Владимир Колычев
Холодный счет

© Колычев В.Г., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

1

Пятница, 16 сентября

Свинцовое небо, промозглый ветер, дождь, навевающий тоску. В прокуренном насквозь баре тепло и сухо, высокий статный мужчина в сером плаще поежился, тоска на душе не давала согреться. По спине холодной волной пробежали мурашки, в ногах возникло ощущение тяжести.

За барной стойкой шумно вела себя подвыпившая компания, двое выясняли отношения, схватив друг друга за грудки, остальные подзуживали, бармен что-то сказал, но на него лишь махнули рукой. Алкоголь и адреналин – коктейль гремучий, парни рослые, если драка вспыхнет, то на весь бар. Мужчина в плаще понимал, что задеть может и его, но пугало совсем другое. Севастьяна Крюкова пугал бармен, который с легкой душой наполнит рюмку водкой и с постным видом поставит перед ним. И Севастьян выпьет, повторит. Потом еще и еще. И никакими уговорами его тогда уже не остановить, будет пить, пока не пропадет рефлекс глотания. Остановиться он мог прямо сейчас. Остановиться перед самой барной стойкой, развернуться и пойти домой. Но там его никто не ждет. Любимая женщина порвала с ним окончательно, Ирину не вернуть, она уже с другим. Именно поэтому Севастьян здесь, в этом проклятом баре. Четыре месяца не пил, держался, только он один знал, чего ему это стоило, но Ирина его упорство не оценила и вышла замуж за другого. С лютой тоски душа вывернулась наизнанку и требует совершить зло. И требует, и в кабак ведет, тащит на аркане.

– Еще слово, и я тебе врежу! – процедил сквозь зубы рыжеволосый парень с багровым от перенапряжения лицом.

Высокий, крупный, но нескладный, шея толстая, а плечи непропорционально узкие. Уши маленькие, но мясистые, как будто улитки под огненными прядями волос притаились.

Крюков ощутил себя буревестником, его потянуло в самый эпицентр зарождающегося урагана. Он подошел к стойке, задев плечом толстощекого парня, который весело шлепал по спине своего рыжеволосого дружка, подталкивая его к противнику.

Толстощекий резко развернулся к дерзкому незнакомцу.

– Мужик, ты чего? – зло, возмущенно протянул он.

Если у его приятеля «горели» волосы, то у него – шея. Татуажный огонь под толстовкой пылал, из-под ворота выползали оранжево-красные языки пламени. Вроде бы ничего такого, дань моде, но шея у парня жирная, в складках, потому «огонь» кажется вялым, сморщенным. Вряд ли женщин возбуждала такая акварель, вот и приходилось развлекаться, стравливая друзей между собой.

– Водки! – Севастьян, казалось, не обращал внимания на толстяка.

Он держался спокойно, но был наготове, ожидая удара. Уж лучше пропустить кулаком в челюсть, чем принять водку на грудь. Ввязаться в драку, а там как пойдет, главное, что станет не до выпивки.

– Мужик! – брызгая слюной, взвыл толстощекий.

Крюков неторопливо повернулся к нему, и морально, и физически готовый к драке. Все-таки в момент удара к опасности лучше находиться лицом, а не боком. Пропустить ударную руку мимо себя, поймать ее в захват, взять на прием, Крюков это умел и точно знал, что не оплошает. Эта его внутренняя уверенность передалась противнику, парень угрожающе нахмурил брови, подался вперед, выражая высшую степень агрессии, но ударить так и не решился. А у рыжеволосого зазвонил телефон, он с радостью выдернул из кармана мобильник. Кто-то что-то ему сказал, он с важным видом выслушал и рванул к выходу, увлекая за собой всех своих дружков, в том числе и того, с кем только что бодался.

– Еще увидимся! – процедил толстощекий, усердно делая вид, что интерес к противнику он теряет исключительно из-за форс-мажорных обстоятельств.

В дверях бара рыжеволосый едва не сбил с ног хорошенькую шатенку в коротком светлом платье под плащом, который она расстегивала на ходу.

Крюков кивнул, глядя на молодую женщину, он всего лишь соглашался с тем, что плащ и косынку следовало снять, но незнакомка расценила его жест как приветственный. И загадочно улыбнулась.

– За счет заведения! – Бармен улыбнулся Крюкову так, как будто это он своим решительным поведением отвадил шумную компанию.

Стеклянная стопка с легким стуком опустилась на глянцевую гладь барной стойки, бармен с ловкостью фокусника поднес к ней бутылку, наполнил до краев, не пролив при этом ни капли.

– Не обязательно, – сглотнув слюну и завороженно глядя на стопку, качнул головой Крюков.

– Что не обязательно? – внимательно посмотрев на него, спросил бармен. – За счет заведения?

– И это тоже, – кивнул Крюков, не отрывая глаз от стопки.

Служба в полиции давалась ему нелегко, поначалу гонку за раскрываемость он проигрывал всем, кому только можно, зато выпивать со знанием дела научился быстро. Со временем набрался профессионального опыта, дела пошли в гору, старшего лейтенанта присвоили вовремя, капитана не пришлось долго ждать, а вот с майором не заладилось. Срок вышел, а должность капитанская. И с репутацией проблемы. Спился Севастьян, ни дня без выпивки, хорошо, пьянствовал он тихо, из запоев выходил вовремя, на службу выходил, а, главное, время от времени завязывал. И дела раскрывал, начальство его ценило, до увольнения дело пока не доходило, а вот Ирина роман с водкой ему не простила, ушла. А сегодня сказала, что выходит замуж за другого.

И такая тоска навалилась на Севастьяна, ноги сами повели в бар. И рука уже прилипла к стопке. Осталось только поднять и выпить, это так легко, так просто. Тоска отступит, чувство эйфории вернет душу к жизни… Поднять и выпить, легко и просто…

А завтра все повторится. И послезавтра. А в понедельник Севастьян не выйдет на службу, полковник Брызгалов влепит служебное несоответствие и на этот раз точно представит к увольнению… А может, и не будет ничего. Вдруг завтра Севастьян сможет вернуться к нормальной жизни. Выпьет сегодня, тихо, без приключений домой, сразу ляжет спать, а завтра проснется как стеклышко и даже не вспомнит о вчерашнем. Пока еще сегодняшнем.

Севастьян вздохнул, с горечью насмехаясь над бредовыми надеждами. Уж очень он хорошо знал, что такое запой. Это как цепная реакция, если процесс начнется, то остановится только после полного распада личности на жидкие и твердые отходы ее жизнедеятельности. Но падение на дно выгребной ямы не так уж и страшно. Если утрачен смысл жизни.

Кто-то мягко коснулся плеча, как будто свежий весенний ветерок пронесся, легонько тронув обледенелые ветви зимнего дерева. На столь нежное прикосновение способна только Ирина, оборачиваясь, Севастьян успел дать себе обещание. Если это она, он выльет водку прямо на пол.

Но рядом стояла совсем другая женщина, та самая хорошенькая шатенка, с которой он так бездумно поздоровался кивком. Стройная, элегантная и такая же изящная, как Ирина. И прикосновение такое же легкое и нежное, и запах парфюма волшебный. Стильное каре, золотые серьги с топазами под цвет глаз, сочно накрашенные губы, плечи открыты, на длинной шее чокер из жемчужного бисера, кожа чистая, не совсем уже в тонусе, но наверняка приятная на ощупь. Платье нарядное, но не броское, точно не кичливое, с длинным рукавом. Крюков обратил внимание на обувь. Дождь на улице несильный, но тем не менее капли падают на дороги, на тротуары, взбивая пыль, а туфли у женщины сухие и чистые. Приехала на машине? Почему обувь чистая везде, даже там, где остается грязь от соприкосновения с педалями автомобиля? И плащ, переброшенный через руку, лишь слегка задет дождем. Плащ, который она не оставила в машине, потому что приехала на такси. Или пришла из дома, который находился где-то совсем рядом.

Шатенка смотрела на бармена, Севастьян повернулся к ней, и она, с готовностью перехватив его взгляд, мило улыбнулась. Нежный овал лица, небольшие глаза с опущенными уголками, точеный носик, пухлые губы. Макияж нанесен совсем недавно, помада на губах свежая. Глаза у женщины довольно глубоко посажены, это нисколько не портило ее, но зря она прибегала к теням темных тонов. От этого глаза казались еще глубже посаженными. Но, возможно, такие тени призваны были скрыть круги под глазами. Возможно, шатенка злоупотребляла алкоголем, если так, она умело скрывала свою зависимость. Крюков не заметил нездорового блеска в глазах, губы не подрагивали, пальцы не дрожали, движения спокойные, размеренные.

– Лиза!

Ошеломленный Крюков не сразу сообразил, что женщина знакомилась с ним. Но в нерешительности он пребывал совсем недолго.

– Севастьян!

Он знал жизнь, поэтому постарался избавить себя от ощущения свершившегося чуда. Это бар, и женщины приходят сюда в надежде на удачное знакомство, а порой и в поисках клиентов. Лиза могла оказаться обычной проституткой, но эта мысль не отбила пробудившийся аппетит.

– Посидим? – спросила она, изящно положив руку на барную стойку.

– Посидим, – кивнул он, нерешительно отодвинув от себя наполненную стопку.

И при этом велел налить даме за свой счет. Лиза глянула на него благодарно и как на своего мужчину. Даже незримо потянулась к нему, и он ощутил силу ее притяжения.

– Виски с колой! – заказала она.

Крюков нахмурился. Эйфория, заставившая его отказаться от выпивки, прошла. Сейчас ему требовался тот самый кайф, за которым он сюда и пришел. Если останется с Лизой, то наверняка напьется в хлам. И не факт, что уйдут они вместе. Как бы уползать не пришлось. В одиночку.

Уходить нужно сейчас, понял он. И уходить лучше на белом коне, чем как побитая собака.

– Предлагаю выпить и покурить, – сказал Крюков, пристально и с призывной улыбкой глядя на женщину. – Но сначала приятно устать.

Если Лиза – проститутка, то проблем с ней не должно возникнуть. Если она здесь в поисках одних лишь приключений, шансы на успех уменьшаются, но все же остаются. А если она пошлет его к черту, он повернется и несолоно хлебавши уйдет. Зато водка останется здесь.

– Выпить сразу, а устать и покурить потом, – улыбнулась Лиза, поощрительно глянув на него.

Она, конечно же, все поняла, более того, ответила согласием. Цену не назвала, хотя намек прозвучал.

