ужас отразился на лице Рут Талберт, когда она, спотыкаясь, побежала к двери.

Солсбери едва заметно махнул рукой в сторону окна – глаза его были закрыты, а одна дрожащая рука плотно прижималась к бровям. Но я все равно увидел.

На его лбу, сперва тускло прочерченном тонкими уколами иглы, а затем побагровевшем от прилива крови к крошечным шрамам, пылал страшный паукообразный образ рыбы-дьявола; отвратительные цепкие щупальца извивались по его щекам.

Нет, если бы я встретил Рут Талберт лицом к лицу сегодня днем, у нас не получилось бы легкой беседы по этому поводу.

1926 год

Человек, который был

Уолтер Берч

Глава 1. Казнь

Ричард Эймс твердым шагом направился к электрическому стулу. Проходя мимо группы бледных тюремных чиновников, представителей прессы и личных друзей, собравшихся в качестве свидетелей вынесения смертного приговора, он говорил ровным голосом без всякой дрожи. В его приветствии была какая-то небрежность, как будто буквально завтра они еще встретятся. Было ли это его отношение к происходящему показным, что бы избавить его друзей от переживаний, связанных с такой трагической картиной, или свидетельствовало о какой-то внутренней силе, но было совершенно очевидно, что он оставался самым хладнокровным человеком в этом помещении. Все вокруг были его друзьями, даже тюремные чиновники научились уважать его, несмотря на инкриминируемый приговор, и разделяли с газетчиками, которые так доблестно боролись за снисхождение со стороны исполнительной власти, непоколебимую убежденность в том, что сейчас совершиться неправедное правосудие – убеждение, которое усиливало ужас от зрелища, которое им предстояло увидеть. Однако, несмотря на то, что Ричард Эймс столкнулся с неизбежным, происходящее казалась ему более чем нормальным, чем любому из зрителей.

В течение года тюремного заключения, пока его дело находилось на апелляционном рассмотрении и губернатору подавались прошения о помиловании, Ричард мерил шагами пол своей камеры, как зверь в клетке, проклиная свое невезение из-за того, что запутался в паутине кажущихся непреодолимыми подозрений. По мере того, как он все больше озлоблялся против общества, друзья пытались утешить его, заверяя с большой надеждой, что суд назначит новое судебное разбирательство, и, если в нем будет отказано, что губернатор смягчит его приговор не только из уважения к его многочисленным друзьям, но и из гуманных соображений, полагая, что смертный приговор не будет назначен, если обвинение будет базироваться исключительно на косвенных доказательствах, но до тех пор, пока оставалась надежда на любое из этих средств правовой защиты, Ричард был безутешен. Однако, когда в помощи как судебной, так и исполнительной власти было отказано, его уныние уступило место ожиданию.

Была ли эта трансформация просто покорностью неизбежной судьбе? Было ли это всего лишь подготовкой к той будущей жизни, которая составляет величайшую надежду для всех? Неужели он утопил мирские амбиции в надежде на вечность?

Так это или нет, но Ричард с совершенным хладнокровием прошел к креслу и, внимательно осмотрев его, занял свое место, словно простой участник интересного эксперимента.

Никто не мог бы ответить на эти вопросы, кроме самого Ричарда и за возможным исключением доктора Гранта, чья дружба с Ричардом началась еще с младенчества. Родившиеся на соседних фермах Ричард Эймс и Роберт Грант вместе посещали начальную и среднюю школы, были однокурсниками в колледже, и в те дни не только обменивались доверительными сведениями о своей жизненной карьере, но и бессознательно открывали друг другу те врожденные душевные качества, которые составляют человеческий характер. Каждый из них был готов к работе всей своей жизни благодаря основательной технической подготовке, Ричард – как инженер, а Роберт – как врач, и каждый добился успеха в выбранной им области, отчасти благодаря врожденному гению, но главным образом тому, что этим гением руководили те черты характера, которые и скрепили их дружбу.

Успех пришел к Ричарду не как цветок, распустившийся в ночи, а после десяти лет усердного труда и верной службы. Он прошел через период лишений с бесстрашным мужеством, но его внимание к деталям и понимание потребностей бизнеса в конце концов привлекли внимание "капитанов промышленности" и принесли ему соразмерное вознаграждение, которое, благодаря разумным инвестициям, быстро выросло в состояние, в результате чего он оказался в рядах миллионеров.

Верность, которая характеризовала его профессиональные труды, также присутствовала в его сердечных делах. Хотя он был желанным призом для амбициозных матерей дочерей на выданье, которые были очень богаты и занимали высокое социальное положение, он оставался верен романтическим чувствам юности к Рут Уилсон. В годы своих лишений преданно ждал, мечтая об успехе, и теперь, когда эти мечты осуществились, он привез в свой великолепный городской дом возлюбленную своей юности, чтобы жить в большем великолепии, чем он мечтал в дни своих мальчишеских фантазий. Шли месяцы, и они были счастливы, а потом стали еще счастливее, потому что она вскоре должна была стать матерью. Затем арест и осуждение! Теперь казнь! Преступление наложило свой отпечаток на верную жену и невинного младенца, родившегося после заключения в тюрьму его отца. И все же Ричард Эймс шел к электрическому стулу с уверенным видом и с надеждой во взгляде…

Надеждой на что?

Глава 2. Борьба за жизнь

Ответ на этот вопрос может быть найден, а впрочем может и нет, в самой карьере и службе доктора Гранта. Он также добился успеха сначала как практикующий врач, затем как оперирующий хирург и, наконец, в области научных исследований. Его состояние было подчинено им великой концепции служения. Тем не менее, его доходов было достаточно, чтобы оправдать покупку роскошного дома в одном из самых престижных жилых районов и великолепного загородного поместья на берегу Гудзона, в дополнение к созданию одной из самых совершенный физиологических лабораторий на западном континенте, предназначенной всему человечеству в качестве помощи своим практикующим коллегам.

Его способности к составлению химических формул быстро позволили ему получить авторитет в качестве консультанта других врачей, за что он получил прозвище "врач врачей". Эксперименты с живыми тканями, разработка культур и соответствующих сывороток, анализ токсичных веществ – эти и подобные виды деятельности поддерживали его связь с актуальными медицинскими теориями. Посредством вивисекции и других практических опытов он стал свидетелем прогрессирования и воздействия болезней на живые организмы, а также изучал действие лекарств и химических веществ на различные органы тела, что позволило ему сформулировать их рецепт для лечения человека, в результате чего его выводы принимались как выражение высшего медицинского авторитета.

Надзор за этим крупным медицинским учреждением, занимавшим несколько этажей одного из больших офисных зданий, было главным занятием этого человека. Заведение было завалено работой. Это был своего рода центр обмена информацией о мировых недугах, где лидеры медицинской науки вели борьбу с болезнями. Однако на данном этапе, когда он достиг неоспоримого превосходства, научный мир был озадачен объявлением о том, что доктор Грант отказался от активного руководства учреждением и удалился в свой загородный дом, где он будет проводить секретные эксперименты по вопросу, представляющему жизненно важный интерес для медицинской науки.

Среди его коллег было много предположений относительно его поступка. Вопреки его обыкновению, в его загородном доме больше не было ни приглашенных гостей, ни званых обедов, ни каких-либо празднеств – его окружило таинственное одиночество. Однако ходили слухи, что он проводил много времени, отлавливая живые образцы животных, и напрашивался вывод, что видимое бездействие на самом деле было важным звеном в какой-то новой научной цепочке, которую он создавал. Уединение, в котором он проводил свои эксперименты, только увеличивало всеобщее любопытство. Было ли это ожидание просто фантазией? Была ли его добровольная изоляция посвящением науке из любви к самой науке, или это была просто очередная глава в романе его жизни?

Личная дружба дала доктору Гранту представление о движущих силах в жизни Ричарда, которые исключали любое подозрение в виновности.

– Поступок, в котором его обвиняют, несовместим с его характером, – сказал доктор, – и, следовательно, преступником является какой-то другой человек.

Логика этого заключения была понятной, но даже логика должна уступить силе судебных постановлений, и когда пришло роковое известие о том, что в новом судебном разбирательстве было отказано и губернатор отказал в помиловании. Доктор Грант решил бросить всю свою энергию и силу на борьбу за жизнь или, скорее, на борьбу со смертью! Он будет сражаться с помощью любого инструмента, находящегося в пределах его досягаемости. Он бы приостановил действие самих законов Природы, если бы это было в возможностях нынешних научных достижений, чтобы победить эту явную судебную ошибку.

Близость его загородного дома к большому пенитенциарному учреждению в Синг-Синге, в трех часах езды от Капитолия штата, куда он часто ездил в качестве ходатая, логично сделала его центром готовящихся и возможных операций. Удаленное от оживленных магистралей и находящееся под усиленной охраной, оно обеспечивало большую приватность для исследовательской работы, чем многолюдные помещения его городской лаборатории. Однако о том, что происходило в его таинственных покоях, можно было только догадываться исходя из косвенных сведений; но дело в том, что доктор Грант чувствовал, что он находится накануне самого колоссального открытия всех времен – открытия, настолько потрясающего по возможностям, как для зла, так и для добра, что ему было трудно определиться с тем, чего он все же больше боялся – неудачи или успеха!

Губернатор Мэннинг не был жестокосердным, но он был решительно твердолоб, когда сталкивался с долгом перед государством. Он отказался поддаться своим собственным порывам симпатии с решительным видом, который больше не оставлял сомнений в окончательной судьбе обвиняемого.

– Решения судов должны быть окончательными, – сказал он, – если мы хотим обуздать преступный элемент, и это не сможет быть реализовано до тех пор, пока губернаторы используют свои полномочия по помилованию, чтобы аннулировать вердикты присяжных и решения наших судов, тем самым заставляя потенциальных преступников надеяться на снисхождение в суде, в случае их обвинения и осуждения. Дверь надежды должна стать закрытой для человека, который замыслит преступление.

Дальнейшие попытки добиться снисхождения казались тщетными, поскольку ни одна улика не указывала на настоящего убийцу, если Ричард не совершал преступления, и оставалась слабая надежда на обнаружение новых улик в течение тридцати дней, оставшихся до казни. Только чудо могло спасти его, и в то время как жена и друзья горячо молились о том, чтобы это чудо свершилось, изобретательность медицинской учености тайно противостояла гению закона. Которому было суждено победить?

Глава 3. Подготовка к смерти

Оставшаяся часть жизни Ричарда прошла без происшествий, за исключением плодотворной темы для разговоров из-за его связи с деятельностью доктора Гранта, чья скрытность привели к тому, что он стал известен как Человек-загадка. Изменившийся духовный настрой Ричарда, как уже отмечалось, усилил ощущение таинственности. Его внезапный и почти жизнерадостный оптимизм стал источником многочисленных рассуждений и споров среди студентов-криминалистов. Если он и испытывал какую-то горечь в сердце из-за своей судьбы, то успешно скрывал это. Показательным также было полное отсутствие с его стороны той духовной подготовки, которая характерна для обитателей камеры смертников. Доктор Грант был его единственным утешителем, и было заметно, что после каждого визита дух Ричарда поднимался. Неужели суровая реальность смерти стала для него просто величайшим приключением в жизни, которого он ждал с радостным предвкушением? Или он поделился со своим советником каким-то секретом, который все еще мог его спасти? Было ли его безразличие просто маской, а спокойствие – выражением надежды? Можно было бы предположить, что таково было его душевное состояние, если бы не последовавшее за этим удивительное заявление.

За несколько дней до казни Ричард обнародовал пункты своего завещания, согласно которому его имущество в равных долях переходило к его вдове, ребенку и брату. Он был доволен завещанием, но выразил желание вписать в него дополнение, касающееся его тела. Как осужденный преступник, известный в законе как civiliter mortuus, что означает, что он был мертв в гражданском порядке, его право на изменение его завещания могло быть оспорено, но поскольку оно носило характер предсмертной просьбы, не влияющей на действительность первоначального документа, его желание было уважено и в присутствии свидетелей следующее дополнение было должным образом оформлено.

"Мое предсмертное желание состоит в том, чтобы мое тело было доставлено доктору Роберту Гранту, моему самому верному другу, сразу после смерти, чтобы он использовал его для научных экспериментов таким образом, каким он может пожелать."

(Подпись) Ричард Эймс.

Вышеупомянутая просьба на следующий день стала главной утренней темой обсуждений для всей страны, поскольку узнавшие её первыми быстро почувствовали ее новостную ценность. Едва чернила высохли на подписи Ричарда, как телеграммы сообщили миру об этой странности в деле, история которого представляла собой череду необычных событий. Это был "материал для первой полосы", потому что он противоречил обычному обращению с мертвыми, о правильности которого у большинства читателей бессознательно сложилось мнение самого положительного характера. Общие верования человечества находят выражение в их обычаях не как результат сознательного мышления, основанного на абстрактных принципах, а через те бессознательные выводы из ежедневных наблюдений и опыта, которые находят пристанище в подсознательных способностях ума. Эти выводы остаются неизменными до тех пор, пока события следуют обычным курсом, но интуитивно реагируют на любое отклонение от нормы. Таким образом, новизна просьбы Ричарда привела ее в противоречие с этим качеством человеческой натуры, потому что уважение к мертвым – это практически универсальное чувство, степень которого измеряется только благоговением, с которым воспринимается сама смерть. Следовательно, общественность возмутилась предложением, которое шокировало их моральные чувства, поскольку дружба Ричарда и доктора Гранта была изображена в таких идеалистических тонах, что произошедшее казалось абсурдным и послужило лишь сгущению тумана таинственности, который окутывал дело с самого начала.

