Вадим Россман
В поисках четвертого Рима. Российские дебаты о переносе столицы

© Россман В., 2014

© Оформление. Издательский дом Высшей школы экономики, 2014

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

Предисловие

Предлагаемая читателю книга посвящена возможности и желательности переноса столицы России, а также подведению некоторых предварительных итогов уже достаточно давно идущей дискуссии на эту тему. В последние годы эта проблема приобрела особую остроту, занимая значительное место в публичных российских дебатах. Однако до сих пор она остается недостаточно хорошо отрефлектированной и многие темы и проблемы, связанные с ней, по-прежнему часто обсуждаются с крайне субьективных позиций, в форме газетных реплик, поэтических метафор и политических лозунгов. Настало время подвести итоги некоторых из этих дискуссий и взглянуть на проблему более систематически и структурированно.

Переносы столиц все более часто встречающееся явление в мировой политической практике. Они играют важную роль в процессах национального строительства, в революциях, в различных реформаторских планах социальных преобразований, в процессах национальной или региональной интеграции. Бразилия, Пакистан, Казахстан, Малайзия, Бирма и многие другие страны уже перенесли свои столицы. В Афганистане и в Объединенных Арабских Эмиратах ведется строительство новых столичных городов. В десятках стран идут дискуссии о возможности или рациональности такого решения и о лучших кандидатах на эту роль. В числе этих стран – Япония, Южная Корея, Венесуэла, Египет, Иран, Индонезия, Тайланд, Либерия, Тайвань, Монголия, Непал и многие другие страны. Контуры подобных дискуссий обозначились также в нескольких постсоветских республиках – Таджикистане, Азербайджане, Грузии, Киргизии и Украине.

В XX веке смены столиц играли особенно важную роль в процессах социальной трансформации обществ, становясь важными вехами в формировании постимперских государств. Так русская и турецкая революции, революция Мейдзи в Японии (1868) и Синьхайская революция в Китае (1911) сопровождались сменами столиц. Подобные тенденции мы видим и во множестве других стран, где переход к республике от политических систем, основанных на королевской или императорской власти, или освобождение от колониальной зависимости сопровождались сменами столиц (в качестве примеров здесь можно привести Йемен, Ливию и многие национально-освободительные движения в государствах Африки и Азии). Новые столицы, заново спланированные города, во многом определяют современный политический ландшафт. В том числе в англосаксонских государствах, таких как США, Канада, Австралия, Новая Зеландия и Южная Африка.

Во многих странах переносы столиц никак не были связаны с социальными потрясениями, но являлись следствием особых стратегий этих государств, пытавшихся рассредоточить ресурсы и сконцентрироваться на развитии удаленных от исторических урбанистических центров экономических регионов страны. Такова мотивация дискуссий о переносе столиц в Южной Корее, Японии, Тайване и отчасти Таиланде, где эти вопросы остро дискутируются в парламентах этих государств уже в течение нескольких лет.

Переносы столиц, безусловно, не являются каким-то уникальным явлением для современной эпохи. В древности и средние века, в досовременных цивилизациях, происходило множество различных перемещений столиц, связанных, как правило, с особыми военными стратегиями или тактиками фракционной борьбы и религиозным реформаторством.

В некоторых случаях переносы столиц служили специфическим интересам правителей, которые пытались изолировать центры власти от движений протеста, а также более успешно вести фракционную борьбу или осуществлять смену религиозных или государственных идеологий. Новые столицы в таких государствах получили название отчужденных столиц (disembedded capitals): они были наиболее характерны для деспотических государств Древнего Востока, хотя такие столицы возникали и продолжают возникать и в других регионах и даже в современном мире [Jofe, 1998; Россман, 2013].

Для имперских государств в период экспансии характерным было строительство новых столиц на границах империй, откуда они должны были расширяться в избранном направлении. Таковы Тигранакерт в Армении, Берген в Норвегии или Берлин в Пруссии, дающие примеры стратегий имперского строительства, основанного на приближении столиц к направлению имперской экспансии. Во многих случаях новые имперские столицы основывались прямо на территориях недавно аннексированных или завоеванных царств, и в этом случае их можно назвать внедренными столицами. Таковы Эдирна, Стамбул, Багдад, Самарканд, Даду (столица Кублайхана), Севилья (столица Альмохадов) и многие другие, расположившиеся на территории, недавно присоединенной к империи. Альтернативной моделью имперского строительства было вынесение столиц в тыл или в наиболее лояльные правителям города.

Тем не менее существуют и качественные различия между современными и древними моделями и задачами переносов столиц. Хотя современные государства через перемещения столиц преследуют, в том числе и имперские цели, интересна общая тенденция постепенного смещения акцента с логики войны к концепции, связанной с решением задач и национального строительства и поисков национальной идентичности. Так в государствах Африки, где в XX веке смены столиц такого рода случались наиболее часто, и в некоторых государствах Азии главной задачей было создание принципиально других, более аутентичных центров, которые бы интегрировали различные этнические или религиозные группы, их населяющие; также своей задачей они ставили приближение столиц к древним центрам формирования этих общностей.

В целом можно выделить четыре ключевые интегративные стратегии, которые задействуют различные государства в решении вопросов государственного или национального строительства, доминирующих в сегодняшних прецедентах такого рода. Это стратегии компромисса, а также политической, экономической или исторической интеграции. Стратегия компромисса заключается в поисках нейтрального города по отношению к главным составляющим определенной общности; критерием выбора является промежуточность. Примерами такого рода могут служить Вашингтон в США (компромисс между севером и югом), Оттава в Канаде (компромисс между французской и британской Канадой), Веллингтон в Новой Зеландии (компромисс между южным и северным островом), Брюссель в Бельгии (компромисс между фламандцами и франкофонами).

В контексте исторической интеграции ключевым моментом такого выбора служит необходимость соединения двух различных отрезков истории этих народов, расколотых или разобщенных в результате завоеваний, колонизации или других обстоятельств. Примерами такой исторической интеграции служат Афины, Рим, Иерусалим или Каракорум (кандидатура Каракорума обсуждается сегодня в Монголии).

В своей недавней книге автор уже подробно обсудил и проанализировал многообразие исторических форм и концепций столичных городов, различные исторические прецеденты, мотивации, модели, принципы расположения и способы принятия решений, а также некоторые результаты переносов столиц в глобальной перспективе и в историческом контексте различных государств [Россман, 2013]. Один из важных выводов этой книги состоит в том, что столицы как национальные центры, несмотря на процессы глобализации, продолжают играть важную роль в процессах формирования наций. Они часто становятся своего рода лабораториями национального воображения, стимулирующими эти процессы. При этом во многих странах заметна сознательная тенденция разделения экономических и политических центров, что особенно характерно для государств с федеративным устройством [Россман, 2013]. Теории постнационального государства и глобализма часто недооценивают продолжающиеся и далеко незаконченные в большинстве стран процессы национального строительства.

Другой важный вывод этой дискуссии состоял в констатации четкой зависимости степени успешности переноса столицы от эффективности и народности политического режима. Демократические политические режимы переносят столицы с лучшими результатами, опираясь на достаточно широкую поддержку этих проектов, на концепцию компромисса и другие интегративные стратегии. Недемократические или менее демократические режимы не всегда находят широкую народную поддержку и часто опираются на дезинтегративные стратегии, но переносы столиц в них, тем не менее, могут решать какие-то более частные проблемы, – например, удержание территорий, балансирование интересов различных фракций, вопросы децентрализации – более или менее эффективно. Наконец, неэффективные политические режимы могут ставить важные интегративные цели, но они часто оказываются малоэффективными в плане имплементации своих планов и потому редко достигают поставленных целей [Там же].

В книге автор сосредоточен на анализе исключительно российских дебатов на эту тему. Дискуссия только начинается: она еще не приобела необходимой структурированности и характера полноценного обсуждения с обменом аргументами и широким публичным диалогом. Тем важнее зафиксировать некоторые ее принципиальные предпосылки и отправные точки.

Хотя обсуждение этой темы, несомененно, очень трудно уложить в какие-то узкодисциплинарные рамки, чрезвычайно важным кажется выделение, по крайней мере, нескольких теоретических и методологических ориентиров этой дискуссии, связанных, прежде всего, с системой категорий и пониманием критериев эффективности столиц и способов оценки уже осуществленных проектов.

Три более общие темы, на взгляд автора, играют наиболее важную роль в понимании парадигм сегодняшнего спора о столицах: отношения власти и пространства, способы воплощения в пространстве моральных и политических принципов, прежде всего концепции справедливости, а также проблема идентичности и сами способы мышления о пространстве. Особенно важны для дискуссии проблемы национальных образов пространства и политическое бессознательное культуры, которые часто являются несущими конструкциями идей об обустроении России, организации ее пространства и обретения новой столицы.

Мышление о пространстве может быть не менее важным для понимания текущих дискуссий, чем анализ и устройство самой географии России, ее границ и администрации и ее важнейших конституирующих элементов.

В связи с этим стоит еще раз задуматься об уникальности российского пространственного мышления. Пространственные категории и образы играют особую роль в российской концепции идентичности, быть может, более важную, чем у большинства других народов. Россия – это страна сосредоточенная на пространстве, зачарованная пространством, его бесконечностью, ширью и простором. Русская идентичность находит свое выражение прежде всего в пространственных образах, в акцентации принадлежности к этому большому пространству государства.

Образы русской шири, дали и простора занимают центральное место в различных манифестациях русской культуры, о них писали наиболее проницательные физиологи русской души такие как Николай Бердяев, который говорил о «власти шири над русской душой» [Бердяев, 1990]. Эта зачарованность слышна в песнях ямщиков и в русских романсах. Мечта об овладении вселенской бесконечностью пространства находит свое выражение не только в освоении новых сибирских и дальневосточных земель русскими первопроходцами, но и в русском космизме и программах космических полетов. Особый пространственный интерес заметен и в русской живописи, например, в особой метафизике света фресок Дионисия в Феропонтовом монастыре. Эта доминанта русской культуры находит свое выражение и в пространственной ангажированности русской литературы, которая стала одной из форм освоения пространства России. Стихия расширяющегося пустого пространства наряду с первородными эллинскими стихиями – огнем, воздухом, водой и землей – является одним из наиболее важных и фундаментальных архетипических образов национального мышления и идентичности.

Но помимо перечисленных прекрасных манифестаций это национальное пространственное бессознательное находит свое выражение и в свойственных ему табу и фобиях, инерционных представлениях, в которых пространство сливается с властью и государственностью, специфических российских концепциях центра и периферии, а также и в недоверии и настороженном отношении к соотечественникам, живущим за пределами России и в коротком для всех без исключения веке, до сих пор существовавшим историческим русским диаспорам. Именно эти, часто бессознательные, пространственные понятия и категории возможно лежат в основе некоторых устойчивых политических представлений и ориентаций, связанных с обсуждением столицы и столичности. Они образуют субстанцию не всегда проговариваемых страхов разьединения и утраты этой территорией своего первородного единства и в поисках новой оси или нового центра, который смог бы остановить возможную утечку этого пространства.

Однако избыточность пространственных и околопространственных категорий в русских языках самоописания – как это часто бывает и в других сферах – скрывает некий дефицит, недостаточность и ограниченность самого этого пространства. Русская ширь и даль часто легко сопрягаются с неукорененностью в пространстве, аморфностью и отсутствием внутренней структурированности в самом этом пространстве, бесприютностью человека в его бескрайних пределах. Это пространство еще не вполне обрело свои уникальные голоса, внутреннее тепло, сферическую закругленность обжитой вовлеченности, потенции самоорганизации и возможности имманентного порядка. Порядок привносится в него как бы извне, и само пространство и его организация часто становятся только инструментом государства для утверждения своей власти и целей. Государство производит его передел, дробит его по своему произволу и вторгается в его внутреннее устройство. Биология и телесность этого пространства подчинены геометрии государственных задач и стратегиям его господства. Потому и сама идентичность привносится в это пространство как будто откуда-то извне, в том числе и идентичность самого центра. При этом привнесенная идентичность часто характеризуется неизбежной двойственностью. Такую двойственность мы видим в языках российских географических и исторических самоаттестаций – Скандовизантия, Славянотатария, Евразия.

Неосвоенность или недоосвоенность этих гигантских пространств, их стихийный размах и глубина, ставит вопрос о необходимости их внешнего удержания и оформления. Проблема общности и общины как человеческая проблема становится вторичной по отношению к самому громадью пространства и государства, которое им владеет.

