Светлана Нина
Нечто. Разгадка смерти

Но в тишине ночной

В подвале кто-то рявкнул: «Хой!»

Король и шут

1

– Чтоб тебя намочило! – выругалась Вероника, вляпавшись в грязь своими новенькими кроссовками из ширпотребного магазинчика, где с порога пахнет полимерами.

Она пробиралась в школу окольными путями, что давало возможность не здороваться с вездесущими соседями. Кроме того, ежедневная десятиминутная прогулка до школы позволяла вволю помечтать, представляя себя то великой писательницей, которую обожает и слушает весь мир, то эдаким добрым диктатором, имеющим неограниченную власть, но делающим счастливым своих подданных. «Уж они меня любить будут по-настоящему, а не пресмыкаться, как перед нынешними…», – замечталась Ника, почти уже посылая в толпу вымученные улыбочки. Как на вручениях премий, когда из последних сил нужно показывать, насколько творчество коллег вам дорого. Даже если вы своим гением априори заслужили премию куда бесспорнее.

Она принялась чистить белоснежные кроссовки об забор, представив, как прямо на нее бежит свора диких собак. «Прикольно будет», – подумала Вероника, даже не сморщившись. – «Интересно, выживу ли я?». С такими воодушевляющими думами она запрокинула растрепанные волосы назад и, пытаясь скрепить их крабом, укусила себя заколкой за шею. Рассвирепев, она топнула ногой на собственную беспомощность перед болью.

Успокоившись, Вероника пролезла через узкую щель в заборе, которую выломали ребята, ходившие на футбольное поле через детский сад. Тучные и всегда недовольные воспитательницы с удивительной регулярностью шныряли по содержащейся на налоги населения территории, но без зазрения совести считали ее своей. Эти тетечки – церберы прилежно лаяли на каждого, кто осмеливался пользоваться этим нелегальным ходом. Его не раз заделывали, но всегда вновь дырявили предприимчивые подростки и бомжи, гревшиеся в котельной неподалеку. Нике пришлось на себе испытать, что значит гнев синдрома вахтера, поэтому она опасливо огляделась по сторонам. Но поблизости не было ни собак, ни теток. Поэтому Ника приободрилась, увеличила громкость в плейере и, глазея по сторонам, поплелась в школу. Хотя не очень-то хотела достигать пункта назначения.

Их школа стояла в живописном месте в низине города, где летом на практике в рот летела пыль, а зимой за полгода без солнца даже самым толстокожим хотелось вздернуться. Зато весной с бурыми ручьями и отзеркаливающимися от стелы героям войны солнечными лучами учиться уже было совершенно невозможно. Особенно из кабинета химии, где одинаково манили готовящееся буйство деревьев за окном и очаровательный закуточек реактивной в кабинете химии. Весной вся позаброшенная неказистость этих постсоветских мест преображалась в тургеневскую летнюю негу, окутанную вездесущими листьями и не имеющим аналогов запахом Черноземья.

Подходя к обшарпанному зданию, служившему нескольким сотням несчастливцев западней скучных часов на уроках и безумных на переменах, Ника увидела Виталину и Маргариту. Они шли вместе и живо разговаривали о чем-то. «О выпускном», – фрустрировано подумала Ника и нехотя кивнула, когда они заметили ее. Ожидая очередного выдалбливания бесконечными уговорами, она пошла рядом, рассеяно глядя на небо. Она предвидела, что сейчас девочки начнут уговаривать ее пойти на вечер, и заранее приготовилась вежливо грубить.

Утро не предвещало ничего хорошего – первым уроком стояла геометрия. Ради того, чтобы избежать ее, Ника готова была неделю выводить трели на гитаре у моста, потеснив тех, кто разживался там мелочью таким же способом, без смущения распугивая прохожих.

По окончании десятого класса они в Витой в зловонном школьном туалете даже жестоко разделались с тетрадкой по геометрии. Слишком ясно в душе всплывали все неприятности от предмета – тройки по самостоятельным, душещипательные беседы с родителями и препирательства с учительницей. Во время той экзекуции за ними наблюдали второклассник. И восхищенно, как за взрослыми и крутыми, и высокомерно, как за тронувшимися. Марго в это время что-то объясняла Алине – пессимистичной девочке, которая приклеилась к их троице и доставала Нику вечным нытьем о своих проблемах. В сущности, она поверяла свои горести долготерпимой Марго, но Ника часто сидела рядом, поэтому против желания становилась слушателем. Это было почти так же противно, как реклама по радио.

– Ну что, – спросила Вита, слегка пришепетывая и опережая собственные мысли, что частенько провоцировало подруг на шуточки, – ты пойдешь на выпускной?

– Ну, ничего, – ответила Ника, придерживая дверь. – Не пойду.

Стандартно началось выяснение отношений, длившееся до первого звонка на уроки. Ника не хотела обижать подруг и говорить им правду, потому скромно отмалчивалась, шебарша тетрадями. Правда же состояла в том, что она не желала гулять ни с кем из своих дражайших одноклассников. А среди них были друзья и парни Марго и Виты. Все это стадо, как она отзывалась о них, надоело ей еще классе в пятом, а сейчас подходил к концу одиннадцатый, поэтому Ника с нетерпением ждала воли. Она не собиралась еще и платить за удовольствие в очередной раз понаблюдать, как одноклассники напиваются, блюют в театре, травят давших слабину и пристают друг к другу. И Ника все не могла понять, почему другим это не кажется очевидным. «Лучше футбол посмотрю. Испания – лучшая!», – блаженно решила она.