Лиза взяла свой коктейль, выразительно глянув на Крюкова, он сделал вид, что не заметил приглашения. И даже глаз не скосил на отставленную в сторону стопку.

– Еще не устали? – улыбнулась она, с интересом глядя на него.

– Я уже опьянен. И очарован.

Женщина иронично повела бровью, принимая комплимент. Ясно же, от чьей красоты кружится голова у мужчины.

Она выпила, Крюков расплатился, помог надеть ей плащ, они вышли на улицу. Он указал на свою машину, а она повела его в другую сторону.

Севастьян не ошибся, Лиза жила неподалеку, в соседнем доме, на четвертом этаже. Квартира двухкомнатная, уютная для одинокой женщины, но не для любителей крутого интима. Никаких красных ламп, розовых с ажуром покрывал, картин с голыми женщинами, кружевного белья, разложенного в художественном беспорядке, ничего такого. Обычная квартира ничем не примечательной женщины, на журнальном столике лежала папка-регистратор, из которой выглядывали файлы с документами. На вешалке в прихожей висела куртка на синтепоне, у коврика стояли мокасины на массивной подошве. Лиза вернулась с работы, разулась, сняла куртку, по пути в спальню бросила на журнальный столик задание на выходные.

Торопилась она и сейчас. Снимая с гостя рубашку, она смело смотрела ему в глаза. Но эта выставленная напоказ дерзость, казалось, давалась ей непросто.

– Очень хочется покурить! – сказала она в свое оправдание, толкнув его на кровать.

Покрывало чистое, пахло свежестью стирального кондиционера. И здесь, в спальне, никаких красных фонарей, на спинке стула висел простой бюстгальтер, на трюмо стоял аэрозольный баллончик без крышки, на полу валялась расческа. Торопилась Лиза, собираясь в бар, разделась, бросила бюстгальтер, брызнув на волосы, забыла закрыть лак, уронила расческу.

Бюстгальтер она заметила, смущения не выдала, но, смахнув предмет со спинки стула, вышла из комнаты.

– Я сейчас!

Вернулась она минуты через три, в шелковом халате, как оказалось, на голое тело.

– Или сначала выпьем? – спросила она, загадочно улыбаясь.

– Мне, пожалуйста, двести граммов твоей любви! – сдерживая нетерпение, улыбнулся Крюков.

– Подавать со льдом или с горячим сиропом? – распахнув полы халата, спросила Лиза.

Приметы прошедшего лета еще не сошли с ее роскошного тела, незагорелые места дразнили взгляд и возбуждали фантазии. Высокий бюст, стройные ноги, узкие бедра нерожавшей женщины.

– Сначала погорячей, – кивнул Крюков.

С таинственной улыбкой Джоконды она забралась на него верхом и, вращательным движением бедер оценив силу его желания, блаженно замурлыкала. И коварно улыбнулась. Раз уж он готов к штыковой атаке, можно обойтись без прелюдий, хотя она и не против немного подразнить его не самыми главными, но очень интересными частями тела. Она бы могла, но уже поздно, Севастьян вошел в нее. И когда он прошел пик блаженства, только тогда вспомнил об Ирине, которой вдруг взял да изменил. Подумал без всякого раскаяния и сожаления.

– Теперь можно и покурить, – пробормотала Лиза, откидываясь на спину.

Если Лиза и курила, то иногда, под настроение, по таким вот удачным пятницам, как сегодня. Табаком от нее не пахло, квартира не прокурена.

– Можно, – кивнул Севастьян.

– И выпить.

– Пропущу!

Лиза показала себя горячей штучкой, Севастьян как будто в баньке побывал, только вместо веничка по спине гуляли ее длинные и, надо сказать, острые ногти. И гуляли больно, спина уже начинала гореть. Впрочем, Севастьян и не думал осуждать женщину. Практиковались же когда-то ритуалы самобичевания – в наказание за грехи. А его наказала Лиза – за грешную тягу к водке. Мог бы надраться в хлам, если бы не она.

– Ногти у тебя острые. На кого точишь? – в шутку спросил он.

Обычно акриловые и гелевые ногти не очень острые, но их можно наточить – в том же салоне красоты.

– Да есть один… Ты, наверное, думаешь, что я проститутка? – спросила Лиза.

– Ну, если только по пятницам, в свободное от работы время… Распоряжения у тебя там в папке, не знаю какие.

– Распоряжения. Начальника железнодорожной станции.

– В делопроизводстве работаешь?

– Иногда даже по выходным… – кивнула Лиза. И на всякий случай уточнила: – С бумагами… – А затем, немного подумав, добавила: – И остановить меня некому.

– Жаль, – кивнул Крюков.

– Жаль?

От возмущения Лиза приподнялась на локте, но глянула на него не зло, хотя и с осуждением. Действительно, женщина свободна – радоваться надо, что у нее нет мужчины, а он сожаление выражает. Может, потому что закончен случайный роман?

– Ну, может, я не так выразился, – пожал плечами Крюков.

И невольно глянул на гирлянду из роз, выбитую на животе Лизы. Криминального толкования такая татуировка не имела, просто красивая выписка из каталога тату-мастера. Женщины просто сходят с ума по этим глупостям, как будто не понимают, что мужчины воспринимают их татуировки как клеймо. Само подсознание кричит, что татуировки – это печать проституток, порноактрис и прочих гулящих женщин. Конечно же, это далеко не так, но подсознание – материя тонкая и капризная. Да и за примерами не надо далеко ходить. Взять ту же Лизу, вот где Севастьян с ней познакомился и почему она так легко согласилась переспать с ним? Возможно, это у нее ритуал такой, на каждый уик-энд снимать себе нового мужчину для развлечения. Может, ее вовсе не интересуют постоянные отношения.

– Еще здесь! – заметив, куда он смотрел, саркастически усмехнулась Лиза.

И указала на кружевную подвязку для чулок, выколотую на правом бедре. И в этом случае татуировка высокого качества, но, увы, Лизу она не облагораживала.

– Тебе идет!

Фраза прозвучала неубедительно, и Лиза это заметила.

– Ну, конечно!.. – фыркнула она.

– Не обижайся, – попросил он.

Крюков не собирался связывать с Лизой дальнейшую жизнь, но и ссориться с ней не желал. И настроение портить не хотел – ни себе, ни ей.

– Да не обижаюсь… Просто обидно… Сто лет в баре не была, решила заглянуть, а меня уже в проститутки записали… Ну да, татух по молодости наделала.

– Ты и сейчас молодая.

– Ну, если только по сравнению со старухами… А ты что, в завязке?

– Чуть не развязался.

– Развяжешься.

– Только не сегодня.

– И без меня… – засмеялась она. – Все, давай, гуляй!

– Ты это серьезно? – не поверил ей Севастьян.

С одной стороны, хорошо, что его выгоняют: не готов он к серьезным отношениям. От Ирины нужно сначала отойти, потом уже думать о других женщинах. Но, с другой стороны, обидно. Он же не чемодан, чтобы его выставляли за порог.

– Серьезно! – Лиза остро посмотрела на него. – Ничего у нас не выйдет! И ты сам это знаешь!

– Не знаю.

– Я знаю!.. Все, давай!

Лиза порывисто поднялась и, набросив на себя халат, отправилась в ванную. Севастьян проводил ее взглядом, пожал плечами и также поднялся с постели. Все правильно, не выйдет у них ничего, даже пытаться не нужно. Разные они люди, только одна у них точка соприкосновения, и она уже пройдена, каждый получил свое, можно расходиться.

В бар Крюков заходить не стал, в магазин тоже, спать лег совершенно трезвый.

2

Понедельник, 19 сентября

Знакомый дом, знакомая квартира, труп знакомой женщины. Севастьян смотрел на мертвую Лизу и думал о склянке с нашатырным спиртом, он с удовольствием нюхнул бы прямо из пузырька, так, чтобы в мозг навылет. А еще лучше махнуть граммов двести.

Женщина лежала на полу, на животе, голова набок, правое ухо вверх, мочка разорвана, сережки нет. Глаза открыты, на лице застыла гримаса ужаса, рот приоткрыт, как у рыбы, выброшенной на берег. Голова не покрыта, волосы разметаны, знакомый плащ распахнут настежь, полы откинуты. Плащ мятый, как будто в нем не просто сидели, а прыгали, скомкав и подложив под попу обе полы. И прыгал, возможно, кто-то, а не Лиза. Тот, кто убил ее. Смял плащ, скомкав его в нижней части спины, затем опустил подол, под которым что-то топорщилось. Юбку преступник, похоже, не опустил…

Рядом с телом валялась раскрытая сумочка, косметичка наполовину вынута, краешек носового платка в клеточку выглядывал, расческа угадывается, а кошелька нет, телефона, похоже, тоже. Там же на полу лежал раскрытый пакет с продуктами: батон хлеба, бутылка молока, пачка сосисок. Под обувницей Крюков заметил кольцо, на котором был ключ от квартиры. Видно, Лиза открыла дверь, вынула ключ, переступила порог, в этот момент кто-то и набросился на нее сзади. Ударил, втолкнул в квартиру, возможно, закрыв за собой дверь, повалил на пол и… Но чем преступник ударил жертву, пока не ясно. Может, кулаком по голове. Севастьян ощупал затылок, а ведь прощупывается шишка. И набухнуть она успела, потому что Лиза еще жила какое-то время после удара.

Ножом точно не били: ни порезов на теле, ни следов крови. Скорее всего, Лизу задушили. Но сначала, возможно, изнасиловали. Тело пролежало не один час, в квартире тепло, на щеке, на подбородке оформились трупные пятна, причем синюшно-фиолетового цвета, верный признак смерти от острого кислородного голодания.

Крюков склонился над трупом, осторожно взял за плечо, повернул тело на бок. Голова осталась в прежнем положении, а шея открылась, на ней и синяки от руки, и явный след от удавки. Похоже, преступник сначала душил жертву предплечьем, а потом пустил в ход удавку. Возможно, из шелковой косынки, которую Лиза носила вместо шарфа. Косынки нет, и сережек тоже.

Крюков вернул тело в исходное положение, задрал полы плаща.

– Товарищ капитан, вы что делаете? – возмутился сержант, с которым он прибыл на место.

Следственно-оперативная группа еще только собирается на выезд, а Севастьян уже здесь. Но еще раньше подтянулась патрульно-постовая служба, старший наряда внизу, а его подчиненный здесь, в дверях за порогом, стоит, смотрит на труп. Сержант Веревкин поступил в юридический на заочное отделение, одновременно с этим подал рапорт о переводе в уголовный розыск. Человек профессионально растет, и его возмущение можно понять.