Формулировка дополнения к завещанию ясно указывала на то, что Ричард ожидал смерти, и что он оставил надежду на вмешательство исполнительной власти. Однако, когда к ситуации добавляется элемент таинственности, общественность стремится сохранить его, даже если самые простые и очевидные факты должны быть отвергнуты, чтобы все совпало с предвзятыми теориями. Так произошло и в этом случае, поскольку публикация дополнения к завещанию была истолкована многими как героическая поза, просто жест, последняя попытка вызвать сочувствие. Говорят, что сам губернатор принял эту теорию и довольно грубо заметил: "С нас хватит игр на трибуне, если он хочет научного эксперимента, я прослежу, чтобы он его получил."

Однако распоряжение телом Ричарда не было полностью в его компетенции, поскольку в соответствии с законом и тюремными правилами доктор Грант должен был получить согласие жены Ричарда. Опасаясь негативного воздействия на нее такой необычной просьбы, они подошли к этому вопросу с большими колебаниями, ожидая сопротивления, которое могло оказаться непреодолимым препятствием для осуществления их планов, но репутация этого случая как невероятного была поддержана, когда, вопреки их ожиданиям, она ответила: "Да, я с радостью соглашаюсь, потому что предпочла бы видеть, как его тело используют в научных экспериментах, чем лежащее в могиле преступника."

Исповедь подошла к концу. Завтра наступит судьбоносный день. Пришло время попрощаться – это последнее прощание между мужем и женой, с его неописуемой душевной болью, горькими разочарованиями, разбитыми надеждами, когда романтика их жизней превратилась в насмешливую трагедию. На короткое мгновение они остались одни, чтобы обменяться последними словами, но какие слова были произнесены, утешения или отчаяния, никто не знал. Однако все это вскоре закончилось, все предварительные приготовления к казни были проведены и Ричард ждал рассвета дня казни с тем самообладанием, которое уже было описано в начале этого повествования.

Глава 4. В тени

Что-то дьявольское было в атмосфере камеры смерти, чей голый пол и голые стены подчеркивали главенство орудия казни. Только две простые скамьи, на которых сидели двадцать свидетелей, не допускали ощущение абсолютной пустоты, от которого человеческая сущность интуитивно сжимается. Природа не терпит пустоты, включая и человеческую природу. Тот позыв, который заставляет человека ускоренным шагом проходить мимо пустых домов, который заставляет его сворачивать с пустынных улиц и заставляет его дрожать, когда звуки его собственных шагов нарушают тишину ночи – это всего лишь протест души против пустоты. Торжественная тишина угнетала свидетелей. Перед ними был немой преемник гильотины и петли палача. Здесь, действительно, был подходящий трон для Мрачного Посетителя, здесь был конец жизни – начало вечности!

Их ожидание было недолгим, поскольку вскоре механизм закона пришел в движение. Через несколько секунд Ричард был пристегнут к креслу ремнем, который проходил вокруг его тела, под мышками и на груди, шлем был надежно надет на его голову и электрик дернул выключатель с треском, который разнесся по всей комнате, как резкий взрыв. Мгновенно его тело с огромной силой рванулось вперед, навалившись на ремень, но он выдержал. Его хорошо развитые мышцы конвульсивно дернулись, когда он на мгновение скорчился, как какая-то гигантская змея в предсмертных судорогах. В течение целой минуты ток напряжением 1850 вольт проходил через его члены, пока тюремный врач наблюдал за его реакциями, затем ток отключили, в то время как медицинский персонал, применяя стетоскоп, усердно работал, чтобы выяснить, остались ли какие-либо следы жизни. Их не было.

Однако, прежде чем было сделано официальное объявление о смерти, доктор Грант отошел от группы свидетелей казни и спокойно сказал:

– Для того, чтобы в будущем не возникло никаких сомнений в физическом факте смерти Ричарда Эймса, я требую, чтобы его тело снова подвергли воздействию электрического тока, чтобы факт его смерти никогда не был оспорен.

Предположение о возможных разногласиях по поводу факта смерти, когда труп будет доставлен самому доктору Гранту, казалось абсурдным, но, чтобы удовлетворить его желания, они уступили требованию, и снова ток прошел через тело, снова был применен стетоскоп и он снова не обнаружилось никаких признаков жизни. Затем последовало официальное заявление тюремного врача в соответствии с юридическим правилом:

– Я объявляю этого человека мертвым.

Наказание, назначенное законом, было исполнено.

Глава 5. Что после смерти?

Потребовалось двадцать минут по окончании казни, чтобы заполнить официальные протоколы, после чего тело было перенесено в машину скорой помощи, уже готовую к его приему. Те, кто помогал в погрузке, заметили, что в машине скорой помощи были установлены электрические обогреватели, предположительно, для сохранения температуры тела. До этого времени заявленный научный эксперимент рассматривался как уловка, позволяющая жене Ричарда предотвратить его погребение на тюремном кладбище, но сложное и весьма дорогое оборудование машины скорой помощи, убедило самых скептичных в том, что экспериментальная работа все же будет проведена. Знание этого факта, однако, не уменьшило обсуждения в обществе. Напротив, последовала резкая критика этических норм доктора. То, что он мог обращаться с телом своего самого близкого друга как с простым неодушевленным предметом, казалось немыслимым, но он был равнодушен к критике со стороны общества, его интересовали только результаты, и он следовал планам, составленными им самим и Ричардом, с такой же решимостью, которая была характерна и в его усилиях смягчить наказание Ричарда.

Прошел час, прежде чем тело очутилось у места назначения на третьем этаже загородного дома доктора, который был переоборудован в лабораторию. Водитель машины скорой помощи, который помогал в его перевозке, был единственным человеком, кроме доктора, который вошел в палату. Когда он удалился, доктор Грант подошел к двери, повернул ключ и ушел в уединение, из которого появился только спустя десять дней. В течение этого периода он никогда не выходил из комнаты и никому не позволял входить. Его еду приносили к двери слуги, которые немедленно удалялись. Даже его собственный доверенный охранник не был допущен в тайную комнату, и по его приказу был отключен телефон, тем самым прервав всякую связь с внешним миром.

Взоры всего мира были буквально прикованы к загородному дому доктора Гранта. Нельзя было сомневаться в важности его трудов, поскольку его способности и скрупулезность были настолько хорошо известны, что даже медицинская братия ожидала новостей о чуде – возможно, о каком-то новом открытии, которое могло бы стать революционным в медицинской науке.

В последующем было отчетливое чувство разочарования, когда он покинул свое уединение и вновь открыл для общества свой дом, не раскрывая ему результатов своего эксперимента. Люди приходили толпами, движимые непреодолимой силой любопытства. Он показал им свой загородный особняк, особо позаботившись о том, чтобы у них было достаточно времени для осмотра лаборатории. Если он и испытывал какое-то горе из-за смерти Ричарда, его лицо этого не выдавало. Он с удовольствием рассказывал о своем "ранчо", как он его называл, на самом деле он говорил обо всем, кроме того, что их интересовало больше всего. Но осмотр лаборатории не уменьшил любопытства общественности, поскольку не было никаких следов тела Ричарда – ни скелета, ни других останков, указывающих на недавние исследования. А не был ли предполагаемый научный эксперимент, в конце концов, простой уловкой, чтобы избежать позора тюремного погребения? Таким мог бы быть их вывод, если бы доктор не воспротивился этой теории в ответ на прямой вопрос о теле Ричарда, на который он ответил:

– Я использовал его в научном эксперименте, и оно полностью исчезло.

Глава 6. Завещание

Ричард назначил доктора Гранта исполнителем своего завещания, и в свое время было возбуждено дело о этом завещании. Рождение Ричарда Эймса-младшего сделало необходимым назначение опекуна для управления его долей имущества – назначение, которое было дано вдове Ричарда. Условия завещания были настолько четкими, что между наследниками не возникло никаких разногласий относительно их соразмерных интересов, но между доктором и Гордоном, братом Ричарда, возникли трения, поскольку доктор, хотя обычно и был расторопен в деловых вопросах, исполнял обязанности душеприказчика с неохотой. Какое-то таинственное влияние, казалось, тормозило его, как будто он хотел отсрочить окончательное разбирательство. Делопроизводство было переполнено отсрочками по его просьбе, пока, наконец, Гордон не пожаловался в суд, который пригрозил отстранить доктора от его обязательств, касаемых завещания, если он не откажется от своей тактики затягивания.

По правде говоря, доктор Грант проявил больше интереса к раскрытию преступления, вменяемого Ричарду, чем к управлению его имуществом, в то время как Гордон практически отстранился от сотрудничества в попытке обелить имя Ричарда, но настойчиво призывал к максимальной оперативности в распределении имущества. Такая поспешность и отсутствие поддержки от него произвели на доктора неблагоприятное впечатление, заставив его даже заподозрить, что Гордон мог совершить преступление при намеренно спланированных обстоятельствах, чтобы бросить подозрение на Ричарда и он смог заполучить часть его имущество. Однако требование Гордона не могло быть отвергнуто с юридической точки зрения. Как бенефициар по завещанию, он имел право на одну треть миллиона долларов в течение срока, установленного законом, и доктор был вынужден подчиниться, поскольку прошло более года и срок подачи исков против наследства истек. На самом деле не было никаких претензий, даже связанных с расходами на похороны, поскольку Ричард не был погребен.

Таким образом, все имущество было готово к разделу между наследниками, и адвокаты Гордона подали ходатайство о его окончательном распределении.

По каким-то скрытым мотивам доктор был полон решимости сохранить поместье в целости. Поскольку он действовал без выгоды, его нельзя было обвинить в корыстных мотивах, но было очевидно, что между ним и Гордоном существовал дух взаимной неприязни. До сих пор это было прикрыто маской вежливости, но, наконец, это вышло на поверхность. Доктору ничего не оставалось, как бороться, даже если это могло помешать его планам по аресту и осуждению настоящего виновника, но на нем лежало бремя предоставить какую-либо юридическую причину, по которой имущество не должно быть разделено. Он принял на себя это бремя и попросил о дальнейшей отсрочке, чтобы обеспечить явку свидетеля, чье присутствие, по его утверждению, раскрыло бы такой поразительный набор фактов, что Суд был бы вынужден отказать в праве на раздел имущества. Судья был явно раздражен, заявив, что никакое мыслимое положение вещей не поддержит такое абсурдное утверждение, но из уважения к искренности доктора назначил слушание по ходатайству на десять дней позже. Однако он совершенно не ожидал неприятной ситуации, с которой ему было суждено столкнуться, поскольку тем временем произошло событие, не имеющее аналогов в истории, которое подвергло сомнению легковерное человечество как физиологический факт и положило начало ряду юридических коллизий, неизвестных в анналах законов, событие, столь противоречащее человеческому опыту, настолько превосходящее понимание смертных.

Глава 7. Пропавший свидетель

Ричард Эймс сошел с раннего утреннего поезда на Пенсильванском вокзале всего через неделю после вышеупомянутого инцидента и был тепло встречен доктором Грантом, который ждал его. Более года они добросовестно хранили секрет существования Ричарда, надеясь, что правда о преступлении может быть раскрыта и, таким образом, он сможет вернуться в общество как оправданный человек, но их постигло разочарование, поскольку на тайну убийства не было пролито ни капли света. Однако критический момент, достигнутый в управлении поместьем, заставил доктора Гранта потребовать возвращения Ричарда, чтобы предотвратить его раздел. Поскольку доктор не был адвокатом, его не следует критиковать, если его действие окажется неэффективным, поскольку особый статус Ричарда как члена общества требовал судебного решения, прецедентов для которого не было. Однако он вернулся не только для того, чтобы сохранить свое имущество, но и для того, чтобы утвердить свое право на жизнь!

При их встрече не было произнесено ни слова. Яркие впечатления из прошлого вызвали эмоциональный всплеск, который под влиянием волнительного момента автоматически вызвал в памяти сцену камеры смерти во всех ее ужасных подробностях, заставив ее пронестись в их сознании подобно панораме со скоростью сна. Слова совершенно не были нужны, чтобы выразить чувства двух душ, чьи щупальца протянулись и коснулись друг друга, и тишина была нарушена только тогда, когда Ричард дрожащим голосом спросил:

– А Рут знает?

– Пока нет, – ответил Роберт.

– Есть какая-нибудь зацепка? – с тревогой спросил Ричард.

– Нет, только подозрение, – был ответ Роберта.