Нике непонятно было вящее упорство Марго. Потому что и сама она, увидев ресторан, в котором родители, не заказав вовремя приличную забегаловку, вынуждены были заткнуть своих чад, Маргарита спросила:

– Это кафе или общественный туалет?

– Это пятизвездочный ресторан, – гордо ответила Вита, обнажая зубы.

Немного подумав и выждав время, пока подруги отсмеются, Марго тогда добавила:

– Скорее уж, пятирюмочный.

В том заведении отплясывал по ночам местный бомонд (именно с выражением Симоньян). На танцполе происходило нечто среднее между хореографией Дмитрия Анатольевича и пирушкой недорезанных буржуев из «Не может быть!». И все это обрамлялось хвостами общипанных павлинов, писком вышедших в тираж поп-групп и шашлыком из отборнейших жил.

– Нас посадили в школу ни за что, – пошутила Ника, чтобы перевести разговор. – Других хоть за дело, а нас просто так, потому что кто-то это тысячу лет назад придумал.

– Блин, ну почему Гриша ушел?! – спросила она со страдальческим видом уже в сыром подвале, служащим школьникам раздевалкой.

– Потому что он обокрал учительницу, – весомо ответила Марго.

– Без него Римма просто зверствует… – скуксилась Ника.

Вернувшись к мыслям о предстоящем аде, Ника начала обдумывать план мести Римме Эдуардовне, учительнице алгебры, геометрии, а по совместительству даже черчения. Та была ухоженной и импозантной дамой на непременных каблучищах. Решая задачи, она вслух советовалась с собой и вызывала неудержимые приступы хохота у класса. С приятным чувством завершенного дела сверяясь с ответом, Римма Эдуардовна супилась, остервенело стирала собственные каракули с доски и прорешивала пример заново, часто снова неверно. Наконец, прерывая эти мучения, ей помогал Кирилл – прирожденный математик, до того апатично сидевший на первой парте вместе с сестрой. Сестра наотрез отказывалась разговаривать с кем бы то ни было под предлогом проблем в семье и страха перед деспотичным отцом. Но ни у кого не возникало закономерных вопросов, почему девочка учится в обычном классе.

Гораздо лучше высшей, средней и даже низшей математики Римме давались сплетни и рассказы о своих многочисленных кошках. Поэтому прежде местная помесь Клинта Иствуда времен великой трилогии Леоне и непромытого то ли альтернативщика, то ли эмо Гриша пользовался этой ее слабостью. Он с наигранно бесхитростной изощренностью выводил Римму на исповеди о себе любимой. Правда, при всем нонконформизме Гриша так ни разу и не решился покрыть ногти черным лаком (не в Питере же жил!). Хотя не сложно было догадаться, как ему хотелось сделать косплей на какого-нибудь Честера Беннингтона. Но даже без этого хороши были сорок пять минут курения бамбука под аккомпанемент рассказов о том, как восхитительна была Римма в молодости. Поклонников у нее было больше, чем у Скарлетт О’Хары, а фигура лучше, чем у тонкокостной лани Алисы. А уж ее образованности позавидовала бы даже Эмили дю Шатле.

Но год назад Гришу вышибли из школы, и Римма пришла в себя без его чар. Она даже перестала говаривать, что не обязана проверять их самостоятельные, потому что за каждую ей платят сорок копеек. Теперь она частенько подсовывала классу эти пресловутые самостоятельные и даже преступно оставляла учеников даже после звонка. Поэтому ребятам оставалось только уповать на эвакуацию, подготовку к девятому мая или приступ самодеятельности от какого-нибудь завуча.

2

Ника вспомнила, какой шок вызвало у всех известие, что Гриша залез в сумку к учительнице и теперь будет исключен из школы.

Правда, в тот же день Гриша триумфально прошествовал по холлу со своими вещами, а все смотрели на него с невольным уважением непонимания и легкого подозрения, что он слегка того. Ну, знаете ли – подростковый бунт – конечно, дело благородное, но смартфон сам себя не купит. Поссоришься с родителями накануне выпускного класса – и вместо сходок и вписок придется ишачить пол-лета в экологическом отряде. Они ведь и так перенапряглись от угрозы ЕГЭ.

Ника, Вита и Марго, даже не скрываясь, глазели на Гришу вместе со всеми.

– Не могу поверить, что он правда обокрал Ульяну Адольфовну, – с каким-то выдохом легкой зависти произнесла Ника.

Даже Марго не разразилась замечанием о морали.

– Интересно, в какую школу он переводится, – на изнывающем выдохе проронила Марго. – Надеюсь, он все же поступит в институт.

– Такие не пропадают, – опять с каким-то невольным восхищением произнесла Ника.

– Как-то его отчисление все же связано еще и с увольнением трудовика, – сощурившись и производя в уме сложнейшие вычисления, подала голос Вита.

– Надо подонимать Степу… Он все всегда про всех знает, – осенило Нику.

– Если он вообще расскажет.

– Не удержится, – грозно предостерегла Ника.

Сцена вообще подозрительно напоминала какие-нибудь не скрепные сериалы про школьников середины нулевых. Только подростки не напоминали раскачанных тридцатилетних мужиков, да и подоконники из основательных кусков дерева – не чета трухе американских стен. Жаль, конечно, что Миша Бартон довела себя до такого.