– Ну да, – кивнул, соглашаясь с ним Крюков.

Он опустил подол, достал из кармана новые резиновые перчатки, надел их, только тогда повторил действие.

– Товарищ капитан! – Веревкин перешел на откровенно угрожающий тон.

Но Крюкова остановить не смог и осмотреть юбку не помешал. Осмотреть задранную юбку и спущенные под ней колготки. Крови не видно, следов физиологической жидкости тоже, или за отсутствием таковой, или вытекло совсем немного и засохло, бесследно исчезнув. А вот свежие синяки под юбкой Крюков заметил. Прижизненные синяки, а не трупные пятна. Если преступник насиловал, то начал, когда молодая женщина была жива, а вот продолжить мог, когда умерла.

– Товарищ капитан!

Веревкин переступил порог, схватил Крюкова за плечо, рванул на себя. Но его рука оказалась в жестком захвате, а затем за спиной.

– Сержант, ты очумел?

– А зачем вы под плащ лезете? – Веревкин кривился от боли, но голова не включалась.

– Убедиться надо было. В том, что ты правильно выбрал профессию.

С одной стороны, все правильно, Севастьян всего лишь оперуполномоченный уголовного розыска, а трупом должен заниматься судмедэксперт – под чутким руководством следователя. Но, похоже, Веревкина больше волновал вопрос морали. Парень стал жертвой разыгравшихся гормонов. Молодой он, женским вниманием не избалован, вот и перемкнуло. В свои тридцать восемь лет Севастьян давно уже должен ходить в майорах, а то и в полковниках. Да, не сложилось, алкоголь поставил крест на карьере, но это же не значит, что капитан Крюков – извращенец. Разве он когда-то давал повод так о себе думать?

– Да правильно выбрал, – нахмурился парень.

– Давай-ка завтра утром к психиатру. Попробуй на здоровую голову. Пусть врач решает, правильно или неправильно.

– А если нет? – насупился сержант.

– Все, давай!

Крюков не стал грозить, пророчить парню судьбу вечного сержанта патрульно-постовой службы, просто развернул его к себе спиной и вытолкал за порог. Только идиотов ему здесь не хватало.

Веревкин ушел, Крюков глянул на часы. Двадцать три часа сорок две минуты, а Лиза возвращалась с работы в районе шести вечера. Тело пролежало на месте преступления не менее пяти часов. В прихожей тепло, трупные пятна и на лице уже обозначились, и особенно на шее. Синяки от удушения руками прижизненные, а след от удавки уже посмертный.

Крюков представил себя на месте душителя, вот он хватает жертву за шею сзади, блокировать возможно только одну руку, а вторую Лиза поднимает, перекидывает через голову и ногтями впивается в шею. А ногти у нее острые, уж кому, как не ему, знать об этом. Царапины на спине до сих пор саднят. Трое суток прошло, вряд ли под ногтями Лизы остался его эпителий. Впрочем, переживать нечего, у него дежурство, он все время у людей на глазах, алиби ему, если вдруг возникнет необходимость, предоставят. А необходимость возникнуть может.

Севастьян задумался. Преступник начал с того, что ударил Лизу кулаком в затылок, возможно, вырубил ее. Или как минимум лишил возможности сопротивляться. Тогда она не могла его поцарапать. А преступник, пользуясь беспомощностью жертвы, придушил ее рукой, уложил на живот, задрал подол, стянул колготки, вторгся в запретное пространство, еще и косынку с шеи сорвал. Возможно, Лиза к этому времени была уже мертва. Удавкой убийца мог душить уже мертвое тело…

На лестничной площадке за приоткрытой дверью послышался шум, топот, шарканье ног, приглушенные голоса. Следователь Милованов что-то кому-то тихо сказал. Илья Данилович – типичный флегматик, спокойный, уравновешенный, обстоятельный, нешумный. Севастьян не помнил, чтобы Милованов когда-нибудь повышал голос.

Крюков не стал ждать, когда его попросят из квартиры, вышел сам. Посмотрел на комитетского следователя, поздоровался. С криминалистом Королевым он уже виделся, а Милованов все дежурство провел в своем отделе, возможно, уже и дома побывал, из теплой постели на убийство выдернули.

– Что скажешь, Севастьян Семенович? – кивнув в ответ на приветствие, благодушно спросил Милованов.

Ситуация к шуткам не располагала, ничего забавного в появлении Крюкова следователь не видел, но взгляд его все равно светился иронией. Мягкой, безобидной, но иронией. Впрочем, Севастьяну не впервой общаться с Миловановым, он уже привык к его манере общения и к его мягкой, располагающей к общению внешности. Правильные черты лица, умный взгляд, прямой нос, сильный волевой подбородок. Ростом немного выше среднего, худощавый, стройный. Милованов не пытался казаться больше, чем он есть, не задирал голову, не выпрямлял спину, расправляя плечи, но с осанкой у него полный порядок, и шаг у него ровный, твердый. И степенность в каждом движении. А еще спортом он занимался, быстро бегал, больно бил.

Тридцать девять лет Милованову, но ни морщинки на лице, волосы прямые, густые, если не сказать пышные, благородная седина в них. И одет с изыском, не особо бросающимся в глаза. Полупальто застегнуто на все пуговицы, зауженные брюки наглажены, туфли блестят. И лицо, как обычно, гладко выбрито. А вот одеколоном от него не пахло, ни дорогим, ни дешевым.

– Изнасилование и убийство. Через удушение.

Следователь кивнул, как будто соглашаясь с версией, переступил порог, глянул на труп. Ни одна черточка не дрогнула на его лице, но это и неудивительно. За двадцать лет службы столько всего перевидал.

– Думаешь, изнасилование?

Севастьян и не понял, к кому обращался Милованов, или к нему, или к самому себе.

– Убийство, изнасилование, ограбление. Синяки на внешней стороне бедер. Кошелька, похоже, нет, телефона, сережки с мясом вырваны.

– Разберемся… Васильков задерживается, не знаю, когда будет, – как обычно, тихо проговорил Милованов, вынимая из кармана резиновые перчатки.

Крюков кивнул, глядя на следователя. С таким огромным опытом работы он запросто мог провести первичный осмотр тела и без судмедэксперта. И осмотреть, и сделать правильные выводы.

– А натоптали! – цокнул языком появившийся криминалист.

Вряд ли преступник заходил в квартиру, расправился с жертвой в прихожей, там же ограбил ее и ушел. На улице сыро, на полу отпечатки рифленых подошв. Севастьян хотя бы догадался надеть бахилы, а старший наряда даже ноги не догадался вытереть, прежде чем войти в квартиру.

– С ногтей срезы надо снять, – сказал Крюков, собираясь уходить.

Тесно в прихожей для трупа, следователя и криминалиста, да и курить очень хотелось. И соседку с верхнего этажа опросить нужно. Женщина вызвала полицию, а сама ушла к себе. Придется горе идти к Магомету.

Но сначала Севастьян позвонил в дверь ближайшей квартиры.

Лестничная площадка на четыре квартиры, с девятой по двенадцатую, никаких тамбурных дверей и перегородок. Дом пятиэтажный, лифта нет, только лестница, по ней преступник и мог подняться вслед за Лизой. А мог выйти к ней из соседней квартиры.

Дверь открылась почти сразу, выглянул мужчина средних лет с копной волос на голове. На уровне ушей волосы подстрижены под ноль, а выше «сеновал». Но волосы чистые, и пышные гусарские усы тоже после мытья. Голые виски, щегольские усы – странное какое-то сочетание. Глаза маленькие, навыкате, лицо широкое, но будто подрубленное снизу, щеки полные. Севастьян поймал себя на мысли, что на него смотрит краб с гусарскими усами, которые усиливали нелепость образа и вызывали определенные подозрения. Гусарские усы – это претензия на буйный нрав. Может, гусар этот проходу Лизе не давал и в конце концов убил ее. Говорила же она, что точит на кого-то когти. Вроде как в шутку говорила, но вдруг всерьез?

– Капитан полиции Крюков, – представился Севастьян.

– И что? – Мужчина смотрел на него, не мигая.

Смотрел и не узнавал Севастьяна, а ведь он мог видеть его в прошлую пятницу. Видеть, как он уходил от Лизы, глазок в двери есть.

– Соседку свою давно видели?

– Соседку?.. А что с Лизой?

– Почему с ней должно что-то быть? И почему с Лизой?

– А дверь почему открыта? – «Гусар» выразительно смотрел на соседнюю квартиру.

– Документы можно?

– Да, конечно…

Мужчина закрыл дверь, не запирая ее, принес паспорт, подал Крюкову.

– А случилось что?

Севастьян не торопился отвечать на вопрос, он изучал паспорт.

Долгов Петр Борисович, зарегистрирован в городе Старозаводске, улица Красина, дом пятьдесят восемь, квартира девять, зарегистрирован брак с Холодовой Ольгой Павловной. Действительно, сосед покойной. Женатый сосед.

– С чего вы взяли, что должно что-то случиться?

– Машина там с мигалками у подъезда стоит…

– А вы душ принимали, Петр Борисович? – окинув мужчину въедливым взглядом, спросил Крюков.

Волосы на голове чистые, даже запах шампуня улавливается. В довесок к легкому пивному перегару. Щеки гладко выбриты. И рубашка, и футболка под ней чистые, но не глаженые. Треники тоже после стирки, но такие убогие, в латках, материя выцветшая. Воротник рубахи почему-то поднят. Возможно, этим нехитрым приемом Долгов пытался визуально увеличить охват своей шеи.

– Ну да, принимал. После работы пришел, сразу в душ. Не понимаю, что здесь такого?

– А где вы работаете?

– На металлургическом заводе. Рабочий класс, так сказать.

– А в каком цеху?

– Горячий цех. Элита рабочего класса! – просиял Долгов.

– А с работы вы когда вернулись?

– Смена у нас в семнадцать ноль-ноль закончилась, пока то-се…

– Горячий цех – это душ после работы, я правильно понимаю?

– Это обязательно…

– Вы принимали душ после работы?

– Принимал… – занервничал Долгов. – Так, по-быстрому…

– А дома еще раз под душ пошли?

– Говорю же, на работе по-быстрому, все не смыл, а дома хорошенько помылся…

– Жена ваша дома? – спросил Крюков, кивком указав на приоткрытую дверь.

Не видел он, чтобы кто-то выглядывал из квартиры.

– Жена?! А зачем вам моя жена? – Долгов странно глянул на Крюкова, как будто тот имел на нее виды.

