Олег Северюхин
Личный поверенный товарища Дзержинского. В пяти томах. Книга 2. Враги

Книга 2. Враги

Глава 1

– По заданию какой разведки ты приехал в СССР? – следователь НКВД брызгал слюной на бывшего полковника царской армии Борисова, поверившего Лиону Фейхтвангеру и возвратившегося в Россию – СССР. Его арестовали прямо на трапе судна и доставили на Лубянку. – В молчанку задумал играть, сука, сейчас мы тебе язык развяжем, – следователь ударил полковника кулаком в лицо.

– Извольте называть меня на вы, – сказал следователю полковник.

– Ты меня, белогвардейская сволочь, решил этикетам учить? – взъярился следователь. – Ты у меня сейчас за эти этикеты палкой резиновой по ребрам получишь.

– Молодой человек, – сказал Борисов, – ваш главный чекист Дзержинский разработал кодекс поведения сотрудников ВЧК…

– Ты Дзержинского не тронь, он – наше знамя, – ухмыльнулся чекист, закурив папиросу и дыхнув дымом в лицо допрашиваемого, – хотя фрукт еще тот был, если бы не откинулся вовремя, то сидел бы на этой табуретке, мотал сопли на кулак и отвечал на мой вопрос – по заданию чьей разведки он проводил работу по разложению органов ВЧК-ОГПУ. Но это наши дела, а ты отвечай, по заданию чьей разведки ты прибыл в СССР?

– Я с вами вообще разговаривать не буду, – сказал полковник Борисов и внимательно посмотрел на следователя. На следователя он не смотрел, он смотрел сквозь него и видел класс, в котором сидели молодые поручики и подпоручики и слушали лекцию поручика Хамада, который был офицером императорской армии и как разведчик был направлен в Читу под видом прачки. В течение двух лет он вручную стирал мужские и женские подштанники, разнося выстиранное белье по домам высокопоставленных людей, потому что заслужил репутацию самого модного стиральщика исподнего белья. И там, в Чите, он влюбился в одну женщину, красивее которой он не видел никогда. Вечерами он писал ей сонеты и отправлял их по почте, перевязывая конверт нежно-голубой как небо лентой.

Своей небесной красотой

Затмила солнце и луну,

А что ты сделала со мной?

Тебя я вижу в своих снах,

Ты словно облако в выси,

И недоступна как княжна.

Я душу свою предлагаю тебе

И царство любое, на выбор бери,

Я буду покорен небесной судьбе

И в май превращу январи.

Муж этой женщины посмеялся над ним вместе с объектом его обожания. Стиральщик белья вызвал невежду на дуэль, но кроме смеха супругов он не получил ничего в ответ.

Это было выше его сил. Он пришел в жандармское управление, сообщил о себе, что он японский дворянин, поручик Хамада и уже на следующий день во фраке под конвоем двух жандармских офицеров он повторил свой вызов и убил обидчика на дуэли.

Прекрасной вдове он выразил свое сожаление, перестал писать ей красивые стихи и постарался поскорее забыть, потому что над высокими чувствами может смеяться только черствый человек.

Для своей родины он был уже погибшим человеком, и никто не числил его в числе погибших за императора и в числе живых. Кодекс «бусидо» он считал уделом слабых людей, пытающихся уйти от настоящих трудностей и снять с себя ответственность за неудачу, вместо того, чтобы исправить положение.

Самые известные праведники получаются из великих грешников. Но это в мире, а не в России. Специальным именным секретным указом поручику императорской армии Хамаде было присвоен чин поручика российской императорской армии с причислением в службу военной контрразведки.

Как это бывает, пророков в своем Отечестве нет, так и военное руководство больше прислушивалось к мнениям американских и английских советников, нежели к мнению настоящего японца поручика Хамады, и проиграла русско-японскую войну. Доморощенные патриоты всегда пытаются любое поражение превратить в победу, рассказывая о том, если бы да кабы, да вот только Цусиму с Порт-Артуром в мешок не спрячешь, это шило большое.

– Господа офицеры, – говорил Хамада, – иногда возникает такая ситуация, когда нужно вытерпеть очень сильную боль и ничего не сказать, а иногда возникает ситуация, когда остается много времени от провозглашения приговора до его приведения в исполнение. Тогда человек может потерять самообладание и проявить слабость перед врагом.

Чтобы быть всегда твердым, нужно учиться отключать свои органы чувств и обращаться к небу за поддержкой. И такая поддержка будет. Вся боль физическая и нравственные страдания будут приняты небом, и вам будет даровано спокойствие и безмятежный переход в мир иной. Итак, расслабились, контролируем дыхание, оно как бы замедляется и сердцебиение еле слышно

А сейчас представьте, что вы облако и плывете к водопаду, который шумит вдали, там вас ждет прохлада, прозрачная вода и отдых…

Полковник Борисов слышал, как что-то гулко стукало по его телу, и улыбался тому, что он уже приблизился к роднику прозрачной воды, которая журчала прямо около его уха…

Глава 2

– Полковник, ты жив? – спросил мужчина в комсоставовской гимнастерке, вытирая смоченной тряпочкой разбитое лицо Борисова.

Полковник потихоньку приходил в себя. Откуда-то появлялась боль в теле. Попытка пошевелить пальцами вызывала нестерпимую боль.

– Похоже, пальцы мне дробили молотком, – подумал Борисов, – не НКВД, а какое-то гестапо фашистское.

Попытка пошевелить языком добавляла еще боли. Лохмотья поврежденных изнутри губ и щек упрямо лезли на шатающиеся зубы и требовали откусить эти куски мяса.

– Только не кусать, – приказывал себе Борисов, – слюна сама дезинфицирует все раны и будет заживать все как на собаке, только не добавлять новые раны.

Кто-то пытался влить ему теплый чай, но полковник Борисов молча сопротивлялся, принимая только холодную воду.

– Почему эти сволочи прекратили меня бить, – думал Борисов, – сейчас бы моя душа летала над всем этим, созерцая то, во что превратили мою родину марксисты-ленинцы. Такой же марксист-ленинец вытирает мне лицо, а ведь если бы мы встретились с ним в открытом бою, то вряд ли бы он меня пожалел, как и я его. А вот раненых не добивают и помогают им только нормальные люди. Как же так получилось, что Россия состоит из нормальных людей, а ненормальные в ней при власти?

На второй день Борисов стал более отчетливо воспринимать окружавшую его действительность. Камера была переполнена. Сначала Борисов их даже не успел разглядеть, как его поставили на конвейер пыток. Сейчас он мог глядеть на них, спавших, кто где, кто на нарах, кто под нарами, интеллигентные люди и крестьяне. Больше все-таки интеллигентных людей. Гражданских и военных поровну. Вот у того, который помогал мне, на петлицах давленка от двух ромбов. Командир дивизии. На рукаве гимнастерки нет следа от звезды, значит строевой офицер, не политработник. За что их? Вероятно, в прапорах был в войну, офицер, буржуй, несмотря на то, что работал рабочим на фабрике.

Судя по солидности других заключенных, они не простой народ, беспартийных на такие должности не назначают. Треть – представители нации, которой была проведена черта оседлости, да только они переступали через эту черту, перекрестившись, как от черта, становились крещеными, не забывая свою веру и достигая немалых результатов на том поприще, куда им удавалось устроиться. Большая часть из них шла в революцию в надежде, что их люди получат со всеми равные права.