Под неслышный саундтрек из орущей мальчиковой группы нулевых Гриша гордо последовал к выходу, не вынимая руки из карманов и поглядывая на всех мало-мальски симпатичных девчонок. Когда его взгляд оценивающе перекинулся на Веронику, она не удержалась и внушительно сказала:

– А я думала, ты как Малфой себя поведешь.

Гриша от удивления даже приостановился.

– Ну, типа побежишь к директрисе и ныть начнешь.

Гриша расслабленно подтвердил свою крутость пожиманием правого плеча и продолжил победоносную траекторию к выходу.

– Он далеко пойдет, – с каким-то почти восхищением констатировала Марго.

Ника скосилась на подругу.

– Не ты ли его на чем свет чихвостила?

Марго отвела глаза и пробурчала что-то невразумительное.

А Ника уже нацелилась на мелькнувшего где-то на периферии Степу.

– Стееееееееееееееп, – даже не пытаясь прикидываться хорошим полицейским, пошла на него Ника.

Вита тут же отдернула ее за шиворот.

– Степочка, – заворковала она. – А куда Гриша уходит?

– В двадцать седьмую, – с готовностью отрапортовал Степа.

– Ого, с английским! – поразилась Марго с легкой завистью в голосе.

– Конечно, – подтвердил Степа. – У него ведь мать там работает. Хоть они вместе столько лет не жили. Но теперь – то ей придется его к себе взять! Бабушка от него уже воет. Он сколотил группу и репетирует у них в доме.

– Да-да, – поразилась Вита, покачивая головой в такт словам Степы и периодически поддакивая. – А трудовика за пьянку увольняют?

– Куда там! – обрадовался Степа, и легкое напряжение в глазах Виты прошло. – Этот олень нас с Гришей закрыл на замок на перемене перед трудом. Мы додумались раньше всех прийти! Он него водярой пасло за километр. А на руках псина была, которую он целовал и все приговаривал, что она стоит дороже нас. Потом он петь начал, что наше поколение виновато в развале Совка. Потом припомнил, что мы потребители, целину не возделывали, железную дорогу не прокладывали, страну продали за джинсы. Потом начал плакать, что жена от него ушла к какому-то строителю, а дочка поступила в Питер и не звонит. Наверное, шляется. Потом говорил, что казахи грабят русских. Под конец он псину отпустил и достал топор. Начал им перед нами размахивать. Говорил что-то, что нас надо проучить. Я из-за адреналина не все запомнил, что он нес. Ну, по сути, он нас взял в заложники. Знаете, мне реал было стремно, капец! Я еще боялся, что он уже знает, что обокрали Ульяну Адольфовну. Что мстить за нее начнет… Ну и под конец он отвлекся потому что собака нассала на пол. А Гриша начал в дверь долбить. Ну и выбил ее, она же гнилая.

3

На первом уроке классу повезло – теорему не спрашивали, хотя все уже привыкли к плохим оценкам. Римма пол-урока бродила по этажам, заглядывая в кабинеты к коллегам и вопрошая, не видел ли кто ее противную эпохе горжетку, которую она водружала на себя независимо от погодных условий. Горжетка эта органично ложилась на ее внушительный бюст таким образом, чтобы не перекрывать золотой кулон с черепашкой. Над не по возрасту прямыми плечами учительницы кокетливо подпрыгивали всегда тщательно прокрашенные и удивительно блестящие завитки, которые она наверняка создавала каждое утро в ущерб сну. Завершали образ совершенно не нужные этой высокой женщине каблуки.

Поначалу Ника пыталась учить уроки, честно делая вид, что поощряет мыслительные процессы в своем мозге. Потом, плюнув на бесполезную трату времени и запуская учебник в стену, благополучно забывала даже то, что успевала прочитать. Куда более плодотворным времяпрепровождением оказывалось впасть в нирвану от «Queen» на всю громкость и заработать косые взоры соседа – зануды, неодобрительно высовывающегося из окна дома напротив.

– Хоть часть этой ерунды пригодится нам в жизни? – высказывала общее мнение всех обиженных и оскорбленных Вита.

Обычно на уроках, когда нельзя было балагурить с друзьями, она при первой возможности доставала зеркало или телефон и погружалась в созерцание себя, не забывая при этом улыбаться своему обожателю Алексу. Его, конечно, звали Александром, но вековая привычка русских к западнофильству проявлялась и в их эпоху отката, хотя все уже удобно забыли непотребства группы «Тату» на федеральных каналах.

– Ты должна попытаться выучить хоть что-то, – укоряющее произнесла Марго, косясь на красящуюся Виту. – Вам же обеим ЕГЭ сдавать.

При этих словах девочки издали звук, похожий на длинное «О». Ника потрясла губами.

– Рит, ты меня просто поражаешь, – заключила она, стараясь перекричать рев класса.

На уроках, если учитель не выдерживал и сбегал от них, одиннадцатый «А» шумел так, что иногда приходили с нижних этажей и грозили обратиться к директору, если шквал рева и топанья не прекратится.

– Если бы училки нормально вели себя, я бы, может, и выучила что-нибудь, но… Они так неинтересно объясняют! Это ж кошмар – историк поддат и заставляет нас самих читать параграфы. А он тогда на что? Читать эту хрень я и без него могу. Я-то не учусь из принципа, а другим вообще по фигу. Если бы у нас был хоть один нормальный препод! Да хрен там плавал с тех пор, как ушла Ирина Павловна!