– Может, ваша жена что-то может сказать?

– На смене жена, диспетчер она в горэлектросети, смена у нее, с утра до утра…

– Вы так и не ответили, когда вернулись с работы?

– В районе шести.

– Вы уже были дома, когда ваша соседка вернулась?

– Ну, может, и был.

– Не слышали ничего подозрительного, не видели?

– Не видел. И не слышал… Музыка у меня играла. Я обычно прихожу, колонку включаю, шансон в основном…

– А душ когда принимали?

– Дался вам этот душ!.. – фыркнул Долгов. – Ну недавно, спать собирался. На ночь душ принял, что, нельзя?

– Выпили пива под музыку и спать?

– А я что, не имею права пивка дернуть?

– Имеете, а что, пиво есть, жены нет, а рядом холостая соседка очень даже ничего, – усмехнулся Крюков.

– Ну да, очень даже…

– Вы же не в этой рубахе к ней собирались?

Долгов и понять ничего не успел, а Севастьян уже протянул руку, зацепил пальцами ворот рубахи, оттянул. В глаза бросилась царапина на шее.

Долгов попятился, закрывая за собой дверь, но Севастьян подставил ногу.

– Откуда у вас царапина на шее? – спросил он.

– На работе, за проволоку зацепился, – побледнев, соврал он.

– А, может, это Лиза вас поцарапала?

– Лиза?! Ну что вы!.. Проволока это, обычная проволока!

– Зачем вы принимали душ, гражданин Долгов?

– Я же говорил… Ну, хорошо! Только вы жене ничего не говорите!.. Да, я собирался к Лизе!.. – выдохнул мужчина.

И поднял руку, как будто собирался перекреститься.

– В таких трениках? Ими только полы мыть!

– А вот не надо рабочий класс оскорблять! Мы живем бедно, чем богаты, тем и рады, и не надо нас бедностью попрекать! – расправил плечи мужчина.

– Вас не попрекают, гражданин Долгов. Вас подозревают в убийстве гражданки… – Севастьян запнулся.

Он переспал с Лизой, но узнал только ее имя, но не фамилию. И женщина, звонившая в полицию, фамилию жертвы не называла, а в сумочку к покойной Севастьян не заглядывал.

– Вас подозревают в убийстве, гражданин Долгов.

– А-а, крайнего нашли!

– Пять часов прошло с тех пор, как погибла ваша соседка, а вы ни слухом, ни духом. Другая ваша соседка труп обнаружила, шумно у вас тут за дверью было, а вы ничего не слышали?

– Не знаю, не слышал! – Долгов демонстративно отвел взгляд в сторону.

– Где ваша одежда, в которой вы возвращались с работы?

– Здесь! – Мужчина распахнул дверь, указывая на шкаф для одежды. – Хотите – смотрите!

Севастьян кивнул. Лизу задушили бескровно, но половой акт не мог не оставить следов на одежде, на брюках в частности. А еще царапина на шее. С покойной состригут ногти, соскребут эпителий, Долгову не отвертеться, если экспертиза покажет на него. Сам же сказал, что в момент убийства находился дома. Причем один, без жены.

– А почему не постирали одежду? – спросил Севастьян. – Душ приняли, а одежду не постирали. Зря… Зря душ принимали, гражданин Долгов. Кожный эпителий не смоешь. Эпителий, который остался под ногтями покойной, экспертиза легко проведет идентификацию. И покажет на вас!

– А Лизка меня в автобусе поцарапала! – Долгов от нервного перенапряжения дал петуха.

– Когда?

– Ну, я с работы, она с работы, я на автобусе, она на автобусе, всего две остановки, до самого дома… У меня настроение, а она не в духе, я к ней, а она от меня. Я снова к ней, а она цап меня за шею. Отвали, говорит!

– Цап за шею? В автобусе? – усмехнулся Севастьян.

Вот уже и оправдания в ход пошли, не совсем удачные, как обычно в таких случаях.

– Несильно так схватила, но когти у Лизки острые, специально, что ли, их затачивает?.. Затачивала. Поверить не могу, – тяжко, напоказ вздохнул Долгов.

– Вы ехали в одном автобусе, значит, и в дом вы заходили вместе?

– Да нет, я в магазин зашел, а Лиза сразу домой пошла.

– И она в магазин заходила. – Крюков вспомнил о пакете с продуктами, который выронила Лиза.

– Ну, может, в продуктовый, – пожал плечами Долгов.

– А вы пиво в хозтоварах покупаете?

– Нет, но у нас тут от остановки два магазина, может, она в ближний зашла… Не заходили мы вместе, сначала она, потом уже я.

– С интервалом в несколько секунд. Лиза открыла дверь, вы втолкнули ее в квартиру…

Крюков сделал паузу. Долгов, конечно, мог наброситься на соседку, ударить, придушить, повалить, задрать юбку, изнасиловать. А потом еще косынкой душить… А, может, преступник задушил жертву в порыве страсти. Предплечьем. Тогда он реально маньяк.

– Да не было ничего такого! – заистерил «гусар».

– Зачем вы задушили Лизу? – Севастьян спрашивал негромко, но Милованов его услышал.

Следователь выходил из квартиры, снимая резиновые перчатки. Услышал вопрос, с профессиональным интересом глянул на Долгова и замер в ожидании ответа.

– Да не душил я Лизу!.. Я с Васькой болтал, когда ее убили…

– А когда ее убили?

– Ну когда… – замялся Долгов. От волнения у него задергалась щека.

– Откуда вы знаете, когда убили вашу соседку?

– Я не знаю… Я когда пришел, смотрю, дверь приоткрыта, заглянул, а там Лиза лежит уже мертвая.

– Почему сразу не сказали? Почему в полицию не позвонили?

– Так Лиза же меня поцарапала! В автобусе! Я подумал, что меня в убийстве обвинят.

– Правильно подумали, – кивнул Севастьян, глянув на Милованова.

Следователь был весь внимание, но в разговор пока не вмешивался.

– Да, но я не убивал!.. Мы с Васькой болтали… Васька про машину спрашивал, я купить хотел, а у него «Хендай» старый, в хорошем состоянии… Ну как в хорошем…

– Долго говорили?

– С полчаса… И говорили, и машину смотрели, там на самом деле не фонтан…

– Думаю, машина вам в ближайшее время не понадобится, – выразительно глянув на следователя, предположил Севастьян.

Дом видеокамерами не оборудован, точного времени, когда Лиза вернулась домой, никто пока не знает. И точное время смерти не назовет даже патологоанатом. Не меньше пяти часов прошло с момента гибели, погрешность составит минут сорок, а то и больше. Так что разговор протяженностью в полчаса погоды для Долгова не сделает.

– А поцарапала вас гражданка Канареева? – спросил Милованов.

Он смотрел на Долгова со своей фирменной иронией, но цепко, как будто на мясницкий крюк его насаживал.

– Ну так в автобусе же!

– Вам придется проехать в отделение, снимем отпечатки пальцев, проведем отбор биологического материала, обычная формальность, – скупо на эмоции проговорил следователь.

– Обычная формальность? – возмутился Долгов.

– Для вашего случая, – усмехнулся Севастьян.

«И рабочую одежду нужно будет на экспертизу взять», – мысленно добавил он.

– Для какого случая?! С этой шлюхой?!

– Давайте без оскорблений, – поморщился Севастьян.

– Это не оскорбление, это реальность!.. Ходила тут вся из себя, пока не изнасиловали…

– Кто изнасиловал, когда?

– Да никто и не насиловал! Сама дала!.. Не зря ее муж бросил!

– Когда это было? – Севастьян с угрозой смотрел на Долгова.

Если вдруг врет, пусть пеняет на себя. Но в то же время он обратил внимание на странности в поведении Лизы. Она ведь, по сути, выставила Севастьяна за порог, даже не пыталась навязать серьезные отношения.

– Лет семь-восемь назад…

– Посмотрим, – сухо сказал Милованов.

– А что вы посмотрите? Лизка заявления не писала!.. Понравилось ей! – зло и язвительно ухмыльнулся Долгов.

– Смотри, как бы тебе не понравилось! – не вытерпел Севастьян. – В камере!..

– Зачем в камеру? Не надо в камеру!.. Это же не я убивал!.. Мужик какой-то был!

– Какой мужик? – Крюков хлопнул себя по карману куртки, в котором у него находились наручники.

– Кепка большая такая, козырек низко так на глаза надвинут. Широкий такой козырек, на глаза. Пальто, воротник поднят, шарф… Я еще подумал, странный какой-то, холодно, солнца нет, а он в солнцезащитных очках…

Крюков шагнул к Долгову и крепко взял его за руку. Тот дернулся, но, оценив силу захвата, понял, что сопротивление бесполезно, будет только хуже. Так что лучше не фантазировать.

Зато Милованов отнесся к выдумке со всей серьезностью.

– Когда вы видели мужчину?

– Он примерно вашего роста, мужик этот… В плечах пошире. И еще пальто старое, не жалко выбросить.

– Когда вы его видели? – терпеливо повторил Крюков.

– Ну так я в дом, а этот из дома! Из подъезда мне навстречу выскочил… Нос у него длинный был! Вот, длинный такой нос!.. Как будто накладной!

– Во дает! – саркастическим тоном восхитился Крюков.

– Как будто или накладной?

– Не знаю… Очень даже натуральный нос… Натурально выглядел. Но как будто неживой.

– Мы обязательно поговорим с вами об этом, – кивнул Милованов и велел оформлять Долгова на казенный постой. Свежая царапина на шее от руки потерпевшей – улика более чем серьезная.

3

Вторник, 20 сентября

Шорох дождя, шелест колес, гудит мотор, фырчит выхлопная труба, беззвучно крутятся мигалки на крыше «уазика». Долгов закрыт в зарешеченном отсеке, минут через пятнадцать он будет в отделе.

Севастьян поднялся на третий этаж, следователь стоял у трупа, что-то записывая, криминалист снимал следы, работа двигалась неторопливо, но спешить некуда.

Севастьян тихонько окликнул следователя, тот в спокойном раздумье глянул на него, кивнул, вышел на лестничную площадку.

– Давай понятых, обыск, выемка. Постановление сейчас подпишу, – сказал он.

Время за полночь, с понятыми могут возникнуть проблемы, но Севастьяна беспокоило другое. Те же понятые могли опознать его, скажут, что видели, как он заходил в дом вместе с Лизой. Или выходил от нее.

– Илья Данилович, тут один интересный момент… – издалека начал он.

Милованов поторопил его спокойным, беспристрастным взглядом.

