Александр Дюма
Три мушкетёра

Книга в подарок

Издание для взрослых

Перевод с французского А. И. Попова

Иллюстрации Мориса Лелуара

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Предисловие автора,
где устанавливается, что в героях повести, которую мы будем иметь честь рассказать нашим читателям, нет ничего мифологического, хотя имена их и оканчиваются на «ос» и «ис».

С год назад, занимаясь в Королевской библиотеке разысканиями для моей «Истории Людовика XIV», я случайно напал на «Записки г-на д’Артаньяна», напечатанные в Амстердаме, у Пьера Ружо, как большая часть сочинений этой эпохи, авторы которых хотели говорить правду без более или менее короткого знакомства с Бастилией. Заглавие соблазнило меня; я унёс книгу домой – разумеется, с дозволения главного библиотекаря – и прочёл её с жадностью.

Я не имею намерения подробно разбирать это любопытное сочинение, а только обращаю на него внимание тех из моих читателей, которые умеют ценить картины прошлого. Они найдут здесь портреты, набросанные рукою мастера, и хотя эти зарисовки украшают по большей части ворота казарм и стены кабаков, читатели всё же узнают в них образы Людовика XIII, Анны Австрийской, Ришелье, Мазарини и других придворных того времени, изображённых так же верно, как и в истории г-на Анкетиля[1].

Но, как известно, своевольный ум писателя иной раз поражает то, что оставляет равнодушным обычного читателя. Мы вполне оценили – как и многие, без сомнения, оценят – указанные стороны этой книги; но особенно нас заняло нечто такое, на что никто до нас, наверное, не обратил внимания.

Д’Артаньян рассказывает, что, явившись впервые к капитану королевских мушкетёров де Тревилю, он встретил в его приёмной трёх молодых людей, служивших в том же знаменитом полку, куда и сам он мечтал быть зачисленным, и что звали их Атосом, Портосом и Арамисом.

Надо признать, странные имена поразили нас; тотчас пришло нам на ум, что это псевдонимы, под которыми д’Артаньян скрыл имена, может быть, знаменитые, если только не сами носители этих вымышленных прозвищ выбрали их себе в тот день, когда по прихоти, с досады или по бедности надели простой мушкетёрский плащ.

С тех пор мы не знали покоя, стараясь найти в сочинениях того времени хоть какой-нибудь след этих необыкновенных имен, так сильно возбудивших наше любопытство.

Одно только перечисление книг, прочитанных нами с этой целью, составило бы целую главу, быть может весьма поучительную, но едва ли очень занимательную для наших читателей. Скажем только, что в ту минуту, когда, утомясь бесплодными разысканиями, мы уже решили бросить их, мы нашли наконец, руководствуясь советами нашего знаменитого и учёного друга Полена Пари, рукопись in folio, под № 4772 или 4773 – не помним точно, – озаглавленную:

«Воспоминания графа де Ла Фер о некоторых событиях, происшедших во Франции в конце царствования короля Людовика XIII и в начале царствования короля Людовика XIV».

Можно вообразить, сколь велика была наша радость, когда, перелистывая эту рукопись, последнюю нашу надежду, мы встретили на двадцатой странице имя Атоса, на двадцать седьмой – имя Портоса, а на тридцать первой – имя Арамиса.

Открытие совершенно неизвестной рукописи в такую эпоху, когда историческая наука достигла столь высокой степени развития, показалось нам едва ли не чудом. Поэтому мы поспешили испросить дозволения напечатать её, дабы явиться когда-нибудь с чужим багажом в Академию Надписей и Изящной Словесности, если нам не удастся – что весьма вероятно – быть принятыми во Французскую Академию со своим собственным. Просимое дозволение, надо сказать, было нам весьма любезно дано, о чём мы здесь и объявляем, дабы публично обличить тех недоброжелателей, которые утверждают, будто мы живём при правительстве, не очень-то расположенном к литераторам.

Ныне мы представляем нашим читателям только первую часть этой драгоценной рукописи, дав подобающее заглавие, и обязуемся немедленно издать и вторую, если первая – в чём мы не сомневаемся – будет иметь тот успех, которого она достойна.

А пока, так как восприемник – второй отец, приглашаем читателя отнести на наш, а не графа де Ла Фер счёт своё удовольствие или скуку. Теперь же переходим к нашей повести.

Часть первая

Глава I
Три дара господина д’Артаньяна-отца

В первый понедельник апреля месяца 1625 года местечко Мён, в котором родился автор «Романа Розы»[2], было охвачено таким смятением, как будто гугеноты собрались превратить его во вторую Ла-Рошель[3]. Некоторые из жителей при виде женщин, бегущих по направлению к главной улице, и детей, орущих у порогов своих домов, торопливо надевали доспехи и, вооружившись для большей верности кто мушкетом, кто бердышом, спешили к трактиру «Вольного мельника», перед которым волновалась шумная толпа любопытных, возраставшая с каждой минутой.

В те времена подобный переполох был делом обыкновенным, и редкий день проходил без того, чтобы тот или другой город не вносил в свою летопись подобного события. То враждовали между собою знатные господа; то король воевал с кардиналом; то испанцы воевали с королём. Помимо этих войн, неизвестных или известных, скрытых или явных, были ещё воры, нищие, гугеноты, бродяги и слуги, воевавшие с целым светом. Горожане вооружались против воров, бродяг и слуг; часто против знатных вельмож и гугенотов; иногда против короля; но против кардинала и испанцев – никогда. Подобная привычка привела к тому, что в вышеназванный первый понедельник апреля месяца 1625 года горожане, услышав шум и не видя ни жёлтых с красным значков, ни ливрей слуг герцога Ришелье, бросились к трактиру «Вольный мельник».

Там только каждый и мог уяснить причину суматохи.

Молодой человек… Опишем вкратце его портрет: вообразите себе Дон-Кихота в восемнадцать лет, Дон-Кихота без лат и набедренников; Дон-Кихота, одетого в шерстяной камзол, синий цвет которого превратился в неопределённый оттенок зеленоватого с тускло-голубым. Лицо продолговатое и смуглое, высокие скулы – признак хитрости, мускулы челюстей чрезвычайно развитые – признак, по коему безошибочно узнают гасконца[4], даже если он без берета, а на нашем герое был берет с каким-то пером, глаза большие, взгляд умный, нос с горбинкой, но тонкий и красивый, рост слишком высокий для юноши и недостаточно высокий для взрослого мужчины; неопытный глаз принял бы его за путешествующего сына какого-нибудь зажиточного крестьянина, если бы не длинная шпага на кожаной перевязи, которая била по икрам владельца, когда он ходил пешком, и по взъерошенной шерсти его лошади, когда он ехал верхом.

Ибо у нашего юноши был конь, и конь этот был столь замечателен, что его не преминули заметить: это был беарнский[5] конёк, лет двенадцати, а может, и четырнадцати, буланой масти, с облезлым хвостом и подсединами на ногах. Мерин этот, хоть и трусил, опустив низко морду, что избавляло его хозяина от применения мартингала[6], пробегал, однако, свободно по восемь лье в день. К сожалению, достоинства этой лошади были настолько заслонены её странною мастью и нескладным видом, что в те времена, когда каждый был знатоком в лошадях, появление вышеуказанного мерина в Мёне, куда он вступил за четверть часа перед тем через Божансийские ворота, произвело впечатление, невыгодно отразившееся на самом всаднике.

Это впечатление было тем тягостнее для молодого д’Артаньяна – так звали Дон-Кихота, восседавшего на этом новом Россинанте, – что он не мог не сознавать, сколь смешным должен был казаться на подобной лошади даже такой отличный всадник, как он сам; недаром он тяжело вздыхал, принимая её в дар от д’Артаньяна-отца. Он хоть и знал, что скотина эта стоит в лучшем случае ливров двадцать, но нельзя не признать, что слова, коими сопровождался этот подарок, были бесценны.

– Сын мой, – сказал гасконский дворянин на чистом беарнском наречии, от которого Генрих IV[7] так и не смог отвыкнуть, – сын мой, этот конь родился в доме вашего отца тринадцать лет тому назад и с тех пор не покидал его. Это должно побудить вас любить его. Не продавайте его никогда, пусть он спокойно и честно умрёт от старости; и если вы будете с ним в походе, то берегите его, как берегли бы старого слугу. При дворе, – продолжал д’Артаньян-отец, – если вы будете иметь честь явиться к нему, честь, на которую, впрочем, старое дворянство наше даёт вам право, – поддержите достойным образом ваше дворянское имя, которое предки ваши носили с честью более пятисот лет, ради себя и ради своих близких. Близкими я называю ваших родственников и друзей. Не уступайте никому ни в чём, кроме короля и кардинала. Мужеством и только мужеством дворянин может ныне проложить себе дорогу. Кто дрогнет хоть на секунду, может быть, именно в эту секунду упустит шанс, который предоставила ему судьба. Вы молоды, вы должны быть храбры по двум причинам: во-первых, потому, что вы гасконец, а во-вторых, потому, что вы мой сын. Не бойтесь опасностей и ищите приключений. Я научил вас владеть шпагой; у вас железные ноги и стальная рука; сражайтесь, деритесь на дуэли при всяком удобном случае, тем более что поединки теперь запрещены, а поэтому для них нужно вдвое более мужества. Я могу вам дать, сын мой, только пятнадцать экю, мою лошадь и советы, которые вы уже выслушали. Ваша матушка присоединит к этому полученный ею от цыганки рецепт некоего бальзама, чудодейственно исцеляющего всякие раны, кроме сердечных. Употребите всё это себе на пользу, будьте счастливы и живите долго. Я прибавлю только одно слово: предлагаю вам пример, не мой, потому что сам я никогда не являлся ко двору и только волонтёром служил в войну за веру; я говорю о господине де Тревиле, который когда-то был моим соседом. Он ещё ребенком имел честь играть с нашим маленьким королём Людовиком XIII[8], да продлит Господь дни его. Иногда игры их доходили до драки, причём король не всегда оставался победителем; тумаки, которые он получил от господина де Тревиля, внушили королю уважение и расположение к де Тревилю. Впоследствии господин де Тревиль, во время первой своей поездки в Париж, дрался на дуэли пять раз, со времени смерти покойного короля до совершеннолетия молодого – семь раз, не считая войн и осад; а от этого совершеннолетия и поныне, – может быть, сто раз! И несмотря на все указы, постановления, предписания и аресты, ныне он капитан мушкетёров[9], то есть легиона героев, которым весьма гордится король и которого побаивается сам кардинал, а он, как всем известно, мало чего побаивается. Кроме того, господин де Тревиль получает десять тысяч экю в год, следовательно, он большой вельможа. Он начал как вы, ступайте к нему с этим письмом и действуйте как он, чтобы преуспеть подобно ему.

Затем д’Артаньян-отец опоясал сына собственною своею шпагою, нежно поцеловал его в обе щеки и благословил.

Выходя из комнаты отца, юноша увидел свою мать, поджидавшую его со знаменитым рецептом, которому, судя по приведённым нами выше советам, предстояло частое употребление. Прощание с матерью длилось дольше и было нежнее, нежели с отцом, не потому, что господин д’Артаньян не любил своего сына, единственного своего детища, но он был мужчина и счёл бы недостойным мужчины предаться своему чувству, а госпожа д’Артаньян была женщина и к тому же мать. Она много плакала, и скажем, к хвале д’Артаньяна-сына, сколь он ни силился казаться мужественным, как приличествует будущему мушкетёру, но природа взяла своё: он заплакал и тщетно пытался скрыть свои слёзы.

В тот же день юноша отправился в путь, снабжённый тремя отцовскими дарами, состоявшими, как сказано выше, из пятнадцати экю, коня и письма к господину де Тревилю. Советы, само собой разумеется, в счёт не шли.

С таким напутствием юный д’Артаньян оказался нравственно и физически точной копией героя Сервантеса, с которым мы его столь счастливо сравнили, когда обязанность наша, как историка, заставила начертать его портрет. Дон-Кихот принимал ветряные мельницы за исполинов, а стада овец – за войска; д’Артаньян принимал всякую улыбку за оскорбление и всякий взгляд за вызов. А потому от Тарба до Мёна он ехал со сжатым кулаком и ежедневно раз по десять хватался за эфес своей шпаги. Впрочем, кулак его не разбил ни одной челюсти, а шпага не выходила из ножен. Правда, вид незадачливого мерина не раз вызывал на лицах встречных прохожих улыбку; но так как над конём звенела увесистая шпага, а над шпагою блистала пара глаз, скорее гневных, нежели гордых, то прохожие удерживали свои насмешки или, когда желание рассмеяться превозмогало осторожность, старались, по крайней мере, улыбаться одной стороной лица, как древние маски.

Итак, д’Артаньян оставался величественным и дерзким в своей гордости вплоть до злополучного города Мёна.

Но там, сходя с лошади у ворот «Вольного мельника» без всякого содействия хозяина, слуги или конюха, д’Артаньян заметил у полуоткрытого окна нижнего этажа дворянина высокого роста и значительной наружности, с лицом несколько надменным, разговаривавшего с двумя своими спутниками, которые, как могло показаться, почтительно слушали его.

Д’Артаньян, по своей привычке, тут же предположил, что они разговаривают о нём, и стал прислушиваться. На этот раз он ошибся только наполовину: речь шла не о нём, а о его лошади. Знатный господин, по-видимому, перечислял слушателям её достоинства, а так как они, как было уже сказано, по-видимому, относились к говорившему весьма почтительно, то поминутно надрывались со смеху. А так как одной полуулыбки хватило бы, чтобы задеть самолюбие нашего юноши, то нетрудно вообразить, какое впечатление произвело на него это оживлённое обсуждение.

Д’Артаньян хотел сначала получше рассмотреть физиономию наглеца, который над ним издевался. Он вперил свой гордый взор в незнакомца и увидел человека лет сорока или сорока пяти с чёрными проницательными глазами, бледного, с крупным носом и чёрными, тщательно подстриженными усами. На нём был камзол и штаны фиолетового цвета со шнурками того же цвета, безо всяких других украшений, кроме обыкновенных прорезов, сквозь которые видна была рубашка. Камзол и штаны, хоть и новые, казались помятыми, как бывает с вещами, долго лежавшими в дорожном сундуке. Д’Артаньян подметил все эти подробности с быстротою самого острого наблюдателя, а возможно, в силу невольно возникшего смущения, подсказавшего юноше, что этому незнакомцу предстоит сыграть заметную роль в его жизни.

Но так как в ту минуту, когда д’Артаньян впился глазами в дворянина в фиолетовом камзоле, этот господин произносил о беарнском коньке одно из самых глубокомысленных и изощрённых своих суждений, то оба слушателя его разразились смехом, а на его лице мелькнуло некое подобие улыбки. На этот раз невозможно было усомниться: д’Артаньян действительно подвергся оскорблению. Убеждённый в этом, он надвинул берет на глаза и, стараясь подражать придворным манерам, подсмотренным им в Гаскони у знатных путешественников, выступил вперед, опёршись одною рукою на эфес шпаги и подбоченясь другой. К несчастью, по мере того, как он продвигался вперёд, гнев ослеплял его всё более и более, и вместо достойной и высокомерной речи, приготовленной им для вызова, с языка его сорвался грубый окрик, сопровождаемый яростным жестом.

– Эй, вы, сударь! – вскричал он. – Вы, который прячетесь за ставнями… Да, вы, вы! Скажите-ка мне, чему вы смеетесь, и мы похохочем вместе.

Дворянин медленно перевёл взгляд с лошади на всадника, словно ему нужно было некоторое время, чтобы понять, что эти странные слова обращены к нему; потом, когда он уже не мог сомневаться, брови его слегка нахмурились, и, после довольно продолжительного молчания, голосом, в котором звучали непередаваемая ирония и высокомерие, он ответил д’Артаньяну:

– Я не с вами говорю, милостивый государь.

– Но я говорю с вами! – вскричал молодой человек, взбешённый этой смесью наглости и утончённости, учтивости и презрения.

Незнакомец оглядел юношу ещё раз со своею лёгкою улыбкою и, отойдя от окна, неторопливо вышел из трактира и остановился в двух шагах от д’Артаньяна, напротив его лошади. Невозмутимый вид его и насмешливая физиономия удвоили весёлость его собеседников, продолжавших стоять у окна.

Д’Артаньян при его приближении вынул шпагу из ножен на целый фут.

– Лошадь эта, безусловно, светло-золотистая, или, вернее, была таковою в дни своей молодости, – говорил незнакомец, продолжая начатый осмотр и обращаясь к своим слушателям в окне, словно он и не замечал бешенства д’Артаньяна, который стоял между ним и слушателями. – Это цвет, распространённый в растительном мире, но до сих пор весьма редкий у лошадей.

– Иной смеётся над лошадью, но посмеет ли он смеяться над хозяином?! – вскричал подражатель де Тревиля, выходя из себя.

– Я, сударь, смеюсь нечасто, – произнёс незнакомец, – как вы можете сами видеть по выражению моего лица; но хочу сохранить за собой право смеяться, когда мне будет угодно.

– А я, – вскричал д’Артаньян, – не хочу, чтобы смеялись, когда мне неугодно!

– В самом деле, сударь? – продолжал незнакомец ещё спокойнее прежнего. –  Ну что же. Это совершенно справедливо. – И, повернувшись на каблуках, он готовился возвратиться в гостиницу через ворота, под которыми д’Артаньян при приезде своём заметил осёдланную лошадь.

Но д’Артаньян не имел привычки оставлять безнаказанным человека, дерзнувшего смеяться над ним. Он вынул шпагу из ножен и бросился вдогонку с криками:

– Обернитесь-ка, господин насмешник, не то мне придётся заколоть вас сзади!

– Заколоть меня? Меня? – воскликнул незнакомец, повернувшись и глядя на юношу с удивлением и презрением. – Послушайте, любезный, вы с ума сошли!

Потом вполголоса, как бы говоря сам с собою, он прибавил:

– Жаль! Какая находка для его величества, который повсюду ищет храбрецов для отряда мушкетёров!

Не успел он договорить, как д’Артаньян, сделав выпад, нанёс незнакомцу столь сильный удар, что если бы он не отскочил стремительно в сторону, то, вероятно, это была бы его последняя шутка. Тогда незнакомец увидел, что дело принимает серьёзный оборот, он вынул шпагу, поклонился своему противнику и стал в оборонительную позицию. Но в то же мгновение оба его спутника в сопровождении хозяина бросились на д’Артаньяна, вооружённые палками, лопатою и щипцами. Это произвело в нападении столь быструю и решительную перемену, что противник д’Артаньяна, пока последний повернулся, чтобы защититься от града ударов, спокойно вложил шпагу в ножны и из действующего лица стал свидетелем боя. Эту роль он исполнил с обычной для него невозмутимостью, но, однако, проворчал:

– Чума их возьми, гасконцев! Посадите его на оранжевую лошадь, и пусть убирается отсюда.