– Мне тоже теперь не нравится литература! – растягивая слова, вскрикнула Вита и тут же нарисовала себе помадный след на щеке.

– Это просто твои отговорки, – неуверенно ответила Марго.

– Да брось, – разочарованно и с каким-то подвыванием обиды продолжила Ника, – мои предки так вопят об учебе, что у меня эта учеба идет обратно. Хотя сами не ангелы, а учились хуже меня. Они не хотят понять, что я могу и хочу поступать неправильно! Я живой человек, а не исполнительная кукла! В жизни обычно троечники рулят. Все зависит от способности мыслить и усваивать информацию…

– Я давно поняла, что ты не учишься из духа противоречия, – уважительно произнесла Вита, изящно оттирая помаду салфеткой, которая всегда была припасена в кладовой ее сумочки.

– Да! – обрадовалась Ника. – Образование – это навязанные социальный конструкт!

Тут уж Марго сощурилась и неодобрительно приподняла голову на Нику.

– Да неужто.

– Именно что! Посмотри на Цукерберга!

– Он учился в Гарварде.

– Но не доучился ведь!

– Туда простые не попадают. Это тебе не мы с Веселой. А мы без диплома будем на заводе пахать, пока руки не отсохнут. Впрочем, мы и с дипломом будем пахать не меньше… – вздохнула она.

Ника отмахнулась, не желая терять кураж.

– Школа прессингует нас, предки прессингуют, как тут вырасти нормально? Учителя бесят, все орут, никто не слушает, не понимает… Вот как ты делаешь все так, как хотят родаки? Не хочется тебе иногда послать их?

– Я привыкла, – без надрыва ответила Марго. – Это труд, но меня хвалят, мной гордятся. Это приятно.

– А я не хочу, чтобы мной гордились, – уверенно сказала Ника.

В этот момент Марго пригнула ее голову к парте. Над ними пролетел растрепанный веник и, ударившись о стену, упал на горшок с цветами.

– Шухер! – заорал дозорный, стоящий у двери. – Училка!

Те, кто до этого носился по классу, безумно хохоча, испуганно рассыпались по местам. При этом они нарочито медлили уже в самый последний момент приседания за парту, чтобы не потерять величие в глазах сообщества,

– Так, – угрожающе зафыркала Римма Эдуардовна, не успев даже осмотреться, но сразу девятым чувством уловив неладное.

В таких экстренных случаях полагалось напустить на себя грозный вид, сдвинуть брови, как Иван Васильевич, и пригрозить расправой классного руководителя или директора.

– Что здесь произошло?

Увидев разбросанные листья и искореженный веник, Римма взвизгнула. Отдышавшись, она по своему методу осмотрела класс. Большинство опустили головы в девственно похрустывающие страницы учебников или делали вид, что только проснулись. Кое-кто водил ручкой по тетради или смотрел в окно.

Только Ника нагло смотрела на учительницу. С Риммой у нее были старые счеты – когда-то та абсолютно незаслуженно поставила ей трояк за криво исполненный чертеж. Ника перед этой финальной экзекуцией убила на домашнее задание целых двадцать минут и в бешенстве вырвала несколько черновиков, от бессильной ярости топча их ногами. Она настолько возмутилась тем, что ее героические потуги не оценили по достоинству, что выложила все, что думает о черчении и его месте в перечне необходимых человечеству премудростей. С тех пор не проходило и года, чтобы они с Риммой Эдуардовной не разругались, разражаясь взаимными претензиями, обидами и домыслами.

В прошлом году Римме Эдуардовне за неимением лучшего варианта была оказана честь вести субботник у их класса. Римма была больше озабочена выбором нового оттенка волос, поэтому нелюбезно разъяснила отрокам, что делать. В довершение инструктажа она строго-настрого наказала беречь новый инвентарь, приобретенный по случаю посещения школы губернатором. Особенно Римма почему-то привязалась к красным ведрам, надменно поблескивающим в лучах весеннего солнышка. Что охватило тогда Нику, противодействие ли, желание отомстить, упрямство или обычная вредность, она не могла сказать даже сейчас. Как только Римма отвернулась и поскакала к группе подневольных учительниц, в свой законный выходной недовольно видневшихся у турников, Ника схватила новенькое ведро. Заворожено глядя на мчащийся через перекресток грузовик, она оценивала траекторию полета предмета (видимо, усилия Риммы Эдуардовны все же не прошли так уж бесследно). Решившись, Ника со страхом и даже жалостью запустила ведро под колеса машины. Оглушительный вопль Риммы доказал ей, что месть удалась. Нике повезло, что группа учительниц была повернута в другую от нее сторону.

Но Римма Эдуардовна подозревала что-то, основывая свои предположения на чрезмерно довольном и даже глумливом виде Совиной после инцидента. Она пыталась припугнуть класс страшной расправой, но тот слишком уже привык к пустым угрозам и полному бессилию своих учителей. Даже те немногие, кто все-таки видел Нику с ведром, благоразумно решили помалкивать.