В таком аморфном пространстве, лишенном собственной монадической сосредоточенности, центр, по-видимому, обречен играть центральную роль. Центр, в том числе и столица, приобретает абсолютный смысл, по отношению к которому получает свою определенность и форму всякая иная сущность и функция. Это абсолютное «территориальное пространство», противоположное «пространству принадлежности», о котором писал в свое время норвежский социолог Стейн Роккаан. В таком территориальном пространстве власть имеет тенденцию сведения к минимуму всех конкурирующих с ней идентичностей.

Бердяеву казалось, что сама русская душа подражает шири русского пространства. В русской психологии и экономике, полагал он, есть некая экстенсивность, противоположная западной интенсивности. Но под стать пространству подверстывается и русская история и политика, которые должны быть, как и это пространство – широкими, торжественными и величественными, несмотря на то, что историческое время лишь с трудом просачивается сквозь его толщу. Наше историческое мышление и сама история столь же размашиста – под стать далям, бескрайним ширям и бесконечным горизонтам российского пространства. Русская историософия, украшенная теологическими и метафизическими узорами, велеречиво мчится сквозь века, звеня своими славянофильскими или евразийскими бубенцами. Само огромное пространство и гигантизм русской территории провоцируют создание гигантских метанарративов, которые могли бы своим масштабом каким-то образом соответствовать этому огромному пространству. Однако их рельсы часто ведут в тупик старого имперского депо, а не на просторы новых смыслов и символов.

В таком пространстве и в такой истории центр и столица приобретают особый мистический смысл и их расположению придается особое значение. Встроенный в мистическое пространство и обладающий сверхмиссией такой центр – в противоположность столицам многих других более демократических и плюралистических стран – стяжает все привилегии и определяет судьбу всей территории. Гипертрофированная роль столицы в российском политическом пространстве заключается в том, что в отличие от этих других стран она определяет всю сумму не только политических, но и прочих социальных отношений, в том числе экономических. В такой ситуации столичная тема не может не обрастать мифологическими смыслами.

Именно такие мифологические представления и национальные мифы часто уносят воздушный шар дискуссии о новой столице в невесомый эфир метафизических и историософских спекуляций и альтернативных историй, где обсуждение этой темы и путей дальнейшего развития страны украшается множеством оригинальных и разноцветных интеллектуальных метафор и игрушек, подобно рождественской елке. Далеко не последнее место в ней занимают проблемы укрепления империи и тематика Третьего Рима.

Тем не менее в глубине этой дискуссии, как постарается показать автор, таятся не эти, во многом фиктивные, истории и амбиции, а вполне реальные проблемы и заботы, связанные прежде всего с проблемами единства России, страхом распада страны по швам древних цивилизационных, этнических или религиозных расколов, тоска по справедливости, гражданскому достоинству и утраченному теплу распавшихся общественных связей. Эти реальные заботы и тревога получают мистифицированную формулировку в виде пространственных проблем, вопросов удержания и расширения территории.

После коллапса СССР многие из пространственных стереотипов россиян были подвергнуты критическому исследованию в специфическом российском изводе пространственного поворота в общественных науках (spatial turn), который открыл новые ментальные измерения советского и постсоветского пространства наряду с прочими мнимостями российской политической геометрии. Постсоветские социальные науки во многом вернули географическое измерение в осмысление социальной реальности, заговорив о человеке, как таковом, уже во всей совокупности его пространственных, а не только чисто экономических отношений. Они подвергли жесткой критике тенденции платонического изьятия реальности из ее пространственно-географических покровов, которые были характерны для советского марксизма (настоящий марксизм, напротив, всегда был очень чуток к пространственным категориям, как это особенно ярко показал в серии своих работ британский географ Дэвид Харви).

Тем не менее постсоветский пространственный поворот и постсоветские идеологии, в целом не только возродили интерес к забытому пространственному измерению реальности, но и во многом мистифицировали пространство и пространственность, в том числе, как мы увидим ниже, и в споре о новых столицах. Они воспроизвели или создали множество новых мифов о нем. Если пространственный поворот в социальных науках на западе имел ввиду возвращение в пространство из историцистских и хроноцентрических нарративов – к телу, к месту и к пространственно укорененному, в том числе и урбанистическому сообществу, к теоретизации публичных пространств, то во многом ложный или половинчатый постсоветский пространственный поворот возвратил в пространство имперские измерения и реабилитировал некоторые весьма древние имперские и мистические концепции. Многие из них расцвели пестрым и блестящим пустоцветом геополитических теорий, не менее, а возможно и более идеологических и аспациальных, чем их марксистко-ленинские предшественники и прототипы.

Метафизические спекуляции по поводу уникальности и экстраординарного устройства российского пространства, его особой мистики и необходимости его имперского удержания и расширения во многих случаях заняли место осмысления, освоения и реорганизации территориальных функций, анализа универсальных и специфических законов, управляющих пространством и пространственными отношениями.

Важность понимания феномена пространственной гиперкомпенсации определила форму обсуждения некоторых идей в заключении к этой книге, посвященной идеологиям и людям, которые зачастую играют в пространство и с пространством, как, впрочем, отчасти и самому пространству, которое тоже иногда играет с людьми. Именно в имперских идеологиях, о которых мы упомянули, наиболее ярко и откровенно выражаются некоторые наиболее устойчивые стереотипы такого мышления, которые в латентном виде и дозированно проникли также и в либеральный дискурс.

Это мышление открыто заявляет о себе в политических манифестах или интеллектуальных рефлексиях, но также и в ментальных принципах и привычках, которые воплотились в самой актуальной конфигурации и организации национального пространства, в пространственном бессознательном культуры, часто связанным с неприятием дуальности, бинарности и двоичности. На взгляд автора, именно в дебатах о столице некоторые элементы такого пространственного бессознательного выявляются в наиболее рельефном и рафинированном виде.

Пользуясь случаем, автор хотел бы поблагодарить Ивана Климова, Олега Оберемко, Владимира Николаева – преподавателей социологического факультета ГУ ВШЭ за помощь в организации и проведении экспертных интервью для данного исследования в 2010–2011 годах, а также всех тех политиков и исследователей, которые предоставили эти интервью. Блэр Рубл, Леонид Сторч, Марк Стейнберг, Владимир Николаев, а также Иосиф Россман и Ирина Лабецкая высказали ценные замечания по поводу рукописи этой книги или некоторых статей, которые стали частью ее. Автор также признателен Валерию Анашвили за его неизменный интерес и сотрудничество в этом и других проектах.

Автор выражает благодарность Международному колледжу Университета Шринакаринвирот в Бангкоке (International College for Sustainabilities Studies, Srinakharivwirot University), который сделал возможным мою поездку в Россию в 2010 году для сбора материалов к этой книге, а также за создание условий для работы над ее рукописью.

Вадим Россман

Бангкок, Таиланд

18 ноября, 2012 г.

План изложения

Впервой главе этой работы мы проанализируем некоторые предпосылки, определившие специфику централизованной организации урбанистической системы России и те тенденции, которые закрепляют и усиливают эту централизацию в настоящее время, в том числе культурные, географические, политические и экономические факторы. Этот уровень централизации является одним из важных предметов критики и одной из важных отправных точек тем текущих дискуссий.

Далее мы остановимся на некоторых конкретных манифестациях этой гиперцентрализации в различных сферах, которые будут выражены в цифрах. Для понимания подлинных масштабов и размеров этой централизации мы сравним Москву со столицами наиболее централизованных государств в Европе и со столицей Японии. Это сравнение позволит нам поставить Москву в сравнительную перспективу глобальных городов, сопоставить ее роль и характер интеграции в российское пространство, а также даст нам систему мер и весов, на которых мы сможем произвести измерения.

Далее мы обсудим, хотя и весьма кратко, российский опыт переноса или обретения новых столиц, а также различные нереализованные предложения такого рода, высказанные видными географами, политическими деятелями, интеллектуалами и философами России XIX–XX веков. Это обсуждение позволит нам поставить сегодняшние дебаты в историческую перспективу и показать ее в системе и в категориях интеллектуальной преемственности.

Во второй главе будут проанализированы несколько сложившихся подходов или школ политической мысли в современной России на основе идей и концепций, относящихся к новой столице, а также различные политические, экономические и культурные цели, которые ставят перед собой авторы этих идей. Далее будут более подробно разобраны некоторые наиболее популярные аргументы, систематические ошибки и недоговоренности, которые прослеживаются в простроениях участников этой дискуссии, а также не всегда эксплицитные предпосылки, которые лежат в основе их тезисов и предложений.

В третьей главе автор предложит несколько специальных критериев оценки эффективности столицы и покажет на конкретных примерах экономические, политические и символические параметры несоответствия Москвы на роль кандидата новой федеративной столицы.

Наконец, в заключении автор поставит эти вопросы в контекст международного опыта в этой сфере, обсудит устойчивые стереотипы и идеологическую геополитику как ложный и тупиковый путь обсуждения и понимания столичной тематики, а также подведет итоги этого обсуждения в контексте дальнейших экономических и политических реформ.

I. Блеск, нищета и одиночество российской столицы

Обзор опыта переноса столиц в разных странах мира, осуществленный в предыдущей книге, позволяет по-новому взглянуть на текущие российские дебаты по этому вопросу. Главными внешними факторами, стимулирующими эти дебаты, служат общая неудовлетворенность качеством жизни в Москве, с одной стороны, и недовольство жителей регионов сверхконцентрацией политических функций и экономических ресурсов в одном городе – с другой.

Но прежде чем мы перейдем к анализу тем, непосредственно касающихся российских дискуссий о переносе столицы, необходимо взглянуть на исторические предпосылки этих проблем, структурные особенности российского урбанизма и специфические традиции русской истории, которые предопределили тенденции сверхцентрализации – то, что называется эффектами колеи (path-dependence).

Сначала мы обсудим исторические предпосылки гиперцентрализации, которые связаны с особенностями российских экономических, политических и урбанистических систем. Далее мы кратко остановимся на трендах и внутренних структурных характеристиках Москвы в контексте современной динамики ее роста, а также на некоторых фундаментральных параметрах и индикаторах сверхцентрализации. Наконец, для более адекватной оценки уровня этой централизации, мы сравним эту ситуацию, с одной стороны, с классическими европейскими столицами, а с другой – с остальными странами группы БРИК, в которую входят Бразилия, Россия, Индия и Китай как наиболее близкие России по некоторым параметрам их экономического роста и места в международной капиталистической системе. Мы обсудим также вопросы о референтности этих столичных городов по отношению к Москве и некоторые их кардинальные отличия от нее.

1. Истоки сверхцентрализации: эффекты колеи

Не претендуя на систематическое обсуждение этого вопроса, остановимся кратко на некоторых аспектах особенностей российской урбанизации.

Помимо явных политических факторов, в основе сильно выраженных приматных характеристик российской столицы лежат некоторые объективные географические и исторические обстоятельства.

Низкая плотность российских городов

Известно, что до монгольского завоевания в России возникла некоторая основа для урбанистического развития, связанная по преимуществу с участием в транзитной торговле на пути «из варяг в греки» и по волжскому пути «из греков в арапы». Хотя эту урбанистическую составляющую не стоит преувеличивать, городские формы хозяйства в таких городах как Новгород и Киев были развиты и интегрированы в международную систему торговли[1]. После монгольского завоевания и смещения торговых трактов на запад плотность городов падает, города становятся по преимуществу военными и административными центрами. В XVIII–XIX веках идут широкие процессы дезурбанизации, связанные главным орбазом с аграрной ориентацией российской экономики [Полян, Нефедова, Трейвиш, 2001].

Несмотря на попытки широкой урбанизации и индустриализации страны в советский период, элементы этого наследия очевидны и в характеристиках современной урбанистической сети. Согласно вычислениям Андрея Трейвиша, если средняя плотность городов в Европе составляет 8–15 километров, то в европейской России – всего 45–75 километров. Плотность городов на Урале и в Сибире составляет соответственно 150 и 500 километров [Трейвиш, 2002].

Кроме того, урбанологи обращают внимание на неразвитость в России качественной урбанизации. Для понимания последней необходимо учитывать наличие трех различных и относительно независимых измерений урбанизации, которые выделяют авторы работ о трансформации человеческих поселений: демографическую, поведенческую и структурную. Если уровень демографической урбанизации в России кажется достаточно высоким, то уровень поведенческой и структурной урбанизации остается низким и несопоставимым с уровнем европейских стран. В России стиль жизни горожан и их культура еще тесно связаны с негородскими формами хозяйства и жизнеобеспечения – то, что урбанологи называют распределенным образом жизни [Кордонский, 2009]. Во многих поселениях, считающихся городскими, остаются неразвитыми или отсутствуют самые базовые элементы городской инфраструктуры – система централизованного отопления, телефонная связь, канализация, подвод горячей воды и другие элементы городского комфорта [Полян, Нефедова, Трейвиш, 2001]. Многие из населенных пунктов, считавшиеся в СССР городами, реально были слободами, прикрепленными к фабрикам [Глазычев, 1997]. Кроме того, сами количественные параметры настоящего и исторического уровня урбанизации неоднократно уточнялись российскими и зарубежными урбанологами в сторону значительного уменьшения [Гольц, 2002]. В латиноамериканском контексте в связи с несоответствиями между демографическими и структурно-поведенческими измерениями урбанизации, родом занятий новых городских жителей, иногда говорят о явлениях ложной урбанизации, и такое описание, вероятно, в какой-то степени можно применить и к России.