– Не раньше, чем убью тебя, трус! – вскричал д’Артаньян, защищаясь что было сил и не отступая ни на шаг перед тремя своими неприятелями, которые осыпали его ударами.

– Опять это хвастовство! – пробормотал дворянин. – Клянусь честью, эти гасконцы неисправимы! Ну так продолжайте же, если он этого хочет! Когда он выдохнется, сам скажет, что довольно.

Но незнакомец не знал, с каким упрямцем имел дело: д’Артаньян был не из тех, кто просит пощады. Схватка продолжалась ещё несколько секунд. Наконец д’Артаньян, выбившись из сил, выронил шпагу, разломанную надвое ударом палки.

Почти в то же время другой удар раскроил ему лоб, поверг его наземь, окровавленного и почти без чувств.

К этому моменту со всех сторон к месту происшествия стали сбегаться люди. Хозяин, опасаясь шума, с помощью слуг отнёс раненого в кухню, где ему была оказана помощь.

Незнакомец же возвратился на своё место к окну и смотрел с каким-то нетерпением на толпу, которая, казалось, тяготила его своим присутствием.

– Ну что, как там этот сумасшедший? – спросил он, повернувшись на звук открывшейся двери к хозяину, зашедшему справиться о его самочувствии.

– Ваше сиятельство целы и невредимы? – спросил хозяин.

– Да, цел и невредим, любезный хозяин, и сам хочу спросить: что с нашим молодцом?

– Ему лучше, – отвечал хозяин, – он был совсем без чувств.

– В самом деле? – спросил дворянин.

– Но прежде чем лишиться чувств, он собрал все силы и вызвал вас на поединок.

– Да он сущий дьявол! – вскричал незнакомец.

– О нет, ваше сиятельство! Ничего подобного, – возразил хозяин с презрительной миной, – во время обморока мы обыскали его: в узелке у него нет ничего, кроме одной рубахи, а в кошельке только двенадцать экю. Но, лишаясь чувств, он успел сказать, что если бы это случилось в Париже, то вы раскаялись бы тотчас, но вам всё равно приётся раскаиваться, но только позже.

– Возможно, это переодетый принц крови, – холодно заметил незнакомец.

– Я говорю вам это, сударь, для того, чтобы вы остерегались.

– В своём гневе он никого не назвал?

– Как же, он хлопал себя по карману и говорил: «Посмотрим, что господин де Тревиль скажет об оскорблении, нанесённом покровительствуемой им особе».

– Господин де Тревиль! – насторожился незнакомец. – Так, значит, он хлопал себя по карману, произнося имя де Тревиля?.. Послушайте, любезный хозяин, когда молодой человек лежал без чувств, вы, конечно же, осмотрели и этот карман, что же в нём было?

– Письмо к господину де Тревилю, капитану мушкетёров.

– В самом деле?

– Как я уже имел честь доложить вашему сиятельству.

Хозяин, не отличавшийся проницательностью, не заметил впечатления, произведённого его словами на неизвестного. Отойдя от окна, на косяк которого он опирался локтем, он нахмурил брови, словно был чем-то обеспокоен.

– Чёрт возьми! – пробормотал он сквозь зубы. – Неужели Тревиль подослал ко мне этого гасконца? Он так молод! Но удар шпаги остаётся ударом шпаги, кто бы его ни нанёс, юноша или старик. К тому же мальчишка вызывает меньше опасений. Иной раз достаточно ничтожного препятствия, чтобы помешать великому предприятию.

Незнакомец погрузился в размышление, продолжавшееся несколько минут.

– Послушайте, хозяин, – наконец сказал он, – не освободите ли вы меня от этого сумасшедшего? Совесть не позволяет мне убить его, а в то же время, – добавил он с выражением холодной угрозы на лице, – он мне мешает. Где он сейчас?

– В комнате моей жены, на втором этаже, ему там перевязывают раны.

– Вещи и его дорожный мешок с ним? Камзола он не снимал?

– Нет, всё это внизу, в кухне. Но если этот сумасброд вам мешает…

– Разумеется. Он устроил здесь скандал, который порядочные люди сносить не могут. Ступайте к себе, приготовьте мне счёт и дайте знать моему слуге.

– Как, ваше сиятельство нас покидает?

– Вам это было известно: я ведь приказывал оседлать мою лошадь. Разве это не исполнено?

– Как же! Ваше сиятельство может убедиться: лошадь уже осёдлана, стоит у ворот.

– Хорошо, так сделайте, как я сказал.

«Эге, – подумал хозяин, – уж не боится ли он этого мальчишки?»

Грозный взгляд незнакомца прервал его размышления. Хозяин низко поклонился и вышел.

«Нужно, чтобы этот безумец не увидел миледи, – думал незнакомец. – Она должна вот-вот проехать, она уже запаздывает. Пожалуй, лучше верхом отправиться ей навстречу… Если бы я только мог узнать, о чём говорится в этом письме к Тревилю!»

Тем временем хозяин, уже не сомневавшийся в том, что именно присутствие юноши гонит незнакомца из его гостиницы, поднялся в комнату жены. Д’Артаньян уже вполне пришёл в себя. Тогда хозяин дал ему понять, что полиция может причинить ему немало неприятностей за ссору со знатным лицом – а, по мнению хозяина, незнакомец, несомненно, был таким лицом – он убедил д’Артаньяна, несмотря на слабость, подняться и продолжить путь. Д’Артаньян, ещё оглушённый, без камзола и с обмотанной головой, встал и, подталкиваемый хозяином, начал спускаться. Когда он вошёл в кухню, то увидел в окно своего противника, спокойно разговаривавшего с кем-то у подножки дорожной кареты, запряжённой парой крупных нормандских лошадей.

Его собеседницей, голова которой виднелась в рамке окна кареты, была молодая женщина лет двадцати или двадцати двух. Мы уже говорили о том, с какой быстротой д’Артаньян умел схватывать все особенности лица. Он увидел, что женщина эта молода и красива. Эта красота поразила его тем сильнее, что она была совершенно чужда южным краям, в которых дотоле обитал д’Артаньян. Это была белокурая молодая особа с длинными вьющимися локонами, падавшими на плечи, с большими тёмно-голубыми глазами, розовыми губами и белоснежными ручками; она оживлённо разговаривала с незнакомцем.

– Итак, его высокопреосвященство приказывает мне… – говорила дама.

– …возвратиться тотчас же в Англию и немедленно уведомить его, если герцог покинет Лондон.

– А другие распоряжения? – спросила прекрасная путешественница.

– Они в этом ларчике, который вы вскроете уже по ту сторону Ла-Манша.

– Хорошо. А вы что собираетесь делать?

– Я возвращаюсь в Париж.

– Не проучив этого дерзкого мальчишку? – спросила дама.

Незнакомец хотел было ответить, но в то мгновение, когда он открывал рот, д’Артаньян, слышавший весь разговор, появился на пороге.

– Этот дерзкий мальчишка сам кого хочешь проучит! – вскричал он. – И надеюсь, что на этот раз тот, кого он должен проучить, не ускользнёт от него, как в первый раз.

– Не ускользнёт? – переспросил неизвестный, нахмурив брови.

– Нет! Я полагаю, что в присутствии женщины вы не посмеете бежать.

– Подумайте! – вскричала миледи, видя, что её собеседник берётся за эфес шпаги. – Подумайте, что малейшая задержка может всё погубить!

– Вы правы! – произнёс незнакомец. – Поезжайте своей дорогой, а я – своей.

Поклонившись даме, он вскочил в седло, а кучер кареты огрел кнутом своих лошадей. Незнакомец и молодая дама во весь опор помчались по улице, удаляясь в разные стороны.

– Эй! А ваш счёт? – вопил хозяин, почтительность которого к постояльцу превратилась в глубокое презрение, когда он увидел, что тот уезжает, не заплатив.

– Заплати, болван! – крикнул на скаку путешественник своему лакею; тот бросил к ногам хозяина несколько серебряных монет и поскакал за своим господином.

– Трус, подлец, самозваный дворянин! – вскричал д’Артаньян, бросаясь в свою очередь за слугою.

Но раненый был ещё слишком слаб, чтобы выдержать подобный порыв. Не успел он сделать и десяти шагов, как в ушах у него зазвенело, в голове помутилось, в глазах поплыло кровавое облако и он упал посреди улицы, продолжая кричать:

– Трус, трус, трус!

– Он в самом деле большой трус, – проворчал хозяин, подходя к д’Артаньяну и стараясь этою лестью примириться с бедным юношей, как в басне цапля с улиткою.

– Да, большой трус, – шептал д’Артаньян, – но она прекрасна.

– Кто она? – спросил хозяин.

– Миледи, – прошептал д’Артаньян и опять лишился чувств.

– Всё равно, – сказал хозяин, – я теряю двоих, но мне остаётся этот, и по крайней мере на несколько дней. Как-никак одиннадцать экю барыша.

Одиннадцать экю, как известно, была как раз та сумма, которая оставалась в кошельке д’Артаньяна.

Хозяин рассчитывал на одиннадцать дней болезни по одному экю в день, но его постоялец расстроил эти планы. На другой день в пять часов утра д’Артаньян встал, сам спустился в кухню, попросил снадобья, названия которых до нас не дошли, вино, масло, розмарин, и, с рецептом матери в руках, составил бальзам, которым помазал многочисленные свои раны, возобновляя сам перевязки и отвергая какую бы то ни было врачебную помощь. Благодаря, надо полагать, цыганскому бальзаму, а может быть и отсутствию врачей, д’Артаньян в тот же вечер был уже на ногах, а на следующее утро почти здоров.

Но когда д’Артаньян захотел заплатить за розмарин, масло и вино, единственную издержку для своей особы, потому что он соблюдал совершенную диету, между тем как его лошадь, по крайней мере по словам хозяина, съела втрое больше, нежели можно было предположить по её росту, он нашёл в своём кармане только потёртый бархатный кошелёк и в нём одиннадцать экю, письмо же к господину де Тревилю исчезло.

Молодой человек начал терпеливо искать это письмо, выворачивая двадцать раз все карманы, шаря в своём мешке, открывая и закрывая кошелёк, но, убедившись, что письма не найти, он в третий раз подвергся припадку бешенства, который едва не привёл его к новой издержке на вино и масло, потому что при виде молодого буяна, грозившего разбить и сломать всё в трактире, если не найдут его письма, хозяин схватил рогатину, его жена – метлу, а слуги – те самые палки, которые уже были в деле третьего дня.

– Моё рекомендательное письмо! – кричал д’Артаньян. – Моё письмо, чёрт возьми! Или я всех вас проткну, как рябчиков на вертеле!

К сожалению, одно обстоятельство противилось исполнению этих угроз: шпага его, как мы сказали выше, сломана была пополам ещё в первом бою, о чём д’Артаньян совсем забыл. Поэтому когда он захотел вынуть её из ножен, то у него в руках оказался только обломок клинка в восемь или десять дюймов, который трактирщик всунул обратно в ножны. Остаток же клинка он оставил у себя, чтобы сделать из неё шпиговальную иглу.

Это, однако, едва ли остановило бы нашего горячего юношу, если бы хозяин сам не решил, что требование постояльца вполне справедливо.

– Но в самом деле, – сказал он, опуская рогатину, – где это письмо?

– Да, где это письмо? – кричал д’Артаньян. – Во-первых, я вас предупреждаю, оно к господину де Тревилю, и оно должно отыскаться. А если же оно не отыщется, то господин де Тревиль заставит его найти, будьте уверены!

Эта угроза окончательно смутила хозяина. После короля и кардинала имя де Тревиля, пожалуй, всего чаще произносилось военными и даже горожанами. Был, конечно, ещё отец Жозеф; но его имя произносили шёпотом: столь велик был страх, внушаемый «серым кардиналом», как называли наперсника и друга Ришелье.

И вот, бросив рогатину и велев жене положить метлу, а слугам – палки, хозяин принялся сам искать потерянное письмо.

– А что, письмо это содержало нечто важное? – спросил он после тщетных поисков.

– Ещё бы! – вскричал гасконец, рассчитывающий с помощью этого письма преуспеть при дворе. – В нём заключалось моё состояние.

– Бумаги испанского банка? – взволновался хозяин.

– Векселя на частную казну его величества, – отвечал д’Артаньян, который, надеясь по этой рекомендации поступить на королевскую службу, полагал, что может, не солгав, дать этот рискованный ответ.

– Чёрт возьми! – воскликнул хозяин в совершенном отчаянии.

– Это, впрочем, не важно, – продолжал д’Артаньян с апломбом истого гасконца, – это не важно, деньги вздор, – всё дело в самом письме. Я согласился бы потерять тысячу пистолей, нежели его.

Он мог бы точно так же сказать «двадцать тысяч», но юношеская совестливость удержала его.

Вдруг в голове хозяина, который всё безуспешно обыскал, блеснула светлая мысль.

– Письмо не потеряно! – вскричал он.

– Как? – вскричал д’Артаньян.

– Нет! Его у вас похитили!

– Похитили?! Но кто?

– Вчерашний дворянин… Он заходил в кухню, где лежал ваш камзол, и оставался там один. Бьюсь об заклад, что он украл письмо!

– Вы полагаете? – отвечал д’Артаньян с сомнением, потому что лучше любого другого знал, что письмо это имеет значение только для него самого, и не представлял себе, кто бы мог на него польститься. Ни слуги, ни кто-либо из постояльцев не могли извлечь никакой пользы из этой бумаги.

– Вы говорите, – продолжал д’Артаньян, – что подозреваете этого наглого дворянина?

– Я вам говорю, что уверен в этом, – возразил хозяин. – Когда я ему сказал, что вашей милости покровительствует господин де Тревиль и вы имеете письмо к этому знатному лицу, то эти слова его, по-моему, весьма обеспокоили. Он спросил у меня, где это письмо, и тотчас направился в кухню, где, как ему было известно, лежал ваш камзол.

– Так вот кто этот вор! – вскричал д’Артаньян. – Я сообщу об этом господину де Тревилю, а он – королю.

Потом д’Артаньян с важностью вынул из кармана два экю, протянул их хозяину, который с шапкой в руках проводил его до ворот. Тут д’Артаньян вскочил на своего рыжего коня, а конь без дальнейших приключений довёз его до ворот Сент-Антуан в Париже, где владелец и продал его за три экю, то есть весьма выгодно, потому что в последний переход д’Артаньян совсем его загнал. Барышник, которому он уступил коня, признался ему, что эту непомерную цену даёт только ввиду необыкновенной масти лошади.

Итак, д’Артаньян вступил в Париж пешим, с узелком под мышкой, и бродил по городу до тех пор, пока не приискал комнату по своим скудным средствам. Это была комнатка на мансарде, на улице Могильщиков, близ Люксембурга.

Вручив задаток, д’Артаньян перебрался в свою комнату и остальную часть дня провёл, пришивая к камзолу и штанам галуны, отпоротые матерью от почти нового камзола г-на д’Артаньяна-отца и данные ему тайком. Потом отправился в Железный ряд и отдал приделать новый клинок к своей шпаге, и, наконец, – к Лувру[10], узнать у первого встречного мушкетёра, где находится дом господина де Тревиля. Дом этот, оказалось, находился на улице Старой Голубятни, неподалёку от того места, где поселился д’Артаньян, что показалось ему хорошим предзнаменованием.

Затем, довольный поведением своим в Мёне, без угрызений совести за своё прошлое, с уверенностью в настоящем и исполненный надежд на будущее, он лёг и заснул богатырским сном.

Этот сон, по привычке провинциала, продолжался до девяти часов утра, когда д’Артаньян наконец встал, чтобы отправиться к знаменитому господину де Тревилю, третьему, по словам отца, лицу в государстве.

Глава II
Приёмная господина де Тревиля

Господин де Труавиль, как звали его в Гаскони, или де Тревиль, как он сам стал называть себя в Париже, начал действительно как д’Артаньян, то есть без единого су, но с запасом смелости, ума и находчивости. Эти качества дают самому бедному гасконскому дворянину больше надежд, чем подлинное богатство, получаемое берийским или перигорским дворянином по наследству. Его дерзкая храбрость и ещё более дерзкая удачливость в такое время, когда удары шпаги сыпались как град, возвели его на самую вершину лестницы, именуемой придворным успехом, ступени которой он перешагивал по три и по четыре разом.

Он был другом короля, весьма чтившего, как всем известно, память отца своего Генриха IV. Отец господина де Тревиля служил этому королю во время войн его против Лиги с такою верностью, что, за недостатком денег – а их во всю жизнь не бывало у беарнца, уплачивавшего все долги свои единственным, что ему никогда не приходилось занимать, то есть остроумием, – он дозволил ему после сдачи Парижа внести в герб свой золотого льва на червлёном поле с девизом: fidelis et fortis[11]. В этом, конечно, было много чести, но мало пользы, и когда знаменитый сподвижник великого Генриха умер, то оставил сыну своему единственное наследство – шпагу свою и девиз. Благодаря этому наследству и безупречному имени отца господин де Тревиль принят был ко двору молодого принца, где он так хорошо служил своей шпагой и был столь верен своему девизу, что Людовик XIII, один из лучших фехтовальщиков королевства, говорил обыкновенно, что если бы кто-либо из его друзей дрался на дуэли, то он советовал бы ему взять секундантом, во-первых, его, а затем Тревиля, которому, впрочем, следовало бы отдать предпочтение.

Людовик XIII питал к Тревилю истинную привязанность, правда – привязанность монаршую, привязанность эгоистическую, но всё-таки привязанность. В эти несчастные времена знатные особы охотно окружали себя такими людьми, как Тревиль. Многие могли бы включить в свой девиз слово «сильный», но немногие дворяне могли бы претендовать на эпитет «верный», то есть на первую часть девиза, которую король дал для герба Тревилю. Тревиль принадлежал к тем редким натурам, которые верны и послушны, как преданные псы, беззаветно храбры, быстры взором и твёрды рукою, которым глаза служили лишь для того, чтоб видеть, не недоволен ли кем король, а рука для того, чтобы поражать неугодных, будь то Бем, Моревер, Польтро, де Мере или Витри. Тревилю до сих пор недоставало только случая, чтобы показать себя, но он выжидал его и твёрдо решил схватить его за вихор, лишь только случай представится. Людовик XIII назначил Тревиля капитаном своих мушкетёров, которые были для него тем же, по своей слепой преданности или, вернее, фанатизма, чем ординарная стража была для Генриха III, а шотландская гвардия – для Людовика XI.

Кардинал в этом отношении не уступал королю. Когда он увидел грозную стражу, которой окружил себя Людовик XIII, этот второй или, точнее сказать, первый правитель Франции тоже захотел иметь собственную гвардию. И обзавёлся собственными мушкетёрами, как Людовик XIII – своими. Оба властителя вербовали для своей службы во всех провинциях Франции, и даже за границей, людей, прославившихся в боевом деле. Нередко по вечерам, за шахматами, Ришелье и Людовик XIII спорили о достоинстве своих служак. Каждый из них хвалил выправку и мужество своих и, во всеуслышание ратуя против поединков и драк, на деле подстрекал их к этому, непомерно радуясь и искренне печалясь их победам или поражениям. Так, по крайней мере, говорят записки человека, бывшего участником некоторых поражений и многих побед.