– Подозрение в отношении кого? – нетерпеливо спросил Ричард, ликуя от малейшей надежды на оправдание.

– На этот вопрос я не стану отвечать, – немедленно ответил Роберт, – потому что подозрение подобно пламени: оно быстро распространяется и оставляет на своем пути разрушения. Репутации многих хороших людей превратились в пепел перед его неугасимым пламенем, раздуваемым ветрами сплетен и скандалов. Ты был принесен в жертву на алтарь обстоятельств, освещенный именно их нечестивым пламенем. Несмотря на то, что это повод к расследованию, подозрение никогда не должно передаваться от человека к человеку, даже между друзьями, пока оно не подкреплено достоверными фактами. Заставить кого-то подозревать друзей – значит разрушить самые священные отношения между людьми, ибо подозрение и дружба не могут жить в сердце одновременно. Следовательно, пока не будет известно явное доказательство, эта тайна должна принадлежать только мне.

– Все тот же старина Роберт, – сказал Ричард, притворно смеясь, – и все тот же старый идеалист.

Плечом к плечу они направились к выходу, обсуждая свои планы на день. Это должен был быть день великих событий – день подготовки к воссоединению. Новость должна быть сначала сообщена Рут, чтобы шок от внезапной встречи не оказался слишком сильным для ее духа, задача, которую должен был выполнить доктор Грант, который позволил ей оставаться в неведении о существовании Ричарда, потому что он считал, что абсолютная секретность необходима для оправдания последнего. Следующим по порядку был найм адвокатов, поскольку оба понимали, что Ричарда окружают юридические опасности, зная, что объявление о его возвращении приведет к немедленному конфликту с законодательной властью, в котором суды будут призваны определить юридическую силу Свидетельства о казни и Свидетельства о осмотре тела тюремным врачом, оба из которых были представлены для всеобщего освидетельствования, как того требует Уголовный кодекс.

Необходимость немедленного юридического представительства, однако, не предвиделась, поскольку казнь Ричарда была описана в прессе с такими подробностями, что ни у кого не возникло ни малейших сомнений в его смерти. Кроме того, было еще темно, и город спал, так что была весьма малая вероятность встретить кого-нибудь, кто мог бы его узнать. Чувствуя себя в безопасности от вмешательства полиции, они сначала спланировали встречу с родными, и их планы могли бы осуществиться, если бы они неожиданно не встретили офицера Дэниела Максуини из Детективной службы, которому, как оказалось, было в свое время поручена служба в зале суда во время процесса Ричарда. Его бдительный взгляд упал на проходившую мимо пару. Это был всего лишь мимолетный, случайный взгляд, но его было достаточно, чтобы он смог сложить достоверную версию. Другие, возможно, заколебались бы из-за официального сообщения о смерти Ричарда, но, подобно электрическим вспышкам, его мозг немедленно зафиксировал следующие выводы: "Это Ричард Эймс, следовательно, Ричард Эймс не был казнен, но скрывается от правосудия".

Обладая способностью быстро принимать решения, которая сделала его бесценным сотрудником Полицейского управления, он быстро повернулся, положил руку на плечо Ричарда и сказал:

– Ричард Эймс, вы арестованы, следуйте за мной.

Последний назвал себя и прошел в сопровождении офицера в центральный полицейский участок без каких-либо протестов. Он снова оказался в тисках закона, и это обстоятельство, казалось, только придало ему сил. Всего мгновение назад он колебался, поскольку перед ним маячила радость его предстоящей встречи с Рут, ибо в присутствии женской любви, освященной ее слезами, каждый настоящий мужчина смиренен, но он снова имел дело с мужчинами, и самообладание, которое было для него характерно во время прошлых испытаний вернулось.

Он приятно поболтал с офицером, производившим арест, расспросил об общих знакомых, рассказал о своем опыте работы в шахтерских районах Аризоны, но не пролил ни лучика света на тайну своего возвращения к жизни. Он говорил без обиды на офицера, чьим гением и верностью он восхищался, потому что понимал, что его арест был необходимым шагом в судебном разбирательстве, чтобы либо установить его право на жизнь, либо снова определить его статус осужденного преступника. С этой точкой зрения он невозмутимо вошел в участок, где после обычных "неформальных процедур" его официально зарегистрировали как "скрывающегося от правосудия".

В журналистских кругах поднялся переполох, когда было получено сообщение о его возвращении и немедленном аресте. Началась безумная погоня за "первым лишним", поскольку репортеры спешили в тюрьму, чтобы выяснить, если возможно, какие-либо факты, которые могли бы объяснить возвращение к жизни того, чью смерть многие из них видели собственными глазами. Когда их взгляды упали на заключенного, на из лицах проявился тот переворот, который происходил внутри них – переворот от любопытства к крайнему ужасу. Перед ними стоял Ричард во плоти. Его опознание было завершено, но они были в равной степени уверены в его смерти – уверенность, которую разделяли тюремный врач и другие лица, подписавшие свидетельство о смерти, которые были пробуждены ото сна рьяными интервьюерами, пытавшимися получить какое-либо изложение фактов в поддержку теории о том, что тюремные чиновники обманом практиковали подмену жертв, благодаря чему Ричард избежал смертной казни, но все были уверены, что именно Ричард сидел на электрическом стуле и что ток привел к его смерти.

В этой связи вспомнили просьбу доктора Гранта о повторном применении электрического тока, и впервые его значение стало очевидным. То, что считалось иррациональным требованием, сделанным под влиянием сильных эмоций, на самом деле было спокойным, обдуманным актом, спланированным с целью привлечь внимание к личности жертвы и уверенности в его смерти, с тем чтобы показания свидетелей имели большую доказательную ценность, когда ответ на вопрос о жизни или смерть снова должен ждать решения Суда. В тени электрического стула доктор предвидел это разбирательство, в котором завеса тайны должна была быть приподнята с физиологических фактов, от которых зависела надежда Ричарда на свободу, но он не предвидел связанных с этим беспрецедентных юридических проблем, последствия которых должны были распространиться на неизведанные юридические области, затронув адекватность наших самых заветных конституционных гарантий личных и имущественных прав и демонстрация необходимости координации между Законами науки и Наукой о праве.

Глава 8. Дважды в опасности

Отсутствие какого-либо удовлетворительного объяснения фактов с научной точки зрения привлекло всеобщее внимание к залу суда, как к сцене самой интересной драмы в истории права. И публика не заставила себя долго ждать, поскольку доктор Грант немедленно отправился к своему адвокату, которому он впервые раскрыл истинные факты. До полудня от его имени было подано ходатайство о выдаче судебного приказа о применении "хабеас корпус". Этот судебный акт древнего происхождения, полученный у недовольных его появлением монархов в качестве защиты от незаконного тюремного заключения и записанный в Великой хартии вольностей, был направлен соответствующим должностным лицам, приказав им доставить заключенного в суд в 10 часов утра на следующий день, чтобы предъявить законные основания для его заключения.

Однако новой особенностью петиции было основание, на базе которого испрашивалась помощь. Вкратце, в нем излагалась предыдущая судимость заключенного и утверждалось, что "в соответствии с приговором суда заявитель был должным образом казнен за преступление, указанное в обвинительном заключении, в порядке, предусмотренном Уголовным кодексом, а именно: "Путем пропускания через его тело электрического тока достаточной интенсивности, чтобы вызвать смерть". На основании этого невероятного изложения фактов заявитель утверждал, что его тюремное заключение нарушает Пятую поправку к Конституции Соединенных Штатов, который предусматривает, что "ни одно лицо не может быть подвергнуто за одно и то же преступление двойной опасности для жизни и здоровья", и просит об освобождении на том основании, что он ранее понес полное наказание согласно закона.

Несмотря на то, что к этому положению часто прибегали для предотвращения двойного наказания, никогда в истории юриспруденции это положение не использовалось для предотвращения вынесения смертного приговора во второй раз. Таким образом, петиция вызвала интерес не только потому, что ожидалось, что она раскроет физические факты, которые были предметом стольких предположений, но и из-за ее вероятных юридических последствий, поскольку, если наука разрешила загадку жизни, сделав оживление реальностью, то само право должно было бы претерпеть революцию, чтобы справиться с проблемами управления, вызванными появлением в обществе этого нового элемента – человека из могилы. Если предположить, что петиция верна, будет ли оживление умершего человека действовать как восстановление его прежних личных и имущественных прав?

Этот вопрос был сочтен важным из-за большого числа насильственных смертей. Если бы медицинская наука не принимала во внимание окончательность смерти Ричарда, было бы логично сделать вывод, что процесс ее достижения был бы применим ко многим случаям – возможно, даже к смерти от болезней. Следовательно, дело рассматривалось не как единичный случай, а как потенциальный прецедент для будущих судебных решений и надлежащий предмет для законодательных действий, включая передачу права собственности в соответствии с законами о наследовании и по завещанию, возможное расторжение супружеских отношений, срок погашения и взыскание страхования жизни, а также прекращение партнерских и других деловых отношений, к которым до сих пор приводила смерть в силу закона. Таким образом, его статус был погружен в юридические сложности, глубины которых не могли постичь самые способные адвокаты, и эта неопределенность способствовала общественному интересу к различным судебным искам, которые последовали за этим.

В назначенный час полицейские доставили Ричарда в суд и вернулись к судебному акту, изложив его предыдущее обвинительное заключение и обвинительный приговор и утверждая, что приговор Суда не был приведен в исполнение в порядке, предусмотренном законом. Предъявив живого заключенного в качестве доказательства этого утверждения, они подали заявку на новый ордер, снова приказав начальнику тюрьмы назначить время казни и действовать в соответствии с первоначальным приговором. С учетом его осуждения и приговора государство выдвинуло обвинение prima facie¹ и объявило, что у него нет дополнительных доказательств. После чего бремя доказывания перешло к Ричарду и его адвокату.

Первым доказательством в его пользу стал официальный протокол его казни, состоящий из свидетельства о смерти, подписанного начальником тюрьмы, тюремным врачом и двадцатью свидетелями, каждый из которых засвидетельствовал, что никаких признаков жизни не было видно, когда было объявлено о смерти Ричарда. Их показания были поддержаны тюремным врачом, который описал характер посмертного обследования, использование стетоскопа для определения наличия жизни и выразил мнение, что напряжение в 1850 вольт привело к смерти, которую он определил как "полное прекращение всех жизненно важных функций". Однако при перекрестном допросе он не смог дать никакого объяснения последующему существованию Ричарда, кроме простого предположения, что "это может быть связано с каким-то процессом реанимации, до сих пор неизвестным медицинской науке".

На основании этих, зафиксированных в протоколе, показаний судья указал, что его решение будет неблагоприятным для заключенного, в соответствии с хорошо установленной нормой закона, согласно которой суды и присяжные должны отклонять все доказательства, противоречащие известным законам природы, даже если они даны множеством свидетелей.

– Следовательно, – сказал судья, – если заявления этих свидетелей не подкреплены научными доказательствами, присутствие заключенного должно рассматриваться как убедительное доказательство того, что он никогда не был казнен, как того требует закон.

Принимая решение суда без протеста, доктор Грант был приведен к присяге в качестве свидетеля для дачи показаний относительно характера его эксперимента. Это был решающий момент, которого с большим интересом ждала взволнованная и любопытная публика, и осознание того, что жизнь его друга зависит от каждого его слова, придало событию серьезность, затронувшую не только толпу любопытных, но и судью.

Глава 9. Чудо?

Шаг за шагом доктор Грант объяснил природу различных химических веществ и устройств, использованных в его самом известном эксперименте, подтвердив, что результат ни в коем случае не был чудесным, а просто проявлением законов природы, о существовании которых до сих пор только подозревали. Принятие результатов, полученных другими учеными от использования адреналина и электричества в качестве восстановителей жизни. Доктор Грант объединил с ними в одном эксперименте те дополнительные знания, которые он получил в результате собственных экспериментов на живых организмах.

Он объяснил, что адреналин, хотя многие и считают его сверхъестественным веществом, является всего лишь секрецией надпочечных желез людей и животных, которая, попадая в кровь, быстро преобразуется в мощные мышечные сокращения.

– Его последним и наиболее сенсационным применением, – сказал он, – является его инъекция непосредственно в сердечную мышцу, что в ряде случаев стимулировало работу сердца в телах, полностью лишенных жизни.

И он предложил прочесть из современных медицинских журналов отчет о использовании адреналина для восстановления сердечной деятельности у младенцев, родившихся мертвыми.

Другие ученые доказали эффективность определенных электрических токов в качестве вспомогательного средства для реанимации, и путем реальных испытаний на телах животных они продемонстрировали, что электричество может быть использовано для возвращения жертвы электрического удара к жизни, при условии, что используется ток другого характера, поскольку током, способствующим реанимации, является переменный ток с высоким напряжением, который не вызывает сердечных колебаний. Этот факт, известный всем врачам, объясняет его широкое применение при реанимации пострадавших от поражения электрическим током. Однако ни в одном из предыдущих случаев сердечная деятельность не была восстановлена ни адреналином, ни электричеством, когда пациент был мертв более пяти минут из-за коагуляции и химических изменений в крови, вызванных смертью, которые сделали невозможным восстановление кровообращения.