В качестве интересной особенности российского урбанизма стоит обратить внимание также на то, что треть городов российской федерации расположена в зоне 500-километрового радиуса от Москвы [Лаппо, 2002].

Дефицит крупных городов

Другой аспект этой же проблемы состоит в неразвитости или недостатке крупных городов. Речь идет о чрезвычайно малом количестве – относительно территории страны – крупных региональных центров, которые могли бы реализовывать свой агломерационный потенциал, связывать страну с мировой экономикой и служили бы узлами глобального коммерческого или культурного обмена, локомотивами модернизации. Большинство российских городов-миллионников не играют серьезной международной роли и несопоставимы по своей значимости с Москвой.

Речь идет отнюдь не о новой урбанистической проблеме. Еще в 1970 году авторитетный американский урбанолог Кристофер Харрис, изучавший урбанистическую иерархию СССР, заметил по этому поводу: «Москва является приматным городом в урбанистической системе всей России. Но его приматность связана не с собственными размерами столицы, а с тем, что следующие по величине города в стране слишком малы» [Harris, 1970: 89]. Колоссальный рост Москвы с начала 1990-х годов, не вполне учитывающийся в цифрах официальной статистики, сделал первое наблюдение Харриса менее важным и актуальным, чем его вторую часть.

Наталья Зубаревич, специалист по экономической географии, в одной из своих недавних статей подтверждает и уточняет вторую часть мысли Харриса. Ссылаясь на тезисы доклада Мирового банка по России за 2003 год, она говорит о том, что «российские города не соответствуют правилу ранг-размер, которое называют правилом Зипфа. Суть его в том, что распределение городов в соответствии с логарифмами их размеров (численности населения) и рангов (порядкового номера по величине) образует прямую линию. Это эмпирическое правило подтверждается для многих стран, в том числе для США и Франции. В России в соответствии с правилом Зипфа[2] должно быть несколько городов с населением 2–6 миллионов человек, но в действительности нет ни одного (за исключением Петербурга. – В. Р.)» [Зубаревич, 2007].

Каковы импликации этих процессов для функции столицы? Как мы уже видели на примере анализа европейской урбанистической иерархии Стейном Рокканом, плотность городов оказывает непосредственное влияние на функции центра и уровень централизации [Rokkan, 1980]. В государствах с большой территорией и низкой плотностью городов, в столицах концентрируется значительное число полномочий и функций. Здесь нет политического буфера в виде городов в качестве независимых экономических центров. Гипертрофированная роль столицы во многом отражает неразвитость урбанистической сети государства и дефицит городского начала как такового.

Недиверсифицированная ресурсная экономика

В странах с преимущественно ресурсной экономикой (экспорт сельхозпродукции, энергоносителей и сырья), отношения производства и обмена оказываются подчиненными по отношению к процессам распределения и перераспределения рентных доходов. Это усугубляет процессы централизации, так как центр выступает в качестве арбитра или полноправного хозяина ресурсной ренты, которую он может распределять в соответствии со своими политическими и экономическими интересами и предпочтениями. Поэтому доля ресурсов в экспорте страны часто определяет уровень централизации государства.

Кроме того, ресурсная экономика, как правило, не связана с собственно городскими формами хозяйства. Там где господствует этот тип экономики, крупные компании зависят не от конкурентоспособности своих товаров, а от конъюнктуры мировых цен на энергоресурсы и сырье. В результате города не могут развиваться и лишаются экономической базы, что усиливает их зависимость от центра и может стать почвой для развития и закрепления их иждивенческой позиции. Кроме того, ресурсная экономика не требует для своего развития значительных трудовых ресурсов и создает мало рабочих мест, которые могли бы служить основой городской формы занятости [Мартынов, 2004].

Недостаточное развитие политического регионализма

Недостаточное развитие политического регионализма отчасти является сопутствующим обстоятельством, усугубляющим сверхцентрализацию, а отчасти – результатом тех факторов, которые мы обсудили выше. Слабое развитие регионализма в какой-то мере связано с недостаточной географической дифференцированностью регионов России и недостатком естественных границ. Тем не менее главными причинами, определяющими эту особенность, на взгляд автора, являются политические и экономические факторы.

Будучи зависимыми от распределения рентных доходов, регионы оказываются заложниками сверхцентрализованной политической системы. Вертикальные связи получают преимущество по отношению к горизонтальным, и политическое, экономическое и социальное пространство структурируются в соответствии с властной вертикалью. В результате политически слабые регионы косвенным образом усиливают центр и их экономические и политические идентичности оказываются недостаточно выраженными.

По своему происхождению (системы расселения) российские города являются по преимуществу административными и военными центрами, а не самостоятельными экономическими единицами с развитыми формами самоуправления. Отсутствие качественных и автономных экономических характеристик у большинства существующих российских городских центров усугубляет ситуацию сверхцентрализации.

Города, часто зависимые от государственных заказов, не будучи в состоянии решить своих проблем самостоятельно, существуют за счет решений центра и не могут выступать в роли политических субьектов и отстаивать свои интересы. В результате региональная политика начинает строиться на лояльности и клиентализме по отношению к центру с элементами патронажа, а не на отстаивании специфических региональных экономических и политических интересов. К этому приводит также преимущественное использование дистрибутивного (выравнивающего), а не аллокативного (стимулирующего) принципа в распределении ресурсных доходов.

Напротив, в тех странах, где города обладают ярко выраженной экономической идентичностью, часто существует и более сильная региональная политическая идентичность. Иллюстрацией сильных региональных идентичностей могут служить земли в Германии и штаты в США, обладающие четко выраженной экономической специализацией. Даже в такой централизованной стране как Франция в эпоху Французской революции существовали важные и сильные политические идентичности: радикализм аристократическо-плебейского Парижа, буржуазная умеренность Жиронды и феодально-клерикальная ориентация Вандеи [Tilly, 1992: 9].

Культурно-политические влияния

В связи с эффектами колеи стоит хотя бы весьма кратко упомянуть о различиях между западноевропейской и восточной моделями взаимоотношений между столицами и остальными городами и самим типом го родов на примере Западной и Восточной Римских империй.

Речь здесь идет не только о влиянии социально-культурных матриц Византии на Русь, но и о весьма конкретных элементах культурных заимствований из арсенала урбанистических форм и моделей отношений между центром и периферией. Хотя эта связь может показаться слишком отдаленной и натянутой, русские столицы не только прямо подражали Константинополю как Второму Риму в своем архитектурном устройстве и символизме, но и вольно или невольно, в большей или меньшей степени могли воспроизводить также и модель отношений Константинополя с другими городами империи в своей собственной урбанистической иерархии.

Можно заметить, не претендуя здесь на сколько-нибудь подробное раскрытие огромной и специальной темы византийского урбанизма, что историки в качестве общей тенденции (хотя здесь, конечно, были также свои циклы подьемов и упадков) указывают на постепенную дезурбанизацию и упадок византийских городов, главным образом средних и мелких, их трансформацию из самоуправляющихся полисов, унаследованных из эллинской античности, в крепости и религиозные центры. Укрупнение Константинополя и немногих больших городов происходило не столько в результате роста их экономики, сколько за счет депопуляции и обнищания провинции и сельской местности. Возрастание значения крупных городов Византийской империи определялось в большей степени их статусом митрополий (церковных центров) и военных укреплений, чем торгово-хозяйственными факторами. Последние типы городов переставали именоваться полисами и стали называться кастронами (крепостями). Историки также указывают на постепенное движение византийских городов от побережья «вглубь» страны, что было связано с аграризацией Византии [Курбатов, 1984: 204]. Незавершенность развития вотчинно-сеньориального строя обусловила, с одной стороны, политическую слабость провинций и землевладельческой знати, а с другой – силу централизованного в столице чиновничества [Сванидзе, 1995].

Интересно, что сами ромеи часто называли свою столицу просто Городом, что, возможно, косвенно указывает на высокую степень приматности их столицы. О центрированности Византии на главном городе свидетельствует также то, что некоторые исследователи называли Византию Константинополитанией [Поляковская, 2003: 197]. Историки указывают на практики привилегированного снабжения столицы, что осуществлялось за счет фиксированных и искусственно сниженных цен на зерно, то есть ограбления деревни. Известно, что константинопольцы были не очень любимы своими соотечественниками [Там же: 197–198]. Следующая цитата из визинтийского писателя XII века и афинского митрополита Михаила Хониата (1140–1220) хорошо иллюстрирует это положение вещей: «Вы, пышные граждане Константинополя, не желаете выглянуть из-за своих стен и ворот, не хотите взглянуть на древние окружающие вас города, ждущие от вас справедливости; вы посылаете в них одного за другим податных сборщиков…, чтобы пожрать последнее. Сами же вы остаетесь у себя, предаваясь покою и извлекая богатство из законов и судебной деятельности, города же опустошают негодные фискалы. Да и чего не хватает вам? Разве плодородные равнины Македонии, Фракии и Фессалии не производят для вас хлеб, разве не выжимают вам вино Эвбея, Птелерия, Хиос и Родос; разве фиванские и коринфские пальцы не ткут вам одежды; разве не вливаются реки всех богатств в столицу, как в единое море?» [Каждан, Литаврин, 1958].

Этим характеристикам византийского урбанизма противоположны описанные нами тенденции в Западной Европе, в особенности в поясе городов. Имперские государства на периферии Европы также очень постепенно адаптировали некоторые элементы модели пояса городов, но эта модель осталась совершенно чуждой Византии. Таким образом, Византия, будучи источником культурных образцов, моделей и матриц для России, не располагала и не могла предложить той концепции урбанизма, которая была описана Анри Пиренном, Ле Гоффом и другими историками западного средневековья и отцами теории западного города, которая формировалась в Европе на волне революции городов, начиная с XII века. Эта византийская модель отношений между столицей и периферией, возможно, оказала влияние на процессы урбанистического творчества в России.

2. Усиление тенденций сверхцентрализации

В императорской России централизация ресурсов и власти в Санкт-Петербурге в некоторой степени компенсировалась ситуацией двустоличности. Москва продолжала оставаться экономически и политически важным городом и служила религиозной и духовной столицей России. Согласно некоторым источникам, после петровских реформ Москва осталась связующим центром русского народа, а ее экономическое значение даже несколько возросло. Московская таможня по сумме пошлин занимала первое место в стране. Даже торговые обороты Москвы долгое время превосходили обороты Петербурга [Аверьянов, 1993]. В XIX веке строились новые города, особенно в Сибири и на юге России, шел демографический рост населения.

В СССР тенденциии централизации значительно усиливаются. В первые годы советской власти имел место экспоненциальный рост Москвы, возрастал ее политический вес. На фоне политического и демографического подьема новой столицы происходила провинциализация и маргинализация Ленинграда, о чем свидетельствуют его многочисленные летописцы и наблюдатели [Ruble, 1990]. Только за три года революции к 1921 году население северной столицы с 2,5 миллиона человек уменьшилось более чем в 3 раза[3].

Однако в советскую эпоху урбанистическая иерархия государства все-таки балансировалась крупными столицами союзных республик – как в географическом, так и в экономическом и демографическом плане. Ситуация относительной экономической автаркии и плановой командной экономики позволяла городам России производить товары на госзаказ. Рост Москвы сдерживался внеэкономическими методами – прежде всего ограничением миграций через институт прописки и жестким административным контролем. В результате статус москвича приобретал некоторые сословные характеристики, обеспечивая им привилегированный доступ к национальным ресурсам страны и особые стандарты снабжения потребительскими и продовольственными товарами[4].

Постсоветская ситуация, будучи в какой-то мере атавизмом советской системы сверхцентрализации, еще более стимулировала центростремительные тенденции и значительно усугубила москвоцентризм урбанистической и политической системы. Этой моноцефальности способствовал ряд процессов, связанных с постепенным увеличением ресурсозависимости экономики и утратой прочной экономической базы многими городами бывшего СССР. Их промышленность была часто ориентирована на государственнные и военные заказы, а продукция, которую они выпускали, была неконкурентоспособна на внешнем рынке. Недиверсифицированность экономик многих городов (монопрофильные города или моногорода), особенно небольших, приводила к их постепенному запустению, депопуляции и миграции людей в другие крупные центры, первое место среди которых заняла Москва.