Тревиль угадал слабую сторону своего монарха, и этому-то он и был обязан продолжительной и неизменной милостью короля, который не оставил по себе памяти человека, верного в дружбе. Вызывающий вид, с которым он проводил парадным маршем своих мушкетёров перед кардиналом Арманом дю Плесси Ришелье, заставлял седые усы его высокопреосвященства возмущённо щетиниться. Тревиль в совершенстве постиг искусство войны того времени, когда приходилось жить или за счёт врага, или за счёт своих соотечественников. Солдаты его составляли легион чертей, подчинявшихся только ему одному.

Неопрятные, полупьяные, растерзанные мушкетёры короля, или, лучше сказать, господина де Тревиля, шатались по кабакам, гульбищам, игорным притонам, крича во весь голос, покручивая усы, бряцая шпагами и с удовольствием толкая гвардейцев кардинала при всякой встрече, после чего обнажали шпаги посреди улицы, не скупясь на шутки. Бывало, их убивали, и в этом случае они были уверены, что о них пожалеют и за них отомстят. Часто они убивали сами, но и тогда не боялись засидеться в тюрьме, потому что господин де Тревиль всегда их выручал, за это господина де Тревиля хвалили на все лады обожавшие его мушкетёры. Хоть все они были головорезы, они трепетали перед ним, как ученики перед учителем, повинуясь ему по первому слову и готовые на смерть, чтобы избежать малейшего упрека.

Де Тревиль употреблял этот мощный рычаг, во-первых, на пользу королю и его приверженцам, а во-вторых, на пользу себе и своим друзьям. Впрочем, ни в одних записках того времени – а их осталось весьма немало – не сказано, что этого достойного дворянина в чём-либо обвиняли даже его враги – а они у него были и среди знатных людей, и среди чиновников, – нигде, повторяем, не сказано, чтобы этот достойный дворянин был обвиняем в том, что он когда-либо брал плату за содействие своим солдатам. С редким даром к интриге, который равнял его с величайшими интриганами, он оставался честным человеком. Мало того, многочисленные раны и утомительные труды не помешали ему сделаться одним из усерднейших поклонников прекрасного пола, одним из величайших щёголей, одним из искуснейших витий своего времени. Говорили о его успехах у дам, как за двадцать лет до того говорили об успехах Бассомпьера[12], а это значило немало. Итак, капитан мушкетёров вызывал восхищение, страх и любовь – иначе говоря, достиг вершин счастья и удачи.

Людовик XIV в лучезарном сиянии своём поглощал все мелкие светила своего двора; но отец его, солнце pluribus impar[13], давал возможность каждому из своих любимцев сиять своим собственным светом и каждому из приближённых иметь собственное своё достоинство. Кроме утреннего приёма у короля и кардинала, в Париже насчитывали тогда около двухсот утренних приёмов, на которые принято было являться. В числе этих двухсот приём у господина де Тревиля был одним из наиболее посещаемых.

Двор его дома на улице Старой Голубятни походил на военный лагерь начиная с шести часов утра летом и с восьми зимою. Пятьдесят или шестьдесят мушкетёров, как бы сменявших друг друга, чтобы всегда быть во внушительном количестве, прохаживались по нему, вооружённые до зубов и готовые на всё.

По одной из широких лестниц, на месте которой в наше время выстроили бы целый дом, входили и спускались просители из Парижа, искавшие какой-либо милости, дворяне из провинции, желавшие быть зачисленными в мушкетёры, и лакеи в ливреях всех цветов, приносившие господину де Тревилю письма от своих господ. В приёмной на длинных, идущих вдоль стен скамьях ожидали избранные, то есть приглашённые на этот день. Там с утра до ночи стоял гул, между тем как в кабинете своём, смежном с этой приёмной, господин де Тревиль принимал посетителей, выслушивал жалобы, отдавал приказания и, как король со своего балкона в Лувре, мог из своего окна в любую минуту произвести смотр своей страже.

В тот день, когда сюда явился д’Артаньян, круг собравшихся был весьма значительный, особенно на взгляд провинциала, только что прибывшего из глуши. Правда, провинциал этот был гасконец, а в те времена земляки д’Артаньяна пользовались репутацией людей не слишком застенчивых.

Вновь прибывший, войдя в тяжёлые ворота, обитые гвоздями с четырёхугольными шляпками, попадал в толпу вооружённых людей, которые расхаживали по двору, окликали друг друга, ссорились и играли между собою. Чтобы проложить себе путь через этот людской водоворот, нужно было быть офицером, знатным вельможей или хорошенькой женщиной.

В этой сутолоке и в беспорядке наш юноша продвигался вперёд с бьющимся сердцем, прижимая свою длинную шпагу к тонким ногам и приложив руку к полям шляпы, с жалкой улыбкой провинциала, старающегося скрыть своё смущение. Миновав одну группу собравшихся, он вздыхал свободнее, хотя и определённо ощущал, что на него оглядываются. В первый раз в жизни д’Артаньян, до того дня имевший довольно высокое о себе мнение, чувствовал себя нелепым и смешным.

Когда он наконец добрался до лестницы, дело стало совсем плохо. На первых ступенях расположились четыре мушкетёра, которые забавлялись следующей игрой: один из них, стоя на самой верхней ступени с обнажённой шпагой в руке, мешал или, по крайней мере, старался помешать трём остальным подняться, в то время как десять или двенадцать их товарищей ожидали внизу своей очереди, чтобы принять участие в игре.

Трое быстро действовали против одного своими шпагами: д’Артаньян принял было это оружие за фехтовальные рапиры с тупыми концами, но вскоре по царапинам на лицах участников этой забавы определил, что каждый клинок остро заточен. При каждой новой царапине не только зрители, но и сами действующие лица разражались хохотом.

Мушкетёр, стоявший в эту минуту на верхней ступени, мастерски отражал атаки своих противников. Вокруг них собралась целая толпа. По условиям игры раненый выходил из игры при первой же царапине и уступал удачливому противнику свою очередь на аудиенции. В пять минут трое были задеты – один в руку, другой в подбородок, а третий в ухо, – причём сам защищающий ступень не был задет ни разу и, таким образом, по условиям, выигрывал три очереди.

Как ни хотелось нашему молодому путешественнику выглядеть невозмутимым, однако он не мог не удивиться такому препровождению времени. У себя на родине, где головы воспламеняются так легко, он всё-таки привык видеть поединки, основания для которых были более вескими. Забава этих четырёх игроков затмила всё то, о чём он слышал даже в Гаскони. Ему показалось, что он перенёсся в пресловутый край великанов, куда впоследствии попал Гулливер и где он натерпелся такого страха. Но это было ещё не всё: оставалась верхняя площадка и приёмная.

На площадке уже не дрались, там сплетничали о женщинах, а в приёмной – о дворе. На площадке д’Артаньян покраснел, в приёмной он затрепетал. Его необузданное воображение, которое в Гаскони делало его весьма опасным для молоденьких горничных, а иногда и для их молодых хозяек, даже в минуты самых смелых фантазий не рисовало и половины новых любовных чудес и рискованных похождений, которые были здесь темой разговоров, приобретавших особую остроту вследствие самых известных имён их участников и нескромных подробностей этих историй. Но если на площадке лестницы пострадала его скромность, то в приёмной было оскорблено его уважение к кардиналу. Там, к величайшему своему удивлению, д’Артаньян услышал громкое осуждение той политики, от которой трепетала вся Европа, а также частной жизни кардинала, за попытку проникнуть в которую поплатилось столько знатных и могущественных вельмож. Этот великий человек, так высоко почитаемый д’Артаньяном-отцом, служил посмешищем мушкетёрам де Тревиля, которые насмехались над кривыми ногами кардинала и его сгорбленной спиной. Здесь распевали песенки насчёт госпожи д’Эгильон, его любовницы, и госпожи де Комбале, его племянницы; здесь составляли заговоры против пажей и стражи кардинала. Д’Артаньяну всё это казалось чудовищным и невероятным.

Однако когда посреди всех этих шуток насчёт кардинала вдруг произносилось имя короля, то насмешливые уста сразу смыкались как бы замком, и все осторожно озирались, словно опасаясь ненадёжности перегородки, отделявшей их от кабинета господина де Тревиля. Но вскоре разговор возвращался к его высокопреосвященству, смех возобновлялся, и самые незначительные поступки кардинала освещались беспощадным светом.

«Вот господа, которых, наверное, посадят в Бастилию[14] и перевешают, – подумал д’Артаньян со страхом, – и меня с ними, потому что я слушал их, и, конечно, примут меня за их сообщника. Что сказал бы отец мой, внушавший мне такое почтение к кардиналу, если бы узнал, что я попал в общество подобных вольнодумцев».

Поэтому, как легко можно догадаться, д’Артаньян не смел принять участия в разговоре, а только глядел во все глаза, слушал обоими ушами, напрягал все пять чувств, чтобы ничего не упустить и, несмотря на доверие своё к отцовским советам, чувствовал, что его собственные пристрастия и вкусы побуждают его скорее одобрять, нежели осуждать всё то, что он видел.

Однако так как он был человек новый среди приближённых господина де Тревиля и здесь его видели впервые, то к нему подошли и спросили о цели его пребывания. В ответ д’Артаньян скромно назвал своё имя, упирая на то, что он земляк капитана, и просил камердинера, задававшего ему этот вопрос, испросить для него у господина де Тревиля минутную аудиенцию. Камердинер покровительственным тоном обещал сделать это в надлежащее время.

Д’Артаньян, пришедший в себя от первоначального удивления, стал незаметно разглядывать костюмы и лица присутствующих.

В центре наиболее оживлённой группы возвышался рослый мушкетёр с надменным лицом, привлекавший всеобщее внимание своим необычным костюмом. На нём был не форменный плащ – что и не требовалось в эти времена, когда свободы было меньше, но независимости больше, – а кафтан небесно-голубого цвета, несколько поблёкший и поношенный, и поверх кафтана роскошная перевязь, расшитая золотом и сверкавшая, как водная рябь на солнце. Длинный плащ из пунцового бархата картинно спадал с его плеч, открывая спереди великолепную перевязь, на которой висела огромная шпага.

Этот мушкетёр только что сменился с караула, жаловался на простуду и время от времени нарочито покашливал. По его словам, он поэтому и закутался в плащ, и пока он говорил, покручивая презрительно ус, остальные с восхищением любовались шитой перевязью, и д’Артаньян более других.

– Что делать, – говорил мушкетёр со вздохом. – На них пошла мода: это, конечно, глупость, но такова уж мода. Впрочем, надобно же на что-нибудь тратить деньги, которые достались мне по наследству.

– Ах, Портос, – воскликнул один из присутствующих, – не пытайтесь уверить нас, будто эта перевязь – дар отцовского великодушия! Тебе её, наверное, подарила дама под вуалью, с которою я тебя встретил в прошлое воскресенье у ворот Сен-Оноре.

– Нет, клянусь честью дворянина, я купил её на собственные деньги, – отвечал тот, которого называли Портосом.

– Да, так же, как я купил этот новый кошелёк на те деньги, которые моя любовница положила мне в старый, – сказал другой мушкетёр.

– Право, – сказал Портос, – и доказательством служит то, что я назову вам точную цену – заплатил за неё двенадцать пистолей.

Восхищение удвоилось, хотя сомнение и не исчезло.

– Не так ли, Арамис? – сказал Портос, обращаясь к другому мушкетёру.

Этот мушкетёр представлял собой совершенную противоположность с тем, кто обратился к нему и назвал Арамисом.

Это был молодой человек лет двадцати двух – двадцати трёх, с чистым и кротким лицом, нежными чёрными глазами и розовыми щеками, покрытыми пушком, как персик осенью. Тонкие усики образовали над верхней губой совершенно прямую черту; руки, казалось, боялись опуститься, чтобы жилы на них не надулись, и время от времени он щипал себя за мочки ушей, чтобы они оставались алыми и прозрачными. Молодой человек говорил кратко и неторопливо, часто кланялся, тихо смеялся, показывая зубы, которые у него были прекрасны и которыми он, как и вообще своей внешностью, по-видимому, много занимался. На вопрос своего приятеля он отвечал одобрительным кивком головы.

Это подтверждение, казалось, устранило все сомнения насчёт перевязи. Ею продолжали восхищаться, но говорить о ней перестали. Разговор естественным образом перешёл к другому предмету.

– Что думаете вы о рассказе конюшего господина Шале? – спросил другой мушкетёр, обращаясь ко всем присутствующим.

– А что же он рассказывает? – с важностью спросил Портос.

– Он рассказывает, что встретил в Брюсселе Рошфора, верного слугу кардинала, переодетого капуцином. Проклятый Рошфор благодаря этому маскараду провёл де Лега, как последнего болвана.

– Как болвана, – вторил Портос, – но верно ли это?

– Мне это сказал Арамис, – отвечал мушкетёр.

– В самом деле?

– Да вы же знаете, Портос! – произнёс Арамис. – Я вам рассказывал об этом вчера. Оставим это.

– Оставим это – вы так полагаете? – возразил Портос. – Оставим это! Чёрта с два! Как вы скоро рассудили. Как?! Этот кардинал подсылает шпионов к дворянину; при содействии изменника, разбойника и висельника выкрадывает его переписку. При содействии этого шпиона и благодаря добытым преступным образом письмам добивается казни Шале под нелепым предлогом, будто бы он хотел убить короля и женить его брата герцога Орлеанского на королеве. Никто не мог разгадать эту загадку. Вчера вы нам всё разъяснили, к величайшему общему удивлению, но не успели мы ещё опомниться от этой новости, как вы сегодня нам говорите: оставим это!

– Ну, так поговорим об этом, если вам угодно, – терпеливо отвечал Арамис.

– Если бы я был конюшим бедняги Шале, – вскричал Портос, – то этому Рошфору не поздоровилось бы. Я бы его проучил!

– А Красный Герцог проучил бы вас, – заметил Арамис.

– Красный Герцог! Браво, браво! Красный Герцог! – отвечал Портос, хлопая в ладоши и одобрительно кивая головой. – Красный Герцог, отлично сказано! Я пущу это в ход, дорогой мой! Ну и остряк же этот Арамис! Как жаль, что вы не могли следовать вашему призванию, любезный друг: какой бы из вас вышел прекрасный аббат!

– Это только временная отсрочка, – возразил Арамис, – я когда-нибудь им буду. Вы же знаете, Портос, я ведь продолжаю изучать богословие.

– Он сделает как говорит, – воскликнул Портос, – сделает непременно, рано или поздно!

– Скорее рано, – сказал Арамис.

– Он ожидает только одного, чтобы окончательно решиться и вновь надеть сутану, висящую в шкафу рядом с его мундиром, – сказал один из мушкетёров.

– Чего же именно? – поинтересовался другой.

– Он ожидает, чтобы королева дала наследника французскому престолу.

– Не будем шутить над этим, господа, – строго сказал Портос, – слава богу, королева ещё достаточно молода для этого.

– Говорят, господин Бекингем[15] во Франции, – произнёс Арамис с насмешливой улыбкой, придавшей этой заурядной фразе смысл довольно неблаговидный.

– Арамис, друг мой, на этот раз вы не правы, – прервал Портос, – ваша привычка к насмешкам заводит вас слишком далеко, и, если бы господин де Тревиль вас услышал, вы бы пожалели о своих словах.

– Уж не хотите ли вы меня учить, Портос! – вскричал Арамис, в кротких глазах которого сверкнуло пламя.

– Дорогой мой, будьте или мушкетёром, или аббатом, тем или другим, но не тем и другим одновременно, – продолжал Портос невозмутимо. – Помните, Атос сказал вам недавно, что вы едите из всех кормушек. Не обижайтесь, пожалуйста, это ни к чему. Вы же знаете условие, принятое между Атосом, вами и мной. Вы бываете у госпожи д’Эгильон и ухаживаете за ней, вы бываете у госпожи де Буа-Трасси, кузины госпожи де Шеврёз, и говорят, что вы в большой милости у этой дамы. Ради бога, не сознавайтесь в своём счастье, вас не просят раскрыть вашу тайну – ваша скромность хорошо известна. Но раз вы обладаете этой добродетелью, то применяйте её и по отношению к её величеству. Пусть говорят что угодно о короле и кардинале, но особа королевы священна, и если о ней говорить, то только хорошее.

– Портос, вы самонадеянны, как Нарцисс, – отвечал Арамис, – вы знаете, что я не терплю ничьих наставлений, кроме Атоса. У вас же слишком богатая перевязь, чтобы внушать уважение к вам в роли наставника. Если мне вздумается, я буду аббатом, а пока я мушкетёр и в качестве такового говорю, что мне придёт в голову. Теперь же мне пришло в голову сказать вам, что вы мне надоели.

– Арамис!

– Портос!

– Э, господа, господа! – вскричали все вокруг.

– Господин де Тревиль ждёт господина д’Артаньяна, – оборвал их слуга, отворяя двери кабинета.

При этом возгласе, во время которого дверь оставалась открытой, все умолкли, и посреди всеобщего молчания молодой гасконец пересёк комнату и вступил в кабинет капитана мушкетёров, довольный тем, что вовремя избежал развязки этой странной ссоры.

Глава III
Аудиенция

 Господин де Тревиль в эту минуту был не в духе. Несмотря на это, он учтиво принял молодого человека, поклонившегося ему до земли, с улыбкою выслушал приветствия юноши, беарнский выговор которого напомнил ему о юности и родных краях – воспоминание, приятное человеку во всяком возрасте. Но почти в то же время, приблизившись к дверям и сделав д’Артаньяну знак рукою, как будто испрашивая у него разрешения сначала закончить с другими, прежде чем начать разговор с ним, он крикнул трижды, возвышая всякий раз голос, так что в нём была слышна вся гамма интонаций – от повелительной до грозной:

– Атос! Портос! Арамис!

Мушкетёры, которые носили эти два последних имени и с коими мы уже познакомились, тотчас оставили своих собеседников и направились в кабинет, двери которого закрылись за ними, лишь только они переступили порог. Хоть они и не были вполне спокойны, но их непринуждённая манера держать себя, исполненная достоинства и вместе с тем почтительности, вызвала восхищение д’Артаньяна, видевшего в них полубогов, а в начальнике их – Юпитера-Громовержца, готового разразиться громом и молнией.

Когда за мушкетёрами закрылись двери, гул в приёмной, которому вызов этот, вероятно, дал новую пищу, возобновился. Господин де Тревиль, хмуря брови, несколько раз молча прошёлся по кабинету и, проходя всякий раз мимо Портоса и Арамиса, стоявших неподвижно, как на ученье, вдруг остановился напротив них и окинул их с ног до головы гневным взглядом.

– Знаете ли вы, что мне сказал король, – вскричал он, – и не далее как вчера? Знаете ли, господа?