Военные – каста особая. Это те, кто разваливал армию, чтобы она не выступила на стороне царя. Потом пришлось учиться у оставшихся в живых офицеров, чтобы государство могло существовать как государство. Военная выправка, офицерские манеры, никуда от этого не денешься. Как ты командира не обзови, офицерский дух поселяется в него, кем бы он ни был. И этот дух заразителен.

Каким бы новым ни было офицерство, а офицерский дух возраста имеет не менее тысячи лет и с ним еще никто не мог справиться. Всякий, кто посягал на этот дух, становился жертвой его. Приснопамятный Павел Петрович не потрафил офицерству и получил золотой табакеркой по макушке. Матушка Елизавета Петровна была ласкова с офицерами и стала государыней-императрицей.

Новая власть борется с этим духом, да только придет то время, когда офицеры золото будут носить не в петлицах, а на погонах и на мундирном шитье, и ордена будут с бриллиантами и генералов, выметенных на свалку, вспомнят добрым словом и их победы будут для всех примером. Не вы первые, не вы последние.

Остальные – малороссы и представители закавказской и среднеазиатской буржуазии, которые под шумок хотели расхватать то, что собиралось веками, и стать местными царьками, ханам и беями-беками. Этим-то нужно мозги вправить. Генсек Сталин сам грузин, он-то уж знает, что с ними делать, чтобы держать в покорности и уважении к центральной власти.

– Как вы чувствуете, полковник? – к Борисову подошел комдив и предложил папиросу.

– Знаете, господин генерал, я счастлив, – сказал полковник Борисов.

– Счастливы? – удивленно переспросил комдив.

В камере воцарилась тишина. Никак спятил тот, кто приехал во всем заграничном, никак шпион какой-нибудь. Полковник только успел представиться, как его утащили на допрос.

– Да, счастлив, господа, – повторил Борисов, – я всю жизнь мечтал, чтобы тюрьмы российские были переполнены марксистами, социалистами, либералами, евреями и инородцами, и мечта моя сбылась, – сказал Борисов и засмеялся.

В наступившей тишине кто-то хихикнул, за ним кто-то засмеялся, и скоро вся камера загудела хохотом. Хохот был такой, что он больше походил на истерику, чем на смех от шутки. Все, что копилось в людях, начало выплескиваться наружу в виде рыданий, криков, матюгов. Закупоренные человеческие души, верящие в партийную справедливость, поняли, что ждать им нечего, нужно просто выживать в мясорубке, в болезни, которую во всех странах называют страшным словом геноцид. И они не знали, что болезнь эта лечится покаянием, состраданием к погибшим и пострадавшим, и уничтожением системы, приведшей к геноциду.

– Что, хохотунчики, весело вам? – грозно спросил начальник изолятора. – Сейчас мы вам устроим сладкую жизнь, посмеетесь у нас. Над кем смеетесь? Над собой смеетесь…

Малограмотный чекист вряд ли понял, что он по наитию произнес крылатую фразу городничего из пьесы Гоголя «Ревизор». Искренний хохот заглушил его слова. Смеялись даже вертухаи, которые имели не менее чем семиклассное образование. Дверь захлопнулась.

– Спасибо вам, господин полковник, – совершенно незнакомые люди подходили и трогали запястье левой руки в знак признания, – вы просто спасли нас от иллюзий, которые мы питали, находясь здесь. Спасибо вам.

Через некоторое время загремели ключи, заскрипел засов.

– Борисов, на выход, – крикнул надзиратель, – с вещами.

– Прощайте, господа, – сказал полковник.

– Прощайте, товарищ, – донеслось ему в ответ.

Из вещей у полковника был драный пиджак в крупную серую клетку. Подхватив его левой рукой, он поковылял к выходу.

– Добьют мужика, – сказал комдив и сплюнул на пол. Немного постояв, он растер плевок носком сапога, понимая, что ночью кому-то придется спать на полу.

Глава 3

– Здравствуйте, господин Борисов, – медовый голосок лощеного человека в хорошо сшитом костюме вызывал картину явления Мефистофеля к одному немецкому доктору, фамилию забыл, которому он и продал свою душу.

Борисов кивнул головой.

– Вы что не хотите со мной разговаривать? – с ноткой строгости в голосе спросил Мефистофель.

– Мне трудно говорить, у меня разбиты губы, – еле произнес Борисов.

– Кто это так вас? – участливо спросил представитель нечистой силы. – Мы сейчас разберемся с этим.

Полковник Борисов никак не реагировал на этот спектакль. Мефистофель, не переставая, нес какую-то ересь про то, как хорошо сейчас на улице, какие трамвайные маршруты ввели, когда собираются пустить первую линию Метрополитена…

Борисов приближался к какому-то странному сооружению, чудом прилепившемуся к склону гору. Узенькая тропинка висела в воздухе, и было непонятно, почему человек держался на ней. Босыми ногами Борисов чувствовал приятную теплоту камней и разглядывал красную черепичную крышу с загнутыми вверх краями. Доброго вида дракон лежал у калитки низенького забора и приветливо махал хвостом. Рядом с ним стоял старичок с белой бородой, приветственным жестом приглашая войти.

– Нинь хао, Балисофу шан сяо (Здравствуйте, полковник Борисов), – по-китайски поприветствовал старичок.

– Нинь хао, сиень шэн. Шень тхи цзиень кхан, цзем ма ян на (Здравствуйте, учитель. Как ваше здоровье?), – по-китайски ответствовал Борисов, удивляясь тому, как он легко говорит на таком трудном языке.

– Нинь цхан гуань во да фан цзы, во биао ши гань сие. Цинь лай во сиоу си и ся (Благодарю вас за то, что вы посетили мою лачугу. Прошу зайти ко мне передохнуть) – сказал хозяин.

– Сие сие нинь, сиень шэн (Спасибо, учитель), – сказал Борисов, – мей ю ши цзиень сиоу си, ю хэнь туо вень тхи яо гень нинь шан лианг и ся (нет времени для отдыха, накопилось очень много проблем, по которым я хотел с вами посоветоваться) …

– Ты что, не слышишь меня, – Мефистофель тряс Борисова за плечи, – я тут распинаюсь перед тобой как шут гороховый, а ты витаешь, неизвестно где. Отвечай, будешь с нами работать?

– На огороде, что ли? – усмехнулся Борисов. Он прекрасно понимал, что чем раньше он умрет, тем раньше прекратятся его мучения. Но этого, похоже, совершенно не понимали те, кому по должности предписано быть проницательными во всех делах.

Несильного удара было достаточно для того, чтобы отказавшийся от сопротивления организм перестал работать. Борисов почувствовал, как его тело стало освобождаться от тяжести земного притяжения и погружаться в приятную темноту и прохладу…

– Что ж вы, батенька, так нас напугали. Разве же можно так делать? – Пожилой доктор с седой бородкой склонился над Борисовым, надавливая ему на глаз и внимательно разглядывая реакцию зрачка. – Вам еще сто лет на роду написано, а вы в обмороки падаете.

Борисов осмотрелся. Всюду белизна. Больничная палата на одного человека. Боли в теле не чувствуется. Пошевелил языком и не обнаружил рваных ран в полости рта.