Усиление ресурсной зависимости экономики приводило к тому, что офисы крупных компаний стали концентрироваться в Москве, где принимались законы и происходило распределение ресурсной ренты. Близость к центру принятия решений оказывалась для многих компаний более важной и решающей, чем организация собственно хозяйственных процессов. Происходит сращивание государственных чиновников и крупного бизнеса, между которыми возникают патрон-клиенталистские отношения. Крупные компании, зависимые от своей лояльности политическому руководству и коньюнктуры, мировых цен на ресурсы и сырье, в выборе места своего пребывания отдают предпочтение фактору близости к власти.

Таким образом, ресурсный характер российской экономики, во-первых, создавал крайне неблагоприятную ситуацию для нересурсных секторов экономики в соревновании за труд и прочие факторы производства, и, во-вторых, приводил к усилению зависимости регионов от центра, что не позволяло им полноценно отстаивать свои интересы и тормозило процесс формирования региональных идентичностей. Размытые и аморфные политические идентичности регионов, которые часто формируются на основе экономических идентичностей, приводили к формированию главных общественных расколов (cleavages) не на основе экономических параметров, а на основе отношения к центру. Если в 1990-е годы еще существовали элементы таких региональных политических идентичностей вроде красного пояса городов вокруг Москвы, то в нулевые годы основная линия социально-политического раскола совпала с разделением на центр и периферию.

На рост тенденций централизации указывает и система распределения международных и внутренних авиаперевозок.

Свой вклад в тенденции сверхцентрализации в Москве внесли и такие процессы, как массовые миграции населения в столицу, бюрократизация, взрывная автомобилизация и другие. Они во многом определили перегрузку Москвы, что среди прочих факторов стимулировало возникновение дискуссий о смене столицы.

Проиллюстрируем некоторые из этих постсоветских центростремительных тенденций и процессов – миграцию, бюрократизацию, инфраструктурные показатели и другие – конкретными цифрами.

3. Миграции и демографические процессы в Москве

В постсоветские годы на фоне неблагоприятных общенациональных демографических тенденций шел экспоненциальный рост российской столицы – массовая миграция в Москву как из российских областей, так и из дальних республик и бывших государств, входивших в состав СССР, особенно республик Кавказа и Средней Азии. Если исторически Москва занималась «собиранием русских земель», то теперь она становится по преимуществу собирателем людей со всей территории бывшего Советского Союза.

К 2010 году население города, который первоначально рассчитывался Генпланом на 5–7 миллионов человек [Пряников, 2007], достигло почти 12 миллионов, цифра которая по мнению большинства наблюдателей драматически занижена. По некоторым оценкам, только количество нелегальных мигрантов в Москве составляет 5 миллионов человек. МВД России оценивает ежедневное дневное население Москвы в 20 миллионов человек, включая маятниковую миграцию. Согласно оценкам депутата Мосгордумы Антона Палеева, основанным на косвенных подсчетах объемов потребления продовольствия в городе в 2011 году, население Москвы составляет не менее 18 миллионов человек.

Однако даже в свете одних только официальных цифр Москва является самой большой столицей мира, если иметь в виду сравнение собственно демографических размеров городов, без столичных агломераций[5].

Демографический рост Москвы, усугубленный коррупцией и бюрократизацией, привели к значительному увеличению нагрузки на московскую инфраструктуру и транспортные сети, а также к астрономическому увеличению цен на жилье, с которыми не справлялись даже растущие доходы москвичей, вызванные подьемом мировых цен на энергоресурсы.

4. Морфологические проблемы

Средневековая радиально-кольцевая структура Москвы, закрепленная в советский период, усугубила проблемы транспорта. Обьединение исторического, делового и административного центра города, сосредоточенность двух третей рабочих мест в центре Москвы, а также постоянно растущий парк автомобилей (по некоторым оценкам, составивший к 2012 году 3 миллиона транспортных единиц) стали создавать серьезные проблемы с передвижением в городе. Они усугублялись инфраструктурными проблемами – катастрофическим недостатком парковок, чрезвычайно низкой пропорцией площади города, отведенной на дорожную сеть и автомагистрали (см. табл. 5), отсутствием доходных домов или сколько-нибудь развитых рынков арендного жилья, которые обычно приближают работников к месту службы и тем самым способствуют разгрузке транспортных магистралей и общественного транспорта. Эти морфологические проблемы, усугубленные взрывной автомобилизацией, достигшей пороговых величин, не просто создают проблемы с пробками, но угрожают в самое ближайшее время, при сохранении существующих тенденций, полностью парализовать движение в Москве. По оценкам экспертов, при увеличении существующего соотношения автомобилистов (400–450 автомобилей на 1000 человек) всего на 50–100 транспортных единиц, движение в городе остановится [Архангельская, 2008].

В то время как большинство крупных мегаполисов давно отказались от типичной для средневековья радиально-кольцевой планировки города, – ее возникновение когда-то было вызвано фортификационными преимуществами, – она была зафиксирована сталинским Генпланом Москвы и окончательно закреплена постсоветскими градостроительными проектами, связанными с возведением все новых транспортных колец вокруг города. Некоторые остроумные комментаторы не приминули сравнить девять транспортных колец вокруг Москвы с девятью кругами дантовского ада. Москва пропустила уже несколько поколений урбанистических морфологических структур, сменившихся со времен модели концентрических кругов, популярной в старых градостроительных планах (в том числе в известной концепции чикагского социолога Эрнста Берджесса). Во многом эта структурная форма отражает или является проекцией властецентрической социальной системы России.

Другой уникальной особенностью морфологии Москвы является отсутствие полноценной агломерации и элементов субурбанизации. Так в противоположность практически всем европейским и азиатским столицам, плотность населения Москвы увеличивается по мере удаления от центра [The Economist, 2012].

5. Рост бюрократического класса

Колоссальный рост бюрократии и силовых структур, ведомств и организаций в постсоветский период вносил свою лепту в проблему гиперконцентрации. По данным Росстата, только в период до 2005 года, армия российских чиновников ежегодно увеличивалась на 50-100 тысяч, а их общая численность почти сравнялась с численностью госслужащих в СССР в период правления Леонида Брежнева – 1,5 против 1,7 миллиона человек. Большая часть этого управленческого класса сосредотачивалась в Москве[6]. Именно в Москве оказались обьединенными городские, областные и федеральные органы власти, охваченные процессами бюрократизации.

Бюрократическая централизация, коррупция и мелочное регулирование бизнеса среди прочих факторов стимулировали размещение головных офисов российских корпораций в столице. В результате Москва стала привлекать к себе множество ходоков, лоббистов, хадатаев и просителей из далеких провинций и губерний для принятия решений, которые в менее централизованных государственных системах принимаются на местах. Одним из результатов такой бюрократизации как раз и стало драматическое увеличение дневного населения Москвы; только этот ежедневный поток, включающий просителей и посетителей, приближается, по некоторым оценкам, к 2 миллионам человек.

Рост бюрократии в России, начиная с эпохи Ельцина, имеет заметные параллели даже в некоторых деталях с ростом испанского барочного двора в Мадриде в эпоху Габсбургов, который мы описали в первой части книги [Ringrose, 1998]. В основе этого сходства лежат близкие экономические процессы, связанные с ресурсной экономикой и распределением дармовых ресурсов – в первом случае, и с поступлением и распределением серебра из американских колоний, во втором.

6. Социальные проблемы

Все эти новые явления и тенденции стали порождать или усугблять обычные для крупных городов комплексы проблем: поляризацию доходов, высокий уровень преступности, исход среднего класса из города, главным образом за рубеж [Балацкий, 2008], а также понижение уровня общероссийской социальной мобильности.

В 2005 году децильный коэффициент, мера общественного неравенства, в Москве составлял 42 и к 2011 году опустился до 33 единиц [Зубаревич, 2011]. В постсоветские годы также чрезвычайно вырос уровень городского коэффициента Джини (0,6), другой индикатор общественного неравенства, который приблизился к параметру 0,6, далеко превосходящему все европейские страны и приближающемуся к известным своими социальными контрастами латиноамериканским городам (см. табл. 6)[7].

7. Несоответствия между стоимостью и качеством жизни

В течение ряда лет Москва лидирует в списках наиболее дорогих городов мира. Так, в 2011 году по этому показателю Москва заняла четвертое место в мире [Mercer, 2011].

Тем не менее по большинству показателей качества жизни, отраженным во множестве международных рейтингов, Москва занимает весьма незавидные позиции. Хотя с течением времени некоторые из этих параметров несколько улучшились, они по-прежнему указывают на серьезные несоответствия стоимости и качества жизни и на роль внеэкономических факторов в этом несоответствии.

По результатам ежегодного опроса компании Мерсер, Москва заняла 166-е место по качеству жизни среди других городов мира. Российская столица также называлась в числе наиболее опасных и смертоносных мировых метрополисов с точки зрения своих экологических стандартов. В одном из рейтингов Москва заняла 14-е место в списке самых грязных городов мира [Бондарь, 2011]. По уровню привлекательности среди иностранцев город занял 48-е место из 60 [Global Market Insight, 2011]. Москва также называлась в первой тройке наиболее недружелюбных городов Европы, что, возможно, связано со стрессами и эмоциональными перегрузками мегаполиса, а не с психологическими особенностями ее жителей.

В 2010 году российская столица заняла четвертое место как один из наиболее проблематичных городов мира с точки зрения автомобильных пробок (IBM Commuter Pain Survey). В других рейтингах указывались высокие риски города, связанные с уровнем безопасности (78-е место из 90 мировых городов в рейтинге AON Consulting’s Study on low-risk cities for recruiting and relocating employees). Другими предметами критики стали система здравоохранения, количество рекреационных и зеленых зон и многие компоненты городской инфраструктуры.

Согласно опросам ВЦИОМ, Москва также является городом наименее благоприятным для мелкого и среднего бизнеса из-за высокого уровня бюрократии, коррупции, высоких цен на сьем коммерческих помещений, а также неблагоприятной конкуренции с ресурсными сферами бизнеса, построенными на сверхприбылях [ВЦИОМ, 2006]. Наличие в России более благоприятных городов для деловой активности указывает на чрезвычайно высокую роль внеэкономических факторов в выборе Москвы в качестве места для ведения бизнеса.

Официальные комментарии по поводу вышеприведенных рейтингов, озвученные некоторыми представителями городской администрации и федеральными чиновниками, состояли в том, что Россия и Москва недостаточно работают над маркетингом и рекламой города за рубежом, не предпринимают нужных усилий для создания его брендинга и благоприятного имиджа за рубежом и внутри страны[8].

8. Передозировка функций

Одним из важнейших факторов, который стимулирует дискуссии о переносе столицы, является непропорционально большая концентрация функций в Москве.

Как уже было сказано, такая концентрация функций была характерна уже для советской системы. Москва была не только важнейшим политическим и экономическим центром, но и центром во всех других областях.

Система, напоминающая устройство театра одного актера, сохранилась и сегодня. В Москве расположена резиденция православной патриархии, Генеральный штаб, все министерства, Академия наук и даже – до недавнего времени – штаб-квартира военно-морского флота. Кроме того, Москва была своего рода сверхстолицей всего социалистического содружества. Такая передозировка функций, безусловно, превращает Москву в один из самых перегруженных и сверхцентрализованных городов в мире.

В постсоветский период эта сверхконцентрация функций и ресурсов еще более углубилась. Естественное беспокойство жителей регионов вызывалось тенденциями концентрации всех ресурсов и функций в Москве и построением вертикали власти, которая минимизировала участие граждан провинций, областей и регионов в принятии решений даже относительно мероприятий местного масштаба. В годы правления Путина были урезаны полномочия регионов и отменена выборность губернаторов, что драматически увеличило роль центра.

Приведем некоторые цифры, которые отражают уровень доминантности Москвы во всех сферах – от экономики и финансов до спорта, науки и образования.

С начала 1990-х годов ВРП Москвы постоянно и неуклонно рос пока не достиг почти четверти национального ВНП (23 %). В 1990-е годы доля города в ВНП страны составляла только 14 %. Соответственно, если в 1990-е годы в Москве было сосредоточено около 5 % совокупной рабочей силы страны, то уже в 2004 году этот показатель достиг 9 %.

В Москве зарегистрировано около половины всех банков на российской территории, контролирующих 85 % всех капиталов России. Штаб-квартиры 37 из 50 круп нейших российских компаний (74 %) и корпоративное руководство еще 8 из этих компаний. Все 6 из крупнейших российских компаний, входящие в индекс «Global-500», зарегистрированы в Москве (100 %).