Исходя из этого доктор Грант понял, что для того, чтобы использовать их терапевтическую силу, он должен сначала восстановить химическую чистоту крови и обеспечить ее циркуляцию искусственными средствами, и приписал свой успех правильному пониманию феномена жизни.

– Жизнь, – сказал доктор Грант, – это прежде всего вопрос кровообращения. Вопреки распространенному мнению, мозг не является средоточием жизни, хотя травмы головного мозга обычно все же приводят к смерти из-за паралича нервов, контролирующих пульсацию сердца. Сила жизни находится в крови, и сердце важно только как насос для поддержания ее циркуляции. Следовательно, – сказал доктор Грант, – если секрет жизни заключается в кровообращении, сама жизнь должна вернуться и заставить органы тела возобновить свои функции после смерти, если бы был изобретен какой-то механический процесс для воспроизведения кровообращения.

Исходя из предпосылки, что искусственное кровообращение научно возможно, он четко сформулировал свои планы. Именно в этой области он продемонстрировал свой гений первооткрывателя, используя для своих опытов образцы животных, полученные путем отлова, а также часть своего призового поголовья, и он со смехом заметил, что "Спот – один из его любимых телят – уже прожил больше жизней, чем пресловутые кошки". Конечным результатом его трудов стало странное соединение под названием "витасал", что означает "соль жизни", но он отказался назвать его составные элементы из-за своего коммерческого интереса к формуле, который он может потерять, если будет вынужден раскрыть процесс ее изготовления. Однако он добровольно заявил, что тот был приготовлен на основе физиологического раствора, основным химическим действием которого на кровь является растворение всех коагуляций и приведение жидкости в состояние однородной плотности.

Свойства витасала были не более интересны, чем хитроумное устройство, с помощью которого он вводился. Этот инструмент, известный как кардиомотор, который доктор назвал "механическим сердцем", представлял собой небольшой насос с электрическим приводом, концы которого были вставлены в крупные кровеносные сосуды. В реальной работе он буквально перекачивал кровь из одного кровеносного сосуда в спиральную трубку, содержащую витасал, где она перобретала качества, необходимые для ее очистки, возвращаясь оттуда через другой конец трубки в систему кровообращения. Это была своего рода стирка для крови, без помощи которой свойства адреналина и витасала оказались бы бесплодными. Такова была функция кардиодвигателя – открытие огромных возможностей, делающее доступным для врача восстановления жизни спустя долгое время после наступления смерти, демонстрируя тем самым, что оживление больше не является мечтой, а научной возможностью, чреватой огромными экономическими и моральными последствиями – если секрет витасала будет раскрыт миру доктором.

Объяснив, принцип действия лекарства и устройства. Доктор Грант описал как он их примененил к телу Ричарда. Вскрыв грудную полость, он поместил один конец насоса в большую вену, которая несет всю кровь к сердцу, вставив другой конец в большую артерию, ведущую от сердца. Таким образом, сердце было оторвано от всякой связи с кровообращением, и жидкость проходила через кардиомотор, работа которого была рассчитана так, что каждый импульс соответствовал нормальному сердцебиению. В течение тридцати минут температура тела приближалась к нормальной. По истечении часа на щеках Ричарда появился отчетливый румянец, а вскоре после этого было обнаружено легкое подергивание лицевых мышц. Это было непроизвольное движение, но доктор Грант знал, что центр такого действия находится в определенных извилинах мозга, и понял, что был сделан большой шаг к возвращению сознания.

В течение двух часов кровь циркулировала через "механическое сердце", впитывая живительную силу витасала, когда было обнаружено, что образец извлеченной крови является природно чистым. Затем серия импульсов переменных токов, создаваемых высоким напряжением, была применена к наиболее важным нервным центрам, вызывая отчетливые мышечные конвульсии в различных частях тела, что убедило доктора Гранта в том, что наступил решающий момент. Затем, засунув руку в грудную полость, он энергично помассировал легкие, попеременно вдыхая и выдыхая воздух, как при дыхании. Внезапно послышался слабый вздох; началось дыхание. Феномен жизни вернулся в результате искусственного кровообращения, создаваемого кардиомотором, но его продолжение зависело от стимуляции работы сердца. Как дамоклов меч, жизнь висела на тонкой ниточке.

Скорость стала императивом. С максимальной быстротой насос был удален, и разрезы в кровеносных сосудах были закрыты. В одно мгновение он ввел адреналин прямо в сердце и, поймав его рукой, сжал, заставляя сокращаться и расширяться. Это заняло всего несколько секунд, когда он почувствовал естественное сердцебиение, держа сердце в своих руках. Сердце отреагировало на мощный стимул адреналина и в обычном ритме продолжило свою работу с того места, где оно остановилось на электрическом стуле.

Когда доктор Грант закончил, в комнате воцарилась тишина, более красноречивая, чем любые слова, немая дань его гению и мастерству. Это был один из тех случаев, когда люди благоговеют перед величием грандиозного дела, но наконец молчание было нарушено судьей, который спросил:

– Есть ли у государства какие-либо возражения?

– Никаких, ваша честь, – ответил прокурор штата, – по той причине, что рассказ свидетеля должен быть отброшен, поскольку он противоречит всем известным физическим фактам. Кроме того, слово "смерть", используемое в статуте, подразумевает постоянное состояние распада, так что реанимация жертвы не освобождает ее от положений окончательного судебного решения. Смертный приговор бессрочен, теперь он висит над заключенным, и сама его жизнь является нарушением закона.

Когда государственный советник вернулся на свое место, по толпе на мгновение пробежал ропот, когда зрители наклонились вперед, намереваясь уловить каждое слово судейского решения чрезвычайной важности. Их мертвенно-бледные лица выражали живой интерес к двум душам, которых это касалось самым непосредственным образом, потому что Рут снова была рядом с Ричардом, испытывая неизмеримую муку, снова ожидая слов, которые означали жизнь и надежду или смерть и отчаяние. Впервые за оба процесса Ричард задрожал, когда приглушенные рыдания Рут наполнили комнату. Лицо судьи, столь же зловещее для зла, как и для добра, оставалось непроницаемым. В этот момент неопределенности прошла целая вечность, когда он повернулся к секретарю и начал диктовать решение.

– Ходатайство в этой связи, – сказал судья, – требует освобождения заключенного на основании беспрецедентного утверждения о том, что он ранее подвергался смертной казни за идентичное преступление, из-за которого он сейчас находится в заключении, что, по его утверждению, является нарушением конституционной гарантии, согласно которой никто не должен дважды подвергаться опасности для жизни и здоровья за одно и то же преступление – положение, которое наши суды ревностно соблюдают против варварства двойного наказания. Вопрос закона прост, но вопрос факта более сложен, поскольку бремя доказывания лежит непосредственно на заключенном.

– Хотя прецедент в нашей судебной системе имеет большое значение, мы живем не по законам мидян и персов, которые не знают перемен. Наши законы должны применяться в свете современных знаний, а не знаний вчерашнего дня. Следовательно, возрождение, которое вчера казалось невероятным, должно рассматриваться в свете научных достижений, объясненных ученым с неоспоримой честностью и точностью. Правило, запрещающее показания, расходящиеся с известными физическими фактами, больше не действует в этом случае, поскольку описанные эксперименты якобы основаны на законах Природы. Таким образом, вопрос заключается лишь в том, была ли сама "смерть" в том смысле, как этот термин понимается в медицинской науке.

– Утверждение о том, что смертный приговор является бессрочным и что жертва смертной казни, если она будет возвращена к жизни, снова подпадет под действие его положений, не представляется обоснованным в законодательстве. Полномочия Суда на повторное вынесение смертного приговора в статуте не указаны; он также не предусматривает, что осужденный должен оставаться мертвым. Привнесение такого смысла в закон посредством судебного конструирования было бы законодательным актом, вторгающимся в компетенцию законотворческого органа. Следовательно, определение "смерть", как она используется в законе, должна толковаться в ее научном смысле, как это определено медицинской наукой, а именно "полное прекращение всех жизненно важных функций". В этот момент наступает полное наказание по закону, и из этого следует, что повторное применение смертной казни, являющееся двойным наказанием, нарушило бы Федеральную Конституцию. Поэтому приказываю освободить заключенного из-под стражи должностных лиц, указанных в судебном приказе.

Мы не будем пытаться описать чувства Ричарда и Рут, когда он был объявлен свободным человеком, мы также не будем раскрывать те нежные семейные сцены, когда он вернулся домой. Друзья и родственники приветствовали его возвращение к прежнему социальному положению, но его правовой статус стал другим острым вопросом, поскольку последствия решения Суда не рассматривались даже судьей, который его вынес лишь в качестве препятствия для дальнейшего наказания. Его возвращение к жизни, однако, вызвало такие необычные осложнения, затрагивающие его собственность и личные права, что им следует отдать предпочтение перед душещипательными событиями в остальной части этого повествования.

Глава 10. Юридические вопросы с нового угла зрения

На следующий день после освобождения Ричарда было назначено слушание ходатайства о распределении его имущества, и в назначенный час он явился в суд с доктором Грантом, который подал ходатайство о прекращении процедуры по вопросу завещания, предполагая, что присутствие Ричарда подтверждает его право на возобновление владения имуществом, но, к их большому удивлению, адвокаты Гордона, выступавшие от имени его кредиторов, выступили против прекращения разбирательства, поскольку он обременял свою часть имущества на несколько тысяч долларов, которые он уже потратил, и лишение его наследства лишило бы его кредиторов безопасности их денег и процентов. Таким образом, Гордон был вынужден воспротивиться ходатайству, и впервые отношение Ричарда к имуществу, накопленному им в течение его предыдущей жизни, стало предметом судебного разбирательства. Поскольку это разбирательство являлось первым, в котором определяется статус возрожденного человека, мы излагаем его не только из-за его новизны, но и как прецедент для будущих судебных решений. Суд заявил:

"В данном случае Суд сталкивается с правовой ситуацией, для которой не было предусмотрено никаких положений, за исключением общих законов о наследовании, согласно которым право собственности на все имущество умершего переходит к его наследникам или правопреемникам в момент его смерти. Смерть Ричарда Эймса уже была установлена в судебном порядке другим судом компетентной юрисдикции, и этому же решению он обязан своей нынешней свободой. Решение о том, что его смерть наступила во время вынесения смертного приговора, становится окончательным для этого Суда в соответствии с доктриной res adjudicata²; но, даже если оно не является окончательным, обвиняемому будет запрещено представить другое положение фактов в поддержку своего ходатайства.

Принимая его смерть как доказанную, следует, что право собственности на его имущество принадлежит трем наследникам, указанным в его завещании, на момент его смерти, и передача права собственности не зависит от продолжительности смерти. Следовательно, Ричард Эймс не имеет никакого имущественного интереса в накопленном им имуществе. Смерть лишила его имущества и сделала его нищим, и его возрождение не действует как восстановление его прежних прав собственности, потому что права его наследников принадлежат ему и не могут быть отняты у них без их согласия. Статус возрожденного человека можно резюмировать следующим образом:

"Все естественные отношения, включая узы кровного родства и естественные права индивида как члена общества, не затрагиваются смертью; но все добровольные ассоциации социального, домашнего или делового характера распадаются смертью ipso facto³. Ричард Эймс по-прежнему является братом Гордона и отцом Ричарда Эймса-младшего, и в случае их смерти может повторно унаследовать от них все или часть того, что они получили по его завещанию. Смерть не изменяет тех прав, которые основаны на самой природе."

Что касается доли вдовы, то ситуация иная. Хотя муж является наследником имущества своей жены, Ричард Эймс не смог бы повторно наследовать какую-либо часть имущества, полученного ею по его завещанию, потому что он не является ее мужем. Брак всегда расторгается смертью, и, если они не вступят в повторный брак или она не назовет его бенефициаром по своему завещанию, он не унаследует никакой части ее имущества. Кроме того, управление этим имуществом должно быть продолжено, поскольку речь идет о праве собственности на ценную недвижимость, что было бы омрачено, если бы это разбирательство было прекращено, поскольку, хотя вдова и брат могут повторно передать свои соответствующие интересы, доля младенца не может быть передана во время его несовершеннолетия. Таким образом, ходатайство об отклонении отклоняется, и будет вынесен приказ об окончательном распределении имущества".

Когда Суд завершился, Ричард был сбит с толку, размышляя о своем особом положении члена общества. Известный миллионер, он оказался без гроша в кармане посреди накопленного им богатства. Положение владельца и наследника поменялось местами; его наследники теперь были владельцами, а он был просто наследником части имущества. Но более поразительным, чем его пауперизм, было предположение, что перестал быть мужем Рут. Когда он вспомнил брачную клятву "пока смерть не разлучит вас", он понял, что юридически он был просто незваным гостем в своем собственном доме, или, скорее, что у него не было ни дома, ни законного статуса мужа матери его собственного сына. Хотя они состоят в законном браке и никогда не разводились, их отношения были бы незаконными. Таково было решение Суда – позиция, которую поддержал адвокат Ричарда в ходе частной консультации. Таким образом, было получено новое разрешение на брак, и снова была проведена церемония, которая сделала их мужем и женой.