– В пятницу я познакомился с женщиной. В баре. Хорошо провел с ней время. На этом все… Думал, все. А сегодня вот история получила продолжение.

– С Канареевой познакомился?

Спрашивал Милованов без напряжения в голосе, но в Севастьяна взглядом вцепился.

– Такое вот совпадение.

– Где ты находился сегодня в районе восемнадцати часов?

– В отделе. Сначала Пасечник совещание проводил, потом Брызгалов, я присутствовал.

– Тогда и переживать нечего, – ничуть не расстроился Милованов.

– Да я и не расстраиваюсь, просто помню, что у Лизы платок шелковый был, косынка, красивый такой платок, она его вокруг шеи повязывала.

– А на трупе платка нет?

– Может, преступник унес. Задушил и унес.

– С одной стороны, правильно, а с другой – там ведь следов и без платка хватает… Наверное, – пожал плечами Милованов.

– Что значит «наверное»?

– Боюсь, что преступник в перчатках был. На все пальцы, в том числе и на тот, которым безобразничал. Но думаю, потовыделение сможем снять… Понятых давай!

Понятых Севастьян взял из соседней двенадцатой квартиры, заодно опросил, кто что мог видеть. Никто ничего. И его самого в пятницу не видели.

Обыск начали с выемки одежды, в которой Долгов ходил на работу, с постановлением, под протокол, все как положено. Севастьян не поленился сунуть руку в карман куртки и на глазах у понятых извлек знакомый платок с геометрическими фигурами, от которых могло зарябить в глазах. Крюков не стал комментировать находку, но обратился с вопросом к соседке покойной, маленькой худенькой женщине с непроходящим удивлением во взгляде.

– Зинаида Сергеевна, скажите, вы когда-нибудь видели этот платок?

Женщина кивнула.

– Утром сегодня видела… И раньше видела, – немного подумав, добавила она. – Лиза его носила.

Милованов повел бровью, с невозмутимым торжеством глянув на Севастьяна. Еще один гвоздь нашли в гроб Долгова. Осталось только сережки найти, кошелек и телефон.

– Вы тоже видели?

Крюков смотрел на коренастого с хомячьими щеками мужчину. Румянцев Дмитрий Витальевич, семьдесят шестого года рождения. Он все время зевал, не скрывая своего раздражения, поздно, нормальные люди спят уже давно, а их каким-то непотребством заставляют заниматься.

– Не знаю, как-то не замечал.

– А что замечали? Может, Долгов похаживал к соседке? – спросил Севастьян.

Милованов смотрел на него с легким удивлением. Зачем спрашивать, если все и так уже ясно. Долгов убил, больше некому. На Севастьяна он, похоже, совсем не думал, а должен, хотя бы по долгу службы.

– Кто, Петя? Да Лиза его на нюх не переносила! – скривил губы мужчина.

– Могла поцарапать его?

– Кого, Петю?.. Ну так царапала, ногти у нее острые!

Румянцева возмущенно глянула на мужа, тот в ответ выразительно поднес палец к виску, но не покрутил, хотя и собирался.

– А давно вы Лизу знаете? – спросил Севастьян.

– Так, когда мы сюда въехали… Четырнадцать лет уже знаем, раньше здесь бабушка ее жила, бабушка умерла…

– Долгов утверждает, что Лизу бросил муж, это правда?

Милованов сам составил акт изъятия вещей, дал расписаться понятым и, с едва выраженным сомнением глянув на Севастьяна, вышел. Дела у него, а он пусть работает, если делать нечего, а как еще понимать?

– Ну не бросил, – замялся мужчина.

– Бросил!.. – отрезала женщина. – Живет с одной на «Пятерке».

– Роста чуть выше среднего, худощавый, но плечи широкие. Нос длинный, так?

– Да, Юра худощавый, но плечи обычные. И нос обычный, маленький нос… Ну, может, и не совсем маленький, но точно не длинный.

– А человека с длинным носом вы сегодня не видели? В районе шести вечера. Выходил из квартиры Канареевой.

– Да не видели ничего, – глянув на жену, неуверенно сказал Румянцев.

– И что-то вы все-таки видели?

– Видели, дверь открыта была… Приоткрыта… Я еще сказал, может, полицию вызвать?

– Почему не вызвали?

– Так, может, Лиза просто забыла дверь закрыть.

– А Лизу за этой дверью убивали.

– Мы же не знали, – вздохнула Румянцева.

– А потом она мертвая за дверью лежала.

– Ну-у…

– Долгов говорил, что Канареева однажды подвергалась изнасилованию. Что вы об этом знаете?

– Так Юра из-за этого и ушел, – пожал плечами Румянцев.

– Не вынес позора жены?

– Да дело даже не в этом… Она ведь заявление в полицию подала, а потом забрала.

– Бывает.

– А почему забрала? Потому что с насильником сошлась, загуляла с ним.

– Кх! – кашлянул в кулак Севастьян.

И такой поворот вполне возможен, существует же понятие «стокгольмский синдром». Только вот с примерами туговато, молчала память, ни одной подсказки.

– Юрка узнал и ушел, – сказал Румянцев. – С другой живет. Женился вроде.

– И кто насильник?

– А это к Юрке, если он скажет, тогда и я скажу, а так нет. Слово дал.

– Разберемся.

На всякий случай Севастьян поверхностно обыскал квартиру, сам составил акт и отпустил понятых. К этому времени и экспертная группа закончила работу, труп увезли, квартиру опечатали.

Севастьян вышел на свежий воздух, вдохнул полной грудью и, раскрыв рот, поймал капельку дождя.

– Красивая женщина – эта Лиза Канареева, – останавливаясь рядом с ним, сказал Милованов.

То ли просто себе сказал, то ли разговор с подвохом завел.

– Я ее не убивал. – Крюков полез в карман, вынул пачку сигарет.

– Я знаю, ты на дежурстве был, алиби у тебя.

Севастьян глянул на следователя с иронией проницательного человека. Не поверил ему Милованов, всего лишь вид сделал, и только показания сотрудников отдела убедили его в том, что он к убийству непричастен. Не мог капитан Крюков убить, потому как все время находился на виду. Старозаводск не самый большой город, и улица Красина находится ближе к центру, чем к окраине, но даже на машине Севастьян потратил бы на дорогу к Лизе не меньше десяти минут, а еще изнасиловать нужно, убить, вернуться в отдел. Полчаса на все про все нужно, никак не меньше. Ну не мог капитан Крюков убить, физически не мог. И Милованов в этом убедится. Наверняка он еще раз проверит алиби, опросит в отделе всех, он это умеет.

– Даже обидно, – сказал Севастьян. – Лиза погибла, а я о себе думаю, как бы крайним не остаться.

– Как ты с ней познакомился?

– В баре. Случайное знакомство. Ветреное… Я холостой, она не замужем, пересеклись два одиночества.

– Без продолжения?

– Без продолжения, – кивнул Севастьян.

Интересно, а почему Лиза так легко выставила его за дверь? Может, он не шел ни в какое сравнение с мужчиной ее мечты? Который когда-то изнасиловал ее… Кривой какой-то вариант, но с правом на жизнь.

Севастьян не стал делиться соображениями с Миловановым. Еще подумает, что он жалуется на свою несостоятельность. А там, где жалоба, там и злоба со всем оттуда вытекающим. Вдруг капитан Крюков решил отомстить женщине, которая отказала ему в продолжении романа.

Но к бывшему мужу Лизы он все-таки решил съездить. И на улицу Мира отправился утром ближе к обеду, сразу после смены. Начальство его не задерживало, раскрытие убийства практически в кармане, осталось только дождаться результатов экспертизы, и дело в шляпе. Никто не сомневался в виновности Долгова. Один только Севастьян задумался над розыском черной кошки в темной комнате. Его интересовал худощавый мужчина с острым носом. Возможно, это бывший насильник свел счеты с влюбчивой жертвой.

Улица Мира, дом стандартный для Старозаводска, пятиэтажный, брежневской эпохи, консьержа в подъезде нет, видеокамеры тоже, дверь запиралась на примитивный кодовый замок. Три цифры на кнопках стерты пальцами, «два», «шесть» и «восемь». Крюков набрал «двести шестьдесят восемь», замок не щелкнул, «шестьсот восемьдесят два» – снова прокол. Дверь сдалась на четвертом варианте из возможных шести.

В подъезде пахло краской: почтовые ящики покрашены, об этом предупреждала табличка. И очень хорошо, что кто-то догадался ее прилепить. Крайний ящик слишком близко примыкал к дверному косяку, немудрено задеть его плечом. И похоже, кого-то неудачно шатнуло, краска на ящике в одном месте уже смазана. Крюков усмехнулся, представив, как ругался бедняга. И как ругался бы он, сам окажись на месте несчастного.

И стены в подъезде покрашены, но на первой же межэтажной площадке Севастьян заметил надпись «Лиза – кошка драная!». Гвоздем или еще чем по стене водили с такой силой, что новый слой краски не смог скрыть надпись. Уж не бывший ли муж Лизы постарался?

Крюков поднялся на четвертый этаж, нажал на клавишу звонка, но за дверью тишина. Или дома никого нет, или затаились жильцы. Может, Румянцев позвонил, предупредил.

Севастьян уже собрался уходить, когда с лестницы донесся легкий перестук женских каблуков. Он увидел молодую женщину с большими глазами на узком, вытянутом вперед лице, ладная, стройная. Гладко зачесанные волосы русого цвета под чепчиком, розовые щечки, верхняя губа чуть приподнята, зубы блестят, как жемчуг. Зеленая жилетка с известной эмблемой выдавала ее принадлежность к магазину, размещенному на первом этаже здания.

Женщина повернулась к двери, возле которой стоял Севастьян, остановилась, настороженно глядя на него.

– Капитан полиции Крюков!

– Да я знаю…

– Кто-то позвонил?

– Никто не звонил, видела я вас, в форме. В магазин к нам как-то заходили.

– Странно, что я вас не запомнил… Девушка вы видная… Марина Канареева?

– Да, Марина… На пять минут забежала… – Одной рукой женщина указала на дверь, другой повела вниз, где находился магазин.

– А где муж?

– На работе, где ж еще?

– А где его бывшая жена?

– Почему вы спрашиваете? – нахмурилась Канареева.

– Не знаете?

– Что я должна знать?

– Убили Лизу… Изнасиловали и задушили.

– Изнасиловали? – В глазах женщины промелькнуло что-то вроде злорадства.

– Вас это не удивляет?.. Может, с Лизой уже происходило что-то подобное?