С тех пор отношения учительницы и ученицы почему-то еще больше ухудшились. Масло в огонь подливало и то, что Ника всегда выделялась в толпе сверстников своим фирменным стилем говнаря. Она начала носить пирсинг задолго до того, как в десятом классе его позволил себе Степа Трёпичкин. Вместе их и еще нескольких человек всегда припоминали, когда стремились вызвать у учеников желание возвести глаза к потолку, облепленному паутиной. Римма же, тайком от всех, должно быть, мечтающая о Петербурге, не выносила подобного варварства.

Поэтому сейчас Римма, угадав нелицеприятные для себя мысли Ники, прищурилась и спросила:

– Совина, это ты?

Ника безразлично пожевала язык.

– Почему вы тут же решили, что я?

– Так это не ты?

– Если я одета не как все, – завелась Ника, уцепившись за свою любимую тему притеснения, – это не значит, что я должна устраивать потасовки и вениками сшибать горшки!

– Не значит, – неохотно согласилась Римма Эдуардовна, – но твой внешний вид вопиющ! Сколько раз я разговаривала с твоими родителями…

– Они не убедили меня, – вкрадчиво ответила Ника.

Собравшиеся безразлично слушали перебранку. Кое-кто втихаря клацал по телефону.

– Все-таки стоит нам выяснить, кто это сделал, если, конечно, не ты… И потом, что у тебя на поясе?

«Достала!» – подумала Ника, и, чувствуя, что терпение кончается, покосилась на Виту. Та умоляюще скосилась на нее. Но Нике уже нечего было терять – от четвертной оценки не зависело ничего, уроки постепенно сходили на нет.

– Это скорпион, – ответила Ника учтиво. – Он вам не нравится?

– У меня пока еще есть вкус.

– Тогда почему вы носите на себе убитых животных?

Римма Эдуардовна как будто опешила, но потом, вспомнив, кто она, процедила:

– Совина, к директору!

Маргарита со вздохом проводила подругу глазами.

Из-за этого казуса сегодня даже не была затронута тема, что одиннадцатый «А» ничего не знает, не умет и не сдаст. «Я просто поражаюсь! – с чувством говаривала Римма об интеллектуальном уровне своих учеников. – Вы – потребители!» Обычно после подобных экзекуций она ставила заведомо единичным работам «три с минусом» и гордо бралась за объяснение новой, еще более провальной, темы, смысл которой улавливала едва ли лучше своих великовозрастных подопечных.

Однажды в девятом классе, когда алгебру по причине личных неудач Риммы Эдуардовны замещала более степенная и академичная преподавательница физики Нина Тамаровна, к доске была вызвана Алина. Единственным предметом, к которому она имела хоть какую-то тягу, был труд, закончившийся несколько лет назад. Сейчас все ее время занимали нехитрые взаимодействия между людьми, попадающими в поле ее зрения и непрерывный поток проблем, связанный с вышеперечисленным. Главным слушателем этих откровений поневоле становилась Маргарита из-за чрезмерной терпимости к слабостям ближних. Чужим людям она могла дать от ворот поворот, но никак не одноклассникам, которых почему-то считала родными. Она предпочитала не замечать, что за все одиннадцать лет ее с ними тесного взаимодействия они совершили больше пакостей, чем полезных дел, и, похоже, гордились этим, с довольным смехом сообщая окружающим о своих достижениях. Так же ей было привычно, что никто, кроме подруг, не пришел к ней, когда она лежала в больнице с гайморитом.

Алина вышла к доске со смутным довольством незамутнености своего разума науками. Все попытки учительницы добиться от Алины написания хоть одной формулы заканчивались трагически – ученица просто улыбалась, крепко держа мел и находясь в готовности сейчас же записать доносящиеся из класса звуки. Класс же зевал и ждал перемену, а не перемен. Наконец, Алина расслышала не слабый уже, а вполне уверенный шепот первых парт: «А в квадрате плюс Б в квадрате…» Не дожидаясь окончания, Алина бодро написала «А» и нерешительно остановилась, оглядываясь на класс. Нина Тамаровна уже не принимала в действии никакого участия, со слабой улыбкой сложив руки на груди и наблюдая.

Алина беспомощно чертила на доске что-то невразумительное и тут же стирала. К ее «А» ничего так и не прибавилось.

– В квадрате, в квадрате! – раззадоривались ребята.

Они похихикивали и качали головами. Хотя за потомка Энштейна и по внешности, и по способностям хотя бы отдаленно мог бы сойти только Кирилл.

Наконец, Алина решилась и обвела написанную ранее букву «А» в квадрат. В последовавшем за этим коллективном взрыве смеха приняла участие даже элегантная Нина Тамаровна.

4

Директором этого (далеко не самого забубенного, что бы не утверждала Ника) места была утонченная чрезмерная блондинка Стелла Вениаминовна Растяпова. Она воцарилась в престижном кресле всего несколько месяцев назад, но мягким и приятным обращением сумела заслужить снисхождение требовательных учеников школы. Вслед за красным Porsche Стеллы в школе в коем-то веке появились йогурты на завтрак, что несколько притушило уже готовящиеся сорваться с языков скоропалительные выводы. Ей дали необидное прозвище Веня, но в темных углах все же пошептывались о влиятельной семье, благодаря которой и стала возможной произошедшая кадровая перестановка. Впрочем, несколько не угодивших Вене учителей тут же были понижены в должности или даже уволены. Последняя участь постигла несчастную учительницу музыки, на которую не нашлось своего Дамблдора, чтобы отстоять ее право остаться в школе. Поэтому престарелой женщине оставалось только целыми днями ездить в маршрутках и невпопад разговаривать то с шагающимися от нее пассажирами, то вообще с самой собой.