– Интересно, – подумал он, – похоже, что я не меньше недели обитаю здесь. Я рвался в одну сторону, а другие люди тянули снова сюда, в ужасы и мучения. Им что, удовольствие доставляет пытать людей?

Прислушавшись, Борисов уловил еле слышный разговор доктора с каким-то человеком.

– Товарищ комиссар государственной безопасности второго ранга, – говорил доктор, – больше десяти минут я гарантировать не могу. Прямой укол камфары в сердце. Опытные экземпляры больше пяти минут не жили. Этот – уникум, он еще говорить начнет. Второго случая не представится.

– Борисов, вы меня слышите? – над полковником склонился военный со странными петлицами темно-красного, даже можно сказать малинового цвета с алой окантовкой. Как военный человек, Борисов обращал внимание на все эти, кажущиеся незначительными детали. По центру петлицы был пришит золоченый шнур, на котором располагались три золотых звездочки, и одна звездочка – четвертая была ниже шнура.

– Интересные войска, – подумал полковник, – и очень важные, если для них покойников с того света возвращают.

– Борисов, вы меня слышите? – переспросил важный человек.

Лежащий в койке человек еле заметно шевельнул головой.

– Где ваш помощник – Казанов? – громко сказал человек с малиновыми петлицами.

– А я вам уже не нужен? – шепотом спросил Борисов.

– Где ваш помощник Казанов? – снова громко спросил человек.

– Там, – шепотом ответил полковник.

– Где там? – требовал ответа военный.

– На войне, – прошептал Борисов и закрыл глаза. Он снова начал погружаться в темноту и приятную прохладу. – Хрен вы меня сейчас возьмете, – подумал он, – у меня хватит сил перетащить вас всех к себе, может, вы здесь станете людьми и сбросите свои звериные маски. Прощай, Дон, вся твоя жизнь война и от того, на чьей стороне ты будешь, зависит то, кем ты станешь. А сейчас чью-то сторону принять нельзя, все стремятся силой зла решить свои личные интересы, которые маскируются под интересы большинства. Будь самим собой, надевай любую шкуру, но не давай злу торжествовать. У тебя получится, ты мальчик способный…

Глава 4

– Все, товарищ комиссар государственной безопасности второго ранга, – доложил врач, – заключенный умер, как говорится feci auod potui, faciant meliora potentes.

– Это еще что, – спросил комиссар.

– Латынь, товарищ комиссар государственной безопасности второго ранга, – сказал врач, – я сделал, что мог, кто может, пусть сделает лучше.

– Ты что, хочешь сказать, что ты самый лучший и лучше тебя нет? – грозно спросил комиссар. – Товарищ Сталин сказал, что незаменимых людей нет и он тысячу раз прав. Еще раз услышу от тебя твою латынь… ты меня понял?

– Понял, товарищ комиссар государственной безопасности второго ранга, – сказал побелевший в лице врач с тремя прямоугольниками в петлицах.

– Иди и позови сюда Сидоренку, – устало сказал комиссар.

Врач козырнул, приложив руку к непокрытой головным убором голове, и повернулся к выходу. В это время открылась дверь, как будто за дверью подслушивали, и вошел майор госбезопасности Сидоренко.

– Слухаю вас, товарищ комиссар государственной безопасности второго ранга, – доложил он.

– Тебе сколько раз говорить, что не слухаю, а слушаю, – комиссар был сильно расстроен, а ему под руку попадались такие люди, которые это расстройство еще усиливали, – этого, – он показал пальцем на лежащего в кровати Борисова, – похоронить. Это первое. Второе. Всю следственную бригаду с начальником их отдела, работавшую с этим заключенным, арестовать и отдать под трибунал за препятствование органам безопасности в раскрытии важных государственных преступлений. Чтоб лагерная пыль от них осталась. Все записал?

– Так точно, товарищ комиссар государственной безопасности второго ранга, – доложил майор, – по какому разряду хоронить этого?

– По первому, твою мать, – зло сказал комиссар, – закопать, как и всех, в общую яму во дворе.

Сидоренко стоял и лупал глазами, понимая, что его услужливость могла ему выйти боком, как и следственной бригаде, которая любыми способами пыталась выбить признания у тех, кто ничего особенного и не совершал. Вот и пойми тут, что нужно начальству сегодня? А закопай он этого покойника в яму, а вдруг он окажется важной шишкой, которой вернут лампасы и звезды с орденами, да еще скворечник с дверкой в кремлевской стене? Самого закопают на место этого покойника. Эх, жизнь собачья, по чинам так, вроде, как и генерал, а служба холуйская, как у денщика, который с утра получает по зубам, чтобы наука к вечеру не выветривалась.

Комиссар вышел на улицу, сел в поджидавший его черный «паккард» и бросил адъютанту, сидевшему рядом с водителем:

– В Барвиху.

Закурив, он задумался. В какой-то степени Борисову повезло, что он умер во время допроса, и даже недельная реанимация привела его в сознание лишь на десять минут. Сейчас он там, на той стороне, и его совершенно не касаются наши проблемы. Мы все подследственные, только одни из нас сидят в камерах, а другие разъезжают в лимузинах.

– Как же меня угораздило так попасть в переплет? – думал он. – Права солдатская мудрость: держись подальше от начальства и поближе к кухне. Нет, бляха муха, подсуетился перед карликом, получил косую звездочку на петлицу и задание пойти туда, не знаю куда, и принести то, не знаю что. По сравнению с этим сказочные задания кажутся легко выполнимыми. А как все начиналось? Вызывают к наркому. А там толпа людей, заместители наркома, комиссары и среди них улыбающийся добрыми глазами Ежов.

– Уважаемые товарищи, – начал он, – нашему самому главному разведчику сегодня присвоено звание комиссар государственной безопасности второго ранга. Можно сразу приколоть ему косые звездочки, да только они плохо держаться будут, поэтому прошу всех пройти в комнату отдыха и поздравить Станислава Ивановича с новым званием.

Стол был накрыт так, как он накрывался всегда во все трудные и нетрудные годы для нашего государства. Не мешали этому ни голод, ни недород. Начальнические столы всегда были полны. Набор стандартный. Коньяк. Водка. Колбаса копченая. Икра красная и черная. Балыки лососевых и осетровых рыб. Оливки. Апельсины и мандарины.

Всем рюмки. Мне стакан с двумя звездочками. Выпили до дна. И я тоже, иначе звездочки губами не ухватить. Николай Иванович самолично своим перочинным ножичком проколол дырочки в петлицах и установил звездочки. Я поблагодарил партию и правительство и лично товарищей Сталина и Ежова за высокую оценку моей скромной деятельности. Заверил, что я приложу все свои силы для обеспечения безопасности нашей родины.

Мне дружно зааплодировали и выпили еще.

– Все, товарищи, по своим местам, – тепло сказал Ежов, и мы дружно пошли на выход. – Станислав Иванович, задержитесь на минутку.

Глава 5

– Слушаю вас, товарищ Генеральный комиссар государственной безопасности, – сказал я.

– Присаживайтесь, Станислав Иванович, – сказал Ежов. – Вы тот, кому можно доверить самую большую тайну на свете. Сейчас я вам расскажу о разговоре с товарищем Сталиным, а вы скажете, реально это или нет.