Никогда прежде не случалось таких странных инцидентов, но их вероятное повторение обсуждалось прессой и адвокатурой в связи с процессом оживления, посредством которого считалось возможным, что алчные наследники в будущем могут вызвать временную смерть и оживление богатых родственников, чтобы немедленно вступить во владение их наследством, или чтобы использовать свои полисы страхования жизни. Его использование недобросовестными партнерами по браку в качестве альтернативы развода также обсуждалось как возможный результат опыта Ричарда, особенно в государстве, которое признает только одно основание для расторжения брачных уз.

Ричарду потребовалось всего несколько дней, чтобы привести в порядок свои дела и подготовиться к возобновлению профессиональной карьеры, поскольку активное управление его бывшим поместьем вышло из-под его контроля.

Однако он ни о чем не жалел, потому что это обеспечивало его близких так, как он того желал. Затем Ричард отказался от предложения Гордона передать свою часть имущества ему обратно, потому что доли Рут было вполне достаточно для удовлетворения их нужд, и он чувствовал, что использование этого капитала утвердит его брата в деловом мире на прочной основе, которая обеспечит его будущий успех. Бескорыстность предложения о возвращении доли завещания, однако, заставила доктора Гранта пересмотреть свою оценку характера Гордона, поскольку он понял, что его очевидная поспешность с приобретением наследства была вызвана давлением кредиторов. Как следствие, разногласия между ними исчезли, и доктор упрекнул себя за то, что у него возникло подозрение, что Гордон мог иметь какую-то зловещую связь с бедственным положением Ричарда. Но, даже если бы он не отказался от такого подозрения добровольно, он был бы вынужден сделать это несколько дней спустя, когда стали известны истинные факты по этому делу, и Ричард получил оправдание так же сенсационно, как он ранее был вовлечен в паутину подозрений.

Глава 11. Признание

Творец оправдания Ричарда признался в убийстве Кэла Мортона, популярного члена Нью-Йоркского клуба, но при обстоятельствах, представляющих собой оправданное убийство. Его запоздалое признание было вызвано, по его словам, его отсутствием в отдаленных лесах Бразилии, где у него были обширные деловые интересы в области лесозаготовок, а также тем фактом, что под влиянием волнения он неосмотрительно попытался скрыть тело своей жертвы, что, как он понял, поразмыслив, вызвало бы подозрение о его преступных намерениях. По чистой случайности он узнал о критическом положении Ричарда из старых выпусков нью-йоркских газет, в которых сообщалось о его аресте с множеством обстоятельств, указывающих на его вину. Возраст газет заставил его усомниться в его возможности добраться до Нью-Йорка вовремя, чтобы спасти заключенного, но он разрешил свои сомнения в пользу Ричарда и забронировал билет на первый же корабль, покидавший Рио-де-Жанейро. Таковы были обстоятельства, которые вернули Уоррена Вэнса в Штаты. Хотя он и прибыл слишком поздно, чтобы предотвратить беду, постигшую Ричарда, он мужественно принял обстоятельства, решив очистить имя последнего, даже рискуя собственной свободой.

Кэл Мортон и Уоррен Вэнс были членами одного клуба, и у них было много общих друзей, среди которых значился и Ричард. Первый был известен своими социальными качествами, которые принесли ему титул "Конгениальный Кэл". Будучи бездельником, но безвредным типом, он был известен как "хороший парень", что, как и милосердие, "покрывает множество грехов". У него появилось много друзей, и он нуждался в них, потому что постоянно попадал в то, что люди называют "передрягами". Его доход от семейного трастового фонда был бы вполне достаточным, если бы не его пороки. Он любил приключения, как он это называл, но приключения для него всегда означали моральный риск. Он пал к ногам раскрашенных красоток и почувствовал "азарт игры". Из-за этого он неоднократно обращался к друзьям, в том числе к Уоррену и Ричарду, с просьбой о небольшом одолжении, чтобы помочь ему в чрезвычайной ситуации, и потому, что он не был особенно плох, они обычно приходили ему на выручку.

Так вот, когда "Конгениальный Кэл" сел в машину Ричарда в вечер трагедии, не было ничего необычного ни в этой ситуации, ни в том факте, что они уехали вместе. Кэл попал в беду, запутавшись в сетях шантажиста, и, если он не сможет собрать приличную сумму, неприглядная сторона истории его жизни будет раскрыта, что подорвет его образ светского человека. Из-за серьезности ситуации и огромной требуемой суммы Ричард вернулся к себе домой со своим гостем, где они обсудили вопрос возврата средств и их безопасности, но не смогли прийти к соглашению. Кэл откланялся и отправился упрашивать других потенциальных заимодавцев. Согласно показаниям Ричарда, это был последний раз, когда он видел Кэла Мортона живым. Однако, когда тело Мортона было найдено захороненным под зарослями кустарника недалеко от шоссе, неспособность Ричарда представить какого-либо свидетеля, который видел бы покойного с тех пор, как они оказались вместе в его машине, навела подозрение именно на него, а позже, когда рядом с телом были обнаружены его окровавленные куртка и перчатки, а химический анализ коврика в его машине выявил пятна человеческой крови, цепочка косвенных улик стала настолько полной, что присяжные признали его виновным, несмотря на то, что он отрицал свою причастность к преступлению.

Возвращение Уоррена Вэнса разрешило эту тайну. Согласно его рассказу, Мортон пришел прямо к себе домой, по соседству с домом Ричарда. Он исчерпал все ресурсы в своих попытках собрать деньги и обратился к Вэнсу как к последнему шансу. Сначала он был просителем, но, получив отказ, стал грубым и потребовал выдать деньги угрожая насилием. С явно безумной яростью он приблизился к Вэнсу, потянувшись правой рукой к своему набедренному карману, как будто хотел вытащить пистолет. Пытался ли он применить принуждение как обдуманное действие или потерял рассудок, никогда не будет известно, поскольку Вэнс, полагая, что его вот-вот убьют, схватил дубинку и сильно ударил ею Мортона по голове, который упал без сознания на пол. Поддавшись порыву ужаса, он не смог соизмерить силу удара и вскорости обнаружил, что он оказался смертельным.

Однако, осмотрев свою жертву, он обнаружил, что последняя была безоружна и это заставило его опасаться, что его рассказу о самообороне могут не поверить, если он сообщит об инциденте властям. Поскольку он уже получал Бразильскую визу на следующий день, его задержание означало бы большие потери для развития его лесозаготовительной концессии. Поэтому он решил спрятать тело и, повинуясь этому опрометчивому порыву, бросился в соседнее помещение, где хранилась машина Ричарда, надел куртку и перчатки последнего и вынес окровавленное тело Мортона наружу. Положив его на пол машины, он поспешно поехал к месту, где его впоследствии выкопали, и, закончив, бросил куртку и перчатки в яму, покрыв их грязью и листьями, думая, что он стер все следы содеянного, даже не подозревая, что он своими действиями вовлек своего друга в лабиринт компрометирующих обстоятельств, ведущих прямиком к электрическому стулу.

Такова, вкратце, была история Уоррена Вэнса – история столь же драматичная по своей сути, как и осуждение Ричарда. Ничто, кроме героического чувства чести, не могло побудить его к признанию в условиях, ставящих под угрозу его свободу. Этот факт придавал ему истинность, которую никто не оспаривал.

Правда, все это произошло слишком поздно, чтобы предотвратить казнь с сопутствующими ей ужасами, но это было настоящее оправдание – и это было то, чего хотел Ричард. И все же этот случай не обошелся без пользы, поскольку он внес свой вклад в величайшее в мире достижение в научном смысле, и в его рамках была охвачена вся гамма человеческих эмоций. Ричард же получил возмещение не только в уважении бывших друзей, но и в новых дружеских отношениях, созданных трагичностью его жертвы.

Глава 12. Витасал

Когда Ричард вернулся к своей повседневной обыденности. Доктор Грант возобновил активное руководство своей лабораторией в большом городе. Естественно, общественность ждала его возвращения – с чувством надежды, что либо формула витасала будет раскрыта, либо будет заключено какое-то соглашение о его производстве для широкого использования медиками. Однако недели растянулись на месяцы, а его планы так и не были раскрыты, пока общественное нетерпение, вдохновленное, возможно, желанием земного бессмертия, не возросло до такой степени, что добровольная делегация деловых людей и профессионалов во главе с судьей, который председательствовал на разбирательстве "хабеас корпус", пришли к доктору Гранту, умоляя его раскрыть секрет своего открытия. Но их ходатайство было отклонено врачом, который сказал:

– Сделать это было бы большим бедствием, чем сама смерть. Возрождение Ричарда Эймса можно приветствовать как триумф науки, но повторение подобного стало бы социальным экспериментом, чреватым экономической и моральной катастрофой. Смерть – это Божье средство против монополии. По крайней мере, раз в каждое поколение вся собственность должна переходить из рук в руки. Это предусмотренная природой защита от увековечения обширных владений и создания условий, которые привели бы к социальному рабству. Богатство Джона Рокфеллер или Генри Форда, например, могут вдохновлять гений, бережливость и трудолюбие нынешнего и последующих поколений и, таким образом, приносить пользу обществу, потому что краткость жизни представляет собой естественное ограничение на злоупотребление ею, но самоуспокоение с помощью искусственного процесса возрождения превратило бы их огромную экономическую мощь в социальную угроза, которая в конечном итоге разрушит общество.

– Но моральные аспекты возрождения являются самыми серьезными, – добавил он, – потому что смерть всегда была величайшим сдерживающим фактором для зла и величайшим стимулом для добра. Краткость человеческой жизни, которая является всего лишь еще одним выражением неизбежности смерти, лежит в основе человеколюбия – всех эмоций сочувствия, любви и милосердия. Мы прощаем и добиваемся прощения, потому что смерть неизбежна, и мы не хотим встречать вечность с осознанием того, что причинили зло ближнему, если только мы не исправили причиненный вред.

– Уберите смерть, и ненависть стала бы вечной – эгоистичные и неблагородные черты жестокости стали бы господствовать. Эра насилия, беспрецедентная в мировой истории, наступила бы сразу, если бы процесс возрождения был передан в руки народа, чьи жестокие порывы сдерживаются только страхом смерти. Мир не готов к такому открытию, ибо оно ввергло бы общество в утонченный материализм, более жестокий, чем обычаи дикарей. Смерть – это божественное предопределение, поэтому не обязательно, чтобы смертный человек цеплялся за Древо Жизни, чтобы жить вечно.

– Одного раза достаточно!

1927 год

Адская дверь

Эмма-Линдсей Сквайер

Нечасто Терри Макгиннис и его приятель Боб Лэйзел серьезно ссорились друг с другом. Поэтому для меня было неожиданностью увидеть их лицом друг к другу за рабочим столом Лейзи в газете "Кроникл"; на лицах каждого из них застыло напряженное любопытство. Они одновременно повернулись ко мне, когда я вышел из лифта на редакционном этаже и подошел к ним.

– Ты безумен, как последний клоп, – с подчеркнутой решимостью произнес Терри, – -Я говорю тебе, что этот человек мертв!

– А я говорю тебе… – начал было возражать Боб Лэйзел, как вдруг они увидели, что я приближаюсь к ним.

– Я оставлю это на совести "Ник-Дика⁴", коли ты не спятил, – вклинился Терри. – Послушай, Николас, принц полицейских сыщиков, мой юный товарищ страдает от слишком большого количества съеденных тамалес в "Жирной ложке⁵". Облегчи его душу и скажи ему раз и навсегда, что Трехпалый мясник мертв; казнен; повешен за загривок; иными словами, окончательно издох!

Я чуть улыбнулся, глядя на то, как Терри насупился. Поскольку он рыжеволосый и ирландец, он не выносит, когда его мнение или убеждение опровергают. Когда он поумнеет, то станет лучшим автором статей в "Кроникл" благодаря своему живому воображению, небрежному и красочному обращению со словами и почти "фейской" интуиции – дару гэльской земли, на которой родились его родители.

– В кои-то веки Терри прав, – усмехнулся я. – Трехпалый Мясник понес наказание за свои многочисленные преступления – дайте-ка вспомнить, когда это было? По-моему, его повесили двадцатого февраля прошлого года; о чем спор, парни?

Боб Лэйзел даже не улыбнулся. Его карие глаза были напряженно прищурены, и он смотрел на меня со смесью вызова и недоверия.

– Но я видел его! – неожиданно заявил он, и Терри снова завопил.

– Ей-богу, это его версия, и он ее отстаивает, – воскликнул он, колотя Лейзи по темечку.

Боб Лэйзел сердито отпихнул его.