В тот момент, когда разъяренная Римма Эдуардовна под конвоем привела в кабинет главнокомандующей смущенную, но не сдающуюся Веронику, Стелла Вениаминовна пыталась с лучшей стороны преподнести свою вотчину новому учителю. Педагог этот был молодым мужчиной, и даже не косым и не кривым, что вообще выходило за всяческие рамки дозволенного. Из-за существенного гендерного перекоса в школе Стелле надо было особенно постараться и по возможности не сразу раскрыть кандидату грядущее вознаграждение за его труд.

Те представители сильного пола, которые в школе по какому-то недоразумению еще остались, лавинообразно вызвали все больше недоразумений. Преподаватель истории помимо пристрастия к горячительным напиткам не стеснялся рассказывать ученикам не одобренное министерством образования мнение о пролетарских вождях и, уж совсем начистоту, даже о Рейхе. Восторженный учитель ОБЖ раскуривал дешевые сигареты со старшеклассниками в подсобке и раскрывал старшеклассницам методы защиты себя в чрезвычайных обстоятельствах (и речь не шла о потопах). А тучный физрук и вовсе, судя по всему, переживал мужской климакс.

Учитель географии еле передвигался и постоянно подвергался издевательствам со стороны акселератов. Посередине урока, он, бубня что-то себе под нос, вдруг вскакивал и доставал изо рта вставную челюсть, шамкал, а потом возвращал ее на место. Еще хуже обстояли дела, когда он решал провести эксперимент с ушной серой. Он щедро наковыривал ее прямо из своих ушей на глазах шокированного класса и передавал палочку несчастному, который и должен был проводить эксперимент. Он был по-настоящему интересным рассказчиком, но никто из учеников, даже отличница Маргарита, не в силах был слушать его блеклый шепот. Дети платили жестокостью за его неумение поставить себя и дали ему меткое прозвище – Глобус, охватывающее и его неспешность, и завидные объемы, и род деятельности.

Про трудовика же в приличном обществе вообще не стоило и заикаться. Хорошо хотя бы, что он обитал в удаленном крыле, примыкающем к блоку шестилеток, и редко выползал на божий свет. Подозревая что-то о себе, светской жизни учреждения он предпочитал полную темноту своей захламленной подсобки. Может, ему было больно видеть белый свет. Из подсобки этой периодически раздавались то ли попискивания неизвестной науке крысамыши, то ли скулеж чахоточной собачки.

Молодой же мужчина лет сорока, который сидел перед Стеллой и спокойно ждал напутствий, выглядел вполне презентабельно. Он быстро понял, что директор захолустного места, куда его загнала судьба, является непоследовательным, но добрейшим человеком, и не собирался язвить. Раньше подобное обращение с начальством стоило ему насиженного местечка в престижной школе с избалованными детишками. Золотая молодежь лихо гоняла по городским улицам на шикарных машинах, игнорируя при этом правила дорожного движения и сигналя всем без разбору. Да и в школьное время она предпочитала доказывать себе самой, что относится к высшему сословию и может все. При этом неодворяне почему-то в упор не замечали, что их собственная школа из-за приближенности к ветхому берегу насквозь пропахла тиной и вот-вот обещала развалиться.

– Вот, – с удовлетворением сделавшего все от него зависящее человека донесла Римма Эдуардовна, – Стелла Вениаминовна, полюбуйтесь, Совина опять явилась в школу в таком виде.

Мужчина на стуле перестал ковырять лаковое покрытие своего чемодана и со спокойным любопытством воззрился на Веронику. Заметив, как она прячет глаза, чтобы ненароком не выдать своего взрывоопасного состояния, он едва заметно улыбнулся.

Стелла Вениаминовна тяжко и даже слегка жеманно вздохнула и тихим твердым голосом спросила:

– Что на этот раз, Вероника? Между вами ведь уже возникали неприятности из-за твоего стиля.

– Я не виновата, – возразила Ника. – У нас же формы нет! Вы разрешили выпускникам ходить так, как хочется…

– Но не с тараканом же на поясе! – взвизгнула Римма.

– Это скорпион!

– Недопустимо. Вам оставили свободный стиль, но не разрешали появляться в этом тряпье! – не сдавалась Римма Эдуардовна.

– Это рок! Лучшая музыка! Вы не можете мешать моему самовыражению.

– Довольно, – в голосе директрисы появились властные нотки. – Вы неплохо учитесь, Вероника, хотя, конечно, оценки по геометрии слегка портят ваш аттестат…

– Портят? – усмехнулась Римма. – Она еле выходит на тройку!

– Но по остальным предметам у нее нет троек, – повысила голос Стелла, отчего Римма тут же примолкла. – Видимо, есть что-то в связи нейронов… Мы не можем мешать вашему взаимодействию с миром, но эти украшения, небрежность в одежде противоречат школьным правилам.

– Стелла Эдуардовна, – умоляюще протянула Ника, закусив губу.

– Стелла Эдуардовна, – неожиданно вмешался новый учитель, – этой девушке учиться осталось всего ничего. Не стоит тратить время на ругательства, ваши впечатления должны оставаться положительными, чтобы потом перейти в хорошие нужные воспоминания о школе и мудрости директора. Это я вам как биолог утверждаю.