Если тебе доверяют большую тайну, то тайна всегда умирает вместе с хранителем. Такое предложение равносильно объявлению смертного приговора с медовой улыбкой на устах и отсрочкой приговора на неопределенное время.

– Так вот, – сказал Николай Иванович, – предложил я товарищу Сталину план подготовки к победе мировой революции. Над каждым правителем в мире должен стоять сотрудник ОГПУ, который будет следить за тем, не проводит ли этот правитель антисоветской политики. В случае если руководитель этот зарвется, то пинка ему дать или еще больше чего. И товарищ Сталин одобрил мой план. Только сказал, что к мировой революции стремиться надо, но только в одночасье она не делается. А вот наших людей в окружение европейских правителей поставить надо. И спросил он меня, кого я имею в виду в первую очередь? И я ему сказал, что самым перспективным европейским руководителем является социалист Адольф Гитлер, который по делам своим является немецким Лениным, сказавшим: «Есть такая партия» и с партией этой выигравшей парламентские выборы, избежав гражданской войны в Германии. Так вот, Станислав Иванович, считайте своей первой задачей агентурное проникновение в руководство германского государства, а затем и в руководство других европейских государств. Это на первом этапе.

Я хотя был выпивши, но понимал, что замах-то уж больно велик. Приобретение источников информации не возбраняется никем, но заменять ими руководство других стран, это уже слишком. Есть какие-то этические нормы и в разведке. А вдруг и товарищ Ежов агент чьей-то разведки? Не зря идет кампания по выявлению агентов парагвайской разведки и Коморских островов. А вдруг и товарищ Сталин агент какой-нибудь разведки? Американской, например. Американцы тоже приложили руку к революции в России, почему они не могли приобрести себе человека, который станет руководителем государства? Тогда может быть понятна ненависть коммунистических идей к другим странам.

Я был в эйфорическом настроении и согласно кивал словам наркома внутренних дел. Протрезвел я тогда, когда дошел до своего кабинета. Головой кивал, соглашался, а что можно предложить для отчета о работе? Ничего. Нет подходов ни к кому, у них тоже своя контрразведка работает. И второе, а кому я могу доверить тайну, сообщенную мне самим товарищем Ежовым? Да никому. Если даже слово просочится, то мне будет каюк. А как за год сделать человека, равного по положению и значимости товарищу Сталину или товарищу Ежову? Да никак. Это нужно их самих вербовать, а кто из них согласится работать на врага? Тоже никто. Таких людей выращивают десятилетиями, и не гарантирован нужный результат. А мне через год нужно докладывать о выполнении поставленной задачи.

Меня загнали в ловушку. И товарищ Сталин загнал Ежова в ловушку. Хотя сам Ежов пришел к нему с ловушкой, а Сталин захлопнул дверку, когда в нее вошел нарком. Хотел выслужиться, а попал на крючок. Даже не на крючок, а на крюк. Его предложение можно трактовать как угодно. Можно сказать, что ОГПУ хотела подмять под себя партию, правительство и самого товарища Сталина. Вот и думай, Станислав, как сделать так, чтобы все были довольны, чтобы дело не рвалось вперед, и чтобы что-то было дельное, если придет серьезная проверка.

Что-то дельное я нашел, когда раскопал информацию о людях, осуществлявших личные и конфиденциальные контакты между царствующими домами. Что-то подобное пытался сделать и Дзержинский, позволивший одному из курьеров выехать за границу в сопровождении агента ВЧК для поиска своего начальника.

Начальника он нашел и выполнял конфиденциальные поручения в интересах советского государства. Но с уходом Дзержинского все переменилось. Родители этого человека были репрессированы. Даже не репрессированы. Отец умер от сердечного приступа во время второго допроса, когда к нему были применены физические меры. От сердечного приступа умерла и мать на второй день после ареста мужа. По нашему заданию родители писали письма, чтобы сын вернулся, но он почему-то не возвращался.

При обыске в квартире было найдено удостоверение на имя особоуполномоченного ВЧК Казанова Дона Николаевича. Агент-женщина, уехавшая с ним за границу, стала его женой. Налицо сговор. Кто-то из руководства контрразведки дал санкцию на уничтожение Казанова. Боевик стрелял в него, убил женщину, защитившую своего мужа, и сам погиб от пуль Казанова. После этого Казанов куда-то исчез. А это и есть самый лучший кандидат на выполнение задания Ежова. Если бы не было репрессий, то многие бывшие граждане России с радостью бы вернулись в Россию и стали достойными гражданами или помогали нам из-за границы. Но… Вот именно, но.

– Приехали, товарищ комиссар государственной безопасности второго ранга, – доложил адъютант.

Глава 6

В Барвихе находился наш запасной разведцентр – можно сказать, полевой штаб с кабинетами служб и руководства, который использовался и для подготовки особо ценных агентов.

– Миронов ждет, товарищ комиссар государственной безопасности второго ранга, – сообщил дежурный сотрудник.

Я прошел в приемную и увидел полковника Миронова, моего старого товарища по большевистскому подполью и по нелегальной работе в тылу белых армий. Я, как мог, берег его.

Почти все наши разведчики из бывших офицеров, работавших в Белой армии. Они приносили ценнейшие сведения и рисковали жизнью в годы войны. Потом почти все были осуждены, расстреляны и сгинули в неизвестности как активные белогвардейцы и представители различных уклонов в партии.

Достаточно было того, чтобы человека похвалил неугодный партийной верхушке руководитель, и человек автоматически записывался в его окружение. А при репрессиях этого бывшего товарища по партии автоматически репрессировались и те, кто был записан в его окружение, чтобы бациллы оппортунизма не разъедали нашу партию.

Вместе с окружением уничтожалось и все хорошее, что было ими сделано. Не жизнь, а сплошная карточная игра. Не на ту карту поставил и оказался бит. Хорошо, если бит, а не убит. Надо и мне подумать, как бы держаться не слишком близко к моему наркому, любимцу советского народа Ежову Николаю Ивановичу. Слишком он уж активен. И не совсем умен. А самый опасный – это дурак с инициативой. И еще он сильно певуч. А этого начальники не любят. Они любят, чтобы певуч был только он один, и чтобы никто не вмешивался в его одноголосый хор.

Так что и дни Николая Ивановича сосчитаны. По логике вещей, количество врагов народа от активной работы органов безопасности должно уменьшаться, а оно увеличивается в геометрической прогрессии и, если прикинуть по учебнику математики Магницкого и Киселева, то лет через пять врагами народа будет все население СССР, за исключением нескольких человек в верхнем руководстве. Это как яма, чем больше ее копаешь, тем больше она становится. Понятно же, что это ересь. Не может количество шпионов год от года идти с нарастанием. Вот это нарастание и погубит нашу страну. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так послезавтра.

– Здравия желаю, товарищ комиссар государственной безопасности второго ранга, – вставший Миронов по-военному поприветствовал меня.

– Слушай, Коля, не на параде мы и давай без титулов, – сказал я, – а то ты как будто подчеркиваешь, что дружба наша закончилась, а остались только служебные отношения от девяти утра и до восемнадцати часов.

– Да нет, Станислав, дружба осталась, – сказал Миронов, – только времена сейчас такие, что лучшим проявлением дружбы является сокрытие дружественных отношений.

Вот всегда он такой, расстраивается, если из пистолета попал в девятку, а вот словами попадает в десятку. Всегда.