– Я, конечно, придерживаюсь ее, – громко сказал он. – Я не слепой и не сумасшедший. Я не работал в полиции по ночам шесть месяцев, чтобы не увидеть хоть что-то, связанное с этой птицей, в камере, в зале суда и в камере смертников в тюрьме. Я знаю, что его должны были казнить двадцатого февраля прошлого года. Но я говорю вам, что прошлой ночью я видел его, или его призрак, на углу Шестнадцатой и Бродвея, и более того, он заметил меня.

Я молча наблюдал за парнем. Он не обладал таким буйным воображением, как его приятель Терри. Он был хорошим репортером, потому что придерживался фактов и только фактов. Я видел, как его сильно потрясло. Именно поэтому шумная веселость Терри действовала ему на нервы.

– Почему ты так уверен, что видел именно его? – тихо спросил я Лейзи.

– С чего я уверен, что видел его? – ответил он. – Потому что вы стоите и смотрите прямо на меня, и я могу описать вашу одежду, то, как вы держите руки в карманах, выражение вашего лица. Вот так я его и видел. В последний раз, возвращаясь в офис с очередного задания, я столкнулся с ним лицом к лицу. На углу было не так темно, и у меня была возможность заметить все, что касалось его.

– Боже мой, Ник, я чуть не столкнулся с ним, прежде чем увидел, кто это был. Он стоял напротив, правой рукой – той самой, у которой были отстрелены два пальца, – возился с отворотом пальто, как он всегда делал, когда выступал на свидетельском месте, и на лице его играла ужасная улыбка, губы были искривлены так, что я мог разглядеть дыру между зубами в верхней челюсти.

– Я не спал и не забивал трубку в Чайнатауне. Либо Мясника не казнили, либо я видел его призрак. Но я его видел! Я поклянусь в этом своим предсмертным вздохом.

Лицо Терри утратило свое шутливое выражение. Оно было до странности рассудительным, и он встретил мой взгляд, озадаченно нахмурившись.

– Ей-богу, Лэйзи, это звучит правдоподобно, – сказал он с легкой усмешкой. – Может, стоит заглянуть в тюремные записи; что скажешь, Ник? У Мясника были свои почитатели, как-никак. Как ты думаешь, тело могли эксгумировать или…

– Боже правый, нет! – фыркнул я. – Вы, ребятки, рассуждаете, как в романе. Поверьте мне, когда тюремный врач объявляет преступника мертвым, он мертв! У Мясника наверняка есть двойник или…

Тут раздался крик конторщика, высунувшегося из телефонной будки неподалеку.

– Вызываю Ника Дика! Детектив Николас Брунна звонит в редакцию "Кроникл" со своего телефона!

– Я сказал им, что буду здесь в случае крайней необходимости, – объяснил я парням и шагнул в будку.

На другом конце провода был шеф полиции. От лаконичных фраз, которые он бросал в мой адрес, у корней моих волос появилось странное покалывание.

– Приезжайте сюда как можно скорее. Роско Маккенна, миллионер-нефтяник, убит. Похоже, это дело рук покойного Трехпалого Мясника. Возможно, одного из его банды. Займитесь этим немедленно, хорошо?

Он повесил трубку.

Обычно в Центральном управлении мало кто радуется тому, что произошло. "По убийству в день – и блюза не будет", – так описывал ситуацию Терри Макгиннис. Нас не так сильно волнует какое-нибудь причудливое преступление, как то, что происходит в повседневной суете. Для нас это обычная рутинная работа, совсем не похожая на ту мелодраматическую чушь, что пишут о ней в романах.

Но в этот день я заметил, что в воздухе витало скрытое напряжение. Когда я проходил через центральный офис, двое сотрудников горячо спорили, и их разговор сильно напомнил мне тот, что я услышал в офисе "Кроникл".

– Вы хотите сказать, что я настолько слеп, что не могу определить, на кого смотрю? Говорю вам, я видел его, да, сэр, прямо перед собой.

– Значит, это был его двойник, потому что тот парень сгинул в тюрьме в мае прошлого года.

Я остановился рядом, осознавая всю необычность ситуации.

– Спорите о Трехпалом Мяснике? – совершенно невинным тоном спросил я их.

Пэдди Уайт, похожий на министра и самый энергичный из всех полицейских, сокрушенно качнул головой.

– Нет, вот этот бедняга, – он ткнул большим пальцем в сторону Эдди Ньюджента, типичного "легавого", – клянется, что видел Даго Тито прошлой ночью. А вы не хуже меня знаете, что Даго повесили в мае прошлого года за участие в разборках Черной руки в Маленькой Италии.

Я уставился на них в полном недоумении. Возможно ли, что, как предположил Терри, этих преступников все-таки не казнили? Изрядно растерянный, я вошел в кабинет шефа.

Он поднял на меня глаза и кивнул. Он был человеком немногословным, поэтому я не удивился, когда он просто протянул мне край накрахмаленной рубашки, явно вырезанной из одежды, измазанной в трех местах чернилами. Я сразу же увидел, что мазки были сделаны намеренно, большим и двумя первыми пальцами правой руки. Я уже видел этот зловещий знак раньше. Он был характерен для дерзких действий Трехпалого Мясника.

– Узнаешь? – резко спросил шеф.

– Да, похоже, это отметку Мясника. Откуда она взялась?

Наступило мгновенное молчание.

– Эту рубашку носил Роско Маккенна, убитый прошлой ночью.

Я молча смотрел на чернильные отпечатки пальцев. Шеф, очевидно, следил за мысленными процессами в моей голове.

– Это означает одно из двух, – сказал он вскоре. – Либо это опровергает теорию о том, что в мире нет двух одинаковых отпечатков пальцев, либо Трехпалый Мясник жив. Я провел экспертизу отпечатков, и они принадлежат именно ему.

Он протянул мне карточки с отпечатками пальцев для ознакомления.

– Само преступление достаточно сенсационно, потому что, насколько нам известно, у Маккенны не было деятельных недоброжелателей. Не произошло никакого ограбления, не было никаких улик, кроме этой. Займитесь этим делом со всех сторон, свяжитесь с тюремным советом, при необходимости проведите эксгумацию тела и установите его личность. А пока держите репортеров подальше от Мясника. Это окажется щекотливым делом, и я бы предпочел, чтобы они представили его как обычное загадочное убийство. Подскажите им что-нибудь из старых распрей убитого, или что-нибудь в этом роде. А остальное держи под шляпой.

В этот момент раздался звонок телефона, и шеф поднял трубку. Его лицо, обычно бесстрастное, как стена, приобрело озадаченное, даже сердитое выражение.

– Алло, да, начальник слушает. Тито Морони на свободе? Невозможно, он мертв, его повесили в мае прошлого года… Значит, это его двойник…

Он положил трубку и крутанулся на своем вращающемся стуле.

– Еще одно загадочное убийство, – заметил он. Руфус Армстронг из сети бакалейных магазинов "Армстронг", убит сегодня утром в постели. Никаких улик, кроме имени "Тито", выведенного чернилами на простыне, и отпечатка большого пальца.

Он наклонился вперед, чтобы нажать кнопку вызова.

– Я поручу это Пэдди Уайту, – сказал он.

Выйдя из главного офиса, я увидел Терри, который ждал меня у двери. Его рыжие волосы от волнения стояли дыбом.

– Высокое Яйцо собирается позволить мне освещать убийство Маккенны, – радостно крикнул он. – Ты собираешься отправиться туда прямо сейчас? Если да, то я с тобой.

"Высокое яйцо", замечу мимоходом, – это пренебрежительный титул, которым репортеры называли управляющего редактора "Кроникл".

Я хмыкнул, как можно более непринужденно. Приказ есть приказ, но у меня было предчувствие, что Терри не заставит себя долго ждать и обнаружит тот самый ракурс, о котором шеф предостерегал меня, заставляя держать под шляпой.

Так оно и оказалось. Даже в полицейской машине, мчащейся в дорогой пригород, где жил Роско Маккенна, Терри выкладывал множество теорий и догадок.

– Послушай, Ник, – не выдержал он молчания, – я не верю, что Лэйзи действительно такой жуткий псих. Я хочу сказать, что он действительно видел Трехпалого Мясника. Я думаю, что эта птичка на свободе, и, кроме того, считаю, что это убийство – его рук дело.

– Почему ты так думаешь? – спросил я с легкой улыбкой.

Терри на мгновение замолчал, глубоко задумавшись.

– Что ж. Я точно не знаю, только догадываюсь об этом. Судя по тому, что я узнал об этом из полицейской сводки, никакого ограбления не было. Убийство было быстрым, легким и зверским. Возможно, месть за какую-то старую деловую сделку. Мясник когда-то был нефтедобытчиком как раз на той территории в Оклахоме, где Маккенна разбогател.

Я резко повернулся к парню. Мне было интересно, знает ли он об отпечатках пальцев на рубашке. Но он, очевидно, не был в курсе.

– Послушай, парень, – сказал я сурово, – не вздумай рассказывать всякие дикие истории, а то я попрошу Высокое яйцо убрать тебя из полицейского участка. Придерживайтесь фактов, а детективную работу предоставьте тем, кто этим занимается. Если это хоть немного разрядит обстановку, я скажу вам, что только что по межгороду разговаривал с начальником тюрьмы штата. Он говорит, что тела казненных преступников уничтожают негашеной известью. Мясник вымер, как динозавр. И не вздумай его оживлять.

Терри мрачно посмотрел на меня и откинулся на спинку сиденья.

– Все равно из этого получится отличная история, – угрюмо вздохнул он.

Я не собираюсь вдаваться в подробности загадки убийства Маккенны. Каким бы поразительным оно ни было, оно стало лишь одним из серии поразительных и не поддающихся расследованию преступлений, которые едва не подорвали моральный дух полиции и детективов.

Убийство Армстронга, произошедшее в то утро, о котором я только что рассказал, стало еще одним преступлением, которое грозило попасть в штаб-квартиру под грифом "Нераскрыто". Казалось, полностью отсутствовал мотив, не было ни одной улики, и убийца никак не мог попасть в дом и выйти из него незамеченным. В дополнение к этим озадачивающим деталям на простынях было вызывающе начертано чернилами: "Тито". Почерк, как было установлено негласно в центральном офисе, принадлежал "Даго" Тито Морони. Отпечаток большого пальца, несомненно, принадлежал ему. Но Тито Морони, печально известный убийца из "Черной руки", был мертв!

Несмотря на все наши меры предосторожности, было невозможно предотвратить утечку некоторых фактов. Полицейские и детективы – тоже люди. У них есть жены, а у жен – близкие подруги. Вскоре стало известно, причем как-то скрытно, что вокруг царит настоящий необъявленный террор. Начали происходить странные вещи, вызывающие недоумение. Люди подвергались жестоким, кровавым нападениям по ночам и не могли описать своих обидчиков. Пожары возникали загадочным образом из-за неизвестных причин; началась безудержная оргия разрушений, которую газеты называли, за неимением лучшего термина, "волной преступности".

Я счел за лучшее взять газетчиков в оборот и предостеречь их от последствий нагнетания атмосферы по поводу этих нераскрытых преступлений. И они отреагировали, как я всегда замечал, будучи вынужденными поклясться, что они будут делать это, максимально смягчив тему жестокости и таинственности.

Но, несмотря на это, общественное мнение охватила странная паника. За три месяца в городе было совершено не менее шести бесцельных и не оставляющих следов убийств. Три жертвы были известными людьми. Их семьи в истерике требовали, чтобы мы что-то предприняли. Аресты шли на десятки, и не одному невинному человеку пришлось провести тяжелую ночь, проходя через допрос третьей степени. Мы прочесывали преступный мир с такой тщательностью, с какой можно было бы поймать даже мелкую блоху. Но повсюду нас встречали неопровержимые алиби, которые не поддавались разрушению. Все версии и зацепки упирались в глухие стены. Мы не обнаружили абсолютно ничего.

И вот однажды в комнату полицейских репортеров ворвался диковатый человечек с растрепанной шевелюрой и замер в недоумении. Парни играли в блэк-джек за длинным столом, а я спорил с Терри и Лэйзи о чем-то, уже забыл о чем.

Маленький человечек вдруг бросился ко мне и спросил:

– Вы полицейский?

– Детектив, – поправил я его, – это комната полицейских репортеров. Полицейское управление рядом.

Он беспомощно раскинул руки.

– Я хочу сдаться, – сказал он тонким придушенным голосом, – я виновен в убийствах, которые были совершены в последнее время.

Возможно, вы подумаете, что его заявление должно было произвести фурор среди собравшихся полицейских репортеров. Но этого не произошло. Правда, они прекратили свою игру и подошли к нам со скучающим, циничным недоверием типичного газетчика, знакомого с "криминалом". Любой полицейский репортер знает, что на каждое совершенное убийство приходится три или четыре неуравновешенных человека, готовых поклясться, что именно они виновны. За это отвечает особая душевная психология иногда под влиянием наркотиков, иногда в результате длительного изучения деталей, о которых пишут в газетах. Время от времени виновный действительно признается. Но обычно это человек, совершивший столь очевидное, непредумышленное преступление, что его вина все равно вскоре будет возложена на него.