Стелла понимающе улыбнулась и грациозно кивнула. Ника впервые серьезно посмотрела на человека в кресле. Какая-то открытость в нем ей пришлась по душе, как и любая искренняя доброта в любом другом человеке. Она благодарно улыбнулась директору и незнакомцу.

– Что ж, – обратилась Стелла ко всем сразу. – Вы все можете идти. Борис Федорович, если у вас будут вопросы, не стесняйтесь.

Римма нетерпеливо вздохнула и осталась стоять на месте.

– Стелла Вениаминовна, позвольте поговорить с вами.

Борис Федорович и Ника не заставили себя упрашивать и вышли из кабинета.

– Спасибо, – сказала Ника.

– Не за что, – отозвался Борис. – Только не подумайте, что я теперь всегда буду выгораживать вас.

– Я учту, – улыбнулась Ника. – Вы наш новый учитель биологии?

– Да. Борис Федорович.

Ника довольно приподняла брови.

5

После неудачной геометрии 11«А» разобщенными группками отправился на физкультуру. Мимо Ники проплыл Сережа, который, в общем-то, нравился ей, исключая внешность, характер, манеры, убеждения и успеваемость. Она не общалась с ним с третьего класса, как и с большинством своих сокамерников. Впервые пообщаться с Сережей Нике удалось, когда у нее появилась аська. При этом они продолжали не здороваться друг с другом. А, встретившись на улице, оба старательно делали вид, что заняты раскопками в телефонах или подтягиванием неблагонадежных шнурков.

– Кто ставит физру вторым уроком? А потом на биологии жариться! – возмущалась Алина, которую редко удовлетворяла действительность.

Эта девушка давно раздражала Нику. Со слезливым видом Алина благоговейно приклеивалась к Марго и грузила свою жертву рассказами (почти всегда надломленными) о взаимоотношениях с парнями, родителями и сестрой, а так же предполагаемыми проблемами в будущем. Во время таких психологических атак Ника обычно хохотала с Витой. Если же Вита развлекалась в компании Алекса, который чаще сбегал с ребятами в столовую и выжидал там бесплатный никем не востребованный бутерброд, Ника забивалась в угол и со смесью безразличия и непонимания наблюдала за ходом школьной жизни.

Маргарита сочла нужным ответить со скорбным лицом и скрытым выражением мнения, что Алине лучше было уйти после девятого класса.

– Да, это ужасно… – пробубнила она.

Ребята разбрелись по раздевалкам. Переодеваться приходилось в толкотне, придерживая при этом входную деверь, в которой, как же как и во всех туалетах, кроме учительского, отсутствовал замок. Девочки боялись домогательств мальчиков, а мальчики – разъяренных девочек, притворно зло мстившим им.

Неожиданно коридоре раздался пронзительный визг, от которого истлевшая побелка на стенах начала угрожающе осыпаться.

– Пошевеливайтесь, инвалиды! – завопил учитель физкультуры из коморки, которая больше походила на склад в имении Плюшкина.

В своей берлоге он прятал свое внушительное тело, ленясь лишний раз пройтись по этажам. Почти никто и никогда не мог похвастаться роскошью увидеть его за пределами крыла с двумя спортзалами, расположенными один над другим.

Эмиль Рудольфович Пжуска выплыл из своего укрытия и предстал перед детьми во всем великолепии изношенного полиэстерового прикида, бывшего последним шиком во времена первого «Брата». Это был человек среднего роста и средних лет с впечатляющим животом, осанисто свисающим почти до бедер. Не помогал даже ремень, который Эмиль старался потуже затянуть на своем главном украшении. Футболка несмотря на все усилия положить ее на свое достояние как можно более небрежно натягивалась на выпирающий вырост живота, как на барабан.

– Разорался, – фыркнула Ника.

– Ник, он же все-таки учитель! – не выдержала Марго.

Вероника не терпела Эмиля гораздо больше, чем остальных учителей, почти так же яро, как Римму Эдуардовну. Каждая их встреча заканчивалась дуэлью, где победу почти всегда одерживал Эмиль Рудольфович. Он так радовался своим словесным победам, что вовсе не думал, что Ника не имела права препираться, чтобы не нагонять на себя гнев надсмотрщиков, как она называла преподавателей. Однако, сегодня Ника уже подпиталась силой утреннего переругивания, и море казалось ей по колено. Гнев родителей сейчас виделся призрачным и нестрашным, хотя, как она ни старалась убедить себя в обратном, был ей вовсе не безразличен. Все ее свободолюбивые речи таяли по мере того, как она с тройками по черчению подходила к суровому крыльцу своего дома.

– Представляешь, – шепнула Вита на ухо Марго, когда они подходили к мистической черте, отделяющей обычный мир от владений Пупка. Это свое нелестное прозвище Эмиль знал и негодовал, если оно было услышано им. – Вчера Алекс видел его с Поломойкой!

– Так это правда? – удивилась Марго, поправляя майку, выдающую античные пропорции.

– Да они же постоянно ищут друг друга и орут на всех. А потом сплетничают.

– Ого! Во Пупок дает! – присвистнул Степа, местный весельчак и балагур, – а мы-то думали, он чаек остается пить после уроков.

– Ты что встрял? – вмешалась Ника. – Не хватало, чтобы завтра об этом вся школа знала. Ты же язык себе так и не подрезал!