– Нет, господин капитан, – отвечали после краткого молчания оба мушкетёра, – нет, мы не знаем.

– Но я надеюсь, что вы соблаговолите сказать нам, – присовокупил Арамис самым учтивым голосом и с низким поклоном.

– Он сказал мне, что впредь будет набирать своих мушкетёров из гвардейцев господина кардинала!

– Из гвардейцев кардинала! А почему это? – с живостью спросил Портос.

– Потому что он убедился, что испорченное вино надо сдобрить хорошим.

Оба мушкетёра покраснели до ушей. Д’Артаньян не знал, куда ему деваться, и был готов провалиться сквозь землю.

– Да, да, – продолжал де Тревиль, оживляясь, – и его величество прав; потому что, клянусь честью, мушкетёры играют при дворе незавидную роль. Господин кардинал рассказывал вчера королю за игрой с явным сожалением, весьма меня насторожившим, что третьего дня эти окаянные мушкетёры, эти рубаки, – кардинал особо подчеркнул эти слова насмешливым тоном, который мне понравился ещё менее, – эти храбрецы, – добавил он, глядя на меня своими глазами дикой кошки, – засиделись на улице Феру в кабаке, и патруль его гвардии (здесь мне показалось, что он расхохочется мне прямо в лицо) принужден был арестовать нарушителей тишины. Чёрт возьми, вам это лучше известно. Арестовать мушкетёров! Вы там были, не отпирайтесь – вас узнали, и кардинал вас назвал. Это моя вина, да, моя, потому что я сам отбираю своих людей. Вы, Арамис, например, для чего вы надели мундир, когда вам так пристала сутана? А вы, Портос, на что вам такая богатая золотая перевязь, когда на ней висит соломенная шпага? А где Атос? Я не вижу Атоса!

– Господин капитан, – отвечал печально Арамис, – он болен, очень болен.

– Болен, очень болен, говорите вы? Что же у него за болезнь?

– Опасаются, что ветряная оспа, господин капитан, – отвечал Портос, желая также вступить в разговор, – а это было бы жаль, потому что она, наверно, испортит ему лицо.

– Оспа! Тоже выдумаете, Портос! Болен ветряною оспою, в его годы! Нет! Но ранен, верно, может быть, убит? Ах, если бы я знал это! Чёрт возьми, господа мушкетёры, я не желаю, чтобы мои люди шатались по сомнительным местам, ссорились на улицах, дрались на перекрестках. Я не желаю, чтобы мои люди служили посмешищем для гвардейцев кардинала, которые сами народ спокойный, ловкий, их-то не за что арестовывать, да они, впрочем, и не дали бы себя арестовать, я уверен в этом. Они предпочтут быть убитыми на месте, чем отступят на шаг! Бежать, спасаться, удирать – это удел королевских мушкетёров!

Портос и Арамис дрожали от ярости. Они охотно задушили бы де Тревиля, если бы в глубине души не чувствовали, что он говорит так из любви к ним. Они переступали с ноги на ногу, кусали себе губы до крови и сжимали изо всех сил эфесы своих шпаг. Все в приёмной слышали, как позвали Атоса, Портоса и Арамиса, а по голосу де Тревиля собравшиеся поняли, что он взбешён до крайности. Десять любопытных голов приникли к дверям, и лица бледнели от ярости, потому что уши слышали всё, что говорилось в кабинете, а уста немедленно передавали всем бывшим в приёмной обидные слова капитана. В одну минуту от дверей кабинета до ворот весь дом превратился в кипящий котёл.

– Вот как! Королевские мушкетёры позволяют гвардейцам кардинала арестовать себя! – продолжал де Тревиль, в глубине души столь же взбешённый, как и его солдаты, отчеканивая слова и вонзая их, словно удары кинжала, в грудь своих слушателей. – Вот как! Шесть гвардейцев его высокопреосвященства арестовывают шестерых мушкетёров его величества! Чёрт возьми, я знаю, что должен сделать: тотчас же иду в Лувр, подаю в отставку и отказываюсь от звания капитана королевских мушкетёров и прошу чин лейтенанта в гвардии кардинала, а если мне откажут, то сделаюсь аббатом!

При этих словах ропот в передней и на дворе превратился в бурю; повсюду слышны были крики и проклятия. «Тысяча чертей!», «Проклятие!» – носилось в воздухе. Д’Артаньян поискал глазами портьеру, чтобы он мог укрыться, и чувствовал безмерное желание залезть под стол.

– Ну так и быть, господин капитан, – не выдержал Портос, – скажу вам всю правду. Нас было шестеро против шестерых, на нас подло напали, и прежде чем мы успели вынуть шпаги, двое из нас пали мёртвыми, а Атос, тяжёло раненный, был всё равно что мёртвый. Вы знаете Атоса, капитан! Он дважды пытался встать и падал. Однако мы не сдались, нет, нас уволокли силой. Дорогой мы дали тягу. Что же касается Атоса, то его сочли мёртвым и оставили преспокойно на поле битвы, полагая, что не стоит труда уносить его. Вот как было дело. Чёрт возьми, капитан, нельзя выиграть все битвы: великий Помпей проиграл Фарсальскую, а король Франциск I, который, как я слышал, стоил всякого другого, проиграл Павийскую.

– А я имею честь вам доложить, что одного из них я убил собственной его шпагой, – сказал Арамис, – потому что моя сломалась при первом же ударе. Убил или заколол, господин капитан, как вам будет угодно.

– Я этого не знал, – пробурчал де Тревиль, несколько успокоившись. –  Я вижу, что кардинал преувеличивал.

– Но сделайте милость, – продолжал Арамис, который, заметив, что капитан успокоился, осмелился обратиться к нему с просьбой, – сделайте милость, господин капитан, не говорите никому, что Атос ранен. Ему было бы весьма прискорбно, если б это дошло до короля, а так как рана весьма опасна, потому что шпага, пройдя плечо, проникла в грудь, то должно опасаться…

В эту минуту края портьеры раздвинулись и на пороге возник мушкетёр с лицом благородным и красивым, но покрытым страшной бледностью.

– Атос! – вскричали оба мушкетёра.

– Атос! – повторил сам де Тревиль.

– Вы меня звали, господин капитан, – сказал Атос де Тревилю голосом неокрепшим, но совершенно спокойным, – вы меня спрашивали, сказали мне товарищи, – и я поспешил явиться. Жду ваших приказаний, господин капитан!

И с этими словами мушкетёр, в полной форме, подтянутый, как всегда, твёрдым шагом вошёл в кабинет. Де Тревиль, тронутый до глубины сердца таким доказательством мужества, бросился к нему.

– Я только что говорил этим господам, что запрещаю моим мушкетёрам без нужды подвергать свою жизнь опасности, потому что храбрые люди дороги королю, а король знает, что его мушкетёры – храбрейшие из людей. Вашу руку, Атос!

И, не дожидаясь ответа на это доказательство расположения, де Тревиль схватил его правую руку и сжал изо всех сил, не замечая, что Атос, как ни была велика его выдержка, вздрогнул от боли и побледнел ещё больше, хотя это казалось невозможным.

Дверь оставалась полуоткрытой – так сильно было впечатление, произведённое появлением Атоса, о ране которого, несмотря на окружавшую это происшествие тайну, было всем известно. Одобрительный гул покрыл последние слова капитана, и две или три головы в порыве радостного возбуждения показались из-за портьеры. Де Тревиль был готов обуздать нарушителей этикета, как вдруг почувствовал, что рука мушкетёра судорожно сжимается в его руке, и увидел, что Атос вот-вот лишится чувств. И в то же мгновение Атос, напрягавший все силы, чтобы противостоять боли, но побеждённый ею, замертво рухнул на пол.

– Лекаря! – вскричал де Тревиль. – Лекаря! Моего, королевского, самого лучшего! Врача, чёрт возьми, – или мой храбрый Атос умрёт!

На крик де Тревиля все бросились в кабинет, двери которого оставались открытыми, и стали хлопотать около раненого; но все эти хлопоты были бы бесполезными, если бы лекарь не находился в это время в доме. Он пробился сквозь толпу, приблизился к Атосу, всё ещё лежавшему без чувств, и так как крик и толкотня мешали ему, то потребовал первым делом, чтобы раненого перенесли в соседнюю комнату. Де Тревиль тотчас же отворил низкую дверь и показал дорогу Портосу и Арамису, которые унесли товарища своего на руках. За ними поспешил и лекарь, за которым дверь закрылась.

И тут же кабинет де Тревиля – место, вызывавшее почтение у посетителей – мгновенно превратился в отделение приёмной. Все горячо заговорили, переругиваясь, божась и посылая кардинала с его гвардейцами ко всем чертям.

Минуту спустя Портос и Арамис возвратились. Лекарь и де Тревиль остались с раненым.

Наконец вернулся и де Тревиль. Раненый пришёл в себя, врач объявил, что его состояние не должно тревожить его друзей, потому что единственной причиной обморока была потеря крови.

Затем де Тревиль махнул рукой и все удалились, кроме д’Артаньяна, который не забыл, что ему назначена аудиенция, и с настойчивостью гасконца продолжал оставаться на месте.

Когда все вышли и двери затворились, де Тревиль обернулся и увидел, что остался наедине с молодым человеком. Недавнее происшествие прервало нить его мыслей, он спросил, чего желает упрямый проситель. Д’Артаньян назвал своё имя, и де Тревиль, тут же вернувшийся и к воспоминаниям, и к настоящему, обратился к юноше с улыбкой:

– Простите, любезный земляк, я было совсем про вас забыл. Что поделаешь! Капитан – тот же отец семейства, на котором лежит большая ответственность, нежели на обыкновенном отце семейства; солдаты – большие дети; но так как я стараюсь, чтоб приказания короля и в особенности кардинала неукоснительно выполнялись…

Д’Артаньян в этот момент не смог скрыть улыбки. По этой улыбке де Тревиль понял, что видит перед собой отнюдь не глупца, и, сменив тему разговора, перешёл прямо к делу:

– Я был очень дружен с вашим отцом. Что могу сделать для его сына? Не медлите, говорите – время моё принадлежит не мне…

– Господин капитан, – сказал д’Артаньян, – покидая Тарб и направляясь сюда, я намеревался, во имя дружбы, которую вы не забыли, просить у вас мушкетёрский плащ. Но после всего того, что я увидел за эти два часа, я понял, что это была бы милость слишком большая, и я боюсь, что не заслуживаю её.

– Это действительно милость, молодой человек, – отвечал де Тревиль, – но, возможно, она не так уж недоступна для вас, как вы полагаете или по крайней мере говорите. Впрочем, подобный случай предусмотрен постановлением его величества, и я должен вам объявить с сожалением, что в мушкетёры не принимают никого, кто не участвовал в нескольких кампаниях, не совершил каких-либо личных подвигов или же не прослужил два года в другом полку, не таком знаменитом, как наш.

Д’Артаньян молча поклонился, ему ещё более захотелось надеть мушкетёрский плащ после того, как он узнал, насколько трудно его заполучить.

– Но, – продолжал Тревиль, бросив на своего земляка проницательный взгляд, которым, казалось, хотел пронзить его до глубины души, – но, ради вашего отца, моего старого товарища, как я сказал, я хочу сделать что-нибудь для вас, молодой человек. Наша беарнская молодёжь обыкновенно небогата, и полагаю, что со времени моего отъезда из родных мест обстоятельства вряд ли изменились. Полагаю поэтому, что вы едва ли располагаете деньгами.

Д’Артаньян вскинул голову с гордым видом, желая показать, что не нуждается ни в чьей милостыне.

– Хорошо, молодой человек, хорошо, – продолжал Тревиль, – знаю я вас! Я прибыл в Париж с четырьмя экю в кармане и подрался бы со всяким, кто заявил бы мне, что я не в состоянии купить Лувр.

Д’Артаньян поднял голову выше. Продав лошадь, он в начале своей карьеры был богаче де Тревиля на целых четыре экю.

– Следовательно, вам нужно сохранить всё, что у вас есть, сколь велика бы ни была сумма. Но, главное, вам нужно усовершенствоваться в искусстве владеть оружием, как подобает дворянину. Я сегодня же напишу начальнику Королевской академии, и он вас примет безо всякой платы. Не отказывайтесь от моего предложения – даже самые знатные и богатые дворяне просят об этом, но тщетно. Вы выучитесь ездить верхом, фехтовать и танцевать, заведёте полезные знакомства и время от времени будете являться ко мне, чтобы извещать о ваших успехах и о том, чем ещё я могу быть вам полезен.

Д’Артаньян, хоть и был неискушён в светских отношениях, всё же почувствовал холодность этого приёма.

– Ах, господин капитан, – воскликнул он, – теперь я вижу, как много потерял с рекомендательным письмом, которое мне дал к вам мой отец!

– Действительно, – ответил де Тревиль, – я удивлён, что вы предприняли такой долгий путь без этого необходимого подспорья, единственной надежды для нашего брата-беарнца.

– У меня было письмо, и, слава богу, написанное по всем правилам, – с волнением вскричал д’Артаньян, – но у меня предательски украли его!

Тут он рассказал обо всём, что случилось в Мёне, описал подробно неизвестного дворянина, и всё это с жаром, с искренностью, которые пленили де Тревиля.

– Это странно, – сказал последний, подумав. – Вы, верно, громко называли моё имя?

– Да, господин капитан, я, должно быть, допустил эту неосторожность. Но я полагал, что ваше имя будет служить мне в пути щитом. Можете сами судить, как часто я им пользовался!

Лесть в ту пору была в моде, и де Тревиль любил фимиам не меньше, чем король или кардинал. Он улыбнулся с видимым удовольствием, но улыбка эта быстро исчезла, и он снова вернулся к мёнской истории.

– Скажите мне, – продолжал он, – у этого дворянина не было ли маленького шрама на лице?

– Да, как царапина от пули.

– Это был красивый мужчина?

– Да.

– Высокого роста?

– Да.

– Бледный и темноволосый?

– Да, да, точно так. Так вы его знаете, господин капитан? Ах, если я когда-либо встречу его, а я его разыщу, клянусь вам, хотя бы в аду…

– Он ожидал женщину? – продолжал расспросы Тревиль.

– Во всяком случае, он уехал сразу после того, как поговорил с той, которую, вероятно, ожидал.

– Вы не знаете, о чём они говорили?

– Он передал ей ларчик, сказав, что в нём содержатся некие распоряжения, и просил не открывать ларец до приезда в Лондон.

– Женщина эта была англичанка?

– Он называл её миледи.

– Это он! – прошептал Тревиль. – Это он! Я полагал, что он ещё в Брюсселе.

– О, господин капитан, если вы знаете, кто этот человек, – вскричал д’Артаньян, – скажите мне, кто он, откуда, и я отказываюсь от всего, даже от вашего обещания определить меня в мушкетёры, потому что прежде всего я хочу ему отомстить!

– Берегитесь, молодой человек! – воскликнул Тревиль. – Напротив, если увидите его на одной стороне улицы, то перейдите на другую. Не сталкивайтесь с этой скалой: она расшибёт вас, как стекло!

– А всё-таки, – сказал д’Артаньян, – попадись он мне только…

– Пока же, – оборвал его Тревиль, – если хотите послушать совета, не ищите с ним встречи.

Де Тревиль вдруг остановился, поражённый внезапным подозрением. Жгучая ненависть, так открыто высказываемая этим молодым путешественником к человеку, который – что, впрочем, выглядит довольно неправдоподобно – выкрал у него письмо отца, не скрывала ли эта ненависть какой-нибудь коварный замысел? Не был ли этот юноша подослан его высокопреосвященством? Не было ли всё это западнёй? Не был ли этот мнимый д’Артаньян сыщиком, которого кардинал старался ввести в его окружение и приставить к нему, чтобы овладеть его доверием и потом погубить его, как это бывало столько раз? Он посмотрел на д’Артаньяна ещё пристальнее прежнего, и вид этой физиономии, светившейся хитрым умом и притворной покорностью, его вовсе не успокоил.

«Я знаю, что он гасконец, – подумал он, – но он может отдать свои природные способности и на пользу кардиналу так же точно, как и мне. Надо его испытать».

– Мой друг, – медленно проговорил он, – я хочу, как сыну моего старого друга, – потому что я верю в эту историю с потерянным письмом, – итак, я хочу, чтобы загладить холодность, с которой я вас было встретил, открыть вам некоторые тайны нашей политики. Король с кардиналом – лучшие друзья, мнимые их распри – только для обмана наивных и недалёких людей. Я не хочу, чтобы мой земляк, славный малый, красивый юноша, созданный для успехов, стал жертвой этих хитростей и, как глупец, попал впросак, подобно многим другим. Я искренне предан обоим этим всемогущим лицам, и все мои действия имеют единственной целью службу королю и кардиналу, одному из величайших гениев, когда-либо порождённых Францией. Итак, молодой человек, имейте это в виду, и если по семейным или каким-либо иным причинам или по внутреннему чувству вы питаете какую-либо вражду к кардиналу, как иные из наших дворян, то мы с вами немедленно простимся и разойдёмся. Я буду готов помочь вам во всём, но не возьму вас к себе. Надеюсь, что моя искренность расположит вас к дружбе со мной, потому что вы единственный молодой человек, с которым я когда-либо говорил так откровенно.

Де Тревиль размышлял: «Если кардинал подослал ко мне эту молодую лису, то, уж, наверно, зная, как я его ненавижу, сказал своему шпиону, что лучшее средство угодить мне – это наговорить о нём много всего дурного.

И, конечно, несмотря на все мои уверения, хитрый малый станет убеждать меня в том, что питает отвращение к его высокопреосвященству».

Но, вопреки его ожиданиям, д’Артаньян отвечал с величайшим простодушием:

– Господин капитан, я прибыл в Париж точно с такими же намерениями; отец наказывал мне никому ни в чём не уступать, кроме короля, кардинала и вас, которых он считает тремя первыми людьми во Франции.

Д’Артаньян, как мы видим, добавил к двум великим именам и имя де Тревиля. Он полагал, что этим он, во всяком случае, ничего не испортит.

– Я исполнен глубочайшего почтения к господину кардиналу и величайшего уважения к его делам, – продолжал он. – Тем лучше для меня, господин капитан, если вы со мною откровенны, как вы сказали, потому что тогда и моя искренность вам понравится. Но если вы питаете ко мне недоверие, что весьма естественно, то я чувствую, что приношу себе вред, говоря правду. Но, так или иначе, вы отдадите должное моей честности, а ваше уважение для меня дороже всего на свете.

Де Тревиль был крайне удивлён. Эта проницательность, эта искренность ему хотя и нравились, но ещё не устраняли всех сомнений.

Чем этот молодой человек казался привлекательнее других молодых людей, тем более он был опасен, если бы де Тревиль в нём ошибся.

Однако де Тревиль пожал д’Артаньяну руку и сказал:

– Вы честный малый, но сейчас мне невозможно сделать для вас более того, что я вам обещал. Дом мой всегда открыт для вас, вы можете приходить сюда, когда вам будет угодно, так что постарайтесь воспользоваться счастливым случаем, и я не сомневаюсь, что вы добьётесь того, чего желаете.