Достаточно было одного взгляда на низкорослого бледнолицего мужчину, чтобы понять, что он не мог совершить ни одного из жестоких убийств, произошедших за последние три месяца. Тем не менее я задал ему обычный вопрос.

– Ваше имя?

– Я доктор Фрэнсис Веджероу, – ответил он едва слышным голосом. Его голубые близорукие глаза начали блуждать по комнате, видимо, осознавая, что вокруг него собралось множество любопытных, чуть улыбающихся лиц.

Имя ничего не значило ни для кого из нас, кроме Терри, обладавшего феноменальной памятью.

– Доктор Веджероу, который разработал луч Антея? – бойко спросил он.

– Да, да, – нервно ответил тот и снова огляделся по сторонам.

– Все, что вы скажете, будет использовано против вас, – официально заявил я. – Я отведу вас к шефу.

Он посмотрел на меня диким взглядом, как загнанный в ловушку зверь.

– Вы не понимаете, – прорычал он, – я не признаюсь ни в одном из этих убийств, я никогда в жизни никого не убивал. Я…

Я взял его за руку и повел в комнату для совещаний детективов. Полицейские репортеры смотрели нам вслед, пожимали плечами, и большинство из них вернулось к своей игре в блэк-джек. Один или два из них задали вопрос Терри, который смотрел нам вслед с тем, что Лэйзи называет "взглядом большой идеи".

– Он американский врач, который учился в Англии и Германии, – сказал им Терри, – изучал различные виды лучей. Он пытался открыть холодный свет и разработал луч под названием Антей, который помогает больным оспой. Вы что, никогда не читали "Кто есть кто"?

Некоторые репортеры записали краткое изложение Терри. Большинство из них записали только имя. Между нами существовало понимание, что не следует раздувать тему подозреваемых или "психов", если нет достаточных оснований для этого.

– Увлекся опиумом, – так они объясняли этот инцидент.

Я подвел низкорослого доктора к столу шефа, когда он снова дернул меня за руку. Я увидел, что из его глаз исчезло испуганное, почти безумное выражение, и мне показалось, что он только что осознал всю серьезность своего поступка.

– Они ведь не арестуют меня, правда? – сказал он тихим, взволнованным голосом.

– Нет, если вы не виновны, – сказал я ему.

– Нет, нет, нет! – закричал он все тем же слабым голосом, – Я не убийца! Все мои научные знания были посвящены сохранению жизни, а не ее уничтожению; я пришел сюда за содействием сегодня… то есть… ох, как же мне объяснить? Но они не арестуют меня! Это было бы фатально!

– Что значит "фатально"? спокойно спросил я.

Я заметил, что Боб Лэйзель идет за нами по пятам. И я с усмешкой подумал, что у Терри Макгинниса есть кое-что в голове, кроме его рыжих волос. Если бы он появился в зале заседаний, все репортеры бросились бы за ним по пятам. Ведь было признано, что Терри обладает самым острым умом из всей нашей команды. Но он спокойно играл в блэк-джек. Он поручил своему приятелю, Лейзи, проследить за нами.

– Я имею в виду, – замялся он, – что я очень много работал, я в некотором роде не в себе – эти ужасные вещи, которые произошли, они преследуют меня и заставляют испытывать постоянный страх…

Это было все, что мы от него добились. Его допрашивали довольно дотошно, в основном на предмет того, почему он сделал свое "признание". Но из его ответов не вытекало ничего подозрительного. У нас не было никаких сведений о его причастности к каким-либо преступлениям, мы были уверены, что он не имел никаких дел ни с кем из убитых, и что его не было в городе, когда двое из них были убиты.

Казалось, это обычный случай той особой психологии, о которой я уже говорил. Мы отпустили его через пару часов, и мы с Лэйзи вернулись в комнату для репортеров, где все еще продолжалась игра.

– Что-нибудь происходит? – спросили они меня.

– Нет, – ответил я, – доктор немного не в себе, вот и все. Думаю, он употребляет лучи Антея прямо с тыльной стороны руки.

Я увидел, что голубые глаза Терри пристально смотрят мне в лицо.

– Ты действительно так думаешь? – спросил он меня вполголоса.

Я лишь пожал плечами в ответ. Но через мгновение я подал ему знак следовать за мной из комнаты репортеров.

– Я бы хотел, чтобы вы взяли у Дока интервью о его лучах "Антея" – или о чем угодно, – сказал я ему. «Получите как можно больше информации о нем, но ничего не печатайте про него. Как можно скорее дайте мне информацию о нем.

На лице Терри появилось выражение восторженного счастья, которое он всегда испытывает, когда намечается необычная история.

– Можно я возьму с собой Лэйзи? – спросил он с нетерпением.

– Это дело для одинокого волка, – ответил я, – тебе будет лучше работать одному.

Его лицо немного поникло.

– Ну что ж, хорошо, – покорно сказал он и сунул в карман адрес, который я ему дал.

Я отсутствовал около часа, работая над неясной версией, которую разработал, изучая убийство Маккенны. Я так ничего и не понял, а когда вернулся в участок, то обнаружил, что там все кипит от оживления. Я столкнулся с Пэдди Уайтом, лицо которого было бледным и потным. В его обычно сонных голубых глазах отражалась непонятная ярость.

– Эдди Ньюджента привезли в приемный покой, – затараторил он. – Застрелили! Не думаю, что он выживет.

– Застрелили! – повторил я, опешив. – Кто это сделал?

Пэдди Уайт заколебался. Затем он обошел меня и вошел в мой кабинет. Он опустился на стул и положил голову на руки.

– Ник, похоже, все эти обезьяньи дела последних трех месяцев меня достали. Я никогда не думал, что у меня есть какие-то "нервы", но то, что случилось с Эдди, – он поднял на меня напряженное, вспотевшее лицо, – в него стрелял… Тито Морони!

Я уставился на него в ответ, понимая, что это ощущение "нервов" мне теперь тоже знакомо.

– Может, хватит, – сказал я наконец, – вы же знаете, что он мертв.

Он ошеломленно покачал головой.

– Я этого не знаю, – сказал он безнадежно, – я ничего не знаю, кроме того, что я близок к тому, чтобы отправиться на лечение в санаторий. Я ведь не совсем младенец, Ник, и знаю все тонкости этой криминальной жизни не хуже других. Но эти дела, над которыми я работаю… да что там, я словно бьюсь головой о каменную стену. Все они выглядят как работа двух людей – Мясника и Даго Тито. И эти два человека, как я думал, мертвы. Эдди Ньюджент поклялся, что видел Тито – помните, как мы тогда спорили в участке? И тогда я подумал, что он сошел с ума. Даже когда убийство Армстронга указывало исключительно на одного человека, я считал, что это довольно очевидная имитация приемов Тито каким-то мошенником, который знал свое дело. Даже отпечаток большого пальца мог быть копией. Но теперь я не уверен. У меня в голове вместо мозгов – одни колесики.

– Что произошло? – спросил я как можно спокойнее.

– Мы с Эдди случайно встретились на углу Тридцать восьмой и Юнион, – мрачно сказал он. – Мы стояли и разговаривали несколько минут, и я уже собирался отвернуться, как вдруг услышал, что он задыхается. Я оглянулся, как раз вовремя, чтобы увидеть, как его рука метнулась к пистолету в набедренном кармане, и как раз в это время с другой стороны улицы раздался выстрел. Эдди подался вперед, и я побежал к нему, доставая свой пистолет. Я выстрелил в человека, стоявшего там, и Ник на минуту перестал бежать. Он стоял и ухмылялся. Я готов поклясться, что это был Тито Морони. Или же это был его двойник. Он отступил в дверной проем, а когда я подошел, не прошло и двух секунд, как он исчез. Просто совершенно исчез. Конечно, я прочесал весь дом, но не нашел ни малейшего следа. Женщина клялась, что дверь вообще не открывалась, что она не могла открыться, потому что на ней был пружинный замок.

– Вы задержали ее? – спросил я.

– Конечно; но она ничего не знает, я в этом уверен. А хуже всего то, Ник, – он снова заколебался, – что я осмотрел стену, в которую попала моя пуля. Эта пуля, насколько я могу судить, должна была пройти прямо сквозь стоявшего там парня! Но либо у меня глаза замылились, либо я просто сошел с ума.

Телефон на моем столе резко зазвонил. Я подскочил, и Пэдди Уайт тоже. Наши "нервы" было не скрыть. Мы оба накопили их за неделю. Голос, донесшийся до меня через аппарат, был голосом Терри, напряженным, задыхающимся, как будто он бежал, и почти бессвязным.

– Ник, скажи шефу, чтобы вывел резервы; пусть полицейские работают везде. Сообщи губернатору, чтобы он ввел в городе военное положение; это понадобится.

– Что случилось? – спросил я в трубку. – Дай мне что-нибудь определенное. Нельзя закатывать истерику перед шефом, которая может…

Я услышал, как Терри издал звук, почти похожий на рычание.

– Ради Бога, Ник, не надо сейчас соблюдать формальности! Я говорю тебе, что ад будет выпущен на свободу… не думаю, что он сможет удержать их… это проигранная битва!

– Терри! – крикнул я. – Возьми себя в руки. Что произойдет?

Раздался треск и звук, похожий на страшный взрыв. Я неистово дергал телефонный рычаг. В ответ раздалось лишь глухое щелканье, которое подсказало мне, что линия оборвалась.

Наконец я поднялся на ноги. Пэдди Уайт смотрел на меня выпученными глазами. Я вкратце пересказал ему то, что поведал Терри.

– Доложите об этом шефу, – сказал я, стараясь говорить естественным голосом. – Думаю, у парня проблемы. Я поеду туда на полицейской машине.

Когда я выскочил из кабинета, Боб Лэйзел схватил меня за руку.

– Где Терри? – спросил он.

Между ними существовала особая связь, поэтому не было ничего странного в том, что он получил беспроводное сообщение о "неприятностях".

– В последний раз я видел его, когда он отправлялся на встречу с доктором Веджероу, – сказал я ему, – и у меня есть предположение, что он сейчас где-то в том районе.

Я подошел к полицейскому бюро.

– Есть сообщения о взрыве? – спросил я.

– Только что поступило, – ответил человек за коммутатором, – взрыв разрушил дом на Аллен-стрит, 3581. У меня еще не было времени выяснить кто звонил.

Я обратился к своей записной книжке.

– Доктор Фрэнсис Веджероу, – сказал я ему, – я поеду с машиной скорой помощи. И, возможно, "Черная Мария" тоже отправится в путь.

Мы проехали это расстояние за рекордное время, Лэйзи и я сидели рядом с водителем, сирена предупреждала автомобилистов и пешеходов, а патрульный фургон, или "Черная Мария", гудел позади нас.

Мы увидели, что улица Аллен-стрит кишит перепуганными людьми. Развалины обычного белого дома, стоящего на лужайке, привлекали толпу, которая напоминала мне муравьев, кружащих вокруг раненого паука.

Мы бесцеремонно протиснулись сквозь людскую толчею и успели увидеть, как двое мужчин поднимают из-под груды брёвен бездыханное тело.

– Терри! – услышал я крик Лейзи. Он побежал вперед и подхватил обмякшее тело на руки.

Я помог ему перенести юношу на носилки, и мы осторожно занесли его в машину скорой помощи. Лицо было смертельно белым, только на щеке и лбу виднелась красная полоса. Практикуя бесстрастность, интерн наклонился над ним и быстро осмотрел.

– Жив-здоров, – лаконично сообщил он. – Вероятно, он попал под упавшие колонны, которые защитили его от веса остальных.

Я приказал Лейзи остаться рядом со своим другом. Он бы все равно остался. Это был тот случай, когда сюжет полностью потерял для него свою ценность. Я подошел и посмотрел на обломки дома. Здесь было много людей, которые могли бы рассказать мне о взрыве – он потряс весь район. Но никто не мог назвать его причину. Бревна внезапно вспыхнули, превратившись в плотный язык огня, и я позвонил в пожарную службу.

Спустя несколько часов они извлекли из обгоревших руин неузнаваемое тело мужчины. Но по его габаритам я понял, что это был доктор Веджероу. Он умер с запертой в себе тайной, если только Терри не разгадал ее, и Терри пришел в себя только для того, чтобы впасть в долгую и страшную горячку, в которой он кричал: "Мясник! Мясник!" и "Не пускайте их, доктор, ради Бога, закройте дверь!"

Через два дня Терри вышел из одурманивающего сна и уставился на нас с Лэйзи.

– Привет, старина, – сказал Лэйзи нетвердым голосом, – как дела?

Затем я увидел, как лицо Терри болезненно сморщилось, и он попытался сесть.

– Все… все… в порядке? – прошептал он.

– Все в полном порядке, – успокаивающе сказал я, и мы осторожно откинули его обратно на подушки. – В городе все идет гладко, как и следовало ожидать при наличии двух плутов на свободе, вроде меня и Лейзи.

Он сонно вздохнул, и его бледные губы искривились в улыбке.