– Пошли, – сказал я, открыв дверь кабинета, – только о временах не распространяйся, времена не те…

– Поздравляю, – сказал Миронов, – еще вчера ты был в третьем ранге. Стал командармом второго ранга, это звучит.

– Так-то оно так, – согласился я, – да только ведь знаешь, чем выше залезаешь, тем больнее ударяешься о землю. Не всегда повышение к добру, затем я тебе я и вызвал. Давай, ломай шоколадку, а я пока коньяк открою.

– Ты что забыл, что я коньяк только на задании пью, – недовольно сказал Миронов, – офицеры всегда водку пили.

– Извини, Коля, – сказал я, – знаю я твои пристрастия, да и я бы с удовольствием выпил беленькой, только я уже пил коньяк сегодня у Ежова, целый стакан со звездочками выдул, а если смешаю его с водкой, то завтра меня нужно будет подъемным краном поднимать. Конфликтуют между собой пшеничное зерно и виноградная лоза. Так что, не обессудь. С другом новое звание нужно обмыть, иначе не к добру оно будет.

– Станислав, – встал с рюмкой Миронов, – от всей души поздравляю тебя с новым званием. У каждого солдата в ранце должен быть маршальский жезл, говаривал старина Наполеон. Чем больше будет таких офицеров, как ты, тем лучше будет наша жизнь. За тебя.

Мы выпили.

– Эх, Коля, твои бы слова да членам Политбюро в уши, – сказал я, – и спета моя песенка. Сам же сказал, что иногда проявлением дружбы является отсутствие видимости этой дружбы. Вот и я пригласил тебя по такому поводу. Дело очень серьезное, важное и опасное. Друга я бы на такое дело не послал. И кроме друга никому такое дело доверить не могу. От результатов этого задания будет зависеть моя жизнь, судьба, и твоя тоже. Вот тебе досье. Почитай его. Оно маленькое, да только очень важное. Этого человека нужно найти. Найти всю информацию о нем, какая только есть. И завербовать его на перспективу, чтобы через несколько лет он стал если не крупным деятелем, то таким человеком, который мог бы нам помочь решать стратегические задачи. Ты меня понимаешь? Как по твоему опыту и интуиции, подойдет этот человек?

Миронов ничего не ответил и углубился в чтение досье. Немного там было написано. Выписки из формуляров министерства иностранных дел. Копии платежных ведомостей канцелярии военной контрразведки, справка о родителях, представление к чину 9 класса, газетная вырезка о награждении орденом Франца Иосифа. Удостоверение особоуполномоченного ВЧК. Характеристика на сотрудника ВЧК под псевдонимом Мария. И все.

– А сегодня во внутренней тюрьме умер его друг и наставник полковник Борисов Александр Васильевич, связной царя Романова, передававший конфиденциальные письма царственным особам Европы, – добавил я, – и причиной смерти полковника являемся мы. Что скажешь по этому поводу?

Миронов молчал. Налили еще по рюмке. Выпили. Помолчали. Покурили.

– Сам-то этот Казанов русский человек? – спросил он.

– Как мне кажется, истинно русский и думает не о себе, а о России, такие сейчас не часто встречаются, – сказал я.

– Станислав, дай мне месяц, я просмотрю дополнительные материалы, какие мне удастся найти, и тогда скажу, – ответил Миронов. – Есть у нас время?

– Месяц я могу тебе дать, – сказал я, – давай, смотри, какая будет нужна помощь, звони сразу.

Глава 7

Миронов позвонил раньше, чем через месяц и сообщил, что готов для доклада.

– Докладываю, – сказал он, – интересующий нас человек этнический немец в третьем поколении. Его дальний предок фон Казен прибыл в Россию по приглашению императрицы Елизаветы из Саксонии. Крещен в православие. Дети были записаны Казеновыми. Внуки уже записаны Казановыми. Наш человек – отпрыск мужской ветви рода. Так что он вправе претендовать на дворянский титул в Саксонии и на полноценное гражданство Германии.

– Что обозначает фамилия Казен? – спросил я.

– Если вольно перевести, то можно сказать, что Сыров или Творожников. По-немецки звучит приличнее, – сказал Миронов. – Фон Казен – значит, что это владелец поместья, в котором делают отличные козьи сыры.

– Хорошо, продолжай, – сказал я.

– Ничем себя не запятнал, – продолжил Миронов. – В гражданской войне не участвовал. Симпатии к большевикам и к революции не высказывал. Считал нашу революцию возвратом к диктатуре. Выполнял наши поручения за границей, но отказывался официально оформить отношения с органами госбезопасности. Тверд в своих убеждениях. Человек слова и чести. На чины, ордена, почести и деньги не падкий. Сторонник демократического развития России. Полагаю, что он будет с нами сотрудничать в интересах России, если не будет связан никакими обязательствами. Я готов встретиться с ним и сделать предложение.

– Ну, ты и сказанул, – задумчиво сказал я, – кто же даст санкцию с такой характеристикой. С такой характеристикой ему дорога только во внутреннюю тюрьму, а не в разведку.

– Ты дашь санкцию, – твердо сказал Миронов, – ты-то понимаешь, что разведка – это не лагерь с его правилами – шаг влево, вправо – стреляю без предупреждения. Еще никогда никакие расписки не останавливали от противоправных действий, а партийные предпочтения всегда становились причиной самых крупных провалов. Только свободный человек может быть настоящим патриотом Родины и работать не за страх, а за совесть.

– Слушай, Николай, – я встал и начал ходить по кабинету, – ты вольтерьянец, ты опасный человек. За такие мысли у нас сейчас знаешь, что делают? То, о чем ты говоришь, может быть будет лет через двести, а, возможно, не будет никогда. Чем я докажу, что этот человек работает с нами? Чем? Где его расписка? Где написанное им донесение, где материалы проверки? Где, я тебя спрашиваю? Ты что, не знаешь приказов и не знаешь, что нужно прикладывать к рапорту на вербовку? И ты не знаешь, какое количество листов должно быть в этом рапорте? Ты на что меня толкаешь? Все, что предлагаешь – это чистейшей воды авантюра.

– А не ты ли мне предложил участвовать в авантюре? – спросил Миронов.

– Вы что себе позволяете, товарищ полковник? – не любил я, когда меня даже друзья упрекали в том же, в чем упрекал их я.

– Извините, товарищ комиссар государственной безопасности второго ранга, – сказал Миронов, – считаю, что данная задача в ближайшие годы невыполнима, пока не будет собрано достаточное количество данных для составления подробного психологического портрета и идейно-политической характеристики изучаемого лица. Затем объект должен быть проверен на практических поручениях и на основании этого будет вынесено решение о привлечении его к работе.

– Извини, Николай, – сказал я совершенно другим тоном, – ты же сам понимаешь, что и я не могу нарушать приказы, которые определяют принципы и порядок нашей работы.

– А если это особые обстоятельства, тогда как, – парировал Миронов, – все так же по инструкции? В военное время не было времени на рассусоливание, решения принимались сразу. Да и сейчас время военное. Все просятся на фронты, хотят выполнить интернациональный долг.

– Кто это просится, – усмехнулся я, – единицы – это не массовое движение. На войну направляют. Добровольцы будут тогда, когда нам действительно будет угрожать опасность и очень сильная опасность. Но мы такой опасности не допустим, мощным ударом отразим внезапное нападение противника и будем воевать на чужой территории малыми силами и малой кровью.

