Матвей Юджиновский
Быкоголовый

Поднимаемся от речки по крутому склону. Я и пара моих наследников. Ромка лезет напролом, карабкается, хватаясь за деревца. Ему двенадцать, и он ничего не боится. Лерка младше на пять лет, потому идет рядом – мы с ней топаем по извилистой тропе. Шлепанцы, которые дочке немного велики, то и дело норовят слететь, она поправляет их и, быстро переставляя ноги, шоркая подошвами, нагоняет меня.

Солнце на другом берегу клонится к закату, жара отступает, расползается, подхваченная течением. После речки тело и так млеет от прохлады. Лерка шествует с полотенцем на плечах: только застучала зубами в воде, как я повел сорванцов обратно, к костру.

– Пап, почему у тебя три пупка? – дочка касается холодным пальчиком шрама на животе. Одного из двух.

– Пупок у меня один, Холерка, как у всех посередине, – указываю я. – А это шрамы.

Ямочки с красноватыми рубцами на дне, что сидят по обе стороны от пупка, в самом деле забавно на него похожи.

– Шрамы? – переспрашивает Лерка. Слово наверняка уж слышала, просто, видать, сомневается, правильно ли понимает.

– Следы от прошлых ран, – поясняю я, – как у тебя на коленках бывают. Только они у тебя потом полностью проходят, а у меня вот остались.

– Почему? – тут же спрашивает Лерка-Холерка.

– Да, пап, ты никогда не рассказывал, откуда они у тебя, – присоединяется Ромка. Он уже наверху. Через пару минут и мы выходим на поляну.

Что прадва, то правда – никогда. Почти.

– Ну, значит, будет, что послушать за ужином, – неожиданно смиряюсь я: похоже, пришло-таки время. Конечно, я могу достать из родительского арсенала «Вам еще рано это знать» или «Подрастете – узнаете», но не стану. Просто хочется подольше оставаться клевым папой.

Ира хозяйничает у костра – она поднялась пораньше – помешивает в котелке булгур с тушенкой. От запах у меня урчит живот, и Ромка, уловив, смеется.

– Уже? – удивляется Ира. – А я тут прикидываю, как вас зазвать обратно.

– Мам, а папа расскажет историю, откуда у него шрамы на животе, – радостно подбегает Ромка к импровизированному столу и усаживается на бревно.

Ира смотрит на меня с легким упреком. Она единственная, кому я однажды открыл все подробности. Пожимаю плечами и глупо улыбаюсь.

– Надо же Лерке знать, почему у папы три пупка, вдруг подружки будут спрашивать, – отшучиваюсь, – да, доча?

Та хихикает:

– Три пупка.

После всех приготовлений мы рассаживаемся поплотнее у костра, Ира передает каждому по миске аппетитной каши, и я начинаю рассказ.

Рассказ, который позже по просьбе Ромки, ярого фаната Стайна и Кинга, запишу, перепечатаю на компьютере, а сын, выклянчив честь придумать название, уже сам отправит его странствовать по Сети.

***

В моем детстве наши бабушки и дедушки жили в деревнях, не как сейчас – в квартирах. И было их две: близкая и далекая деревня. Первая – минут в сорока на автобусе. Дорога ко второй с тремя пересадками занимала полдня. Ясное дело, в близкой мы бывали чаще.

Поездки ощущались по-разному. В одну сторону – все равно что заглянуть в гости. В другую, за тридевять земель, дорога казалась настоящим путешествием. Стоя во дворе близкой деревни, я примерно догадывался, где, в каком направлении наш городок. В то же время в далекой деревне, находясь посреди широкой земляной улицы, изрытой бороздами, я терялся, представлял себя в чужом, неизведанном краю. Там, где кончалась улица, за полями на отшибе, я верил, начинались дикие степи и непролазные леса.