Севастьян говорил, а женщина слушала, с каждым произнесенным им словом все заметнее возбуждаясь. Возможно, она не желала Лизе зла, но сама природа соперничества настраивала ее против бывшей жены своего мужа. И заставляла сейчас торжествовать бесконтрольную часть души. Но умом она понимала, что выражать свою радость ни в коем случае нельзя. И не по-людски это, и заподозрить могут.

– Я слышал, она заявление в полицию подавала об изнасиловании.

– И я слышала, – кивнула Канареева. – Но как там и что, я точно не знаю.

– А не точно?

– Ну да, было. Юра заставил ее в полицию идти. Она не хотела, а он заставил. А потом она заявление забрала, Харитона своего чтобы спасти.

– Кто такой Харитон?

– Леня Харитонов, они с Юрой на одной улице жили. И учились… в четырнадцатой школе.

Севастьян кивнул, знал он такого Харитонова, тридцать семь лет, первый срок отсидел за изнасилование, второй получил за ограбление. Девушку ограбил, возможно, хотел изнасиловать, но жертва смогла вырваться, Харитону досталась только ее сумочка. Все это Севастьян знал, потому что дело через его руки проходило. Но чтобы Харитона обвиняли в изнасиловании Лизы Канареевой, не слышал. И о заявлении, поданном ею, не знал, только собирался поднимать архивы.

Харитонов сидит, пять лет за грабеж отмотал, срок уже на исходе. Здоровый мужик, рослый, сильный, борцовская шея, тяжелый кулак. Сто тридцать первая статья жизнь ему не сломала, пытались в тюрьме наказать его за изнасилование, так он зубы озабоченным правдолюбам выбил, больше желающих не нашлось. Но так и Севастьян далеко не слабак, физически развит и на внешность не жалуется, но, видно, что-то не устроило в нем Лизу. Может, ей погорячей хотелось, вот и не выдержал он сравнения с Харитоном.

– Что еще вы об этом Харитоне знаете?

– Да ничего… Знаю, что за изнасилование отсидел. Вышел и сразу на Лизу полез. Юре назло изнасиловал!..

– Это Юра сказал, что назло?

– Да, так говорил… И еще сказал, что Лизе с ним очень понравилось.

Севастьян плотно сжал губы, чтобы не скривить их в насмешке. Вспомнил надпись на стене. Он мог понять состояние мужчины, чья жена изменяла ему со своим насильником, но писать о своем к ней отношении на стенах подъезда – это ни в какие рамки. Вроде бы взрослый мужчина этот Юра, а ведет себя как сопливый пацан. Впрочем, это не преступление, тем более что надпись уже закрашена.

Харитонов отбывал срок, убить Лизу он не мог. У Канареева нос не длинный, но тем не менее Севастьян спросил, где находился он вчера в момент убийства. Юра Канареев работал мастером по ремонту холодильных установок, домой вернулся в половине шестого. Заглянул по пути в магазин к Марине. Она проводила его домой, накормила, он отравился в душ. Через час заглянула снова, Канареев спокойно смотрел телевизор.

4

Среда, 5 апреля

Страх отупляет, взгляд напуганного человека теряет осмысленность, пропадает глубина. Севастьян впервые видел женщину, сидевшую перед ним, но уже знал, что работает она учителем, уже не глупая. Немолодая, порядком за тридцать, значит, еще и жизнью умудренная, а смотрела на него глазами испуганной овцы. Лицо вытянуто, рот приоткрыт, взгляд, как будто маленько не хватает. А женщина довольно-таки симпатичная, особенно если вернуть ее лицу одухотворенность. Довольно-таки высокая, стройная, длинные сильные ноги, упругие бедра. И одета со вкусом, хотя и недорого.

– А если он меня за это накажет? – спросила она.

– Кто накажет, насильник?

Женщина возвращалась с работы, от остановки шла через пустырь, одна, в темноте, словом, все условия для встречи с насильником. И тот ожиданий не обманул. Напал, изнасиловал и ограбил. Хорошо, не убил. И даже не избил.

– Ну да.

– Ольга Илларионовна, давайте успокоимся! – Севастьян сложил вместе ладони. Очень хотелось успокоить женщину и пробудить в ней здравый смысл.

– Я спокойна! – Дробнякова также сомкнула ладони у груди.

– Вы пишете заявление, мы находим преступника, он получает срок… Шесть лет за изнасилование плюс разбой, не побоюсь этого слова… Ну так что?

– А можно без заявления?

– Можно сделать так, чтобы никто ничего не знал. Тихо проведем розыск, тихо проведем следствие, тихо пройдет суд… Но без заявления нельзя! – отрезал Севастьян.

Он силком Дробнякову в отдел не тянул, сама пришла, но упрекать ее в том нельзя. Смена настроения в ее случае – дело обычное.

– Ну, хорошо…

Севастьян улыбнулся, вынул из папки чистый лист бумаги, положил перед женщиной, дал ей авторучку, объяснил, как и что нужно писать. А сам тем временем нашел папку, в которой у него хранились фотографии насильников. Не надо картотеку ворошить, у опытного опера все под рукой. Только вот начальство этого не ценит. Тридцать девять лет вот-вот исполнится, а Севастьяна только-только к званию «майор» представили. После назначения на должность старшего оперуполномоченного. Все-таки не зря он боролся с зеленым змием, скоро год, как ни капли в рот.

И еще в зачет пошло убийство Лизы, вернее, раскрытие по этому делу. Долгов свою вину отрицал, но звезды на небе выстроились против него. Биологических следов на его одежде не выявили, но их просто могло не оказаться, поскольку насильник и убийца, как выяснилось, пользовался презервативом, зато на косынке обнаружили следы его крови. И под ногтями потерпевшей нашли его эпидермис.

Сначала Долгов уверял, что Лиза поцарапала его в автобусе. Она его царапнула, он от боли вышел из себя, сорвал с шеи косынку, приложив ее к ране. Свидетелей этой сцены не нашлось, Долгов начал выкручиваться, оказалось, что с Лизой он сцепился на улице, но и в этом случае никто не смог подтвердить его показаний, в том числе и дружок Василий. В конечном итоге Долгов запутался и оказался на скамье подсудимых. И получил четырнадцать лет колонии строгого режима. В тот день Севастьян едва не напился. Сережки, кошелек и телефон Лизы так и не нашли, возможно, суд наказал невиновного. Если так, то в этом есть и его заслуга. Значит, не все он сделал, чтобы найти настоящего убийцу.

Он открыл папку, первой там лежала фотография Харитонова с пометкой, когда насильник и грабитель освободился и встал на учет к участковому. С февраля он в городе.

– Вот он!

Дробнякова даже не стала разглядывать другие фотографии, сразу показала на Харитонова.

– На Герасима похож!.. Ну из «Муму» Тургенева! – непроизвольно выдала она.

– А какой там Герасим? – удивленно повел бровью Севастьян.

– Ну какой… Угрюмый, строгий… Усердный…

Он вскинул обе брови. Хотелось бы знать, в чем Харитонов такой усердный.

– Глухое упрямство и немая ярость, вот! – с непонятным чувством облегчения выдохнула женщина.

– Муму Герасим утопил, вам повезло больше.

– Не знаю…

Дробнякова расписалась под заявлением, Севастьян взял бумагу.

– Все? – спросила женщина.

– Увы.

Севастьян представлял Министерство внутренних дел, а изнасилованиями занимался Следственный комитет, и с заявлениями обращаться полагалось туда же. Но людям же не объяснишь, первым делом они идут в полицию. Впрочем, следственный отдел по Старозаводскому району находился рядом через дорогу, даже машину не пришлось брать.

Потерпевшую Севастьян оставил в коридоре, а к Милованову зашел сам. Илья Данилович печатал на клавиатуре компьютера, глядя на лист бумаги, лежащий перед ним. Выражение лица флегматично-скучающее, даже сонное, но пальцы по клавиатуре летали.

– Что там у тебя, Севастьян Семенович? – даже не глянув на Крюкова, спросил он.

– Изнасилование, заявление вот.

– Это к Фролову, я изнасилованиями не занимаюсь.

– В смысле не насилуешь?

Милованов оторвался от компьютера и глянул на Севастьяна.

– И это тоже, – едва заметно улыбнулся он, оценив шутку на троечку.

– А Харитонов насилует.

– А разве он освободился?

Милованова, помнится, заинтересовала история с давним изнасилованием, он даже делал запрос, не освободился ли Харитонов раньше назначенного срока. И Канареева допрашивал, и даже худощавого мужчину с длинным носом искал, во всяком случае, давал поручение найти. В общем, к делу он отнесся со всей серьезностью.

– Освободился. И сразу за старое.

– Гражданочка где?

Милованов отодвинул в сторону ноутбук, Крюков открыл дверь, собираясь пригласить в кабинет потерпевшую, но Дробнякова исчезла. Как вскоре выяснилось, женщина ушла, не попрощавшись, дежурный на выходе даже не пытался ее остановить.

– И что это значит? – спросил Милованов.

Они стояли на крыльце под широким железобетонным козырьком, ветер, косой снег с дождем, но в этом сыром холоде хоть и смутно, но уже угадывалось дыхание весны. Милованов даже пиджак не застегнул, не холодно ему.

– Боюсь, что передумала заявлять, – пожал плечами Севастьян.

– А чего бояться? Баба с возу, как говорится…

– А если Харитонов снова кого-то изнасилует? И на этот раз убьет.

Милованов кивнул, без долгих раздумий соглашаясь с Крюковым.

– Заявление у нас, возбуждаем дело, задерживаем подозреваемого.

– А если Дробнякова откажется от заявления?

– Ты объяснил ей, что это невозможно?

Севастьян цокнул языком. Не объяснял он потерпевшей, что дело об изнасиловании обратного хода не имеет, под подпись это правило не довел. И направление на медицинское освидетельствование не выписывал, думал, следователь этим вопросом займется. И потерпевшую допросит в том числе. Но выписывать некому, допрашивать некого. В сущности, у следствия нет оснований возбуждать уголовное дело, а без этого Харитонова задерживать нельзя. А он опасен, очень опасен, даже Милованов это понимал.

– Надо вернуть потерпевшую, – решил он. – Поговори с ней, объясни, кто такой этот Харитонов, пристыди, в конце концов, скажи, что из-за нее еще кто-нибудь пострадает. Я направление на освидетельствование выпишу, позвоню, скажу, чтобы без очереди приняли…

– Я все понял.