– Ты сам-то в это веришь? – усмехнулся Миронов.

– Коля, ты меня когда-нибудь доведешь до белого каления, – я знал, что он прав, но по-другому я не мог говорить даже своему другу, вдруг в кабинете стоит прослушка, – и мне придется тебя по-дружески вразумлять в твоих сомнениях. Товарищ Сталин никогда не ошибается, – с пафосом сказал я, постучав себя по лбу, показывая Миронову, что не везде можно говорить то, что думаешь.

– Так точно, товарищ комиссар государственной безопасности второго ранга, – сказал Миронов, – так что, готовить рапорт?

– Готовьте, товарищ полковник, – сказал я, – кстати, на какой войне может быть этот человек?

– Судя по тому, что я о нем знаю – это Испания, – сказал Миронов.

– Готовь рапорт и готовься в Испанию, Коля, – сказал я.

– Есть, товарищ комиссар государственной безопасности второго ранга, – четко сказал Миронов и вышел из кабинета.

Да, друг может быть только один и этого друга нужно беречь, не связывая его своим обществом и не бросая тень высших слоев на человека среднего слоя.

Глава 8

Рапорт подписал мой друг, комиссар государственной безопасности второго ранга. Когда-то мы с ним были лихие разведчики, за что и были награждены орденами Красного Знамени. Потом дороги наши разошлись, только дружба осталась.

Скольких я знаю друзей, которые получают лишнюю «шпалу» и забывают своих друзей, считая их недостойными своего высоко положения. Станислав не такой.

Что-то произошло серьезное, раз принято решение о вербовке человека, могущего составить хорошую карьеру в германских структурах власти и это при том, что у нас с Германией складываются вполне деловые экономические и военные отношения. Конечно, есть некоторые трения. Их фюрер, генеральный секретарь их национал-социалистической рабочей партии не сильно любит Россию, но считает, что сотрудничество нам не повредит.

Мы обучали их офицеров-специалистов, готовили кадры танкистов, кавалеристов, пехотинцев. Снабжали и снабжаем сырьем, оказываем политическую поддержку.

Два хищника, самые сильные потому, что держатся друг друга. А как поодиночке? Похоже, что слабоваты. А кто об этом сказал? Кто-то. Этих кто-то сейчас развелось столько, что стоит только чихнуть, как тут же запишут, что заболел неизлечимой болезнью и все, что делал раньше, это была цепь непрерывных ошибок, ведущих в пропасть. Дай только волю и отца родного по полочкам разложат, и окажется, что такого супостата и на свет рожать не стоило. Возможно, что это и так, чтобы писак таких поубавилось. Все и все знают и знают даже, когда конец света будет.

Если человек хочет проверить свои силы, то ему всегда предоставляется такая возможность. Кому раньше, кому позже, но всегда приходится, как Цезарю решать, переходить или не переходить Рубикон. Рубикон хотя и малюсенький ручеек, но он как огромная стена, разделяющая перешедших и не перешедших за эту стену. Перешедший уже не боится ударить, зная, какой будет ответ и что без отваги победы не добыть. Не перешедший будет думать, сомневаться, отходить, уступая свои позиции и, в конце концов, ему все равно придется перейти если не Рубикон, то внутреннюю моральную черту, позволяющую ему не думать о той боли, которую он принесет всем, защищая себя от гибели.

Случая долго ждать не пришлось. В 1931 году во время экономического кризиса в Испании пала монархия, а в 1934 году произошли вооруженные столкновения между левыми (социалисты, коммунисты, анархисты, либералы, сторонники автономии Каталонии и Страны Басков) и правыми – консерваторами, которых поддерживали и фашисты.

В феврале 1936 года на выборах в кортесы (парламент) победил блок левых сил – Народный фронт, который развернул террор по всей Испании. Проводились национализация предприятий и конфискация некоторых земельных угодий. Националисты тоже начали террор с помощью «пистольерос», для запугивания убивавших политических противников прямо на улицах. Обеими сторонами поджигались церкви для обвинений левых в безбожестве, а правых в провокации.

Как всегда, подсуетились коммунисты, чувствовавшие возможность стать господствующей партией в Испании. Численность компартии стала резко возрастать. За короткий период с двадцати тысяч их стало почти триста тысяч. На всю Россию хватило двадцати тысяч большевиков, а разве можно сравнивать Испанию и Россию по размерам?

Экспроприация эксплуататоров привлекла анархо-синдикалистов и весь уголовный элемент в стране. Советский Союз не остался в стороне, помогая испанским коммунистам по линии Коминтерна, а также вооружением, военными специалистами и «добровольцами», отправляемыми в организованном порядке по коридорам, организованным органами госбезопасности.

Вся наша страна откликнулась на поддержку испанских ребят, вставших на защиту своей родины от фашистов. Ну, кого же могли оставить равнодушными стихи Михаила Светлова?

Я хату покинул,

Пошел воевать,

Чтоб землю в Гренаде

Крестьянам отдать.

Прощайте, родные!

Прощайте, семья!

«Гренада, Гренада,

Гренада моя!».

Чего же мы у себя землю крестьянам не отдали, а полезли в Испанию делить чужие земли? Интернационализм штука заразительная. Коминтерн – это прообраз мирового коммунистического правительства, закулиса, и чем больше стран входило в его сферу влияния, тем больше коммунистов и колхозов становилось на земле и больше Беломорско-Балтийских каналов разрезали землю на всех пяти континентах, знаменуя собой победу мирового коммунизма и смерть недовольных и капиталистов в концлагерях и у расстрельных стенок.

Где-то там, в гуще гражданской войны, находился и человек, которого нужно было отыскать любым путем, у левых или у правых, но найти и привлечь на свою сторону.

Глава 9

Земля Сервантеса и Дон Кихота – это не цветущие и плодородные равнины. Это сухая и гористая земля, которая лишь от труда живущих на ней крестьян начинает давать овощи, фрукты и виноградную лозу. На базарах это было аппетитным изюмом и искрящимся вином, дающим легкий, а при желании и хороший хмель человеку, который к Бахусу неравнодушен.

Об Испании всегда рассказывают, начиная с корриды и женских танцев с кастаньетами. Говорить так, это не рассказать ничего. Я скажу проще. Испания – это наше Закавказье на самом западе Западной Европы. Чем отличаются испанцы от кавказцев? Ничем. Один к одному. Когда я приехал в первый раз в Испанию, то я подумал, что нахожусь в одной из Закавказских республик. Правда, испанский язык намного легче, хотя и там, как в Закавказье, много разновидностей испанцев, говорящих на разновидностях испанского языка. Так вот, испанцы – это потомки представителей наших закавказских республик. Докажу в два счета.

Если верить Писанию, то после Великого потопа спаслась семья Ноя, и ковчег причалил к суше на горе Арарат, которая в 1922 году передана Турции в результате мирного договора между Россией и союзником Германии – Турцией. Правительству большевистской России, по большому счету, было наплевать на все победы русского оружия, и она с легкостью округлила все территории в пользу Турции, кровно оскорбив армян, которых и так миллионами резали в Турции, а сейчас и отобрали национальную гордость – гору Арарат.