– Я понял, господин капитан, – ответил д’Артаньян, – вы хотите подождать, чтобы я оказался достойным этого. Будьте спокойны, – добавил он с фамильярностью гасконца, – вам не придётся долго ждать.

И он поклонился, готовясь уйти, как будто бы всё остальное теперь зависело только от него.

– Подождите же, – сказал де Тревиль, удерживая его, – я обещал вам письмо к начальнику академии. Или вы слишком горды, чтобы принять его, молодой человек?

– Нет, господин капитан, обещаю вам, что с ним не случится того, что с первым письмом. Оно попадёт по назначению, и горе тому, кто захочет отнять его у меня!

Де Тревиль улыбнулся, услышав эти хвастливые слова. Оставив молодого человека у окна, где они разговаривали, он сел за стол, чтобы написать обещанное письмо. Тем временем д’Артаньян, которому нечего было делать, барабанил по стеклу, глядя на мушкетёров, покидавших двор один за другим, и провожал их взглядом, пока они не исчезли за углом улицы.

Де Тревиль, написав письмо, запечатал его и подошёл к молодому человеку, чтобы вручить ему. Но в это мгновение, когда д’Артаньян протянул руку, чтобы взять письмо, Тревиль, к немалому своему удивлению, увидел, что его протеже вздрогнул, побагровел от гнева и бросился вон из кабинета, крича:

– А, чёрт возьми! На этот раз он не уйдёт от меня!

– Кто такой? – спросил де Тревиль.

– Мой вор! – вскричал д’Артаньян. – А, предатель!

И он стремительно выбежал вон.

– Сумасшедший! – проворчал де Тревиль. – Если только это не ловкий способ улизнуть, видя, что его затея не удалась.

Глава IV
Плечо Атоса, перевязь Портоса и платок Арамиса

Д’Артаньян, взбешённый, в три скачка промчался через приёмную, бросился на лестницу, по которой собирался сбежать опрометью, на всём лету столкнулся с мушкетёром, выходившим от де Тревиля из боковых дверей, и с размаху так врезался головой в его плечо, что тот закричал или, вернее, зарычал.

– Простите, – проговорил д’Артаньян, намереваясь бежать дальше, – простите меня, но я тороплюсь.

Не успел он пробежать один пролёт, как чья-то железная рука схватила его за шарф, и он вынужден был остановиться.

– Вы торопитесь! – вскричал мушкетёр, бледный как полотно. – По этой причине вы меня толкаете, говорите «простите» и полагаете, что этого достаточно? О нет, молодой человек. Вы думаете, что если господин де Тревиль поговорил с нами несколько строго, то с нами можно обходиться так, как он с нами разговаривает? Ошибаетесь, мой друг: вы ведь не де Тревиль!

– Уверяю вас, – возразил д’Артаньян, узнав Атоса, который после сделанной ему перевязки возвращался домой, – уверяю вас, я это сделал не нарочно и, допустив эту случайность, уже сказал: «Простите меня». Мне кажется, этого достаточно. Повторяю вам, однако, и это, может быть, даже лишнее, что, даю вам честное слово, я тороплюсь, очень тороплюсь; пожалуйста, позвольте мне уйти.

– Сударь, – сказал Атос, отпуская его, – вы невежливы. Видно сразу, что вы приехали издалека.

Д’Артаньян уже миновал три или четыре ступени, но при замечании Атоса остановился.

– Послушайте, сударь, откуда бы я ни приехал, не вам учить меня, как себя вести, предупреждаю вас!

– Как знать! – сказал Атос.

– Ах, если бы я не так торопился, – вскричал д’Артаньян, – и если бы я не гнался за одним человеком…

– Господин Торопливый, за мной вам не нужно будет гнаться, меня вы легко найдёте, слышите?

– Где же? Скажите!

– У монастыря Дешо.

– В котором часу?

– В полдень.

– В полдень? Хорошо, я там буду.

– Постарайтесь не опоздать, потому что в четверть первого я обрублю вам уши на бегу.

– Не беспокойтесь! – крикнул ему д’Артаньян. – Я там буду без десяти двенадцать.

И он вновь бросился бежать как угорелый, надеясь ещё настигнуть незнакомца из Мёна, который, судя по его неторопливой походке, не мог уйти далеко.

В эту минуту у ворот Портос беседовал с караульным; между ними оставалось место для прохода только одного человека. Д’Артаньян полагал, что этого пространства ему будет довольно, и бросился вперёд, чтобы проскочить между ними. Но он не принял в расчёт ветра. В то мгновение, когда он было уже проскользнул между собеседниками, порыв ветра распахнул длинный плащ Портоса и д’Артаньян запутался в нём. По-видимому, у Портоса были веские причины не расставаться с этой важной частью своей одежды, потому что, вместо того чтобы отпустить конец плаща, который он держал в руке, Портос потянул его к себе, так что д’Артаньян по вине Портоса крутанулся на месте и оказался закутанным в бархат плаща.

Д’Артаньян, слыша проклятья мушкетёра, попытался выбраться из плаща, закрывшего ему лицо. Он больше всего боялся испортить богатую перевязь, нам уже известную. Но, освободив глаза, он увидел, что нос его упирается в спину Портоса, как раз в самую перевязь. Увы, подобно многому на этой земле, что блестит только снаружи, перевязь сияла золотым шитьём лишь спереди, а сзади была кожаной. Портос, как истинный хвастун, не имея возможности купить перевязь, всю расшитую золотом, завёл себе разукрашенную наполовину. Поэтому-то ему и понадобился просторный плащ.

– Чёрт! – вскричал Портос, пытаясь освободиться от д’Артаньяна, который копошился у него за спиною. – С ума вы сошли, что так бросаетесь на людей?

– Простите меня, – проговорил д’Артаньян, появляясь из-под плеча исполина, – но я очень тороплюсь. Я должен нагнать одного человека и…

– Вы что, теряете глаза, когда за кем-нибудь гонитесь? – прорычал Портос.

– Напротив, – отвечал д’Артаньян, обидевшись, – своими глазами я вижу даже то, чего не видят другие.

Понял Портос или нет истинный смысл ответа, но он рассердился:

– Сударь, вас вздуют, предупреждаю вас, если будете задевать мушкетёров.

– Вздуют? Меня? – переспросил д’Артаньян. – Слово это звучит вызывающе.

– Оно сказано человеком, привыкшим смотреть врагу прямо в лицо.

– Не сомневаюсь в этом! Я-то теперь знаю, что вы никому не покажете своей спины.

И, довольный собственной шуткой, молодой человек продолжил свой путь, громко хохоча.

Портос задрожал от бешенства. Он был готов броситься на д’Артаньяна.

– После, после, – на ходу крикнул ему гасконец, – когда у вас не будет плаща!

– В час дня, за Люксембургским дворцом!

– Отлично, в час, – ответил д’Артаньян, поворачивая за угол.

Но ни на той улице, которую он миновал, ни на той, которую он теперь окидывал взглядом, он не увидел никого. Как ни медленно шёл неизвестный, его уже не было – возможно, он зашёл в какой-нибудь дом. Д’Артаньян спрашивал о нём у всех встречных, спустился до парома, поднялся по улицам Сены и Алого Креста – нигде никого. Но погоня эта не была для него бесполезной – по мере того, как пот выступал у него на лбу, сердце его остывало.

Он смог задуматься о случившихся происшествиях. Их было множество, и все неблагоприятные. Ещё не было одиннадцати часов, а он уже снискал немилость господина де Тревиля, который, вероятно, счёл крайней невоспитанностью поспешное бегство д’Артаньяна. Кроме того, он нарвался на два поединка с двумя людьми, из которых каждый способен был убить трёх д’Артаньянов, к тому же они были мушкетёрами, то есть теми людьми, которых он так почитал, что в мыслях и в сердце считал их выше всех прочих смертных.

Обстоятельства были неприятные. Убеждённый в том, что его убьёт Атос, молодой человек, понятно, мало беспокоился о Портосе. Но так как надежда последняя оставляет человека, то он даже стал надеяться, что, может быть, переживёт эти поединки, конечно, с ужасными ранами. На этот случай он стал укорять себя за совершённые ошибки.

«Какой я безумец и глупец! Храбрый и несчастный Атос ранен именно в то плечо, в которое я стукнулся лбом, как баран. Странно, что он не убил меня на месте, он имел полное на это право – я ему причинил, должно быть, ужасную боль. Что же касается Портоса, – о, что касается Портоса, то это, ей-богу, гораздо смешнее».

И молодой человек невольно засмеялся, оглядываясь, однако, не обидел ли кого из проходящих этим беспричинным смехом.

«Что касается Портоса, то здесь всё гораздо смешнее! Но я хорош! Можно ли так бросаться на людей и заглядывать к ним под плащ, чтобы увидеть то, чего там нет? Он бы меня, наверно, простил, если бы я не заговорил о проклятой этой перевязи. Я, правда, всего лишь намекнул, но он сразу всё понял. Вот так я, чёртов гасконец! Я и в аду на сковородке, видно, не перестану шутить. Послушай, друг мой д’Артаньян, – продолжал он, обращаясь к себе со всей любезностью, какую считал вполне заслуженной, – если на этот раз ты вывернешься, что, впрочем, маловероятно, то впредь тебе следует быть безупречно вежливым. Надо так вести себя, чтобы все удивлялись и ставили тебя в пример. Быть предупредительным и вежливым – не значит быть трусом. Посмотри на Арамиса. Арамис – сама кротость, сама прелесть; а посмел ли кто-нибудь сказать, что Арамис трус? Нет, разумеется! И впредь я хочу во всём подражать ему. Да вот и он сам».

Д’Артаньян, продолжая идти таким образом и разговаривая с самим собой, добрался до особняка д’Эгильонов и перед этим домом неожиданно увидел Арамиса, весело болтающего с тремя королевскими гвардейцами. Арамис тоже заметил д’Артаньяна, но, памятуя, что в присутствии этого молодого человека де Тревиль утром отчитывал их и что свидетель столь резких упрёков не может ему быть приятен, он сделал вид, будто не замечает юношу. Д’Артаньян, напротив того, вдохновлённый своими планами примирения и вежливости, подошёл к молодым людям и поклонился им с самою учтивою улыбкою. Арамис в ответ слегка наклонил голову, но не улыбнулся. Впрочем, все четверо тотчас прекратили разговор.

Д’Артаньян не был настолько глуп, чтобы не понять, что он тут лишний. Но он был ещё недостаточно искушён в светских приличиях, чтобы умело выйти из затруднительного положения, каким вообще бывает положение человека, подошедшего к людям, едва ему знакомым, и вмешавшегося в разговор, его не касающийся. Он искал способа достойно отступить, как вдруг заметил, что Арамис уронил свой платок и, должно быть, нечаянно наступил на него ногою. Д’Артаньян решил, что ему представился удобный случай загладить свою неловкость. Он нагнулся с самым любезным видом, выдернул платок из-под ноги мушкетёра, как тот ни старался удержать его, и сказал, отдавая платок Арамису:

– Вот, сударь, платок, который вы, я полагаю, не хотели бы потерять.

Платок был в самом деле богато вышит, с короною и гербом на одном из уголков. Арамис густо покраснел и не столько взял, сколько вырвал платок из рук гасконца.

– Ага! – вскричал один из гвардейцев. – Что, скромник Арамис, ты ещё станешь говорить, что ты не в дружбе с госпожой де Буа-Трасси, когда эта милая дама ссужает тебя своими платками!

Арамис бросил на д’Артаньяна один из тех взглядов, которые недвусмысленно говорят, что в этот момент вы приобрели смертельного врага. Но, снова приняв свой кроткий вид, он сказал:

– Вы ошибаетесь, господа, платок этот не мой. Не знаю, почему этому господину вздумалось отдать его мне, а не кому-нибудь из вас. Да, впрочем, вот мой платок – он в кармане.

При этих словах Арамис вынул свой собственный платок, также весьма изысканный, из тончайшего батиста, хотя в то время батист был дорог, но без шитья, без герба, с одной лишь монограммой своего владельца.

На этот раз д’Артаньян не сказал ни слова: он понял свою ошибку. Но приятелей Арамиса не убедили его слова, и один из них сказал молодому мушкетёру с нарочитой серьёзностью:

– Если это так, как ты говоришь, то я вынужден, любезный Арамис, потребовать у тебя платок, потому что, как ты знаешь, господин де Буа-Трасси мой близкий друг и я не хочу, чтобы кто-либо хвастал вещами, принадлежащими его жене.

– Ты не так просишь, – отвечал Арамис. – Признавая справедливость твоей просьбы, я бы отклонил её по формальным причинам.

– Действительно, – робко заметил д’Артаньян, – я не видел, чтобы платок выпал из кармана господина Арамиса. Он лишь случайно наступил на него ногой, вот и всё, и я полагал, что раз платок у него под ногами, то он принадлежит ему.

– И ошиблись, сударь мой, – холодно возразил Арамис, мало тронутый этой попыткой д’Артаньяна загладить свою вину.

Потом, обратившись к гвардейцу, назвавшему себя другом Буа-Трасси, он продолжил:

– Впрочем, я подумал, что и ты его друг столь же нежный, как и я, так что платок этот мог выпасть из твоего кармана точно так же, как и из моего.

– Нет, клянусь честью! – вскричал королевский гвардеец.

– Ты будешь клясться честью, а я честным словом, совершенно очевидно, что один из нас соврёт. Знаешь, Монтаран, лучше возьмём каждый половину.

– Платка?

– Да.

– Превосходно! – сказали два других гвардейца. – Суд Соломона! Поистине, Арамис, ты исполнен мудрости.

Молодые люди захохотали, и, как легко догадаться, это маленькое происшествие не имело дальнейших последствий. Вскоре разговор завершился, и трое гвардейцев и мушкетёр, крепко пожав друг другу руки, расстались и пошли, гвардейцы – в одну, а Арамис – в другую сторону.

«Вот удобная минута помириться с этим господином», – сказал себе д’Артаньян, отошедший в сторону во время этого разговора. И с этим похвальным намерением он нагнал Арамиса, который удалялся, не обращая на него внимания.

– Милостивый государь, – сказал он ему, – я надеюсь, что вы меня извините.

– Сударь, – прервал его Арамис, – позвольте вам заметить, что вы поступили в этом случае не так, как следовало бы благородному человеку.

– Как, сударь, вы полагаете?

– Я полагаю, что вы не дурак и хотя приехали из Гаскони, но знаете, что без причины не наступают на носовые платки. Чёрт возьми! Париж не вымощен батистом.

– Милостивый государь, вы напрасно стараетесь унизить меня, – сказал д’Артаньян, сварливый нрав которого начал брать верх над мирными намерениями. – Я гасконец, это правда, и так как вы это знаете, мне не нужно говорить вам, что гасконцы не отличаются терпением, так что если гасконец извинился хотя бы раз за совершённую глупость, то он убеждён, что сделал вдвое более, нежели следовало.

– Милостивый государь, я вам говорил это вовсе не для того, чтобы поссориться с вами. Я, слава богу, не задира, и мушкетёр я только на время, а дерусь лишь тогда, когда меня к тому принудят, и то с большим отвращением. Но на этот раз дело вышло серьёзное, потому что из-за вас скомпрометирована дама.

– Из-за нас! – вскричал д’Артаньян.

– Зачем вы подняли этот платок?

– А зачем вы уронили его?

– Я сказал и повторяю, что платок упал не из моего кармана.

– В таком случае вы два раза солгали: я видел, как он выпал из вашего кармана.

– Так вот как вы заговорили, господин гасконец?! Хорошо же, я вас проучу!

– А я вас пошлю назад в монастырь, господин аббат! Вынимайте шпагу, и тотчас же!

– Нет, милый друг, во всяком случае не здесь. Разве вы не видите, что мы стоим против окон дома д’Эгильонов, наводнённого клевретами кардинала? Откуда мне знать, что не его высокопреосвященство поручил вам доставить ему мою голову? А я до смешного привязан к ней, потому что она, как мне кажется, довольно удачно сидит у меня на плечах. Я согласен вас заколоть, будьте покойны, но заколоть вас тихонько, в укромном месте, где вы не могли бы ни перед кем похвастать своей смертью.

– Пожалуй, но не рассчитывайте на это и возьмите платок, принадлежит ли он вам или нет. Быть может, он вам пригодится.

– Вы гасконец, сударь? – спросил Арамис.

– Да, гасконец, который не откладывает поединок из осторожности.

– Осторожность, сударь, добродетель довольно бесполезная для мушкетёра, но необходимая для духовного лица, а так как я мушкетёр только временно, то предпочту остаться осторожным. В два часа пополудни я буду иметь честь ожидать вас в доме господина де Тревиля. Там я укажу вам удобное место.

Молодые люди раскланялись. Затем Арамис удалился, направляясь вверх по улице, ведущей к Люксембургскому дворцу, меж тем как д’Артаньян, видя, что время близится, направился к монастырю Кармелиток, где ему назначил встречу Атос, повторяя про себя:

«Чему быть, того не миновать!.. Но по крайней мере, если я умру, то умру от руки мушкетёра».

Глава V
Королевские мушкетёры и гвардейцы господина кардинала

Д’Артаньян никого не знал в Париже. Поэтому на поединок с Атосом он отправился без секундантов, решив принять тех, которых ему предложит противник. Впрочем, он имел твёрдое намерение принести храброму мушкетёру должные извинения, но без подобострастия. Он опасался, чтобы из этой дуэли не вышло того, что обыкновенно случается, когда предстоит дуэль с противником, раненым и ослабевшим. Побеждённый, он удвоит торжество своего противника, победив, он заслужит упрёк в коварстве и лёгкой победе.

Впрочем, или мы плохо изобразили характер нашего искателя приключений, или читатели наши уже заметили, что д’Артаньян не был человеком обыкновенным. Поэтому, повторяя, что смерть его неизбежна, он не желал безропотно покориться судьбе, как бы сделал другой, не столь мужественный и не столь выдержанный, как он. Он обдумал особенности характеров тех лиц, с которыми должен был драться, и положение его стало проясняться всё более. Он надеялся, что, выслушав его прямодушные извинения, Атос, чей величественный вид и гордая осанка весьма ему нравились, сделается его другом. Портосу он намеревался внушить опасения историей с перевязью, про которую, если его не убьют на месте, он может рассказать всему свету, а этот рассказ, искусно пущенный в ход, сделал бы Портоса всеобщим посмешищем. Наконец, что касается тихони Арамиса, то его он опасался менее всего, и если бы дело дошло до дуэли, то собирался отправить его на тот свет или, в крайнем случае, ранив Арамиса в лицо, как советовал поступать Цезарь с воинами Помпея, навсегда испортить красоту, которой Арамис так гордился.