Москва привлекает более 50 % всех иностранных инвестиций в стране. Доля Москвы во внешней торговле – 40–42 %. Доля Москвы в товарообороте розничной торговли – 25 %. Доля Москвы в доходах бюджета – 20 % [Зубаревич, 2011].

Недоразвитость транспортных линий, их центрированность на Москве, а также неразвитость горизонтальных транспортных связей превратило Москву в главный складской и логистический центр (70 % от общего обьема всех складских помещений), создавая дополнительные нагрузки на ее инфраструктуру. Согласно некоторым оценкам, в настоящее время около двух третей всех внутренних авиаперевозок и почти 80 % всех международных перелетов происходит через московский авиационный узел. При этом доля всех межрегиональных авиаперевозок, которые идут не через Москву или Санкт-Петербург, составляет только 10 % [Андреева, 2012]. Только по официальной статистике плотность населения Москвы составляет около 12 тысяч человек на квадратный километр против среднего европейского показателя 3–4 тысячи человек.

Москва также безраздельно доминирует в сферах науки и культуры. В столичном мегаполисе находится 22 % всех научных организаций страны. Столице приписывают 60 % всех исследований и научного потенциала государства. В Москве также постоянно проживает 30 % всех российских ученых.

В Москве находится около четверти всех российских театров (154 из 541).

80 % всех национальных издательств (10 % в Петербурге) газет и журналов публикуются в Москве московскими редколлегиями и издателями [Швыдкой, 2010].

Почти все наиболее влиятельные люди страны живут в Москве, включая 79 из 96 российских миллиардеров (Forbes, 2012). 5 из 16 футбольных команд высшей лиги базируются в Москве и Московской области (31 %).

Согласно консенсусу экономистов, инвестиционная привлекательность Москвы, нараставшая все постсоветские годы, была связана не столько с экономической эффективностью города, сколько с узурпацией ресурсной ренты и участием государства в бизнесе. По аналогии с концепцией, которую экономисты в контексте инвестиционной политики называют «урбанистическим предрассудком» (urban bias), предполагающим не всегда обоснованные преимущества городов в системе инвестиций по сравнению с сельской местностью, этот феномен можно назвать предрассудком столичного города (capital city или metropolitan bias).

Наиболее важным фактором, который определяет современное положение Москвы, является статусная рента, которая позволяет российской столице монополизировать экспорт природных ресурсов и сырья из других регионов России. Так, доля Москвы в экспорте нефти составляет 23 %. К Москве также приписано 10 % добывающей и 99 % нефтегазовой промышленности [Зубаревич, 2011].

Известный российский экономист Леонид Вардомский отмечает, что, несмотря на демонтаж государственной монополии на внешнеполитическую деятельность за годы реформ, региональные диспропорции в развитии и инвестициях в России заметно усилились. Они бросаются в глаза не столько между различными федеральными округами, сколько внутри них. Так, хотя удельный вес Центрального федерального округа в общем обьеме инвестиций за тридцать лет (1975–2005) практически на изменился (22–23 %), доля Москвы в этом округе возросла с 25 до 50 % [Вардомский, 2005].

Двустоличность, которая определяла урбанистическую динамику и культуру императорской России, медленно сходила на нет в СССР и в постсоветские годы окончательно потеряла свое значение. На фоне уровня инвестиций в Москву чрезвычайно низкими и несовместимыми с концепцией двустоличности кажутся инвестиции в Санкт-Петербург – около 6 % от всероссийских [Зубаревич, 2011]. В этой связи только интеллектуальной инерции можно приписать представление о том, что Петербург уравновешивает Москву в российской урбанистической системе. Даже в качестве культурной столицы Петербург не находится в московской весовой категории: северная столица сильно отстает от Москвы по количеству национальных газет, музеев, театров и другим параметрам культурного круга.

9. Баланс межрегиональной мобильности и миграций в Москву

Одним из индикаторов интегрированности территории государства является уровень межрегиональной мобильности населения. Этот показатель не является прямым указателем уровня централизации страны, но существует сильная корреляция между двумя этими индикаторами.

В постсоветской России на фоне крайне низкого уровня горизонтальных миграций единственное заметное направление миграционной активности населения было связано с движением в Центральный регион, а внутри этого региона – в Москву (75 %). В 2000-е го ды 60 % чистой миграции получили Москва и Московская область [Зубаревич, 2012].

В 1990-е годы официальная мобильность населения существенно сократилась по сравнению с советским периодом: доля населения, сменившего за год место жительства, опустилась с 5–6 % до 1,4 % [Мкртчян, 2009]. Официальные данные о миграции населения по разным странам свидетельствуют о том, что население в России меняет место жительства в 2–3 раза реже, чем в большинстве развитых стран (см. табл. 8 и 9). По расчетам Рязанцева (2004), миграционная активность населения России в 5 раз ниже, чем в США [Там же]. Согласно расчетам демографов, в настоящий момент общероссийский уровень мобильности опустился до уровня, имевшего место в России перед Первой мировой войной (Зайончковская, Ноздрина, 2008).

Низкий уровень мобильности указывает на недиверсифицированность экономики и на ограниченные возможности преодоления страной экономических кризисов, регионального неравенства и проблем безработицы. Ресурсная экономика не создает большого количества рабочих мест и не привлекает трудовых мигрантов. Низкий уровень мобильности также одна из причин, обьясняющая высокий уровень межрегиональной дифференциации доходов. Основными факторами, сдерживающими мобильность, являются не только большие расстояния между рынками труда и общие размеры страны, но и административные барьеры, низкие доходы населения и финансовые ограничения, включающие неразвитость рынка жилья и ипотечного кредитования [Андриенко, Гуриев, 2005].

Для нашего изложения, однако, важны не столько экономические аспекты низкого уровня миграционной активности, сколько ее импликации для национального строительства. Развитый рынок труда и высокие обьемы внутреннего туризма являются показателями интегрированности территорий и ее горизонтальной связанности. Они дают ощущение не только единого экономического пространства, но и создают эффекты перемешивания, критически важные для формирования нации. Эти показатели в свою очередь определяют уровень освоенности страны снизу в противоположность освоению страны «сверху» через военные и экономические проекты, осуществляемые государством.

10. Структура «нетрудовых» доходов Москвы

Еще в 1990-е годы, до нефтегазового бума, возникла ситуация статусного паразитирования Москвы, которая распространялась за пределы ренты на нефтегазовые ресурсы. В связи с этим интересно обратиться к статье Егора Гайдара по поводу структуры налогов и источников московского бюджета.

Гайдар писал, что экономическое доминирование Москвы никак не связано с ее экономической продуктивностью или хозяйственной эффективностью московского правительства и приводил следующий пример. Машиностроение и металлообработка, две крупные отрасли, центром которых является Москва, дали примерно 0,6 % общих поступлений в московский бюджет. Тем не менее такая отрасль, как трубопроводный транспорт, центром которой Москва не является, дала налоговых поступлений примерно в 50 раз больше, чем машиностроительные предприятия.

Однако помимо чисто ресурсной ренты, по мнению Гайдара, Москва получает также ренту с сетевых предприятий, которая не связана непосредственно с распределением ресурсов [Гайдар, 1998].

Гайдар так комментировал эту ситуацию:

В условиях молодого российского финансового федерализма Москва с ее традиционной концентрацией сетевых предприятий, работающих по всей стране, оказалась в феноменальном положении. «Ростелеком» обеспечивает телефонную связь по всей стране, но платит налоги в Москве. РАО «ЕЭС России» производит электроэнергию и освещает всю страну, но платит налоги в Москве. «Газпром» добывает газ в Западной Сибири, продает его по всей стране и в Европу, но платит налоги в Москве. «Транснефть» транспортирует нефть из Западной Сибири, но платит налоги в Москве. Таким образом, Москва оказалась расположена рядом с фонтаном, из которого бьет золотой поток [Гайдар, 1998].

В конце 1990-х годов, когда Гайдар писал свою статью, открытые доходы московского бюджета в 3 с лишним раза превышали нормативные расходы местных бюджетов с учетом всех федеральных стандартов. В 2012 году московский бюджет (1,45 триллиона рублей) из расчета на душу населения уже в 4,5 раза превышал совокупный бюджет девяти областей в средней полосе России (324 миллиарда рублей), близких Москве по совокупному населению, – Нижегородской, Псковской, Новгородской, Костромской, Вологодской, Ярославской, Владимирской, Ивановской и Рязанской [Там же] (см. табл. 6). При несопоставимо низком ВНП соответствующих государств бюджет Москвы не уступает бюджетам Нью-Йорка, Лондона и Парижа (см. рис. 2).

Интересно, что при этой уникальной налоговой ситуации федеральное правительство все постсоветские годы «компенсировало» московское правительство из федерального бюджета за выполнение столичных функций. Так субвенции и субсидии на поддержание столичных функций составили 161 миллиард рублей в 2011 году, что составляет приблизительно 8 % всего городского бюджета (в среднем около 10 % все нулевые годы) [Толкователь, 2012].

Остальные источники доходов московского бюджета выглядят примерно следующим образом: 50 % – налог на прибыль организаций, 30 % – налоги физических лиц, 6 % – налог на имущество и 2–3 % – акцизы на алкоголь и прочие товары подобного рода [Зубаревич, 2012].

По оценке Натальи Зубаревич, налог на прибыль огранизаций, который примерно совпадает с рентными доходами города, составлял в 2007–2011 годах около половины совокупного бюджета Москвы. Доля этого дохода в бюджете составляла соответственно 55, 33 и 43 % в 2007, 2008 и 2011 годах [Зубаревич, 2011].

Помимо откровенных рентных доходов несколько других категорий московских доходов также подпадают под характеристику рентных, хотя и опосредованно.

К этой категории относятся, например, внебюджетные фонды, связанные с использованием имущества, высокая стоимость которого обьясняется опять же статусом Москвы как федерального центра и центра распределения ресурсных доходов [Гайдар, 1998].

Общемировая и общечеловеческая тенденция состоит в том, что незаработанные рентные деньги обычно неэффективно расходуются и создают питательную среду для коррупции. Этот тезис получает блестящее подтверждение в экстравагантных статьях и размерах расходов бюджета Москвы нулевых годов, которые уже неоднократно становились предметом критики, но, к сожалению, не политических скандалов, как это возможно было в других странах.

В годы правления Юрия Лужкова в бюджете Москвы появилось множество одиозных статей. К ним относится, например, абсурдный бюджет на озеленение города, превосходящий совокупные бюджеты на эту статью большинства европейских городов[9], бюджеты на патриотическое воспитание молодежи, строительство дирижаблей, поддержку приближенных к мэрии средств массовой информации, строительство домов Москвы в разных регионах мира, нереалистически высокий уровень финансирования мероприятий по отлову бродячих собак, регулирование московского климата (Водитель Петербурга, 2009) и многие другие расходы подобного рода.

К числу одиозных статей расходов относятся также «Программа повышения доверия населения к чиновникам», «обеспечение для молодежи равных стартовых возможностей», «защита молодежи от деструктивных влияний и негативных проявлений», «пропаганда энергосбережения». На одни только дотации прессе Москва расходует сумму, превышающую весь общий бюджет целых регионов страны. Например, в 2009 году только дотации Москвы на ТВ-центр составили более 4 миллиардов рублей. Малозаметные в публичном пространстве газеты, составляющие придворную московскую медиа-империю, получают финансовую поддержку в размере десятков миллионов рублей, часто превосходящую бюджеты крупнейших и наиболее авторитетных национальных изданий [Гурдин, 2009].

На фоне скудных бюджетов регионов экстравагантно выглядят и социальные выплаты, льготы и доплаты москвичам, которые составляют около трети всех расходных статей московского бюджета. Неэффективность использования средств заметна и в мизерной доле арендной платы в бюджете города: по оценке специалистов, утечка средств обьясняется тем, что аренда производится через посреднические организации. В других крупных мегаполисах эта категория доходов составляет от 20 до 40 % городского бюджета.

Нет надобности говорить, что далеко не всеми этими «нетрудовыми доходами» пользуются рядовые москвичи. Кроме того, средняя заработная плата в столице превышает средний уровень по стране только в 2 раза при уровне потребительских цен (стоимость фиксированного потребительского набора), превышающих среднероссийские примерно на 40 %. В последние годы наметилась определенная тенденция к сокращению этого разрыва. Однако средний общий доход в столице, по некоторым оценкам, в нулевых годах превышал среднероссийский уровень в 3,5–2,5 раза [Мишура, 2011]. Этот более высокий уровень совокупных доходов москвичей приписывается ресурсной ренте. Михаил Дмитриев, президент Центра стратегических разработок (ЦСР), назвал московский рынок недвижимости «центром вторичного распределения сырьевой ренты». Согласно ЦСР, доля доходов от собственности в структуре доходов москвичей на пике сырьевого бума достигала 25 % (против 10 % в среднем по стране) [Пряников и др., 2010].