Вы еще не потеряли нить моего повествования? Так вот, согласно Писанию, вся жизнь земная пошла из Армении, от горы Арарат. И армяне – первые потомки Ноя. За ними грузины, азербайджанцы, персы и другие народы. А сначала они все были одним народом, с одним языком, с одними обычаями и традициями. И был у них тогда старозаветный коммунизм с его принципами: кто не работает, тот не есть. То есть – нет его. Неработающий человек не существует, это уже поздние коммунисты придумали продолжение про еду. Затем – единая материально-техническая база племени. Все должно подлежать строгому учету и справедливому распределению по коэффициенту трудового участия. И третье – единая идеология человека нового племени, то есть моральный кодекс. И посмотрите, что получилось.

Все народы от горы Арарат расползлись по современной Европе и Азии, а вот в самом Закавказье оказались сотни разных народов, говорящих на таких языках, которые понятны только им самим. Не задавались вопросом, почему? Я задавался и есть у меня своя теория по этому вопросу, только я приберегу ее для последующей нашей встречи, чтобы и вы могли высказать свое мнение. Скажу еще, что испанский язык намного легче, чем любой закавказский язык, и я довольно сносно начал на нем говорить, но в сложных вопросах всегда пользовался услугами переводчика.

Высадившись на испанскую землю и вникнув в суть ситуации, я сразу понял, что вояки они аховые. Поплясать, пограбить, пострелять в воздух – это завсегда пожалуйста, а вот встать с оружием в руках на защиту государства, это извини-подвинься. Мимолетно возникающие партизанские отряды, исчезающие неизвестно куда при первых же выстрелах. Орды анархистов, не подчиняющихся никому и выбирающих себе командиров, которых тут же расстреливают у штаба, если командирские решения не удовлетворяют массы. Строгие социалисты и не жалующие никого коммунисты. По обеим сторонам действует японский принцип – «торопиза надо нету».

Как говорил товарищ Швейк, война шла хорошо, пока в нее не вмешался Генштаб. Так бы и было вялотекущее право-левое противостояние в Испании, пока в дело не вмешались Советский и Германский Генеральные штабы.

С обеих сторон сразу потекли «добровольцы» и военная техника. Закипели ожесточенные бои между товарищами Хуанами Ивановыми и донами Штюбингами с их новейшими авиационными, артиллерийскими, бронетанковыми и стрелковыми разработками. И сразу выявилось, что не вся наша броня крепка и танки наши быстры. Не у всех вместо сердца пламенный мотор. В области авиации мы так отстали, что нужно хвататься за голову, потому что, если завтра война, если завтра в поход, то наша доблестная Красная Армия совершенно не готова к войне ни технически, ни морально, ни тактически. Для проверки армии нужна война. Если войны нет, то ее нужно выдумать.

И вот в этом кошмаре, который творится в Испании, мне нужно найти иголку в стоге сена – Дона Казанова. Под каким именем он здесь? И здесь ли он? И на какой стороне? В отношении стороны, то тут у меня особых сомнений нет. Он либерал, а все либералы поддерживают любое революционное движение, если оно направлено против правительства. Пусть это правительство хорошее. Работает в интересах всех. Обеспечило самые широкие свободы всем без исключения гражданам. И даже если ими будет построен город Солнца, то либерал не будет либерал, если он не будет выступать против порядков в этом городе и не выступит против правительства. Он поддержит любых вандалов, стремящихся к власти и разрушению города Солнца, а потом будет плакаться, что его эти вандалы не только обижают, но и вешают, а счет за веревку приносят его семье.

Второй вопрос, под каким именем он здесь? И он уже не пацан, ему где-то под сорок лет. В командирах, наверное, ходит, и искать его нужно так, чтобы заинтересованность в нем никому не бросилась в глаза.

Три месяца я перебирал все списки известных мне частей. Всех русских, в том числе и эмигрантов, сражавшихся в интернациональных бригадах. Нигде нет. Представляю, как Станислав рвет и мечет. И как рвут и мечут его. Кто-то, как мне кажется, уже сподобился доложить наверх, что дело у них на мази, а в конюшне и конь не валялся.

Хозяин кричит – давай результат, прораб кричит – давай результат, бригадир кричит – давай результат, а бедный каменщик стоит с мастерком, а него ни кирпича, ни цемента, одна бумажка с рисунком великолепного дворца, который должен быть возведен.

– Ах, ты сволочь, – кричат все втроем, – где дворец и даже рот не открывай по тому вопросу, что нет цемента и кирпичей, ты нам скажи – где дворец? Нам плевать на твои трудности, но чтобы к утру було.

Три раза в неделю радист советнической миссии отбивал шифровку с цифрами – 777 121 314. Результата нет.

Глава 10

28 октября 1936 года я был в городе Вальдеморо в штабе 1-й стрелковой бригады генерала Энрико Листера. Франкисты активно наступали в направлении Мадрида. Город Вальдеморо был одним из важных рубежей, на котором нужно останавливать контрреволюцию.

– Товарищ Мирон, – сказал мне Листер, – помоги нам провести разведку и взять языка. Мы совершенно ничего не знаем о противнике. Передовые наблюдатели докладывают о количестве солдат в окопах, а сколько у них в резерве, какие силы противостоят нам, вот это самое главное. Я как слепой крот в своей норе, помоги нам. Испанский народ тебя не забудет.

– Хорошо, сделаем, – сказал я.

В сопровождении офицера штаба и переводчика мы прибыли в левофланговый батальон на окраине города. Вероятно, так же выглядели лагеря и позиции войск во время наполеоновских войн. Маркитантки и их дети шныряли по позициям, продавая солдатами продовольствие, вино, сигареты. Где-то проводился митинг о том, нужно или не нужно идти в атаку, если поступит приказ коммунистического командования.

– Анархисты, – шепнул мне представитель штаба.

Командир батальона, направленец коммунистической партии, писал политдонесение в ЦК и предлагал применить силу в отношении анархистов, которые подрывают боевой дух сражающихся войск.

– Доложите, где у вас противник и что он замышляет, – попросил я.

Командир батальона неопределенно махнул рукой в западном направлении и сказал, что у противника, слава Богу, нет анархистов, которые митингуют по любому поводу и в любой момент готовы оставить позиции.

Да, у генерала Франко особо не забалуешь. У него все, кто под ружьем, составляют регулярную армию со всеми атрибутами военного управления. Не умеешь – научим, не хочешь – заставим. Откажешься – расстреляем или посадим. А пока на строевой плац разминать ноги и заниматься сколачиванием подразделения как боевой единицы.

А нам сейчас нужно идти к анархистам и посылать их в разведку. Приходилось мне в гражданскую сталкиваться с анархистами. От безграничного героизма и до полнейшей безвольности граждане собираются там. У них и флаг-то черно-красный из двух треугольников. Сверху красный треугольник, снизу – черный. Власть признают только ту, которая образовалась в результате гражданской активности масс, то есть гражданского общества, которое выбирает себе лидеров для решения каких-то задач.

– Компаньерос, – взлетел я на импровизированную трибуну, – кто хочет совершить беспримерный подвиг на славу горячо любимой Испании?

И сразу воцарилась тишина. Подвиг хотели совершить все, да только стеснялись сказать об этом.

– Где ваша общественная самоуправляемость, если вы из своей среды не можете выдвинуть героев, – продолжал наседать я, – неужели вы не можете показать пример остальным, как нужно воевать? Люди, которым не нужны командиры, выдвигают свои кандидатуры, а если нет желающих, то выдвигают самых достойных.