Наконец, д’Артаньян имел неистощимый запас решимости, посеянной в его душе советом отца – не сносить ничего ни от кого, кроме короля, кардинала и господина де Тревиля. Поэтому он не шёл, а летел к монастырю Кармелиток, заброшенному строению с пустыми провалами окон, стоявшему на пустыре, который был как бы филиалом Пре-о-Клер[16] и где обыкновенно дрались люди, которые не хотели терять времени.

Когда д’Артаньян подходил к пустырю, лежавшему под стенами обители, Атос ждал его не более пяти минут: пробило полдень. Следовательно, он был совершенно аккуратен, и самый строгий судья в делах чести не мог бы сделать ему ни малейшего упрёка.

Атос всё ещё сильно страдал от раны, хоть она и была вновь перевязана лекарем де Тревиля. Он сидел на каменной тумбе и поджидал противника с тем спокойствием и достоинством, которые никогда его не покидали. Завидев д’Артаньяна, он встал и пошёл ему навстречу. Д’Артаньян подошёл к нему со шляпой в руке, метя землю пером.

– Милостивый государь, – сказал Атос, – я предуведомил двух друзей моих, которые будут у меня секундантами, но они ещё не пришли. Я удивляюсь, что они запаздывают: это не в их привычке.

– У меня нет секунданта, сударь, – сказал д’Артаньян, – потому что, прибыв в Париж только вчера, я не знаю никого, кроме господина де Тревиля, которому я рекомендован моим отцом, имевшим честь быть его другом.

Атос задумался.

– Вы не знаете никого, кроме господина де Тревиля? – спросил он.

– Да, сударь, я знаю только его.

– Вот так так, – произнёс Атос, обращаясь скорее к самому себе, чем к д’Артаньяну, – если я вас убью, то меня сочтут детоубийцей!

– Не совсем так, – возразил д’Артаньян, поклонившись не без достоинства, – не совсем. Ведь вы оказываете мне честь драться со мной, будучи сами ранены, что должно вас очень беспокоить.

– Да, очень беспокоит, уверяю вас, да и вы меня больно ушибли, признаюсь. Но я возьму шпагу в левую руку, что всегда делаю в подобных случаях. Не думайте, что это снисхождение. Я недурно дерусь обеими руками. Это вызовет неудобства скорее для вас: левша весьма опасен для тех, кто к этому неподготовлен. Сожалею, что не сказал вам раньше об этом обстоятельстве.

– Вы чрезвычайно любезны, милостивый государь, – сказал д’Артаньян, поклонившись снова, – и я вам премного благодарен.

– Мне, право, неловко, – отвечал Атос с достоинством, – поговорим, однако, о другом, если не возражаете. Ах, чёрт, как вы меня задели! У меня горит плечо.

– Если бы вы мне позволили… – пробормотал д’Артаньян робко.

– Что, сударь?

– У меня есть чудодейственный бальзам для ран, бальзам, полученный мною от матери, который я испытал на себе.

– И что же?

– Я убеждён, что в три дня этот бальзам вас исцелит, и через три дня, когда вы выздоровеете, я сочту величайшей честью с вами сразиться.

Д’Артаньян сказал эти слова с простотою, которая делала честь его учтивости, не нанося ущерба его храбрости.

– Честное слово, милостивый государь, это предложение мне нравится; хоть я и не могу его принять, но сразу вижу, что имею дело с дворянином. Так говорили и поступали рыцари времён Карла Великого, которым должен подражать каждый благородный человек. К несчастью, мы живём не во времена великого императора, а во времена господина кардинала, и за эти три дня, как бы хорошо мы ни скрывали нашу тайну, за эти три дня всё стало бы известно и нам помешали бы драться. Однако что же эти лентяи не идут?

– Если вы спешите, сударь, – сказал д’Артаньян Атосу с той же простотой, с какой за минуту до того предложил ему отложить дуэль, – если вы спешите и желаете покончить со мной тотчас, то, пожалуйста, не стесняйтесь.

– Вот опять речь, которая мне нравится, – сказал Атос, одобрительно кивая, – это речь человека с головой и с сердцем. Я люблю людей таких, как вы, милостивый государь, и вижу, что если мы друг друга не убьём, то мне всегда приятно будет встретиться и побеседовать с вами. Подождём, прошу вас, этих господ, я не тороплюсь, и так будет приличнее. А, вот и один из них, кажется.

В самом деле, в конце улицы Вожирар показалась исполинская фигура Портоса.

– Как! – вскричал д’Артаньян. – Ваш первый секундант – господин Портос?

– Да! Это вам не нравится?

– Отнюдь нет.

– А вот и второй.

Д’Артаньян обернулся в сторону, указанную Атосом, и узнал Арамиса.

– Как! – вскричал он голосом, ещё более удивлённым, чем в первый раз. – Второй ваш секундант – господин Арамис?

– Верно! Разве вы не знаете, что мы всегда вместе и что у мушкетёров и в гвардии, при дворе и в городе нас называют Атос, Портос и Арамис, или трое неразлучных? Но так как вы прибыли из Дакса или из По…

– Из Тарба, – уточнил д’Артаньян.

– …вам позволительно не знать этих подробностей.

– Честное слово, вас не напрасно так назвали, господа. Если о моём приключении станет известно, то оно ещё раз докажет, что ваш союз основан не на контрастах, а на сходстве.

В это время Портос приблизился и жестом приветствовал Атоса. Потом, обернувшись к д’Артаньяну, остановился, изумлённый.

Скажем мимоходом, что он был в другой перевязи и без плаща.

– А, – сказал он, – что это такое?

– Я дерусь вот с этим господином, – сказал Атос, указывая на д’Артаньяна и приветствуя жестом Портоса.

– Да с ним дерусь и я, – сказал Портос.

– Но только в час, – заметил д’Артаньян.

– И я также дерусь с этим господином, – сказал, подходя, Арамис.

– Но только в два часа, – сказал д’Артаньян с тем же спокойствием.

– Но за что ты дерёшься, Атос? – спросил Арамис.

– Право, не знаю: он ушиб мне плечо. А ты, Портос?

– Я дерусь потому, что дерусь, – отвечал Портос, краснея.

Атос, от которого ничто не ускользало, увидел тонкую улыбку на устах гасконца.

– Мы поспорили насчёт одежды, – сказал молодой человек.

– А ты, Арамис? – спросил Атос.

– Я дерусь из-за расхождения в некоторых богословских вопросах, – отвечал Арамис, делая д’Артаньяну знак, что просит его умолчать об истинной причине дуэли.

Атос опять заметил улыбку на устах д’Артаньяна.

– В самом деле? – сказал Атос.

– Да, речь идёт об одном месте у святого Августина, которое мы толкуем по-разному, – сказал гасконец.

– Он, право, умница, – пробормотал Атос.

– А теперь, когда вы все собрались здесь, господа, позвольте мне перед вами извиниться.

При слове «извиниться» Атос нахмурился, на устах Портоса показалась надменная улыбка, а Арамис отрицательно покачал головой.

– Вы меня не поняли, господа, – сказал д’Артаньян, подняв голову, освещённую в эту минуту лучом солнца, обрисовавшим тонкие и смелые черты его лица, – я прошу у вас извинения на случай, если буду лишён возможности заплатить мой долг каждому из вас. Господин Атос имеет право убить меня первым, что сильно обесценивает мой долг вам, господин Портос, а вам, господин Арамис, делает почти ничтожным. А теперь, господа, повторяю, извините меня, но только в этом, – начнём!

При этих словах самым рыцарским движением д’Артаньян выхватил шпагу.

Кровь бросилась ему в голову. В эту минуту он подрался бы со всеми мушкетёрами Франции, как теперь готовился драться с Атосом, Портосом и Арамисом.

Было четверть первого. Солнце стояло высоко, а место, избранное для дуэли, было совершенно открытое.

– Очень жарко, – сказал Атос, вынимая в свою очередь шпагу, – но я не могу снять камзол, потому что чувствую, что рана ещё кровоточит, а я боюсь смутить моего противника видом крови, которую не он пустил.

– Сударь, будет ли ваша кровь пущена мной или другим, уверяю вас, что всегда с сожалением стану смотреть на кровь столь храброго дворянина. Я стану также драться в камзоле, как и вы.

– Полно, полно, – сказал Портос, – довольно комплиментов! Не забывайте, что и мы ждём очереди.

– Говорите за себя, Портос, когда говорите нелепости, – прервал Арамис, – я же нахожу: всё, что эти господа говорили, сказано очень хорошо и вполне достойно благородных людей.

– К вашим услугам, – сказал Атос, став в позицию.

– Я ожидал вашего знака, – сказал д’Артаньян, скрестив шпагу.

Но едва обе шпаги звякнули друг о друга, как взвод кардинальской гвардии, под начальством де Жюссака, показался из-за угла монастыря.

– Гвардейцы кардинала! – вскричали одновременно Портос и Арамис. – Шпаги в ножны, господа, быстрее шпаги в ножны!

Но было уже поздно: обоих сражающихся видели в позе, не оставлявшей сомнений в их намерении.

– Эй! – вскричал Жюссак, приближаясь к ним и подавая знак своим гвардейцам сделать то же. – Эй, мушкетёры, вы что же, дерётесь? А указы, чем мы их считаем?

– Вы очень любезны, господа гвардейцы, – сказал раздосадованный Атос, так как Жюссак был одним из нападавших третьего дня. – Если бы мы увидели вас дерущимися между собою, то, уверяю вас, мы не стали бы вам мешать. Дайте же нам скрестить шпаги, и вы получите удовольствие, не прилагая усилий.

– Господа, повторяю вам с величайшим сожалением, что это невозможно: долг превыше всего. Прошу вас, шпаги в ножны и следуйте за нами.

– Милостивый государь, – сказал Арамис, передразнивая Жюссака, – мы с величайшим удовольствием последовали бы вашему любезному приглашению, если бы это зависело от нас. Но, к несчастью, это невозможно. Господин де Тревиль нам запретил. Поэтому ступайте своей дорогой, это лучшее, что вы можете сделать.

Эта насмешка взбесила Жюссака.

– Если вы не повинуетесь, мы применим силу.

– Их пятеро, – сказал Атос вполголоса, – а нас только трое; нас опять одолеют, и мы здесь умрём, потому что я заявляю: во второй раз побеждённым я не покажусь капитану на глаза.

Атос, Портос и Арамис тотчас стали рядом, между тем как Жюссак выстраивал своих солдат.

Этого мгновения было достаточно для д’Артаньяна, чтобы принять решение. Это было одно из тех событий, которые определяют судьбу человека. Надо было выбирать между королём и кардиналом и, избрав однажды, остаться при своём выборе. Вступить в бой значило ослушаться закона, значило рисковать головой и стать врагом министра, более могущественного, чем сам король, – вот что промелькнуло в голове молодого человека, и, скажем к чести его, он не колебался ни секунды. Обращаясь к Атосу и его друзьям, он сказал:

– Господа, если вы позволите, я внесу уточнение: вы сказали, что вас только трое, а мне кажется, что нас четверо.

– Но вы не мушкетёр! – воскликнул Портос.

– Правда, на мне нет одежды мушкетёра, но в душе я мушкетёр. Моё сердце – это сердце мушкетёра. Я чувствую это.

– Отойдите в сторону, молодой человек! – крикнул Жюссак, который, по-видимому, по жестам и выражению лица д’Артаньяна разгадал его намерение. – Вы можете удалиться, мы вам не препятствуем. Спасайте вашу шкуру поживее.

Д’Артаньян не двинулся с места.

– Вы славный малый, – сказал Атос, пожимая ему руку.

– Ну, ну, решайте скорее! – говорил Жюссак.

– Что же, – сказали Портос и Арамис, – надо на что-нибудь решиться.

– Вы очень великодушны, – сказал Атос д’Артаньяну.

Но все трое подумали о молодости д’Артаньяна и его неопытности.

– Нас будет только трое, из них один раненый, да ещё юноша, почти ребёнок, – размышлял Атос, – а всё-таки скажут, что нас дралось четверо.

– Да. Но отступить?.. – воскликнул Портос.

– Это невозможно, – сказал Атос.

Д’Артаньян понял их нерешительность.

– Господа, испытайте меня, – сказал он, – и клянусь честью, что не уйду отсюда, если мы будем побеждены!

– Как вас зовут, юный храбрец? – сказал Атос.

– Д’Артаньян, милостивый государь.

– Итак, Атос, Портос, Арамис и д’Артаньян, вперёд! – крикнул Атос.

– Что же, господа, решаетесь вы, наконец? – крикнул в третий раз Жюссак.

– Мы готовы, господа! – сказал Атос.

– К чему вы пришли? – спросил Жюссак.

– Мы будем иметь честь напасть на вас, – отвечал Арамис, приподняв шляпу одной рукой и вынув шпагу другой.

– А, так вы сопротивляетесь! – вскричал Жюссак.

– Чёрт возьми! Это вас удивляет?

И девять сражающихся бросились друг на друга с яростью, которая, однако, не исключала известной системы.

Атос взял на себя некоего Каюзака, любимца кардинала, Портос – Бикара, а Арамис сражался против двоих.

Д’Артаньян же оказался лицом к лицу с самим Жюссаком.

Сердце молодого гасконца билось так, будто хотело разорвать грудь, но не от страха, боже сохрани, у него не было и тени страха, но от азарта борьбы. Он дрался, как разъярённый тигр, обходя раз десять вокруг противника, раз двадцать меняя защиту и местоположение. Жюссак был, как тогда утверждали, жаден до клинка и весьма опытен. Но он с величайшим трудом защищался против лёгкого и проворного соперника, который то и дело отступал от принятых правил, нападал неожиданно со всех сторон и вместе с тем защищался как человек, питающий величайшее уважение к собственной коже.

Наконец эта борьба стала выводить Жюссака из терпения. Взбешённый таким сопротивлением со стороны какого-то мальчишки, он разгорячился и начал делать ошибки. Д’Артаньян, который, не имея особой практики, отлично знал теорию, удвоил быстроту.

Жюссак, желая поскорее закончить, нанёс противнику стремительный удар, сделав глубокий выпад. Но д’Артаньян ловко парировал удар и, пока Жюссак поднимался, проскользнул, как змея, под его шпагой и проколол его насквозь. Жюссак упал как подкошенный.

Тогда д’Артаньян бросил быстрый и встревоженный взгляд на поле сражения.

Арамис уже поразил одного противника, но другой сильно теснил его. И всё же Арамис был ещё в хорошем положении и мог защищаться.

Бикара и Портос оба ранили друг друга; у Портоса проколота была рука, а у Бикара – нога; но обе раны были лёгкие, и они продолжали драться с ещё большим ожесточением.

Атос, вновь раненный Каюзаком, заметно бледнел всё больше, но не отступал ни на шаг; он только переменил руку и дрался теперь левой.

Д’Артаньян, по законам дуэли того времени, мог прийти кому-нибудь на помощь. Пока он искал глазами, кто из товарищей в нём нуждается, он встретил взгляд Атоса; взгляд этот был в величайшей степени красноречив. Атос скорее умер бы, нежели позвал на помощь, но он мог смотреть и взором просить о поддержке. Д’Артаньян понял это и подскочил к Каюзаку сбоку, крича:

– Ко мне, господин гвардеец, я вас убью!

Каюзак повернулся, и кстати: Атос, поддерживаемый одним лишь мужеством, пал на одно колено.

– Чёрт возьми, – крикнул он д’Артаньяну, – не убивайте его, молодой человек, я вас прошу! У меня старое дело с ним, которое надобно покончить, когда я вылечусь и буду в силах. Обезоружьте его только, выбейте у него шпагу. Вот так! Хорошо, очень хорошо!

Это восклицание вызвала у Атоса шпага Каюзака, которая отлетела на двадцать шагов. Д’Артаньян и Каюзак оба бросились – один чтоб поднять её, другой – чтоб завладеть ею. Д’Артаньян, более проворный, добежал первый и наступил на неё ногой.

Каюзак подбежал к тому гвардейцу, которого сразил Арамис, схватил его шпагу и хотел возвратиться к д’Артаньяну. Но на дороге встретил Атоса, который во время короткого отдыха, предложенного д’Артаньяном, перевёл дух и, опасаясь, чтобы д’Артаньян не убил его врага, хотел возобновить бой.

Д’Артаньян понял, что помешать этому – значило бы обидеть Атоса; и в самом деле, несколько секунд спустя Каюзак упал с проколотым горлом.

В ту же минуту Арамис, приставив шпагу к груди упавшего противника, заставил его просить о пощаде.

Оставались Портос и Бикара. Портос непрерывно паясничал, спрашивал у Бикара, который час, поздравлял его с ротою, которую брат его получил в Наварском полку, но при всех насмешках ему было не легче: Бикара был из тех железных людей, которые падают только мёртвые.

Но надо было завершать бой. В любую минуту могла появиться стража и забрать всех сражавшихся, раненых и не раненых, роялистов и сторонников кардинала. Атос, Арамис и д’Артаньян окружили Бикара и требовали, чтоб он сдался. Хоть и один против всех и с проколотой ногой, Бикара не соглашался, но Жюссак, приподнявшись на локте, кричал, чтобы он сдался. Бикара был гасконец, как и д’Артаньян; он притворился оглушённым и только засмеялся, а между двумя выпадами нашёл время указать концом шпаги место на земле.

– Здесь, – сказал он, пародируя слова из Библии, – здесь умрёт Бикара, один из тех, которые с Ним.

– Но их же четверо против тебя! Сдайся, приказываю тебе!

– А, если ты приказываешь, то это другое дело, – сказал Бикара, – ты мой бригадир, я должен повиноваться. – И, сделав скачок назад, он переломил свою шпагу о колено, чтобы не отдать её, бросил обломки за монастырскую стену и скрестил руки, насвистывая какую-то кардинальскую песню.

Мужество всегда уважается, даже если это мужество врага. мушкетёры салютовали Бикара своими шпагами и вложили их в ножны. Д’Артаньян сделал то же. Затем с помощью Бикара, который один остался на ногах, он снёс на паперть монастыря Жюссака, Каюзака и того из противников Арамиса, который был только ранен. Четвёртый, как мы уже сказали, был убит. Потом они позвонили в колокол и, унося с собою четыре шпаги из пяти, отправились, не помня себя от радости, к дому господина де Тревиля.

Они шли обнявшись, занимая всю ширину улицы, останавливая всякого встречавшегося им мушкетёра, так что наконец образовалось триумфальное шествие. Сердце д’Артаньяна трепетало от восторга, он шёл между Атосом и Портосом, нежно их обнимая.

– Если я ещё не мушкетёр, – сказал он новым друзьям своим, переступая через порог дома господина де Тревиля, – то по крайней мере я принят в ученики, не правда ли?