Севастьян вернулся в свой отдел, зашел к начальнику розыска, объяснил ситуацию. Майор Пасечник поглумился над ним в привычной своей манере – из-за того, что потерпевшую упустил. Но уговаривать его не пришлось, Харитонов действительно опасен, за одним изнасилованием запросто могло последовать другое, возможно, с летальным исходом.

Дробнякова жила на окраине города, на Северной улице, Севастьян мог бы добраться до места за пятнадцать минут, но застрял в пробке на железнодорожном переезде. Уже темнело, когда он подъехал к бревенчатому дому за хлипким забором из штакетника. Подъехал, посигналил, но ни одна занавеска в окне не шелохнулась. И дверь не открылась. Возможно, Дробнякова еще только находилась на пути к дому. Она оставила номер своего телефона, Севастьян позвонил ей, но напоролся на временную блокировку.

Севастьян нашел автобусную остановку, о которой говорила потерпевшая, дом находился довольно далеко от нее, не меньше километра, если идти по улицам. Но имелась возможность сократить путь через пустырь. От остановки в сторону Северной улицы вела одна-единственная тропинка, теряющаяся в зарослях молодого березняка, уже окутанного вечерней темнотой.

К остановке подъехал автобус, из него вышли женщины, две пошли по улице, а третья свернула на тропинку и очень скоро исчезла в темноте. Неужели Дробнякова? Если да, то такую дуру еще поискать надо. Не могло ж ее на горяченькое потянуть?

Севастьян не стал идти за женщиной, не хотел ее пугать. Объехал пустырь, женщина сама вышла к нему, в свете фонаря Севастьян разглядел ее. Немолодая уже, лицо в морщинах, но спину держит ровно, даже под тяжестью хозяйственной сумки походка бодрая, и роста она примерно такого же, как Дробнякова. А еще свернула к ее дому, открыла калитку, а затем и дверь. В окнах зажегся свет. Видно, мать Дробняковой вернулась. Сейчас разложит продукты, поставит чайник и затопит печь, обычное дело. А там и дочь вернется…

Но время шло, а Дробнякова не появлялась. Севастьян позвонил ей снова, но с тем же результатом. Тогда он побеспокоил женщину, которая действительно оказалась матерью потерпевшей.

Варвара Евгеньевна и сама не знала, куда могла деться дочь, позвонила в школу, но Ольга там с утра не появлялась. Позвонила подруге, но и та ничего не смогла сказать. А других подруг у Ольги нет. И молодого человека тоже. Ни бывшего мужа у нее, ни настоящего. А ведь ей уже тридцать шесть, и внешность приятная, не красавица, но очень даже ничего. Для своих лет.

– Не складывается у Ольги личная жизнь, – в ответ на вопрос Севастьяна вздохнула Варвара Евгеньевна. – Всякое дерьмо к порогу прибивается, а оно нам надо?

– Да уж дерьмо.

– И это… Приходит вчера, растрепанная, пальто мятое, платье порванное… Ну откуда такие ироды берутся?

– Из колонии строгого режима.

Севастьян показал фотоснимок Харитонова, но Варвара Евгеньевна покачала головой. Может, и видела где-то, но знакомства Ольга с ним не водила.

Севастьян знал, куда обратиться, чтобы установить местонахождение человека по его телефону. Мобильник у Ольги оказался вполне современный, с функцией GPS-навигации, к тому же находился в активированном состоянии, это значительно упростило дело. Запрос оператору сотовой связи дал результат, телефон обнаружился в районе перекрестка двух дорог, одна из которых вела в Питомник, а другая – на станцию Лесная. Возможно, телефон выбросили из машины, и сделать это мог человек, похитивший Ольгу.

Севастьян забил тревогу, отправил наряд к дому Харитонова, но подозреваемого на месте не оказалось.

Старший наряда опрашивал сестру Харитонова, когда подъехал Севастьян. Худенькая женщина с фигурой подростка и возрастными морщинами на лице стояла под фонарем во дворе восьмиквартирного дома старой постройки, в одной руке зонт, в другой – сигарета. Холодно, мокрый снег, а окно в квартире на первом этаже настежь, сразу три детские мордашки на улицу выглядывают, мал мала меньше, мальчишки беззубо улыбаются, девчонка с неподвижной улыбкой непонятно кому машет рукой. Женщина поглядывала на детей, но не окрикивала, окно закрыть не заставляла. Дети ее, но квартира на первом этаже, если кто вдруг вывалится, не страшно.

– Если бы я знала, где Леня, я бы сказала!.. – говорила она, глядя на Севастьяна.

Почуяла в нем начальника, подобралась, но в лице не изменилась.

– Вот он у меня уже где! – Бросив окурок себе под ноги, она двумя пальцами ткнула себя в горло. – Не успел вернуться, уже достал!

– Чем достал? – спросил Севастьян.

– Да всем!.. Квартира маленькая, а нас восемь человек, дети, мать не встает. Ваньку моего пить заставляет, а ему нельзя… И мне тоже!

Женщина провела пальцем под нижним веком, не слишком ли пухлые мешки под глазами?

– Почему это нельзя? Очень даже можно! – нахально улыбнулся капитан Мошкин. – Если со спокойной совестью! Скажи, где брат, Валя, и пей спокойно!

Лицо у парня широкое, круглое, а глаза маленькие. Севастьян покачал головой, глядя на него. Улыбка никого не портит, но если есть исключения, то это капитан Мошкин. Уж кому нельзя улыбаться, так это ему.

– Кому Валя, а кому… Не знает Валентина Олеговна, где ее брат! – буркнула женщина. – Сказала же, что не знает!

– А машина у Валентины Олеговны есть? – спросил Севастьян.

– Машина есть у ее непутевого мужа, – фыркнула Валентина, кокетливо глянув на него. – «Четверка» убитая.

– Убитая или уже воскресла?

– Да нет, мертвая… Но Леня на ней ездит! Некрофил чертов!

– Если бы только некрофил…

Севастьян записал номер машины, нужно будет объявить ее в розыск. Как и самого Харитонова. Никуда не денется от него грабитель и насильник…

5

Вторник, 25 апреля

Церковь стоит ровно, шатер колокольни, купола на месте, как свечи тянутся к Богу, так и они к небу. Только свечи погасшие, и кресты сорваны с маковок, и с куполов слезла позолота. Окна, двери выломаны, кровля сорвана, на крыше сиротливо жмутся друг к дружке две березки, хоть какая-то жизнь в заброшенном храме.

Плотно укатанная грунтовая дорога с межколейной на ней травой, слева от церкви деревянные дома вразнобой, под разными углами к проселку, как будто с неба просыпались, где упали, там и встали. Дома разные, один красный в два этажа, другой желтый, маленький четырехстенок, остальные и вовсе некрашеные, сараи, дровники, теплицы, прицеп от трактора со снятым колесом, и никаких заборов, разве что огороды тонкими жердями обнесены, да и то не везде. Ни палисадников, ни деревьев под окнами, снег уже сошел, но молодая трава сквозь прошлогоднюю пока не продирается. Словом, из зеленого в селе только тоска. И змий в сельпо.

Севастьян уже побывал в магазине, водку не брал, но с продавщицей поговорил. Видела она мужчину, похожего на Харитонова, затоваривался в сельпо. И молоко у какой-то Сергеевны брал…

Дорога обогнула церковь, рекой сквозь березовую рощу повела к Моровому озеру, где-то там на высоком берегу среди высоких сосен притаился дом, в котором, возможно, нашел прибежище Харитонов.

Третья неделя пошла, как о нем ни слуху ни духу. Вместе с ним пропала и Дробнякова. Первое время Варвара Евгеньевна места себе не находила, а потом будто успокоилась, Крюков решил, что мать получила весточку от дочери. Подтверждений этому не нашел, но от души слегка отлегло.

Севастьян не поленился, съездил в колонию, где насильник отбывал срок, плотно пообщался с начальником оперативной части, тот поинтересовался Харитоновскими дружками и выяснил, что у одного из них есть дом на берегу Морового озера. Некто Лясов звал всех к себе в гости, обещал царскую охоту и баньку.

Чем ближе к озеру, тем выше и каменистей русло впадающей в него реки, все круче валуны у берега. Дорога пошла в гору, низкие березы сменились высокими соснами, но вскоре начался спуск, причем крутой, а дорога совсем никакая, то и дело под колеса попадались камни, машину трясло, вот-вот, казалось, она развалится. Севастьян сто раз пожалел, что сунулся в эту глушь, да еще и в одиночку. Никто не верил, что здесь скрывается Харитонов, Пасечник отговаривать не стал, но в помощниках Севастьяну отказал. И, пожалуй, правильно сделал. Дорога сейчас закончится, останется спуск, переходящий в обрыв. И такое возможно, о Моровом озере ходила дурная слава, не зря его так назвали. От дурного предчувствия заныло сердце, вот-вот, казалось, оно оборвется и ухнет в самую глубину души, как машина – на дно пропасти.

Разворачиваться Крюков не стал, не для того он проехал шестьдесят километров, чтобы вернуться назад с пустыми руками, когда до цели осталось совсем ничего. До реальной цели. Там, у озера, Харитонов, больше нигде. Да и дорога слишком узкая, деревья и валуны вплотную подступают к ней, не разъехаться и не развернуться.

Тряска вдруг закончилась, под колесами приятно зашуршали мелкие камешки, спуск прекратился, дорога свернула к озеру и вывела к деревянному дому на самом берегу.

Дом деревянный, пятистенок, бревна как на подбор крупные, сруб основательный, стоит ровно – на крупных камнях вместо фундамента. Никаких резных конструкций, наличники на окна приколочены кое-как, крыша не обшита, кровля из шифера, поросшего мхом, но дом смотрелся, в нем хотелось жить. Или хотя бы посидеть час-другой за самоваром и у теплой печи.

А печь топилась, струйка дыма терялась в пышных лапах высокой сосны у самого дома. Бревна березовые в навал у сарайчика лежат, козлы стоят, пила «Дружба», пень-колода с воткнутым в него колуном, с одной стороны чурки, с другой – поленья. Людей не видно, но в доме точно кто-то есть. За домом стояла синяя «четверка», в поле зрения попадала только ее задняя часть, номера не читаются, но, вне всяких сомнений, это машина Харитонова.

Дом забором не огораживался, собаки не видно, будки нигде нет. Севастьян подъехал к самому крыльцу, вышел из машины и торопливо, но без суеты вошел в дом.