– Да что такого? – не обиделся Степа. – Если это реально так?

– Да то, что это догадки, и нечего нас упоминать. Иди отсюда.

Вита, больше всего в жизни любившая собственное отражение, вытеснила из поля зеркала Марго и достала блеск.

– Ты же на занятие идешь! – покосилась на подругу академичная Марго.

– Ну и что? Красивой надо быть всегда!

Ника вспомнила, как однажды на праздновании своего дня рождения Вита каталась на американских горках, гастролирующих в их городке, вопила как резанная и хватала соседей за руки. Девочки по привычке кричали: «Мы все умрем!» и находили это уморительным. Как только аттракцион начал останавливаться, Вита, несмотря на кружение в голове, достала косметичку и начала прихорашиваться.

Ожидающий своих жертв Эмиль Рудольфович с наслаждением вдохнул плесневелый полуподвальный воздух, способствующий потоку его неудержимого остроумия. Заприметив девочек, облепивших зеркало, он, поигрывая ключами, изрек несколько непреложных истин с таким видом, словно сам только что очистился от всех грехов, которых у него, впрочем, и не могло быть.

– Еще не все зеркало облизали? – с показным пренебрежением скривился Пупок. Его лицо выражало полнейшее отречение от таких недостойных забав. – Подлижите вот здесь, тут пятно. Наверное, ваши предшественницы губами прижимались.

В этот момент кто-то из гиперактивных учеников, даже не успев зайти в спортзал, ударил его мячом по голове. Эмиль прокричал что-то угрожающее, но, так и не найдя виновного, оскорбленно открыл дверь. Народ повалил в зал, толкаясь и злословя.

– Построились, увальни! – для порядка Эмиль Рудольфович даже свистнул.

Вопль свистка разнесся по огромному спортзалу. Вита поморщилась, потом улыбнулась, увидев, как Алекс дергает себя за брови.

Класс лениво пустился бежать. Вита, Марго и Ника отстали от общего потока и караулили каждое движение Эмиля. При малейшей возможности, если он отворачивался от гурьбы подростков и выходил из зала, девочки, тяжело дыша, переходили на шаг, постоянно косясь на дверь.

– Ненавижу бегать! – пожаловалась Марго. – Все нутро как будто обгорело, ненавидишь себя за то, что против сил бежишь, ненавидишь свои ноги!

– Вернулся! – предостерегла Вита.

Она преспокойно, словно не нарушала правил, побежала. За ней с такими же ангельскими ликами поспешили Марго и Ника.

– Так! Совина, ты, оказывается, бегать умеешь? – издевательски – небрежно, словно систематическое задевание учеников не было его самоцелью, осклабился Эмиль.

Ника прошептала что-то невнятное.

– А ты, Мольская, что остановилась? – обратился он к Яне. – Будешь еще круг дополнительно бежать! Я вас отучу бездельничать, пенсионеры! А вы что расселись? – напал он на тех, кто пригрелся на лавке. Поняв, что им не отвертеться, они на ходу принялись придумывать заезженные отговорки про травмированный пальчик и потерянную справку.

Когда мальчики и некоторые девочки, ими интересующиеся, начали играть в теннис, Ника, Вита и Марго, не переносившие атмосферу спортивного зала, решили выскользнуть оттуда и прошмыгнуть в раздевалку, чтобы спокойно посидеть там, впервые почитать заданный на сегодня параграф, поговорить или посмеяться. Вместе они всегда находили, чем заняться, хотя иногда в их планы вмешивались Алекс или Алина. Но сейчас последние воодушевленно следили за мячом, даже отвлекшись ради этого из телефонов.

– Эмиль Рудольфович, – услышали девочки просьбу Алекса. – Покажите нам еще раз тот прием!

Александр Правдюк, воздыхатель Виты, занимался волейболом. Это было третьим интересным ему занятием помимо интернета и прекрасного пола.

– Я вам его уже показывал, – ворчливо пробубнил преподаватель.

Ника фыркнула, всем своим видом говоря: «Лишнее доказательство». Впрочем, с ней никто не спорил. К счастью, Пупок этого не увидел. Впрочем, и демонстрировать натужную ловкость, оттопыривая коротенькие руки над досаждающе выпячивающимся пузиком, ему не слишком-то хотелось. Поэтому он нахохлился и дал понять, что занимается отчетностью.

Дождавшись, когда учитель отвернется, чтобы корявым рядом непонятных знаков сделать запись в журнале, девочки одна за другой выскочили в коридор и побежали к спасительному помещению. Услышать в тот момент крик Эмиля и почувствовать, как сердце пристыжено дрожит внутри, было бы мучительно несправедливо. На сей раз проказницам повезло.

Но в раздевалку вместе с тремя счастливицами все же увязалась Алина. Они добежали до цели и со стуком, захлопнули дверь. За небрежное обращение с социалистической собственностью их всегда ругала хмурая растрепанная уборщица, получившая прозвище Поломойка. Ко всеобщему удивлению в укрытии уже оказалась Яна, чересчур веселая и подвижная девушка. Ника едва не увлажденными умилением глазами посмотрела на ее большеглазое лицо с идеальными зубами, предвкушая уморительные полчаса. Яна обладала несомненным талантом к лицедейству и пантомиме. Она обожала корчить широкий спектр гримас и кривляться. Исключение составляли только минуты, когда она неудачно отвечала у доски.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.