Тем удивительнее, что история приключилась со мной в небольшом светлом лесочке в окрестностях близкой деревни. Заблудившись в таком, можно просто идти в одном направлении, и минут через тридцать обязательно покажется опушка. Однако тогда мне было лет шесть-семь, я не мог этого знать, и лес казался мне большим. Еще и ростом в те года я обладал таким, что все вокруг вдвойне виделось огромным.

С одного своего края лес спускался в овраг. А на вершине противоположного склона как раз начиналась наша земля. Границей служил местами покосившийся от неровной земли деревянный забор, серый, сухой и поскрипывающий. За ним цвела свободная, не знавшая лопат лужайка. Как бороды у моих многочисленных дядьев, она то набирала пышности, то, лишившись ее, становилась ровненькой, но колючей.

Нам, детишкам, больше нравилась нетронутая лужайка, щекочущая коленки, ароматная и душистая, зеленая в желтую, розовую и голубую крапинку, в цветах и бабочках. Во многом потому, что мы, я и двоюродный брат Сергей, были в меньшинстве – девчонки, наши сестры, переигрывали нас почти вдвое. Они, непрестанно болтая, собирали букеты и плели веночки, мы гонялись за бабочками, кузнечиками или друг за другом, а вместе – жевали кисленький щавель и кисленькие же зеленые яблоки, которые без спроса исподтишка срывали прямо с ветвей.

Между лужайкой и домом с примыкающими постройками располагался длинный прямоугольник огорода – территория взрослых. В ту прекрасную и беззаботную эпоху нас еще не загоняли туда, и мы страдали лишь от того, что рано или поздно любая игра становилась скучной. Был, конечно, и сад с яблонями, вишней и малиной, а во дворе дома – старый пес Цивиль. Я всегда хотел его погладить, почесать или даже поиграть, но боялся. Все, что мне оставалось, это подбрасывать ему ломтики хлеба, держась на расстояния в два метра. Было забавно, Цивиль через раз ловил хлебушек на лету, порой с хищным клацаньем зубастой пасти, и всякий раз ждал нового кусочка.

В тот летний день солнечных каникул мы решили сходить в лес. Не помню, от скуки или из-за детского интереса – вроде как путешествие в неизведанное. И уж точно не вспомню, кто именно из нас это придумал, а было нас пятеро. Я, Серега и три сестры: родные Катя и Оля и двоюродная Ксюша. Оля – самая старшая, Ксюша – одногодка со мной, Серега и Катька старше на год-два.

Солнце светило ярко, как обычно бывает в детстве, взрослые – мученики – обрекли себя то ли на косьбу, то ли уже на ворошение подсыхающей зелени. Мы отпросились у них, естественно, под Олину ответственность, запаслись бабушкиными пирожками, конфетами и направились ко входу в лес. А у него в самом деле был вход.

Но сначала нам предстояло спуститься в овраг. Позже я узнал, что звался он Рогатым. Конкретно этот овраг являлся, можно сказать, одним рогом – он уходил дальше, где соединялся под углом с таким же. Получалось, что наша деревенская улица со всеми домами и участками была заключена в эти «рога». Склон уходил вниз достаточно круто, так, что узенькие тропинки шли вдоль и извивались, как серпантин в горах. Девчонки, следуя друг за дружкой, спускались по ним. Мы же с Серегой, быстро перебирая ногами и едва не подворачивая их, сбегали напрямую. С одного витка на другой. Спускались, а затем поднимались обратно, хватаясь руками за траву, чтобы снова слететь вниз.

– В курсе, что в этой речке до фига детей утонуло? – сказал Сергей, когда мы спустились ко дну оврага. Сестры еще не подошли.

Я, конечно, не поверил, хоть и на секунду встревожился – наверно, оттого что еще не умел плавать. Перед нами была никакая не речка, а всего лишь ручей. Тихий, вялый, несерьезный – взрослый мог преодолеть его в два шага, и никто, даже ребенок, не сумел бы в нем утонуть. Я выдавил смешок:

– Гонишь. Тут утонешь разве?