Он смог застать хозяина врасплох, Харитонов с опозданием рванул к нему навстречу, Севастьян столкнулся с ним в сенях. Сердце радостно забилось, не зря, оказывается, он перся в такую даль. И тут же тревожно застучало – Харитонов шел к нему с топором в руке. Рослый, мордастый, пышные усы в хлебных крошках. От него пахло свежим потом, забродившей махоркой и горячим борщом из кислой капусты.

– Спокойно, Леня!

Сени длинные, Севастьян мог остановить насильника на безопасном для себя расстоянии. И сделал это, направив на него пистолет. А выстрелить он мог, Харитонов это знал.

– Что за дела, начальник?

Харитонов узнал его, топор выскользнул из руки, с глухим стуком упал на пол.

– Примерку пройти надо, Харитонов!.. – Севастьян бросил ему под ноги наручники. – Примеряй!

– А если нет?

Дверь открылась, и Севастьян увидел Ольгу, живую, здоровую, и вовсе не затравленную, и не запущенную. Цветет и пахнет женщина, в глазах задорный блеск, на щеках здоровый румянец. Узнав Севастьяна, она испугалась, но не за себя, а за Харитонова.

– Ольга Илларионовна, зайдите в дом! – потребовал Севастьян.

Но женщина мотнула головой.

– Леня меня не насиловал. И не похищал. Оставьте его в покое!

– Вы в этом уверены?

– А вы в дом зайдите, сами все увидите.

Севастьян качнул головой. Не станет он заходить в дом. Харитонов – мужик сильный, никак нельзя сближаться с ним на расстояние удара.

– Да ты не бойся, начальник! – усмехнулся Харитонов.

Он поднял с полу наручники, защелкнул браслет на одном запястье, на другом. Он демонстрировал полное смирение перед законом, и Севастьян поверил ему.

В доме чувствовалась женская рука: занавески на окнах чистые, скатерть на столе накрахмаленная, телевизор на тумбочке, под ним узорная салфетка. И в окнах стекла весело блестят, и в буфете с посудой, полы некрашеные, выскоблены добела, дверь в спаленку открыта, подушки пирамидкой, под «свадебной» фатой.

На столе горячий самовар на чугунной подставке, глиняная миска с борщом, крынка со сметаной, хлеб горкой в плетеной корзинке. Тарелка только для хозяина, глянув на Ольгу, Севастьян смог представить, как она сидит, сложив руки под подбородком, а Харитонов ей на радость уплетает за обе щеки.

– Нормально мы тут живем, начальник! – Харитонов опустился на один стул, Севастьяну указал на другой.

– А телефон зачем выбросил?.. – спросил Севастьян. – Похитил Ольгу, а телефон ее выбросил.

– Так это я сама обронила, – сказала Дробнякова и отвела взгляд в сторону.

– А на пустыре пятого апреля что было?

– Игры у нас были, ролевые! – ухмыльнулся Харитонов. – А что, нельзя?

– Леня, ну ты что ты такое говоришь? – Ольга старалась вести себя раскрепощенно, но скованность и даже страх перед Харитоновым давали о себе знать.

Это сейчас она жила с ним по собственной воле, но совсем недавно она хотела посадить его за изнасилование. Злилась, правда, недолго, но тем не менее.

– Думаешь, начальник не знает, что такое ролевые игры? – ухмыльнулся Харитонов, пристально глядя на Крюкова. – Очень даже знает. Это я мужлан, а он у нас в барах с роскошными женщинами знакомится. Шампанское с ними при свечах пьет. В лепестках роз спит…

– Это ты о чем? – с напряжением в голосе спросил Севастьян.

Не нравился ему этот разговор.

– Это я о ком?.. Говорят, Лизу Петя Долгов убил, так я не верю. А ты мог, в это я поверю.

Севастьян не знал, что сказать. Оправдываться перед грабителем и насильником он не собирался. И выяснять, кто слил ему информацию о его связях с Лизой, тоже не хотел, не видел в этом смысла.

– Давай не будем с больной головы…

– Да у меня-то голова здоровая. Ольга моя живая и здоровая, а с Лизой что?

Ольга смотрела на Харитонова с открытым ртом, она и понятия не имела, кто такая Лиза. Севастьян выразительно глянул на нее.

– Хочешь о ней поговорить? – спросил Крюков.

– Да нет, дело прошлое.

– А то бы я послушал.

– Ехать тебе пора, начальник!

Харитонов откровенно злорадствовал. Еще бы, дело об изнасиловании возбудили, но продолжения оно не получило – за полным отсутствием улик. А похищение Дробняковой разваливалось на глазах. Попробуй докажи насилие над личностью, когда Ольга всей душой за своего похитителя. Баба она одинокая, вниманием противоположного пола не избалованная, а тут целый мужик в подарок, дом на природе, какое-никакое хозяйство, жизнь, можно сказать, только начинается.

– У участкового когда отмечался? – спросил Севастьян.

– Зачем? Я от звонка до звонка отмотал, мне отмечаться не надо.

– Паспорт получил?

– Это не преступление.

– Это показатель. Боишься ты в Старозаводск соваться, что-то нечисто с тобой.

– А что мне там делать? Сестра волком смотрит, а здесь у нас все на мази… Все в порядке, да, Оленька?

Дробнякова зарумянилась, влюбленной кошкой глядя на Харитонова.

– Живем душа в душу… Корову завести решили, а то за молоком далеко ходить, картохи насадим, заживем! – расправил плечи Харитонов.

Ольга затаенно улыбалась, глаза полные глупого бабьего счастья. Учительницей в школе работала, быт худо-бедно в городе налажен, все бросила, забилась в глушь ради любимого… Насильника.

– Вы согласны так жить, Ольга Илларионовна? – спросил Севастьян, внимательно глядя на женщину.

Она могла не отвечать, и без того все ясно. Может, и не все устраивало ее в этой жизни, но плюсы явно перевешивали минусы, а раз так, то с Харитонова можно снимать наручники.

– Ну конечно! – Дробнякова улыбалась, как отличница, которой хотели поставить тройку за экзамен, но вдруг предложили пересдачу.

– Ну тогда давайте пишите объяснение, претензий к гражданину Харитонову не имеете, и я поеду.

– Ой, вы же голодный с дороги! – засуетилась женщина.

Сначала она накормила гостя, только затем расписалась в своем позитивном отношении к своей новой жизни. Севастьян взял объяснение, обязал гражданку явиться к следователю и отправился в обратный путь. С твердым убеждением, что Харитонов как минимум похитил Ольгу. Может, этот жук и смог перекроить сознание перезревшей девы, но опытного опера ему не обмануть. Черное нутро белой краской не закрасить.

6

Суббота, 13 мая

Березки на ветру шелестят, птицы звонко перекликаются, божья коровка сползает с травинки на локон пока еще живых волос. Лежащая на земле женщина не слышала ничего, не видела и не чувствовала, как божья коровка переползала к ней на ухо, лапкой касаясь засохшей капельки крови на нем. Сережки вырваны с мясом.

Знакомые заросли березняка на переходе от автобусной остановки до улицы Северной, знакомая женщина с открытыми, но мертвыми глазами, шея вся в синяках, платок сорван, лежит рядом, бахрома на ветру развевается. Сумочки нигде не видно. Зато колготки в стороне валяются, и полусапожки там же.

Полы плаща распахнуты, платье задрано, ноги разведены. На шее синяки хорошо видны, а на внешней стороне бедер нет ничего. Возможно, Ольга Дробнякова расслабилась в объятиях насильника, не сопротивлялась. Или до изнасилования дело так и не дошло.

Тело пролежало всю ночь и утро, проявились и трупные пятна – темно-фиолетового цвета, верный признак смерти от удушения. Женщину душили, в крови накапливался углекислый газ, отсюда и характерный цвет.

– Гематома, похоже, – сказал Милованов, ощупывая затылок погибшей.

– Ну как и в случае с Канареевой. Сначала кулаком в затылок, потом душить стали.

– Руками душили, – кивнул Милованов.

– Руками, не платком.

Платок всего лишь сорвали с шеи, жгутом его не скручивали. Но сережки из ушей вырвали. Знакомый почерк.

Ольга вышла из подполья, в конце прошлого месяца навестила мать, побывала у следователя, дело окончательно закрыли, а вернулась ли она к своему любимому насильнику, Севастьян не знал. Может, в городе осталась за ненадобностью Харитонову. Дело-то закрыли, Ольга больше не нужна. А сегодня, вернее, вчера на ней окончательно поставили крест.

– Канарееву насиловали в положении на животе, – размышлял вслух следователь. – Дробнякову на спине.

Севастьян и хотел сказать, что насильник решил сменить позу, но воздержался от комментария с примесью цинизма.

– И Канарееву ограбили, и Дробнякову обнесли, – сказал он.

Милованов чуть поморщился, еще выше поднимая подол платья, низко-низко опустил голову, разглядывая под ним.

– Почерк разный, а подпись одна и та же, – наконец сказал он. – И там с презервативом, и там… Точно, конечно, не скажу, но похоже на то.

– Электронная подпись, – усмехнулся Севастьян. – Если с презервативом.

Стремление преступника не оставлять биологических следов вполне понятно, но презерватив не самая надежная защита. Между ногами покойной насильник мог оставить свои волоски, а это идеальный биологический материал для идентификации. Но в то же время Долгов на теле жертвы не оставил ничего такого. Или кто-то другой. Или Долгов не убийца, или кто-то пытался доказать, что именно он.

– За электронную подпись этого ублюдка не возьмешь, брать его нужно за яйца, – мрачно усмехнулся Королев.

Милованов косо глянул на эксперта, но разговор не свернул.

– Этого человека еще найти надо.

– С Харитонова и начнем, – кивнул Крюков.

– Зачем ему насиловать женщину, с которой он и так спит? – сухо спросил следователь.

– А может, и не спит… Пойду к матери покойной, узнаю, что там да как.

Похоже, Варвара Евгеньевна не ждала дочь домой. А как еще объяснить, что она даже не пыталась искать ее. Знала, через какой пустырь возвращается домой Ольга, но навстречу ей не пошла, потому и на труп не наткнулась. Не слышно ее, и не видно… А может, Харитонов убил и ее?

Раздумывая над этим вопросом, Севастьян и подходил к дому на Северной улице, пистолет к бою на всякий случай приготовил, но Варвара Евгеньевна вышла на крыльцо живее всех живых. И едва не выплеснула на него таз грязной воды.

– Опять вы! – Женщина скривила губы, кисло глянув на него, и вылила воду из таза под крыльцо.

– А что вам не нравится, Варвара Евгеньевна? Ваша дочь сошлась со своим насильником, неужели вы не понимаете, чем это может закончиться? – спросил Севастьян.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.