Глава VI
Его величество король Людовик XIII

Об этой истории ходило много разговоров. Де Тревиль громко бранил своих мушкетёров, а втихомолку поздравлял их. Но так как надо было немедленно известить короля о случившемся, то де Тревиль поторопился явиться в Лувр. Он, однако, опоздал: король заперся с кардиналом, и господину де Тревилю сказали, что король занят и сейчас не может его принять. Вечером де Тревиль явился к тому времени, когда король обычно играл в карты. Король выигрывал, и так как его величество был очень скуп, то он был в отличном расположении духа. Увидев издали де Тревиля, король крикнул ему:

– Пожалуйте сюда, господин капитан, пожалуйте, я должен вас побранить. Знаете ли вы, что кардинал жаловался мне на ваших мушкетёров, и с таким жаром, что к вечеру он даже захворал. Да ведь ваши мушкетёры настоящие черти, висельники!

– Нет, государь, – отвечал де Тревиль, сразу поняв, какой оборот принимает дело, – нет, напротив, это добрые ребята, кроткие, как агнцы, и я ручаюсь, что у них одно желание: обнажать шпаги не иначе как для службы вашему величеству. Но что делать? Гвардейцы господина кардинала вечно задирают их, и ради чести полка бедные молодые люди вынуждены защищаться.

– Вы только послушайте господина де Тревиля, только послушайте! Можно подумать, что он говорит о каких-нибудь монахах! Право, любезный капитан, мне хочется отнять у вас патент и передать его девице де Шемро, которой я обещал аббатство. Но не рассчитывайте, чтобы я вам поверил на слово. Меня называют Людовиком Справедливым, господин де Тревиль, и вот мы сейчас увидим…

– Именно потому, что я полагаюсь на эту справедливость, я буду терпеливо и спокойно ожидать решения вашего величества.

– Подождите же, господин капитан, подождите, – проговорил король, – я вас не заставлю долго ждать.

Действительно, счастье переменилось, и король, видя, что его выигрыш начинает таять, был рад случаю оставить игру. Немного погодя он встал и положил в карман деньги, лежавшие перед ним, значительная часть которых была им выиграна.

– Ле Вьевиль, – сказал он, – займите моё место, мне надобно поговорить с господином де Тревилем о важном деле! Да! У меня было восемьдесят луидоров; поставьте ту же сумму, чтобы проигравшие не могли жаловаться. Справедливость прежде всего!

Потом, обращаясь к де Тревилю и направляясь с ним к окну, он продолжал:

– Итак, сударь, вы говорите, что это гвардейцы его высокопреосвященства задели ваших мушкетёров?

– Да, ваше величество, как и всегда.

– А как дело началось? Вы знаете, любезный капитан, судья должен выслушать обе стороны.

– Ах, боже мой, самым простым и естественным образом. Трое из лучших моих солдат, имена которых известны вашему величеству и преданностью которых вы изволили неоднократно быть довольны и которые, могу уверить ваше величество, весьма усердны в службе, трое лучших солдат моих, господа Атос, Портос и Арамис, отправились прогуляться с молодым гасконским дворянином, которого я им отрекомендовал вчера утром. Прогулка эта должна была состояться в Сен-Жермене, кажется. Они условились встретиться у Кармелиток, как вдруг там же появились господа де Жюссак, Каюзак, Бикара и ещё два гвардейца, которые пришли туда такой многочисленной компанией, очевидно, не без дурного умысла нарушить существующий указ.

– А, а! В самом деле, – воскликнул король, – они, вероятно, пришли туда, чтобы самим драться на дуэли.

– Я их не обвиняю, государь, но предоставляю вашему величеству судить, зачем могут являться пять вооружённых человек в столь пустынное место, как окрестности монастыря Кармелиток.

– Вы правы, Тревиль, вы правы.

– Увидев моих мушкетёров, они переменили своё намерение и забыли свою личную вражду ради вражды полковой. Вашему величеству известно, что мушкетёры, повинующиеся королю, и только королю, – исконные враги гвардейцев, повинующихся господину кардиналу.

– Да, Тревиль, да, – печально сказал король, – и это весьма грустно, поверьте, видеть во Франции две партии, две головы у королевства. Но всему этому наступит конец, Тревиль, наступит конец. Так вы говорите, что гвардейцы задели мушкетёров?

– Я говорю, что, вероятно, дело случилось так, но не присягну в этом. Вашему величеству известно, как трудно бывает узнать истину, и разве только обладая чудесною прозорливостью, за которую Людовик XIII прозван Справедливым…

– Вы правы, Тревиль; но ваши мушкетёры были не одни, с ними был юноша, почти ребёнок.

– Да, государь, и один раненый; так что три королевских мушкетёра – из них один раненый – и, как вы говорите, ребёнок не только устояли против пятерых самых отчаянных гвардейцев господина кардинала, но и уложили четверых из них на месте.

– Да ведь это победа! – воскликнул восхищённый король. – Полная победа!

– Да, государь, столь же полная, как при Сэ.

– Четыре человека, в том числе один раненый и один почти ребёнок, говорите вы?

– Едва достигший юношеских лет. В этом случае он вёл себя так превосходно, что я беру на себя смелость рекомендовать его вашему величеству.

– Как зовут его?

– Д’Артаньян, ваше величество: он сын одного из давних моих друзей, сын человека, который с блаженной памяти родителем вашего величества участвовал в войне добровольцем.

– И вы говорите, что он хорошо показал себя, этот молодой человек? Расскажите поподробнее, Тревиль. Вы знаете, как я люблю рассказы о войнах и сражениях.

При этих словах Людовик XIII гордо покрутил ус и упёрся рукою в бок.

– Государь, – продолжал де Тревиль, – как я уже сказал вашему величеству, этот д’Артаньян почти ребёнок, а так как он не имеет чести состоять в мушкетёрах, то был в партикулярном платье. Гвардейцы господина кардинала, видя его юный возраст, а также то, что он не принадлежит к полку, просили его удалиться, прежде чем они нападут.

– Так вот как было, Тревиль, – прервал капитана король, – напали-то, значит, они.

– Точно так, ваше величество. Следовательно, на этот счёт уже не остаётся сомнений. Итак, они просили его удалиться, но он отвечал, что он сердцем мушкетёр и всецело предан вашему величеству и что он остаётся с господами мушкетёрами.

– Славный молодой человек! – прошептал король.

– И действительно, он остался с ними. И в его лице ваше величество имеет столь прекрасного воина, что это ему господин де Жюссак обязан своей ужасной раной, которая привела в бешенство господина кардинала.

– Это он ранил Жюссака? – воскликнул король. – Он, ребёнок! Тревиль, это невозможно.

– Это было так, как я имел честь доложить вашему величеству.

– Жюссак – один из лучших фехтовальщиков королевства!

– Да, государь! И он встретил достойного противника.

– Я хочу видеть этого молодого человека, Тревиль, я хочу его видеть, и если для него можно что-нибудь сделать, то мы этим займёмся.

– Когда вашему величеству угодно будет принять его?

– Завтра в полдень, Тревиль.

– Привести его одного?

– Нет, приведите мне всех четверых. Я хочу их поблагодарить всех вместе. Преданных людей теперь нечасто встретишь, Тревиль, и преданность должна быть вознаграждена.

– В полдень мы будем в Лувре, ваше величество.

– Ах да! С малого подъезда, Тревиль, с малого подъезда. Не нужно, чтобы кардинал знал…

– Да, ваше величество.

– Вы понимаете, Тревиль, закон всегда закон, ведь дуэли как-никак запрещены.

– Но эта стычка, государь, совершенно не подходит под условия обыкновенной дуэли. И доказательством служит то, что их было пятеро гвардейцев против трёх моих мушкетёров и господина д’Артаньяна.

– Это верно, – сказал король, – но всё равно, Тревиль, приходите всё-таки с малого подъезда.

Тревиль улыбнулся. Но так как он и без того достиг весьма многого, восстановив питомца против опекуна, то он почтительно поклонился королю и с его дозволения удалился. В тот же вечер три мушкетёра были уведомлены о чести, их ожидавшей. Но так как короля они знали уже давно, то это приглашение их не слишком взволновало. Но д’Артаньян, со своим гасконским воображением, видел в нём залог своего будущего счастья, и всю ночь ему грезились золотые сны. Поэтому в восемь часов утра он уже был у Атоса.

Д’Артаньян застал мушкетёра уже одетым и готовым к выходу. Так как у короля надо было быть только в полдень, то он сговорился с Портосом и Арамисом отправиться играть в мяч вблизи Люксембургских конюшен. Атос предложил д’Артаньяну отправиться вместе с ним. Д’Артаньян хоть и не знал этой игры, всё же принял предложение, не зная, чем себя занять от девяти без малого утра до полудня.

Портос и Арамис были уже на месте и играли между собою. Атос, весьма искусный во всех упражнениях, составил партию с д’Артаньяном и стал играть против них. Но при первом же движении, хоть он и играл левою рукою, он понял, что рана его недостаточно зажила для подобных упражнений. Д’Артаньян остался один и объявил, что он ещё слишком неопытен, чтобы играть по правилам, поэтому продолжали только кидать мячи, не считая очков. Но один из мячей, пущенных геркулесовской рукой Портоса, пролетел в такой опасной близости от лица д’Артаньяна, что тот подумал, что если бы мяч не пролетел мимо, а попал ему в лицо, аудиенция, вероятно, не могла бы состояться, ибо невозможно было бы в таком состоянии явиться к королю. А так как, по его гасконскому воображению, от этой аудиенции зависела вся его будущность, д’Артаньян учтиво поклонился Портосу и Арамису, сказав, что примется за игру только тогда, когда почувствует себя достаточно искусным, чтобы противостоять им. С этими словами он отошёл за верёвку и присоединился к зрителям.

К несчастью д’Артаньяна, среди зрителей находился один из гвардейцев кардинала, который, разгорячённый вчерашним поражением своих товарищей, дал себе слово при первом же случае отомстить за них. Полагая, что случай этот удачно представился, он обратился к своему соседу:

– Неудивительно, что этот молодой человек испугался мяча: это, наверное, ученик мушкетёров.

Д’Артаньян стремительно обернулся, словно его укусила змея, и посмотрел прямо в глаза гвардейцу, произнёсшему эти обидные слова.

– Смотрите на меня сколько хотите, милейший, – сказал гвардеец, – я сказал то, что хотел сказать.

– А так как сказанное вами вполне ясно и не нуждается в разъяснении, – отвечал вполголоса д’Артаньян, – то я вас попрошу последовать за мною.

– И когда же? – спросил гвардеец с тем же насмешливым видом.

– Тотчас, если вам угодно.

– А вы знаете, кто я?

– Нет, не знаю, да и знать не хочу.

– Напрасно! Узнав моё имя, вы бы, верно, не так торопились.

– Как вас зовут?

– Бернажу, к вашим услугам.

– Отлично, господин Бернажу, – спокойно сказал д’Артаньян, – я вас буду ждать у дверей.

– Ступайте, я за вами следую.

– Не слишком торопитесь, чтобы не заметили, что мы выходим вместе. Вы понимаете, что при нашем деле лишние свидетели были бы некстати.

– Хорошо, – отвечал гвардеец, удивляясь, что его имя произвело так мало впечатления на молодого человека.

Действительно, имя Бернажу было известно всем, за исключением, может быть, лишь д’Артаньяна, ибо чаще всех других называлось как имя участника ежедневных схваток, которых никакие указы короля и кардинала не могли искоренить.

Портос и Арамис так были заняты своей партией, а Атос смотрел на них с таким вниманием, что они и не заметили, как вышел их молодой товарищ. Д’Артаньян, как он и сказал гвардейцу, остановился у дверей. Минуту спустя вышел и гвардеец. Д’Артаньяну нельзя было терять время, поскольку аудиенция у короля была назначена в полдень. Он огляделся по сторонам и, видя, что улица пуста, сказал своему противнику:

– Хоть вы и называетесь Бернажу, ваше счастье, что имеете дело только с учеником мушкетёров. Впрочем, будьте покойны, я приложу все старания. Защищайтесь!

– Но, – отвечал тот, к кому был обращён этот вызов, – мне кажется, что место выбрано довольно неудачно и что нам было бы лучше вступить в поединок за Сен-Жерменским аббатством или на Пре-о-Клер.

– Ваше замечание вполне справедливо, – согласился д’Артаньян, – но, к сожалению, у меня мало времени, потому что ровно в полдень у меня важное свидание. Защищайтесь же, сударь, защищайтесь!

Бернажу не нужно было повторять дважды такое приглашение. В тот же миг шпага сверкнула в его руке, и он напал на своего противника, которого по молодости его он надеялся испугать.

Но д’Артаньян уже получил хороший урок накануне и, преисполненный гордостью от недавней победы и предвкушая предстоящее ему счастье, решил не отступать ни на шаг. Обе шпаги скрестились до эфесов, а так как д’Артаньян оставался неподвижен, то противник его должен был отступить на шаг. Но д’Артаньян воспользовался мгновением, когда при этом движении шпага Бернажу немного отклонилась в сторону. Он отвел её, сделал выпад и ранил противника в плечо. Тотчас же д’Артаньян в свою очередь отступил на шаг и поднял вверх шпагу. Но Бернажу крикнул ему, что это пустяки, и, слепо ринувшись вперёд, сам наткнулся на шпагу д’Артаньяна. Однако он не упал и не признал себя побеждённым, а только отступал к особняку де Ла Тремуля, где служил один из его родственников. Д’Артаньян, не представляя, насколько тяжела последняя рана, полученная его противником, упорно напирал на него и, наверно, доканал бы его третьим ударом, но вдруг на шум с улицы выскочили двое приятелей гвардейца, видевшие, что он говорил с д’Артаньяном и вслед за тем поспешно вышел. У них в руках были шпаги, которыми они не преминули воспользоваться. Но в эту минуту тут показались Атос, Портос и Арамис и, когда оба гвардейца напали на их молодого товарища, принудили их обороняться. Тут Бернажу упал, а так как гвардейцев было только двое против четверых, то они огласили окрестности криками: «К нам, люди де Ла Тремуля!» На эти крики все бывшие в доме выскочили и бросились на четырёх товарищей, которые в свою очередь прокричали: «К нам, мушкетёры!»

На этот крик всегда отзывались, потому что все знали, что мушкетёры – враги его высокопреосвященства, и по этой причине принимали их сторону. Так гвардейцы других частей, кроме тех, что были под началом самого Красного Герцога, как называл его Арамис, в подобного рода стычках обычно принимали сторону королевских мушкетёров. Из трёх гвардейцев роты господина Дезессара, проходивших мимо, двое поспешили на подмогу приятелям, а третий бросился к дому де Тревиля с криком: «На помощь, мушкетёры, на помощь!» В доме де Тревиля, как и всегда, было полно солдат этого полка, которые и поспешили на помощь товарищам. Сражение сделалось общим, но мушкетёры превосходили своих противников числом. Гвардейцы кардинала и люди де Ла Тремуля отступили к особняку и едва успели запереть ворота, чтобы не дать противникам ворваться вместе с ними во двор. Раненого Бернажу отнесли в дом раньше, и, как мы уже сказали, он был в тяжёлом положении.

Возбуждение мушкетёров и их союзников дошло до крайности, и уже обсуждали, не следует ли, дабы наказать за дерзость людей де Ла Тремуля, посмевших напасть на королевских мушкетёров, поджечь его дом. Предложение это было принято с восторгом, но, к счастью, пробило одиннадцать часов. Д’Артаньян и его товарищи вспомнили об аудиенции, и так как им не хотелось, чтобы такую шутку сыграли без них, то они утихомирили остальных. Удовольствовались тем, что запустили в ворота несколько камней. Ворота устояли. Все быстро успокоились, к тому же главные зачинщики уже успели оставить сборище и направились к дому господина де Тревиля, который с нетерпением ждал их, уже осведомлённый о происшествии.

– Скорее в Лувр, – сказал он, – в Лувр, не теряя ни минуты, и постараемся увидеть короля, пока его не успел предупредить кардинал. Мы представим ему это дело как продолжение вчерашнего, и оба сойдут за одно.

И де Тревиль в сопровождении четырёх молодых людей поспешил в Лувр. Но, к величайшему удивлению капитана мушкетёров, ему объявили, что король уехал на оленью охоту в Сен-Жерменский лес. Господин де Тревиль заставил дважды повторить эту новость. Его спутники видели, как лицо его всё больше мрачнело.

– Его величество уже вчера собирался на эту охоту? – спросил он.

– Нет, ваше превосходительство, – отвечал камердинер. – Сегодня утром старший ловчий донёс, что ночью подняли оленя. Сначала король сказал, что не поедет, но не смог устоять против удовольствия, которое обещала ему эта охота, и потом всё же поехал.

– А виделся ли король с кардиналом? – спросил де Тревиль.

– По всей вероятности, – отвечал камердинер, – утром я видел запряжённую карету кардинала. Я спросил, куда он едет, и мне отвечали: в Сен-Жермен.

– Нас опередили, господа! – воскликнул де Тревиль. – Я увижу короля сегодня вечером, но вам не советую попадаться ему на глаза.

Совет был благоразумен и притом исходил от человека, который так хорошо знал короля, что молодые люди вряд ли вздумали бы ослушаться. Де Тревиль велел молодым людям отправляться домой и ждать от него дальнейших известий.

Возвратясь к себе, де Тревиль решил, что следует опередить противника и первым подать жалобу. Он послал одного из своих слуг к де Ла Тремулю с письмом, в котором просил удалить из дома гвардейца господина кардинала и сделать выговор своим людям за их дерзкую вылазку против мушкетёров. Но де Ла Тремуль, извещённый о случившемся своим конюшим, приходившимся, как мы уже упоминали, родственником Бернажу, отвечал, что жаловаться должны не господин де Тревиль и его мушкетёры, а он, потому что мушкетёры ранили его людей и хотели поджечь его дом. Так как спор между обоими вельможами мог затянуться надолго, потому что каждый из них стал бы упорствовать в своём мнении, то де Тревиль придумал ход, который должен был положить всему этому конец: он решил отправиться к господину де Ла Тремулю лично.

Тотчас же он поехал к нему и велел доложить о себе.

Оба вельможи учтиво поклонились друг другу; хотя они и не были друзьями, но питали взаимное уважение. Оба были люди благородные, и так как господин де Ла Тремуль, протестант, редко видевшийся с королем, не принадлежал ни к какой партии, то и в отношениях с людьми был чужд каких бы то ни было предубеждений. На этот раз, однако, приём его, хоть и вполне учтивый, был холоднее обыкновенного.

– Милостивый государь, – сказал де Тревиль, – нам обоим кажется, что мы обижены, и я приехал сам, чтобы совместно с вами разъяснить это дело.

– Охотно, – отвечал де Ла Тремуль, – но предупреждаю вас, что мне всё хорошо известно и, по моему мнению, вся вина лежит на ваших мушкетёрах.

– Вы слишком справедливый и благоразумный человек, чтобы не принять предложения, которое я намерен вам сделать, – сказал де Тревиль.

– Сделайте одолжение, я вас слушаю.

– Как себя чувствует господин Бернажу, родственник вашего конюшего?

– Очень плохо. Кроме раны в руку, которая не опасна, при втором ударе у него ещё задето лёгкое, и доктор подает мало надежды.