Главное ошарашить людей, поставить их в такие условия, когда невыполнение просьбы ставит их в положение трусов и политических деятелей, не способных ни к какой активной деятельности.

Это выступление перед анархистами мне, конечно, наши товарищи припомнят, еще приплетут батьку Махно с крестьянскими армиями. Сам пойду с группой. Так или иначе, отзовут меня за передаваемые девять цифр и скормят червям где-нибудь в лагере на Колыме. Тут и Станислав не поможет. Да и помогать не будет, чтобы не усугубить свое и мое положение.

– Я выдвигаю сам себя, – крикнул я. – Кто еще выдвигает себя или, кто выдвинет самых храбрых?

Выдвинули четырех человек. Со мной получается пять человек. Достаточная разведгруппа. Повел на позиции. Объект – кто-то, кто будет проходить между позициями и передовым охранением. А проходить будет либо сержант, либо офицер для проверки боевого охранения. Мы будем тревожить одиночной стрельбой пулеметную точку боевого охранения. Те будут постреливать. Эта активность привлечет внимание командиров, пошлют кого-то из офицеров разбираться, а мы тут как тут, берем его и волоком к себе. Все просто как сама жизнь.

Повел группу в тыл, позанимались захватом военнопленного, связыванием его и транспортировкой на себе. Помучались, но тяжело в ученье, легко в бою.

– Кто боится идти на дело, – спрашиваю я.

Все молчат. Кто же признается в том, что боится?

– Кто будет вести беспокоящий огонь, – спрашиваю комбата.

– Есть у меня один снайпер, француз, – сказал командир, – придумал насадку из фосфора на мушку и на прицельную планку для стрельбы ночью, как только кто-то стрельнет, он винтовку туда наводит, ждет следующего выстрела и стреляет сам. Всегда попадает.

– Откуда ты знаешь, что попадает, – спросил я.

– Если после выстрела орут благим матом, то, значит, попал в кого-нибудь, – ухмыльнулся командир.

– Давай его сюда, – сказал я.

На командный пункт прибыл боец во французском стальном шлеме, в серой шинельке, слегка побритый с какой-то винтовкой на плече. Можно сказать, что в годах.

– Что это за винтовка? – спросил я по-французски.

– Ли-Энфильд, мсье, – ответил боец.

– Чем же она лучше других? Винтовка Маузера намного удобнее, – поинтересовался я.

– Эта стреляет почти на три километра, – ответил боец.

– Молодец, – сказал я, – как твое имя?

– Зовите меня просто, Дон, – улыбнулся солдат

– Это ваш дворянский титул? – не понял я.

– Нет, это имя, – сказал снайпер.

Глава 11

– Неужели это он? Черт меня дернул идти в разведку? Я мог бы и не ходить. Мое дело – научить людей и помочь в организации, а не самому воевать. Но наши летчики воюют. И танкисты воюют, – успокаивал я себя. – И меня сегодня Бог будет хранить.

– Ты русский? – спросил я по-русски.

Боец на какое-то мгновение замер, потом ответил по-русски:

– Да, я русский, а вам какое до этого дело?

– Дон, дождись меня из разведки, дело есть на сто тысяч, – попросил я его. – Хорошо?

– Ладно, – вздохнул он, – дождусь.

Все было так, как перед отъездом в отпуск. Уже собраны вещи. Куплены билеты, заказано такси и вдруг возникает оперативная необходимость, требующая твоего присутствия на рабочем месте от силы три часа. Люди военные, служившие в строевых частях, это понимают и хорошо представляют. Как всегда, три часа растягиваются на четыре, идет спешка, опоздание накладывается на опоздание, самолет улетает без тебя, тебе выплачивают неполную стоимость билета. Те, кто вызвал тебя на работу, умывают руки, а покажи приказ, что мы тебя вызывали на работу? А? Нет приказа и нет компенсации. Одним словом, весь отпуск насмарку, состояние истерическое. Поэтому и выполняется золотое военное правило: через час после получения отпускного билета вы должны быть в ста километрах от места расположения части и прибывать из отпуска за час до установленного срока.

Так и у меня. Я наполовину выполнил задание. Нашел человека. Правду сказать, это он сам нашелся. Нужно проводить завершающее мероприятие, а тут ночной поиск. Не ходить нельзя, трусость в окопах не прощают. Хотя и не первый выход к вражеским окопам, но предательская жилка на бедре левой ноги отчаянно дергается. Мне кажется, что, несмотря на мой спокойный вид, все видят эту дергающуюся жилку и понимающе опускают глаза. Успокойся. Никто эту жилку не видит, кроме тебя самого. Прижми ее рукой или прикажи ей не дергаться. Что на роду написано, то и случится. А если что-то и случится, то и спрашивать будет не с кого. Эта мысль меня успокоила совершенно и где-то около полуночи мы поползли к окопам боевого охранения фалангистов.

Расстояние между окопами метров триста. Охранение выставляется метров на сто вперед, чтобы услышать передвижение противника и в случае чего завязать бой, предупредив отдыхающие части.

Ползти нам метров двести пятьдесят. Неискушенному человеку, который двухсотметровку видел только на соревнованиях легкоатлетов, расстояние покажется небольшим. Оно и нам днем казалось совершенно небольшим, но ночью, когда слышен каждый звук, когда не светит луна, это расстояние становится огромным. Мы ползли минут сорок до того места, где можно схватить человека, проходящего от окопов к боевому охранению и обратно. Только мы заняли позицию, как одного из наших стало тошнить. Оно и понятно, от страха и не то бывает.

Примерно около часа ночи с нашей стороны раздался выстрел. Мы слышали, как в районе боевого охранения звякнула о камень пуля. В окопчике кто-то зашевелился. Слышны голоса двух человек:

– А ну, стрельни туда.

– Ты что, командир голову открутит, если мы обнаружим себя.

– Стреляй, тебе говорят. Хуже будет, если мы прошляпим наступление. Говорят, на этом участке появились русские, они вообще воюют без правил. С вечера напьются граппы и шастают вдоль окопов по ночам.

– Ладно, сейчас дождусь вспышку выстрела и пальну по ней.

С нашей стороны раздался еще один выстрел. Дон не частит. Все делает степенно. В ответ на его выстрел из окопчика раздалась пулеметная очередь. Ответного выстрела мы не слышали, но в окопчике кто-то завизжал.

– Чего кричишь? Живой и слава Деве Марии. На, перевяжи руку и иди к командиру, доложи, что на той стороне что-то подозрительное.

Тень выскочила из окопчика и, пригибаясь, полуприседом двинулась к своим окопам. Похоже, что наш план начал действовать.

Минут через пятнадцать появился офицер. Шел во весь рост, помахивая стеком. На фоне неба нам он был виден неплохо, мы же сливались с землей. Я как привидение встал перед ним и с размаху дал ему в челюсть. Он начал падать, и был подхвачен моими помощниками, которые связали ему руки и воткнули в рот кляп. Мы подхватили его на руки как бревно и во весь опор помчались к нашим окопам. Начавший стрелять по нам пулемет как-то быстро захлебнулся. Мы упали на землю и последние пятьдесят метров ползли, вытягивая на себе офицера.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.