Помимо очевидных и уже упомянутых причин, вытекающих из сращивания государственных и деловых структур и императива близости к власти, являющихся общими для всех других коррумпированных стран [Reichert, 1993], некоторые эксперты связывают это положение вещей с несовершенством налогового законодательства. Например, Наталья Зубаревич пишет по этому поводу:

Москва – рантье, живущий на доходы крупного бизнеса, собираемые по всей стране. Компаниям выгодно показывать в регионах минимальную прибыль и собирать деньги в штаб-квартирах или офшорах, чтобы не платить налоги дважды при движении средств. Это одна причина концентрации, обусловленная особенностями российского законодательства (нерешенность проблемы налогообложения холдингов) [Зубаревич, 2011].

Другой элемент налогового законодательства, который создает дополнительные преимущества для Москвы, состоит в том, что налоги на доходы физических лиц выплачиваются по месту работы, а не по месту жительства. В результате маятниковых миграций из Подмосковья и других областей эти регионы недополучают налоговые поступления, которые попадают в Москву.

11. Москвофобия

Описанный уровень сврехконцентрации ресурсов и доходов в российской столице естественным образом порождает проблему неблагоприятного образа Москвы внутри Российской Федерации. В регионах и в провинции России Москва часто воспринимается как паразитический город, который обьедает всю страну (концепция паразитической столицы или приматного города осуждается в следующих работах: [Keyes, 2012; London, 1977; Hoselitz, 1955]). Москва справедливо считается городом, получившим наибольшие преимущества от грабительской приватизации. Во многих случаях российская столица описывается как Московия или государство в государстве, вынутое из системы национальных стандартов и связей.

Недавние опросы указывают на значительный рост антимосковских настроений в разных регионах страны. По данным ВЦИОМ 75 % граждан России не любят москвичей. 82–85 % респондентов считают, что «Москва живет за счет других регионов» [Newsland, 2009].

Опросы также показали, что москвичам часто приписывается целый набор порочных моральных качеств, в особенности снобизм, алчность и заносчивость. В связи с этим интересно отметить, что, согласно исследованию Института социологии, доля «столбовых москвичей», то есть москвичей, родившихся в Москве, в нулевые годы не превышала 50 % от общего состава московского населения [Дробижева, 2006].

Примечательно, что москвоборчество и неприятие диктата центра оказалось более артикулированным в некоторых этнически русских регионах, а не в этнических автономиях. «Москвоборческие» настроения сильнее проявляются в портовых городах России, отчасти интегрированных в транснациональные экономики своих регионов (Калининград, Владивосток, Мурманск, Астрахань). Уровень враждебности по отношению к Москве, не обязательно зависит от близости региона к столице или от его богатства, часто как раз наиболее бедными российскими областями являются те, которые непосредственно примыкают к Москве, вероятно, это свидетельство того, что лучшие кадры вымываются из близлежащих областей гравитационной силой московской экономики[10].

Паразитический характер Москвы, конечно, часто преувеличивается, что отчасти связано с предрассудками индустриальной системы хозяйства, в результате в разряд паразитических несправедливо попадают финансовые и непроизводственные сектора экономики, сконцентрированные в главном городе. Справедливости ради следует отметить, что среди источников дохода московского бюджета заметное место занимает промышленность. В отличие от Лондона и Парижа, откуда практически полностью выведено индустриальное производство, промышленность в Москве составляет приблизительно 15 % ВРП города. В антимосковских настроениях также часто присутствует сильная мировоззренческая и политическая составляющая – крайний антилиберализм, антизападничество и иногда – ксенофобия. В этих представлениях власть Москвы мистифицируется в качестве западной космополитической власти, представляющей западный компрадорский капитализм.

Безусловно, паразитизм Москвы, также не связан с личным паразитизмом москвичей. Это структурно-позиционный паразитизм системы распределения: внутри паразитической системы главный город страны не может не быть паразитическим. Негативный образ главного города провоцируется гиперцентрализованной системой управления, демонстративным потреблением российских элит, – кощунственным на фоне скудной экономики большинства российских регионов, – колоссальными региональными диспропорциями в уровне богатства, привилегированным доступом жителей столицы к национальным ресурсам государства. Кроме того, высокие, часто монопольные, цены на внутренние перевозки создают ситуацию, в которой для многих граждан путешествие в столицу своей страны оказывается невозможным. Именно этими факторами, на взгляд автора, прежде всего определяется возникновение образа отчужденной паразитической столицы.

12. Москва, Лондон, Париж, Токио: сравнение в цифрах

Некоторые российские и зарубежные ученые и журналисты полагают, что уровень концентрации функций в Москве сопоставим со столицами нескольких европейских централизованных государств. Они также указывают на то, что в других крупных развивающихся странах высокие темпы экономического роста и инновационный потенциал центра часто сопряжены с высоким уровнем регионального неравенства. Применение закона Парето к урбанистической системе как будто тоже свидетельствует о том, что российская ситуация не слишком отклоняется от эмпирического закона, обнаруженного во множестве экономических и социальных систем (20 % агентов рынка – людей, корпораций, экономических зон – контролируют 80 % богатств).

Действительно в большинстве относительно крупных развитых стран столицы по-прежнему закреплены в старых густонаселенных исторических центрах (Лондон, Париж или Токио), в которых сосредоточено около 20 % ВНП этих стран. Можно согласиться с тем, что некоторые экономические привилегии столиц, как мы видели в первой части работы, являются достаточно универсальным явлением, становясь предметом критики и широкого недовольства и в других странах [Vedder, 1996; Zimmerman, 2010].

Тем не менее, на взгляд автора, существует множество важных и релевантных различий между Москвой и этими крупными центрами развитых стран Европы и Азии, не всегда принимаемые во внимание учеными и журналистами. Количественные выражения этих различий как раз и указывают на иное качество российской ситуации.

Для сравнения мы воспользуемся, главным образом, примерами трех наиболее централизованных стран и их трех столиц, – Лондона, Парижа и Токио. В некоторых случаях будут также приводиться данные других европейских столиц, релевантные в данном контексте. Я постараюсь показать, что рассматриваемые столицы, во-первых, не концентрируют в себе сопоставимые с Россией обьемы функций и привилегий и, во-вторых, не могут служить референтными городами для сопоставления с Москвой.

Итак, попробуем взглянуть на ситуацию с цифрами в руках и сопоставить Москву с этими столицами по нескольким ключевым показателям централизованности и способности справляться с проблемами концентрации. Хотя данный анализ не претендует на особую систематичность и носит несколько фрагментарный характер, он, на мой взгляд, указывает на ряд фундаментальных качественных различий в степени централизации и на уникальность российской ситуации.

По размеру и уровню концентрации населения

Париж и Лондон в сравнении с Москвой – сравнительно небольшие города, несмотря на кажущуюся многолюдность. Население собственно Парижа составляет всего 2,2 миллиона человек. Население Лондона – 7,5 миллиона человек. Население Берлина составляет всего 3,6 миллиона, а плотность населения – 3800 человек на квадратный километр. Плотность населения Лондона, Парижа и Берлина, а также пропорция населения столицы по отношению к общему населению страны совершенно несопоставимы с соответствующими российскими показателями, не говоря уже о соотношении площадей.

Население собственно Токио без агломерации 8,7 миллиона человек. Огромность токийской агломерации, которая представляет собой архипелаг или конурбацию из 33 городов, обязана своим происхождением не столько политической сверхцентрализации, сколько особенностям ландшафта японских островов и недостатком земли. Территория Японии зажата между морем и горами, а ее население почти совпадает с российским при неизмеримо меньшей площади.

Плотность населения Лондона – 4761 человек на квадратный километр (по этому показателю Лондон лидирует среди всех европейских городов и потому плотности остальных европейских столиц приводить не имеет смысла); плотность населения Москвы составляет около 12 тысяч человек на квадратный километр[11]. В крупных азиатских мегаполисах, таких как Джакарта, Тегеран, Манила и Бангалор, плотность населения составляет около 10 тысяч человек на квадратный километр, что гораздо ближе к показателю Москвы.

По демографическим тенденциям и миграциям

В противоположность практически всем европейским городам Москва продолжает находиться в фазе быстрого роста (не вполне учитываемого статистическими сводками), в то время как большинство европейских столиц уже давно развиваются в противоположном направлении в соответствии с теорией дифференциальной урбанизации, фиксирующей асинхронное развитие городов[12]. Действие законов дифференциальной урбанизации получает подтверждение в таких странах как Великобритания, США, Франция, Австрия, Южная Корея, Индия и во многих других государствах.

Например, население Лондона в 1939 году составляло 8,6 миллиона человек, в 1991 – только 6 миллионов, сегодня – 7,6 миллиона человек. Население Берлина в 1920-е годы составляло более 4 миллионов человек. Современное население Берлина – 3,5 миллиона. Население Вены в 1920 году – 1,85 миллиона человек. Население австрийской столицы в 2012 году – 1,72 миллиона. Даже если брать весь венский столичный округ, его население (2,4 миллиона) не намного превосходит показатель 1920 года для одной Вены [Nitsch, 2003: 151].

Данная ситуация свидетельствует о том, что эти западноевропейские государства не создают экономических стимулов для массовых миграций в столицы и проводят относительно сбалансированную региональную и урбанистическую политику.

По концентрации функций

Многие столицы Европы также политически диверсифицированы, что во многом связано с относительно небольшими размерами этих государств. В Германии можно говорить об оси Берлин – Бонн – Карлсруэ, между которыми распределены различные правительственные, судебные и законодательные функции. Сходная ситуация в Швейцарии: здесь есть ось Лозанна – Берн и действует множество действительно автономных региональных административных центров. Официальная столица Голландии – Амстердам, но все властные структуры располагаются в старой королевской столице Гааге.

Наконец, нельзя забывать, что в отличие от России большинство стран Европы являются частью единого экономического пространства и более крупного образования – Европейского союза, со столицей в Брюсселе, куда делегированы некоторые столичные полномочия. Перенос конституционного суда в Санкт-Петербург – один из шагов в европейском направлении децентрализации государственных функций в России.

Многие другие функции в европейских столицах также диверсифицированы. Штаб-квартиры двух из пяти крупнейших банков Великобритании находятся в Эдинбурге. Глазго, другой крупный международный финансовый город, входит в 20 крупнейших финансовых центров Европы.

Лучшие и наиболее респектабельные учебные заведения Великобритании находятся не в Лондоне, а в Оксфорде и Кембридже. Интересно отметить, что согласно авторитетным рейтингам [Guardian, 2011; Complete University Guide, 2011], схожими по этому вопросу, только 5 из 30 (16 %) лучших университетов Англии находятся в Лондоне. Близкая ситуация в Японии. В Токио расположены 2 из 10 (20 %) и 7 из 30 (23 %) наиболее престижных университетов страны (Sunday Mainichi, 2011). В сопоставимом рейтинге российских вузов, составленном агентством Интерфакс (2011), 9 из 20 лучших вузов оказались московскими образовательными учреждениями (45 %). По концентрации наиболее респектабальных университетов относительно остальной страны Москва не отличается от Парижа, где расположены 9 из 20 лучших университетов Франции [QS World University Rankings, 2012].

Интересно отметить, в Нидерландах и Бельгии наиболее древние и респектабельные университеты до сих пор находятся в Лейдене и в Лувене, а не в Амстердаме и Брюсселе[13].

Заметим в скобках, что данные российского рейтинга не вполне бесспорны и вряд ли отражают точку зрения работодателей. Нисколько не ставя под сомнение уровень и стандарты образования в Томском или Нижегородском университетах, в глазах работодателей дипломы МФТИ, МГИМО или академии им. Плеханова, не попавшим в верхнюю двадцадку, вряд ли уступают им в степени престижности.

Главные религиозные центры Англии, Франции и Японии также вынесены за пределы столиц – в Кентерберийское аббатство (центр англиканской церкви в Великобритании), в Реймс, в Исэ или Киото. В Кентербери находится кафедра архиепископа, которому принадлежит право короновать короля. В Киото находятся главные буддистские храмы. Исэ – главное синтоисткое святилище; здесь хранятся императорские регалии, в том числе Священное Зеркало.

Из европейских стран наиболее близкой к России по уровню централизации власти и ресурсов, безусловно, является Франция. По этой причине многие российские урбанологи пытаются примерить на Москву одежды Парижа и модели его развития.