– Так я не про сейчас говорю. Раньше, знаешь, какая она была большая и глубокая. Вода стояла выше того дерева.

Он указал на плакучую иву дальше по течению. Старое дерево полулежало. Лишь один ствол жил, тянулся вверх, и ветви его единственные зеленели одинокой печальной челкой. Вокруг лежали рухнувшие и мостиком над водой пригибались треснувшие его собратья, сухие и мертвые. Однажды, несмотря на предупреждения взрослых, мы забрались на них. Полазить по деревьям, да еще и перемахнуть по веткам через речку – что могло быть заманчивее? Не помню, что именно случилось, но кто-то точно плакал, а кто-то ругался.

– Ты-то откуда знаешь? – не желал я верить. Серега любил мне лапши на уши навешать, а потом смеяться.

– Так это, наверно, все в деревне знают. Ее поэтому и зовут Кровянка.

– Кро?.. – удивился я. – Я всегда думал, что Коровянка.

Серый взорвался смехом и толкнул меня в плечо:

– Коровянка!.. Ну ты даешь! Ко-ро-вянка!

– Ну, вы же тут неподалеку коров пасете, вот я и думал, – оправдывался я.

Спустились сестры и прошли мимо – к переправе. Она представляла собой две доски и парочку кирпичей поперек ручья. Кирпичи, конечно, скользкие и грязные, а доски, естественно, хлипкие и шатающиеся.

Аккуратно и не спеша, подавая друг другу руки, сестры перебрались на другую сторону. Серега в три прыжка – раз, два, три – на скорости преодолел водную преграду. Прошлым летом я уже переходил по этому «мостику» – мы с родителями срезали путь к гостям через этот лес. Но если тогда пересечь ручей по этим хлюпающим грязью доскам казалось приключением, то в этот момент отчего-то не было никакого азарта, пропала куда-то уверенность. Ноги сделались неуклюжими, и что-то стало с координацией. Когда я переносил ногу, меня повело вбок, и я стал балансировать на одной ноге. И наступил бы в воду или грязь, если бы меня за руку не ухватил брательник. Тот самый «братан», который и вывел меня из равновесия.

Наконец мы подошли к лесу. Вверх уходила широкая тропа, вытоптанная до плотной земли. Ветви деревьев с обеих сторон нависали над ней, образуя арку. Это и был вход.

– Не отставать! И не убегать! – строго наказала Оля.

И мы вошли. В подъем взбирались вместе, но как только дорожка выпрямилась и убежала вдаль, мы с Серегой отлепились от девичьей компании. Нас ждали винтовки и мечи, палицы и посохи, которые хитро маскировались под ветки и палки. Нас ждали следы диких зверей, которые доступны взгляду лишь опытного следопыта. Нас звали джунгли. Без задних мыслей мы, увлекшись, ушли вперед. Более того, свернули в междеревье.

И вот тогда я впервые услышал плач. Детский плач. Сразу посмотрел на брата, но, разумеется, это был не он. Конечно, Серый не ревел и не хныкал, да и, кажется, не слышал того, что звучало у меня в ушах.

– Ты слышишь? – спросил-таки я.

– Что? – отвлекся от поисков ужа Сергей и задрал голову. – Кукушка?

– Да нет же. Кто-то плачет.

– Ксюша?

– Не знаю. Не похоже.

– Я вообще ничего не слышу.

Он снова зашерудил палкой в зарослях травы.

– Но как? Кто-то плачет. Это ребенок. Да тише ты! Прислушайся.

Серега все же замер.

– Слышу, – произнес он наконец. – Катька смеется.

Я разозлился. Нет, Катькин смех, действительно, до нас долетал, но неужели Серый не замечал этот несмолкающий плач. Он разлетелся уже на несколько голосов по разным потаенным углам.

– Дурак! Это же они плачут! Утонувшие дети! Как ты не слышишь? – закричал я и сам едва не сорвался на плач.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.