– Значит, он вовремя закрыл дверь, – пробормотал он и снова погрузился в сон, естественный и продолжительный.

– Что он успел сделать? – озадаченно спросил Лэйзи, убедившись, что Терри спит.

– Не знаю, – ответил я, пожав плечами. – Никто не знает, кроме Терри. Я полагаю, что маленький доктор тоже что-то знает, но он никому об этом не скажет.

Прошла почти неделя, прежде чем Терри разрешили поговорить с нами обстоятельно. И даже тогда в его глазах застыл затравленный взгляд, словно он смотрел на какую-то ужасную вещь, которая должна была оставить о себе неизгладимое воспоминание.

– Ник, – сказал он мне, когда мы с Лэйзи сидели у его кровати, – я рассчитываю на то, что ты сведешь меня с начальником полиции, если он попытается отправить меня в отставку за ложную тревогу. Я прекрасно знаю, что он никогда не поверит в эту историю, но думаю, что поверишь ты. И Ник, говорю тебе прямо: если бы взрыва не было… полицейские резервы и ополчение были бы так же бесполезны, как ружья без патронов. Бедный старина Док Веджероу! Он был настоящим игроком. Он заплатил за это цену, и заплатил ее как джентльмен.

Естественно, все это было для нас чем-то вроде древнегреческого, и мы сказали об этом так решительно, как только можно сказать об этом страдальцу.

– Я знаю, знаю, – сказал парень, слабо махнув в нашу сторону рукой, – но рассказывать об этом трудно. Это самая значительная история в моей жизни, и я не могу ее написать. Никто мне не поверит, а Высокое Яйцо даст мне от ворот поворот или отправит в психушку. Но вот она, и ты можешь принять ее или отвергнуть.

– Ты помнишь, Ник, в тот день я покинул тебя, чтобы взять интервью у доктора Веджероу. Так вот, я нашел его дом, позвонил в звонок и стал ждать. Я позвонил еще раз, но никто не пришел. Тогда, чтобы убедиться, что никого нет дома, я осторожно повернул ручку, и дверь открылась. По-прежнему было тихо. Тогда я рискнул и пошел по коридору мимо телефона к еще одной закрытой двери. Когда я замер, уже готовый постучать, я услышал голос доктора, который умолял кого-то. Я не мог не услышать, что он сказал:

"Нет… нет… не входите… вы не должны… вы не должны…"

– Конечно, я подумал, что он обращается ко мне. Но я ведь не постучался и был абсолютно уверен, что он не слышал меня за дверью. Когда я стоял там, раздумывая, что делать, я услышал… не знаю, как это описать; что-то вроде шепота, приглушенного звука, который может издавать большая толпа людей, проталкиваясь вперед по дорожке.

– Не знаю, зачем я тогда открыл дверь. Я не хотел этого делать, но почему-то моя рука действовала совершенно непроизвольно. Я увидел…

Он дернулся в кровати и растерянно поднес руки к лицу.

– Продолжай! – напряженно прошептал Лэйзи.

– Вы мне не поверите, – смущенно сказал Терри, а потом вызывающе распрямился, – но это правда. Комната была лабораторией доктора. Окна были плотно зашторены. Но свет исходил от металлического стеллажа с длинными лампами. Это был странный, туманный фиолетовый свет. И на его фоне силуэтом стоял доктор, спиной ко мне.

– Сначала мне показалось, что он в комнате один. Потом, стоя в оцепенении, я увидел, что пятно туманного фиолетового света похоже на огромную дверь. И я увидел, что внутри света что-то движется. Оно было похоже на фосфор в воде, двигалось беспрестанно, беспорядочно. Я смотрел на все это как завороженный. Именно оттуда доносился диковинный, шепчущий звук. Затем я начал различать формы – смутные, растворяющиеся, меняющиеся. А когда свет стал ярче, я различил лица, которые, казалось, прижимались к закрытому окну.

– Доктор вскинул руки, как бы отгоняя что-то.

– "Нет-нет!" – снова закричал он. – "Вы не должны входить! Здесь и так много зла – слишком много уже было сделано…"

– Затем он повернулся и увидел меня. Он издал странный, похожий на животный стон и упал спиной на один из длинных столов, покрытых пробирками.

– "Уходите, – прошептал он, – уходите, пока не поздно! Я не могу долго держать их на расстоянии… я не могу выключить лучи, и чем сильнее будет свет, тем легче им будет войти… Уходи, уходи скорее".

– Но я не ушел. Я просто стоял и смотрел на него и на вихрь туманного фиолетового света, который, казалось, становился все ярче и ярче. Этот шипящий, давящий звук казался все громче… все ближе…

– "Что ты наделал?" – спросил я его наконец. Не знаю, зачем я это сказал – возможно, чтобы сохранить рассудок. Он закрыл лицо руками.

– "Я принес в мир разрушение! сказал он своим странным, дрожащим голосом. Я, который хотел быть благодетелем человечества, но сделал вот это!" – Он протянул руку к двери, залитой фиолетовым светом. – "Я долгое время пытался установить связь между миром живых и мертвых. Годами я экспериментировал со световым лучом, который мог бы стать дверью, проходом между миром материальных вещей и астральным миром неведомой природы. И вот – в его голосе послышался вымученный стон – мне это удалось. Смотрите! Вот дверь в другой мир! Смотрите, как они толпятся у нее, заглядывая внутрь! Но чего я не предвидел, чего не мог предугадать, так это того, что мой вход будет полезен в первую очередь приземленным сущностям – духам, которых удерживает здесь жажда мести или желание низких и злых вещей. Откуда мне было знать, что они окажутся настолько сильны? Другие же идут дальше! Но эти сущности, жаждущие того, что составляло их земную жизнь, – ах! Они одолевают меня! Когда первый развоплощенный дух вошел в эту дверь, я был вне себя от радости. Первый… и второй! Откуда мне было знать?"

– Я почувствовал, как мое лицо стало горячим от ужаса.

– "Мясник и Тито?" – сумел спросить я.

– "Да, да, те двое!" – задыхаясь, проговорил он. – "Мертвые, но живые! Сохранившие свои ужасные черты, свои неутоленные желания мести и беспричинной резни! Несут разрушения в мир живых людей! Когда я увидел, что натворил, то попытался погасить луч. Но мне это не удалось. Он является связующим звеном между известным и неизвестным. Он питается вибрациями внешней субстанции. Мне удалось лишь ослабить его в той мере, в какой он был связан с материальным миром. На некоторое время я заблокировал проход. Но я создал нечто, что не могу уничтожить. Я не знаю ничего, что могло бы…"

– Он внезапно остановился и провел руками по волосам.

– "Да, да," – услышал я его бормотание, – "это может сработать – это едва ли возможно…"

– "Но Мясник и Тито!" – сказал я ему полушепотом. – "Они все еще на свободе?"

– Он повернул ко мне лицо человека, страдающего в аду.

– "Там, внутри" – сказал он, указывая на дрожащий, пульсирующий, переливающийся свет, – "они должны возвращаться, чтобы восстанавливать силы – это как пловец, который должен выходить на сушу, когда он выдохся, – но они снова выйдут – они все выйдут! Вы понимаете, что это значит? Это значит, что мир будет наводнен злом, ужасом, страшными разрушениями! Я не смогу им помешать, если только…"

– Я попытался заговорить, но не смог. Клубящийся свет становился все ярче. Вихрь лиц – злобных, зловещих лиц – руки, тянущиеся к свету – ужасные скрюченные пальцы, пытающиеся найти щель – тела, прижимающиеся прижимались все ближе и ближе. Свет был похож на прозрачный занавес из плотного, непрочного материала, который мало-помалу поддавался сильному, настойчивому давлению сзади.

– Впереди этой ужасной толпы злобных существ я увидел искаженное лицо Мясника – он смотрел на меня и бился о барьер пурпурного света…

– И снова я услышал голос доктора, перешедший в крик.

– "Нет-нет, вы не должны приходить, вы не должны, я говорю вам…"

– Я увидел, как он потянулся к какой-то бутылке с химикатами. Затем я развернулся и бросился к телефону. Не знаю, что я говорил – похоже, я был практически безумен. И пока я говорил, я услышал грохот. Я попытался бежать, но тут раздался взрыв, и что-то ударило меня. Это последнее, что я помню.

Мы молча смотрели друг на друга. Терри опустился на подушки, слабый и измученный. Я не мог подобрать слов. Я не мог насмехаться, но и не мог заставить себя произнести хоть слово согласия. Это было слишком запредельно, слишком абсурдно.

Но вера Лэйзи в Терри была непоколебима. Его глаза сияли необыкновенным блеском.

– Черт возьми! – воскликнул он наконец. – Что за история с медвежатами!

Терри бросил на него усталый, полный благодарности взгляд.

– Ты все сказал, парень, – заметил он с прежней веселостью, – и, как все самые грандиозные и лучшие истории в мире, она никогда не увидит света в печати!

Но в этом он был неправ. Ибо я, Николас Брунна, взял в руки перо, и свою репутацию, и написал ее. Нет никаких доказательств, кроме слов Терри и того факта неизмеримого облегчения, что Трехпалого Мясника и Тито Морони никто и никогда больше не видел.

1926 год

Психомашина

Аммиа́н Марцелли́н

Это рассказ об изобретении, превзошедшем все чудеса двадцатого века, о самом венце и кульминации этого славного века – изобретении, которое сначала привело человечество к невероятным высотам, а затем превзошло его могущество, уничтожило его рассудок и низвергло человечество в варварство и убожество настоящего времени. В настоящее время это изобретение утрачено и проклятие той эпохе, которая заново откроет его! Этот отчет написан как предупреждение на будущее, если когда-либо, по милости премудрого Провидения, у нас, жалкого остатка человечества, будет это будущее.

Есть одно устройство, которого может стать слишком много. Со всех деревьев в саду науки человек пусть ест много, но от этого дерева он не должен есть, иначе он непременно умрет.

Сначала необходимо дать краткое объяснение образа мысли человека того времени. Огромный успех людей в области материальных вещей впервые в истории убедил их в том, что во Вселенной нет ничего сверхъестественного, что все сущее, включая жизнь, может быть понято механистически и проанализировано в соответствии с механическими законами. Они не допускали никаких исключений из этого правила. Как их врачи применяли законы химии к жизни и смерти, точно так же, без колебаний, их психологи применяли законы другого рода даже во взглядах на бессмертие и ко всем проявлениям человеческого разума. Они говорили, что разум в не меньшей степени, чем тело, является машиной, и они исследовали детали этого механизма так же бездушно, как и детали любой другой машины. Эти идеи были обычным делом для любого научно образованного человека того времени.

В 1927 году молодой немец Генрих Шмидт, или Смит, перебрался в Америку и сменил имя. Он был небольшого роста, с голубыми глазами и светлыми волосами, и носил те приспособления, которые они называли очками. В его кожаной сумке лежали дипломы и верительные грамоты известного Йенского университета, а за его светлыми глазами скрывались привычки к терпеливости и крайней скрупулезности, которые подняли нацию не обладающую особым природным вдохновением в первые ряды по научным достижениям.

Он пошел работать в концерн по производству арифмометров, изобретая рычаги и эксцентрики, и вскоре достаточно американизировался, чтобы построить небольшую мастерскую у себя на чердаке и заниматься исследованиями, которые не имели никакого отношения к его работодателю.

В нью-йоркском метро, этом плавильном котле, где ингредиенты смешивались простым методом высокого давления, Смит обнаружил, что тычет пуговицами своего пальто в грудь молодой девушки. Он так старался собраться с силами, хотя и безуспешно, и был так расстроен и извинялся, что девушка из любопытства проехала на три остановки дальше от своего пункта назначения. Для нее он был новой разновидностью мужской особи. Что касается Смита, одинокого в чужой стране, то он мог бы увлечься любым симпатичным личиком. Он быстро влюбился в нее по уши и записал все это в свою записную книжку рядом с записями по реакциям селена при высоких температурах и своим дизайном клавиши для ластика пишущей машинки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Prima facie – это латинское выражение, означающее с первого взгляда или основанное на первом впечатлении. Буквальный перевод был бы "на первый взгляд".

Вернуться

2

Res judicata (лат. res judicata – разрешенное дело) – в римском праве положение, в соответствии с которым окончательное решение полномочного суда, которое вступило в силу, является обязательным для сторон спора и не может быть пересмотрено.

Вернуться

3

Ipso facto – это латинская фраза, которая переводится как «самим фактом», что означает, что конкретное явление является прямым следствием, результирующим эффектом рассматриваемого действия, а не вызвано предыдущим действием.

Вернуться

4

Термин, обычно используемый для описания простодушного придурка.

Вернуться

5

Жирная ложка – это небольшой дешевый ресторан, обычно специализирующийся на блюдах быстрого приготовления. Жирная ложка часто располагается вдоль главной дороги, чтобы обслуживать проезжающих автомобилистов, в частности, на стоянке грузовиков, где обслуживают, в частности, водителей грузовиков

Вернуться