Приведем взятые из статьи социолога Маттие Догана, некоторые количественные параметры доминантности Парижа, которые как будто подтверждают эту мысль. Из 500 самых крупных французских компаний 390 имеют штаб-квартиру в парижской агломерации (77 %), главным образом, впрочем, в новом городе-спутнике Дефанс, расположенном в Западном Париже. Около 30 % французского ВНП генерируется в столице. Из 280 национальных журналов и специализированных газет 245 выходят в Париже, где находятся их редакционные коллегии. Около 85 % тех людей, которые упоминаются в справочнике «Who’s Who in France», живут в Париже. Согласно французскому опросу 1990 года, 625 из 1077 художественных галерей находятся во французской столице. Более 85 % всех книг, выходящих во Франции, редактируется парижскими издательствами. Парижские театры привлекают половину французской публики. Сена – очень небольшая река, но Париж – третий по величине порт Франции [Dogan, 2004: 351, 356].

Свидетельства, оставленные великими наблюдателями и летописцами французской столицы и восходящие еще к XIX веку, свидетельствуют о глубокой укорененности приматности и доминантности Парижа, смутно напоминая ситуацию с сегодняшним доминированием или гегемонией Москвы.

Теофиль Готье иронически писал по этому поводу: «Если погасить огни Парижа, вся Франция погрузится во тьму». Видный французский историк Ипполит Тэн остроумно заметил: «Провинции являются другой Францией под титулажем Парижа. Эту Францию Париж просвещает и цивилизует из своего далека путешествующими торговцами, мобильными гарнизонами и колониями гражданских чиновников». Ему вторит известный историк западной цивилизации Евген Вебер (Eugen Weber), риторически вопрошая: «Какая другая страна может считать себя колонией своей собственной столицы?» (все цитаты по: [Wagenaar, 2000: 14–15]). Эта ситуация возможно определила одну из важнейших тем и топосов всей французской литературы – симпатичный провинциал, приезжающий завоевывать Париж.

Однако важно отметить, что уровень централизации Франции является в Европе уникальным и очень давно подвергается справедливой и неустанной внутренней критике [Keating, 1983; Gravel, 1947]. Он считается тяжким наследием эпохи абсолютной монархии, прежде всего эпохи Людовика XIV и XV, усугубленным Французской Революцией и подьемом якобинского государства [Денжуа, 2003]. Однако этот уровень и характер централизации вряд ли все-таки сравним с российским.

Франция, конечно, не сопоставима с Россией по своим размерам, являясь достаточно компактным европейским государством. Кроме того, во Франции множество важных международных, а не только национальных или даже европейских городских центров: Страссбург – одна из столиц Евросоюза; Лион – международная столица шелковой индустрии, французской кухни и Интерпола; Тулон, где расположена штаб-квартира Airbus, одной из крупнейших французских корпораций; международные порты, курорты и развлекательные центры – Марсель, Канны, Ницца, Биарриц. В сверхцентрализованной Франции население Парижа составляет всего 3,6 % от общего населения государства. В Москве, которая является столицей несопоставимо более крупного федерального объединения, сосредоточено около 7 % населения России.

Сверхконцентрация культурных объектов в Париже в известном смысле определяется ориентированностью этого города не только на внутренний рынок, но и на туризм, на внешних потребителей французской культурной продукции. Бренд Париж – важнейшая статья французского экспорта, и такая концентрация оправдана национальными экономическими преимуществами, которые через систему налогов просачиваются и в провинцию. То же самое относится, например, к лондонским театрам (120 из 1000 британских театров находятся в Лондоне). Низкий уровень туристической активности в Москве, которая больше ассоциируется с деловыми поездками, не позволяет говорить о сопоставимых преимуществах ни для путешествующих россиян, ни для российской национальной экономики.

По степени разделенности политических и экономических функций

Около половины крупнейших британских компаний имеют штаб-квартиру в лондонской агломерации (только 70 % из них находятся в самой столице).

Хотя экономика Большого Токио составляет около 30 % национального ВНП, эти цифры балансируются конурбацией Кейсо, которая включает Кобе, Осаку и Киото (16 % ВНП), а также Нагоей (12 %), где сосредоточена большая часть японской автомобильной промышленности (подсчеты произведены на основе статей в Википедии).

Только 3 из 100 крупнейших немецких компаний (3 %) имеют штаб-квартиры в Берлине (в то время как, например, 27 из них находятся в рурском регионе). При этом экономика Берлина составляет приблизительно 3–4 % от ВНП Германии. Штаб-квартиры только 15 из «Fortune 500» (самых крупных американских компаний) располагаются в Вашингтоне. В экономической столице США, Нью-Йорке, находятся только 92 из 500 крупнейших корпораций США (менее 20 %) и только 10 «Global-500» компаний.

По источникам городского бюджета

Размер столичных субвенций из национальных фондов как источник пополнения столичного бюджета составляет одно из немногих внешних сходств между Москвой и европейскими столицами. В расходной части бюджета Парижа субвенции составляют 10,3 %. Субсидии Берлину из федерального бюджета составляют около 20 % [Chocrane, Jonas, 1999]. Однако например, Лондон, сам субсидирует бюджеты регионов Великобритании [Kirkup, 2008; Gordon, 2006].

Главными источниками столичных доходов Лондона и Парижа является туризм, который составляет более половины общего бюджета города. Доля иностранных туристов в случае Лондона – 17 миллионов человек в год (2012); Парижа – 16 миллионов (2012); Берлина (вместе с Бранденбургом) – более 7 миллионов (2012) [Hall, 2002][14]. Даже в Токио, который не является очень популярным туристическим маршрутом из-за своего статуса самого дорогого города мира, доля иностранных туристов в 2008 году составила 5,3 миллиона человек (данные приводятся на 2008 год, так как после Фукусимы произошел заметный спад количества иностранных туристов). В случае Москвы эта цифра составляет около 4 миллионов человек, не менее половины из которых, впрочем, составляют гастарбайтеры и гости из ближнего зарубежья. Кроме того, китайцы, которые составляют второй по величине (после немцев) и наиболее быстро растущий сегмент собственно иностранных туристов, в значительной своей части, (точные данные по этому поводу естественно отсутствуют), приезжают в Москву не в качестве туристов, а для ведения бизнеса (только в 2011 году въездной поток китайских туристов в Россию увеличился на 48 %). В общей цифре иностранных туристов, попадающих в Москву, также необходимо сделать поправку на цетрализованную транспортную систему и транзитных туристов, которые для достижения других точек страны, вынуждены лететь через в Москву.

Огромную долю туристов в обсуждаемых европейских столицах составляют сами граждане Великобритании, Франции и Германии, в то время как Москва ассоциируется по преимуществу с деловыми, а не с развлекательными турпотоками [Петрова, 2011]. В Лондоне обьем внутреннего туризма составляет 23–28 миллионов человек. В Париже – 18 миллионов французов. В Берлине – 11 миллионов немцев. В Токио – 183 миллиона японцев из других префектур (Industry, Employment in Tokyo, 2011: 5). Москва же для большинства российских туристов остается по финансовым причинам недоступным городом. За последние пять лет, в Москве в качестве туристов побывало менее 5 % граждан страны[15]. Несколько выходя за очерченные нами географические рамки, стоит упомянуть в связи с этим, что общий годовой обьем туризма в Вашингтоне в 2001 году составил 20 миллионов человек, которые пополнили бюджет города на 4 миллиарда долларов [Corey, 2004: 69].

Непопулярность туризма в российской столице связана со многими факторами, важнейшие из которых, – высокие цены и неразвитая туристическая инфраструктура [Петрова, 2011]. Эта ситуация также усугубляется ресурсной экономикой, не позволяющей туристической индустрии и массовым потребителям туристических услуг конкурировать с ресурсными корпорациями за койко-места, слишком высоко поднимая планку цен на московскую сферу услуг. Кроме того, в своем рейтинге эксперты Всемирного экономического форума поставили Россию на 136-е место (из 139) по показателю дружелюбности населения к зарубежным гостям [Там же]. Изменение недальновидной, неумной и экономически вредоносной визовой политики, а также установка знаков и указателей на английском языке – меры, которые могли бы помочь Москве без лишних затрат и шумных брендинговых компаний несколько увеличить жидкий обьем туристов и тем самым помочь московскому малому и среднему бизнесу, а также самому московскому бюджету.

По морфологической структуре

В противоположность крупным европейским мегаполисам, большинство из которых крайне полицентричны и представляют собой развитые конурбации, Москва чрезвычайно внутренне централизована.

На 5 % ее территории находится 60 % всего бизнеса. По словам Марата Гельмана, центральный район Москвы соединяет в себе четыре разнородных центра – административный, деловой, исторический и элитный, которые в большинстве европейских столиц разделены. В результате в историческом центре Москвы самая дорогая земля, на которой строится самое дорогое жилье и самые дорогие офисы (Гельман, 2011). Эта ситуация позволяет властям и некоторым бизнесам города извлекать сверхприбыли, становясь при этом крайне неудобной для работников, роста продуктивности, транспортной инфраструктуры.

Капитализм застал Москву врасплох: здесь не было возможности для тех моделей постепенного эволюционного развития города, его инфраструктуры и морфологии, которые бы отвечали его сегодняшним нуждам. Например, с точки зрения Вячеслава Глазычева инфраструктура Москвы отстает от инфраструктуры европейских государств примерно на 70 лет [Глазычев, 2007]. По некоторым оценкам, для того, чтобы ввести Москву в круг современных столиц, необходима столь масштабная, всеобьемлющая и дорогостоящая реконструкция, которая сделала бы рентабельным перенос столицы на новое место.

По транспортной системе

Вышеперечисленные особенности морфологии города и бизнес-стратегии властей усугубляют транспортные проблемы. В Москве практически не существует развязок, которые позволяли бы водителям добраться из одного конца города в другой, минуя центр. В Европе территории города, выделенные для транспорта, составляют примерно 25 % их общей площади. В последних Генпланах европейских городов рекомендуемая норма составляет 30 %. Даже в таких считающихся неблагополучными азиатских городах, как Сеул или Гонконг под транспортные нужды выделяется 10–12 % территории. В Москве эта цифра составляет чуть больше 8 % (см. табл. 5).

Сопоставим Лондон и Москву только по одному кардинально важному параметру инфраструктуры – средствам общественного транспорта. Лондонский метрополитен располагает 275 станциями и перевозит около миллиарда человек в год. Московский метрополитен располагает 170 станциями и перевозит 3,3 миллиарда человек в год [Bowring, 2005–2006].

В более широкой сравнительной перспективе ситуация выглядит следующим образом. На 1 миллион жителей в Москве приходится менее 17 станций метро. В Париже – 111, Мадриде – 99, Милане – 65, Праге – 44, Лондоне и Берлине – 50, Вене – 60, Амстердаме – 69 станций. При этом московского метро не хватает и по километражу – в столице РФ на 1 миллион человек приходится 28 километров путей подземки. В Вене – 41, Лондоне – 49, Амстердаме – 57, Париже – 97 километров [Толкователь, 2011]. Более подробно эти сравнительные данные обобщены в табл. 4.

Как мы уже отмечали в разделе о глобальных городах, среднее время необходимое жителю города для того, чтобы добраться до работы, является одним из важнейших показателей экономической эффективности мегаполиса. Те города, где это время превосходит один час, считаются фрагментированными, что делает их экономически неэффективными [Bertaud, 2004]. Но именно экономическая эффективность считается главной причиной и оправданием существования мегаполисов со всеми их неизбежными человеческими, эмоциональными и экологическими издержками. Согласно недавним оценкам, среднее время, необходимое москвичу для достижения своего места работы, составляет 65 минут [Архангельская, 2008; Масюкевич, 2009]. Эта цифра, впрочем, даже не принимает в расчет жителей Подмосковья, составляющих значительную долю московского рынка труда (уже не говоря о некоторых жителях примыкающих областей)[16].

Для сравнения можно привести показатели для других европейских столиц и мегаполисов.

В Лондоне, худшем из европейских городов по данному показателю, среднее время составляет 45 минут. Средний показатель по городам Европейского Союза – 38 минут. В пятерку худших городов США входят Нью-Йорк (34,2 минуты) и Вашингтон (33,4 минуты) [Perception, 2009: 68–69; Масюкевич, 2009]. Причем этот показатель за последние годы немного снизился. Одним из наиболее удобных европейских городов в отношении транспортной доступности рабочих мест является Барселона, где 60 % населения города живет на расстоянии не более 600 метров от станции метро [Dogan, 2004].

По уровню доходов

По некоторым оценкам, в Москве общий доход среднего москвича (который включает в себя заработную плату, рентные доходы, некоторые льготы) в 3–4 раза выше, чем на периферии [Мишура, 2011].

В большинстве более или менее развитых стран доход в столице несколько выше, чем на периферии. Например, в Вашингтоне средний доход на душу населения на 30 % выше, чем средний по стране. Такую же закономерность мы обнаруживаем в ряде других стран, таких как Австралия, Канада, Бразилия и Великобритании. Однако этот доход далеко не всегда бывает самым высоким в стране, и с учетом уровня квалификации, стоимости жизни и налогов реальная покупательная способность «столичной надбавки» значительно снижается. Например, средний доход в Лондоне на 40 % выше, чем средний доход по стране. Но с учетом налогов, доходы лондонцев больше всего на 26 %. С учетом же стоимости жизни в Лондоне, столичная надбавка снижается до 10–12 %. При этом Лондон создает 18 % всех налоговых поступлений в бюджет и тратит только 14 % [London, 2010].

Более высокий уровень дохода в столице ни в коем случае не является универсальным правилом для развитых стран. По крайней мере в семи странах Европы средний доход в столице ниже, чем доходы в других, более экономически развитых регионах. Так годовой доход немца в среднем составляет не менее 17 тысяч евро, но средний житель Берлина получает только 15 тысяч, а средний житель Гамбурга – 23 тысячи евро в год. Брюссель также имеет меньшие доходы, чем города на фламандском севере: если средний брюсселец довольствуется в среднем 16 тысячами евро ежегодного дохода, средний доход граждан Фландрии составляет 20 тысяч евро. В Финляндии жители Хельсинки получают немногим более 15 тысяч евро в год, отставая на три тысячи евро от жителей Аландских островов. Доход в столицах Италии и Испании уступает доходам северных регионов (Эмилия-Романье и стране басков). Та же ситуация в Амстердаме и Вене, отстающих по уровню доходов от жителей Утрехта и городов Нижней Австрии [Кто в Европе самый бедный, 2011].

Таким образом, разрыв между российской столицей и регионами по уровню доходов являетя экстраординарным. Если в случае европейских стран этот показатель не превышает 30 % (без учета более высокой стоимости жизни), то в России он достигает 250 %. Если мы примем во внимание стоимость жизни – в Москве прожиточный минимум в полтора раза выше среднероссийского [Зубаревич, 2011], – то и тогда этот разрыв будет составлять не менее 100 %. Этот показатель является чрезвычайным не только в европейских или американских страндартах, но и в стандартах развивающихся стран, и приближается по своему количественному выражению к разрыву в уровне доходов между некоторыми колониями и метрополией и сопоставим с уровнем регионального неравенства некоторых африканских стран [Remington, 2011].

По характеру внутреннего имиджа и мягкой власти

И в Великобритании, и во Франции существует определенное недовольство по поводу слишком высокой роли столицы в национальной жизни страны. После Второй мировой войны правительства этих государств предпринимали некоторые меры по децентрализации и выводу некоторых функций за пределы столиц. Как и во многих других странах, жители столиц этих государств не являются любимцами провинциальной публики. В столицах высока концентрация социального неравенства и не самых популярных персонажей (bête noire) – банкиров, богатых сегментов населения, иммигрантов, инородцев и прочих маргинальных элементов. Однако в современных Великобритании и Франции нет того ярко выраженного враждебного отношения к столице, которое мы описали в случае Москвы. Жители этих стран не чувствуют себя обездоленными и обьеденными своими столичными городами. Подобное отношение, впрочем, никак не связано с национальной психологией и подобный уровень враждебности не был чем-то экстраординарным, скажем, в XVII–XVIII веках. Так Даниэль Дефо жаловался, что Лондон «как пиявка жадно высасывает все жизненные соки из страны» [Robertson, 2001: 5]. Сейчас эти слова воспринимаются скорее как неожиданный исторический курьез.

В Европе отсутствует или, во всяком случае, значительно менее выражен синдром отношения к провинциальным городам как к захолустью. У провинций есть свой идиллический и романтический ореол, который чувствуется, например, во французском и английском обозначении небольших городков – France Profunde и Merry England. В Японии существует давняя тенденция сентиментализации маленьких городков и сельской местности и массовая досовременная традиция туризма в глубинку, глубоко связанная с концепцией национальной идентичности, поисками утраченных корней и выраженная в концепции фурусато (буквально старая деревня) [Siegenthaler, 1999]. Русская глубинка конечно тоже влечет романтиков своей патриархальностью и уютом уединения, но хляби, бездорожье, комары, отсутствие дружественной инфраструктуры и убогий быт делают ее гораздо менее привлекательной. Поэтому здесь она чаще ассоциируется с глухоманью и захолустьем.

Лондону, Парижу и Москве присущ свой стиль, колорит, этос поведения и даже, возможно, своя sof power. Англичане называют этот этос лондонизмом (Londonism), а французы – парижанством (Parisiénisme)[17]. И, кажется, они лишены тех негативных моральных коннотаций, часто приписываемых московскому стилю, который иногда называется «московщиной» [Можегов, 2006].

По характеру и степени глобальности

После крушения СССР глобальный статус Москвы как сверхстолицы, столицы всего социалистического лагеря или всего второго мира, заметно снизился. С исчезновением социалистического содружества с его многочисленными военными и экономическими международными организациями, размещенными или расквартированными в Москве (СЭВ, Варшавский договор и др.), бывшая столица СССР утратила многие признаки глобального центра, если под глобальностью понимать не только экономический вес страны, ее панэкономическую и технологическую роль в процессах глобальных трансформаций, сколько ее положение входных ворот (gateway) в огромный ресурсодобывающий регион мира в дополнение к статусу мощной военной сверхдержавы [Brade, Rudolph, 2004].

В немалой степени остающийся относительно высоким глобальный статус Москвы (группа бета глобальных городов)[18] обусловлен низкой плотностью других городов в стране и отсутствием заметных конкурентов в огромном ресурсодобывающем регионе мира. В противоположность этому, Лондон, Париж и Токио являются не только воротами в Британию, Францию и Японию, но прежде всего крупнейшими финансовыми, экономическими и инновационными центрами.

Возьмем только два показателя, определяющих вес городов, – роль их финансовых центров и инновационный потенциал. В списке международных финансовых центров Москва занимает 65-е место из 77 городов (Z/Yen Group, 2012). Лондон, Токио и Париж занимают в рейтинге соответственно 1, 7 и 8-е места. В этих городах расположены десятки штаб-квартир крупнейших транснациональных корпораций. Три столицы также занимают 14, 20 и 2-е места в индексе 100 наиболее инновационных городов мира. Помимо столиц своих стран в этот индекс попали 15 немецких, 8 французских, 4 японских и 3 британских города [Innovation Cities, 2010]. Из российских городов в списке оказались только два города, включая Москву на скромном 97-м месте (см. табл. 12). В 2011 году Москва уже не попала в этот список.

Значительные размеры Лондона, Парижа и Токио, таким образом, по отношению к территории и урбанистической системе своих стран в большей мере определяются их гораздо более значимой международной ролью и местом в глобальном разделении труда по сравнению с Москвой. Ни один из этих городов не сопоставим с российской столицей по количеству международных экономических, культурных, научных и общественных организаций, которые в них базируются. Место этих столиц в глобальной системе определяется не столько за счет, сколько в пользу

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Глазычев опровергает распространенное заблуждение по поводу высокого уровня развития городов в домонгольской Руси, указывая, во-первых, на ложное толкование скандинавского названия Руси («гардарики») как якобы страны городов, а, во-вторых, указывая на негородские источники главного продукта русского экспортного хозяйства – пушнины [Глазычев, 2012: 13].

Вернуться

2

Закон Зипфа принадлежит к числу естественных эмпирических законов. Известный американский экономист Пол Кругман остроумно замечает в этой связи: «экономическую теорию часто упрекают в том, что ее модели являются слишком упрощенными и предлагают слишком удобные взгляды на сложную и неоднозначную реальность. В случае закона Зипфа верно как раз обратное: в противоположность нашим сложным и неоднозначным моделям реальность как раз удобна и проста» (цит. по: [Vedder, 1996]). Реальность практически всех городских сетей выявляет весьма простой закон, который отражен в законе Зипфа и который, в силу не имеющих отношения к собственно экономике обстоятельств, не действует в России.

Вернуться

3

Официальная численность Санкт-Петербурга, третьего по величине города в Европе, на начало Первой мировой войны – свыше 2 миллионов человек (1914). В 1920 году – 722 тысячи. Из статьи «Санкт-Петербург» в Википедии: <http://ru.wikipedia.org/wiki/Санкт-Петербург>.

Вернуться

4

В серии работ российско-американский исследователь советской экономической политики Елена Осокина приводит множество цифр и фактов, описывающих и уточняющих особые стандарты снабжения Москвы. Согласно ее подсчетам, в начале 1930-х годов прошлого века москвичи, то есть 2 % совокупного населения страны, получали до 20 % фондов промышленных товаров и продуктов питания. Еще 10 % получал Ленинград. «До революции столицы также имели особый статус, – пишет Елена Осокина. – Именно там располагались крупные и дорогие магазины, продававшие предметы роскоши, заморские товары. Однако никогда эти два города не имели исключительного права на получение самых обыденных предметов обихода и жизненно важных продуктов. В любом заштатном городке дореволюционной России мелкие частные лавочки и казенные магазины обеспечивали население всем необходимым». Осокина Е. За фасадом сталинского изобилия. М.: РОССПЭН, 2008. С. 109–110, 137–138.

Вернуться

5

По населению Москву превосходят Мумбай, Шанхай, Карачи и Стамбул. Ни один из этих городов не является столицей соответствующих стран. Кроме того, в первой десятке городов всего три столицы, Москва, Пекин и Дели. При этом столицей Индии считается только город Нью-Дели, часть агломерации Дели (см. табл. 11).

Вернуться

6

«В СССР политический класс (номенклатура плюс военные всех типов) составлял 0,1 % от численности населения, – пишет социолог Ольга Крыштановская. – К 2009 году численность политического класса перевалила за 3 миллиона, что составляет 2 % населения страны».

Вернуться

7

Коэффициент Джини – мера отклонения кривой распределения доходов Лоренца от кривой отсутствия неравенства. В европейских странах значение этого коэффициента составляет приблизительно 0,3. В США – 0,45. В Бразилии – 0,61. По оценкам Гуриева (ректор Российской экономической школы) и Рачинского, в 2004 году коэффициент Джини в Москве составлял 0,63 [Гуриев, Рачинский, 2006].

Вернуться

8

Техники такого маркетингового продвижения столичных городов обсуждаются в ряде работ [Chevrant-Breton, 2007].

Вернуться

9

По свидетельству дендролога, профессора МГУ, Валерии Горячевой, «на цветочное оформление Москва ежегодно тратит больше, чем вся Западная Европа» [Горячева, 2009].

Вернуться

10

В Великобритании, к напримеру, Лондон распространяет свои богатства прежде всего как раз на прилегающие к нему части страны, восток и юго-восток [The Economist, 2012: 5].

Вернуться

11

Эти данные приводит Александр Коган, заместитель председателя комитета по бюджету и налогам ГД.

Вернуться

12

Согласно этой теории, города сначала испытывают период экспоненциального роста, затем происходит поляризация (polarization reversal) и, наконец, контрурбанизация. Теория дифференциальной урбанизации излагается, например, в книгах Майкла Пациони [Pacioni, 2002: 239–245], а также Гейера и Контули [Geyer, Kontuly, 1996].

Вернуться

13

Еще более расширяя референтную группу стран и городов не только географически, но и исторически, можно заметить, что во многих других странах пояса городов лучшие университеты находились на некотором отдалении от крупных экономических и политических центров – в Падуе, а не в Венеции; в Павии, а не в Милане.

Вернуться

14

«World’s top destinations for 2012 named», Mastercard World-wide Index of Global Destination Cities; http://www.smh.com.au/executive-style. 12.06. 2012.

Вернуться

15

Рыжов В. Эксперты назвали проблемы внутреннего туризма в России; сайт: www.KM.ru.2011. 5 декабря.

Вернуться

16

Описывая феномен нового отходничества и «вахтовый метод» освоения столицы, Симон Кордонский замечает, что Москва втягивает в себя активное население на расстоянии до 500 километров [Кордонский, 2009].

Вернуться

17

В XIX веке термин «parisiénisme» использовался исключительно в дескриптивном смысле, для описания манер, стиля, ментальных привычек и поведения парижан. Гораздо позднее он приобрел некоторые негативные коннотации, связанные с тенденцией некоторых групп жителей столицы рассматривать все проблемы через призму парижских проблем и с точки зрения Парижа.

Вернуться

18

В рейтинге 2010 Global Cities Index, составленном консалтинговой компанией A.T. Kearney и журналом «Foreign Policy», Москва заняла 25-е место в списке лидеров мировой глобализации.

Вернуться