– Раненый в памяти ли?

– Совершенно.

– Он говорит?

– С трудом, но говорит.

– Так поспешим к нему, попросим его именем Бога, перед которым он, может быть, скоро предстанет, сказать истину. Я беру его судьёй в его собственном деле: что он скажет, тому я и поверю.

Господин де Ла Тремуль подумал минуту, потом, так как трудно было сделать предложение более разумное, он согласился.

Оба отправились в комнату раненого; тот, видя входящих к нему двух вельмож, попытался приподняться на постели. Но он был слишком слаб и, истощённый сделанным усилием, упал на подушки почти без чувств.

Де Ла Тремуль подошёл к нему и, дав понюхать солей, привёл его в сознание. Тогда де Тревиль, не желая, чтобы сказали, что он воздействовал на несчастного, попросил Тремуля допросить его.

Случилось то, что и предвидел де Тревиль. Находясь между жизнью и смертью, Бернажу и не подумал утаивать истину и рассказал обо всём точно так, как оно и случилось.

Де Тревиль только этого и хотел. Он пожелал Бернажу скорого выздоровления, простился с де Ла Тремулем, возвратился домой и послал сказать четырём приятелям, что ждёт их к обеду.

У де Тревиля собиралось самое лучшее общество, впрочем, все были противниками кардинала. Понятно, что за столом только и было речи, что о двух поражениях, понесённых гвардейцами его высокопреосвященства. Так как д’Артаньян был героем обоих этих сражений, то его осыпали поздравлениями, которых Атос, Портос и Арамис у него не оспаривали не только как добрые товарищи, но и как люди, которых хвалили так часто, что на этот раз они могли уступить ему свои доли.

Около шести часов де Тревиль объявил, что ему необходимо отправиться в Лувр. Так как время аудиенции, назначенное его величеством, прошло, то, вместо того чтобы войти с малого подъезда, он с четырьмя молодыми людьми расположился в приёмной. Король ещё не возвратился с охоты. Наша молодёжь вместе с толпою придворных ждала не более получаса, как вдруг отворились все двери и возвестили о прибытии его величества.

При этом возгласе д’Артаньян затрепетал. Следующая минута должна была, по всей вероятности, решить всю его дальнейшую судьбу. Глаза его были со страхом устремлены на дверь, в которую должен был войти король.

Людовик XIII вошёл первым. Он был в охотничьем костюме, ещё запылённом, в высоких сапогах и с арапником в руке. С первого же взгляда д’Артаньяну стало ясно, что король разгневан.

Как ни было очевидно дурное настроение его величества, придворные всё же выстроились вдоль его пути – в королевских приёмных всё-таки лучше, чтобы вас заметили, пусть и сердитым оком, чем совсем бы не заметили. А потому мушкетёры, не колеблясь, выступили вперёд. Д’Артаньян, напротив, оставался позади. Но, хотя король знал лично Атоса, Портоса и Арамиса, он прошёл мимо них, не удостоив их взглядом или словом, как будто никогда не видел их прежде. Глаза короля остановились на де Тревиле, но тот выдержал этот взгляд с такою твёрдостью, что король первый отвернулся. Затем его величество, ворча, прошёл к себе.

– Дела плохи, – сказал Атос, улыбаясь, – на этот раз нам ещё не дадут креста.

– Подождите меня здесь десять минут, – сказал де Тревиль, – и если через десять минут я не вернусь, то не ждите меня напрасно, а отправляйтесь ко мне домой.

Молодые люди подождали десять минут, четверть часа, двадцать минут и, видя, что их капитан не выходит, покинули прёмную в величайшем беспокойстве.

Де Тревиль смело вошёл в королевский кабинет и застал его величество в весьма дурном расположении духа. Король сидел в кресле и постукивал по сапогам рукояткой арапника, что не помешало де Тревилю с величайшим хладнокровием осведомиться о состоянии его здоровья.

– Скверно, сударь, скверно, – отвечал король, – мне скучно.

Это действительно была самая стойкая болезнь Людовика XIII, который часто подзывал кого-нибудь из придворных к окну и говорил ему: господин такой-то, поскучаем вместе.

– Как, вашему величеству скучно?! – воскликнул де Тревиль. – Разве ваше величество не изволили сегодня увеселяться охотою?

– Хорошо увеселение! Всё вырождается, честное слово! Не знаю уж, дичь ли не оставляет больше следов, собаки ли потеряли чутьё. Мы подняли матёрого оленя, гнались за ним шесть часов, и вот, когда мы его уже почти настигли, когда Сен-Симон уже поднёс рог к губам, чтобы затрубить, – вдруг собаки сворачивают и бросаются за молодым зверем. Вот увидите, я принуждён буду отказаться от этой охоты, как и от птичьей. Ах, я несчастный король, господин де Тревиль! У меня оставался один кречет, и тот третьего дня издох.

– Да, государь, я понимаю ваше отчаяние; несчастье велико, но у вас ещё, мне кажется, немало осталось ястребов, соколов и других ловчих птиц.

– И ни одного человека, чтобы обучать их, сокольничие выводятся. Один я знаю толк в охоте, после меня всему конец, станут охотиться на силки и капканы; если бы ещё у меня было время обучить учеников! Как бы не так! Кардинал не даёт мне ни минуты покоя, пристаёт ко мне с Испанией, пристаёт ко мне с Австрией, пристаёт ко мне с Англией! Да, кстати о кардинале, господин де Тревиль: я вами недоволен.

Де Тревиль ждал этого замечания короля. Он знал короля давно и понимал, что все эти жалобы были только предисловие, род возбуждения, чтобы подбодрить себя самого и чтобы он мог теперь заговорить именно о том, о чём заговорил.

– В чём я имел несчастье не угодить вашему величеству? – Де Тревиль изобразил величайшее удивление.

– Так-то вы исправляете вашу должность! – продолжал король, не отвечая прямо на вопрос де Тревиля. – Для того ли назначил я вас капитаном моих мушкетёров, чтобы они убивали людей, будоражили целый квартал и собирались сжечь Париж – и вы не сказали мне об этом ни слова?! Но, впрочем, – продолжал король, – я, верно, поспешил с обвинением: бунтовщики, надо думать, в тюрьме и вы пришли мне донести, что правый суд исполнен.

– Государь, – отвечал спокойно де Тревиль, – я, напротив того, пришёл просить суда.

– Над кем? – вскричал король.

– Над клеветниками, – ответил де Тревиль.

– Вот новость! – изумился король. – Не скажете ли вы ещё, что ваши три проклятых мушкетёра, Атос, Портос и Арамис, и ваш беарнский молодец не набросились, как бешеные, на бедного Бернажу и не отделали его так, что он теперь, вероятно, при смерти. Не скажете ли вы, что они вслед за тем не осадили дом герцога де Ла Тремуля и не хотели поджечь его! В военное время это бы, может быть, и не было большой бедой, потому что это гнездо гугенотов, но в мирные дни это дурной пример. Скажите же, что всё это неправда!

– А кто рассказал все эти сказки вашему величеству? – невозмутимо спросил де Тревиль.

– Кто мне рассказал эти сказки? Кто же другой, как не тот, который бдит, когда я сплю, работает, когда я забавляюсь, руководит всем внутри и вне государства, во Франции, да и во всей Европе.

– Ваше величество, видимо, говорит о Господе Боге? – спросил де Тревиль. – Ибо я никого не знаю, кроме Бога, кто стоял бы настолько выше вашего величества.

– Нет, сударь, я говорю об опоре королевства, о моём единственном слуге, единственном друге, о господине кардинале.

– Господин кардинал – не его святейшество.

– Что вы под этим разумеете, сударь?

– Что один лишь папа непогрешим и что эта непогрешимость не распространяется на кардиналов.

– Вы хотите сказать, что он меня обманывает? Вы хотите сказать, что он меня предаёт? Вы его обвиняете? Признайтесь откровенно, что вы его обвиняете.

– Нет, государь! Но я говорю, что он сам обманывается, что ему неверно осветили дело, я говорю, что он поспешил обвинить мушкетёров его величества, к которым он несправедлив, и что сведения свои он почерпнул из дурного источника.

– Обвинение исходит от де Ла Тремуля, от самого герцога. Что вы на это ответите?

– Я мог бы ответить, что он слишком заинтересован в этом деле, чтобы быть вполне беспристрастным свидетелем, но я далёк от этого: я знаю герцога как благородного дворянина и во всём положусь на него, но с одним условием, государь.

– С каким?

– Что ваше величество позовёте его, допросите, но сами, с глазу на глаз, без свидетелей, и что я увижу ваше величество сразу после того, как вы изволите принять герцога…

– Хорошо! – сказал король. – И вы положитесь на то, что скажет де Ла Тремуль?

– Да, государь.

– Вы примете его решение?

– Конечно.

– И дадите ему удовлетворение, которого он потребует?

– Непременно.

– Ла Шене! – крикнул король. – Ла Шене!

Доверенный камердинер Людовика XIII, стоявший всегда у его дверей, вошёл.

– Ла Шене, – обратился к нему король, – тотчас пошлите за господином де Ла Тремулем – я хочу с ним поговорить.

– Ваше величество даёте мне слово ни с кем не видеться до меня после ухода господина де Ла Тремуля?

– Ни с кем, даю вам слово!

– В таком случае до завтра, ваше величество.

– До завтра.

– В котором часу прикажете, ваше величество?

– В котором вам будет угодно.

– Но если я приду слишком рано, я боюсь разбудить ваше величество.

– Меня разбудить! Разве я сплю? Я, сударь, больше не сплю. Я иногда дремлю, только и всего. Приходите так рано, как вам угодно, в семь часов. Но берегитесь, если ваши мушкетёры виноваты!

– Если мои мушкетёры виноваты, государь, то виноватые будут преданы в руки вашего величества и вы изволите поступить с ними по вашему усмотрению. Не потребуется ли от меня ещё чего-нибудь? Пусть ваше величество прикажет, я повинуюсь.

– Нет, сударь, нет, и меня не напрасно назвали Людовиком Справедливым. Итак, до завтра, сударь, до завтра.

– Да сохранит Господь ваше величество!

Как плохо ни спал король, но де Тревиль спал ещё хуже. Он с вечера велел сказать трём мушкетёрам и их товарищу, чтобы они явились к нему в половине седьмого утра. Он повёл их с собой, не уверяя ни в чём, не обещая ничего и не скрывая от них, что судьба их и даже его собственная висит на волоске.

Войдя в малый подъезд, он велел им ждать. Если король всё ещё сердит на них, то они могут незаметно исчезнуть, если же король согласится их принять, то их немедленно позовут.

Придя в особую приёмную короля, де Тревиль встретил там Ла Шене, сказавшего ему, что вчера вечером герцога де Ла Тремуля не застали дома, что он возвратился слишком поздно, чтобы явиться в Лувр, но что он только что пришёл и находится сейчас у короля.

Это обстоятельство было на руку де Тревилю, который таким образом мог быть уверен, что никакое чужое наущение не прокрадётся между показаниями де Ла Тремуля и его аудиенцией.

И действительно, не прошло и десяти минут, как двери королевского кабинета отворились и оттуда вышел герцог де Ла Тремуль, который подошёл к де Тревилю и сказал ему:

– Господин де Тревиль, его величество прислал за мною, чтоб узнать, что происходило вчера утром у моего дома. Я ему сказал истину, то есть что виновны мои люди и что я готов извиниться перед вами. Так как я вас встретил здесь, примите мои извинения и считайте меня отныне вашим другом.

– Господин герцог, – сказал де Тревиль с чувством, – я был так уверен в вашей честности, что не хотел иметь перед его величеством другого защитника, кроме вас. Я вижу, что не обманулся, и благодарю вас за то, что ещё есть во Франции человек, о котором можно сказать, не ошибаясь, то, что я сказал о вас.

– Хорошо, хорошо! – сказал король, слышавший все эти комплименты, стоя между дверями. – Но только скажите ему, Тревиль, так как он уверяет, что он ваш друг, что и я хотел бы принадлежать к его друзьям, но что он меня забывает. Вот уже три года, как я его не видал и вижу только тогда, когда за ним посылаю. Скажите ему это от моего имени, потому что это такие вещи, которых король не может сказать сам.

– Благодарю вас, государь, благодарю, – сказал герцог, – но поверьте, ваше величество, что преданнейшие вам – я не отношу этого к господину де Тревилю, – что преданнейшие вам – это не те люди, которых вы видите каждый день и час.

– А! Так вы слышали, что я сказал… Тем лучше, герцог, тем лучше! – заметил король, подходя к самой двери. – А, это вы, Тревиль? Где ваши мушкетёры? Я вам велел третьего дня привести их. Почему вы этого не сделали?

– Они внизу, государь; и если вы разрешите, Ла Шене их позовёт.

– Да, да, пусть придут тотчас же. Скоро восемь часов, а в девять я жду кое-кого. Ступайте, господин герцог, но смотрите, приходите опять. Войдите, Тревиль.

Герцог поклонился и вышел. В ту минуту, когда он открывал дверь, три мушкетёра и д’Артаньян, которых вёл Ла Шене, показались на верхней площадке лестницы.

– Подойдите сюда, молодцы, – сказал король, – подойдите сюда, мне следует вас пожурить.

Мушкетёры приблизились с поклонами. Д’Артаньян следовал сзади.

– Какого чёрта! – воскликнул король. – Вы четверо за два дня вывели из строя семерых гвардейцев его высокопреосвященства! Это уже слишком, господа, это уже слишком! Если так пойдёт и дальше, его высокопреосвященство принужден будет через три недели заменить свою роту новой, а мне нужно будет применять указы во всей их строгости. Одного, случайно, – пожалуй. Но семерых, – повторяю, это много, слишком много!

– Да, и, ваше величество, изволите видеть, как они смущены и как они раскаиваются.

– Как они смущены и как они раскаиваются? Гм, гм! – сказал король. – Плохо верю их лицемерию. А в особенности этой гасконской рожице. Пожалуйте сюда, сударь.

Д’Артаньян понял, что эта любезность относится к нему, и подошёл с самым сокрушённым видом.

– Что же вы мне говорили, что это молодой человек? Да это ребёнок, господин де Тревиль, настоящий ребёнок! И это он нанёс такой страшный удар Жюссаку?

– И два ловких удара Бернажу.

– В самом деле?

– Не считая того, – сказал Атос, – что если бы он меня не выцарапал из рук Бикара, то я, верно, не имел бы чести явиться сегодня с почтительнейшим поклоном вашему величеству.

– Да это сущий демон, этот беарнец, тысяча чертей, как любил говорить мой покойный отец. При таком поведении он изорвёт немало камзолов и поломает порядком шпаг, а ведь гасконцы всегда бедны, не так ли?

– Государь, я должен сказать, что в горах их не найдено ещё золотых рудников, хотя Господу Богу и надлежало бы сотворить для них это чудо в награду за усердие, с коим они поддерживали притязания вашего родителя.

– Вы хотите сказать, что гасконцы сделали королём и меня самого, не правда ли, Тревиль, потому что я – сын моего отца. Пусть так, не отрекаюсь. Ла Шене, посмотрите, выворотив все мои карманы, не найдётся ли в них сорока пистолей, и если найдётся, то принесите мне. А теперь, молодой человек, по совести: как было дело?

Д’Артаньян рассказал всё как было: как он не мог уснуть от радости, что увидит короля, и как поэтому пришёл к своим друзьям за три часа до аудиенции, как они пошли все вместе в зал для игры в мяч, как он испугался, что мяч может попасть ему в лицо, и был осмеян Бернажу, за что последний чуть не поплатился жизнью, а господин де Ла Тремуль, решительно ни в чём не повинный, чуть не лишился своего дома.

– Именно так, – прошептал король, – да, так рассказал мне и сам герцог. Бедный кардинал! Семь человек в два дня – и из лучших! Но хватит с вас, господа, слышите вы? Хватит! Вы заплатили за улицу Феру, и с лихвой. Вы должны быть вполне удовлетворены.

– Если ваше величество довольны, то и мы также.

– Да, я доволен, – сказал король, беря из рук Ла Шене горсть золота и кладя в руку д’Артаньяна. – Вот доказательство того, что я доволен.

В те времена взгляды на самолюбие были иные, чем в наши дни. Дворянин из рук в руки брал деньги от короля, отнюдь не считая это унизительным для себя. Поэтому и д’Артаньян, не церемонясь, положил сорок пистолей в карман и горячо поблагодарил короля.

– Так! – сказал король, посмотрев на стенные часы. – Однако уже половина девятого. Теперь ступайте, потому что, как я вам сказал, в девять часов я кое-кого жду. Благодарю за вашу преданность, господа. Я могу на неё положиться, не так ли?

– О, государь! – вскричали в один голос все четверо. – Мы дадим изрубить себя в куски за ваше величество.

– Хорошо, хорошо, но оставайтесь целы, это лучше, и мне вы будете полезнее. Тревиль, – сказал король капитану вполголоса, пока остальные двинулись к дверям, – так как у вас нет вакансий и к тому же мы решили, что нужно испытание, то поместите этого молодого человека в гвардейскую роту вашего зятя, господина Дезессара. Чёрт возьми, Тревиль, я уже сейчас радуюсь гримасе, которую скорчит кардинал. Он взбесится, да мне всё равно. Я действовал, как всегда, справедливо.

Король жестом отпустил Тревиля. Тот вышел и догнал своих мушкетёров, которых застал при дележе сорока пистолей, полученных д’Артаньяном.

А кардинал, как и сказал король, действительно взбесился, и так взбесился, что целую неделю не появлялся за игрой у короля, что не мешало королю быть с ним в высшей степени любезным и каждый раз при встрече спрашивать его сладчайшим голосом:

– Ну, что, господин кардинал, как себя чувствуют ваш бедный Бернажу и ваш бедный Жюссак?

Глава VII
Мушкетёры дома

Когда д’Артаньян вышел из Лувра и спросил у друзей своих, как ему употребить свою долю от сорока пистолей, то Атос посоветовал ему заказать хороший обед в «Сосновой шишке», Портос – нанять слугу, а Арамис – обзавестись хорошенькой любовницей.

Обед был дан в тот же день, и за столом прислуживал новый слуга. Обед был заказан Атосом, а лакея доставил Портос. Это был пикардиец, которого доблестный мушкетёр нанял ради этого случая в тот же день на мосту Ла-Турнель, где этот человек занимался тем, что пускал круги по воде, сплёвывая с моста.

Портос решил, что такое занятие говорит о спокойном и рассудительном нраве, и взял его без всякой рекомендации. Величественный вид дворянина, который, как полагал пикардиец, нанимал его для себя лично, соблазнил Планше – так звали пикардийца. Он был несколько разочарован, когда увидел, что это место уже занято другим – слугой по имени Мушкетон. Портос объяснил ему, что хозяйство его, хоть и значительное, не дозволяет ему, однако, держать двух лакеев и что Планше поступит на службу к господину д’Артаньяну. Но, прислуживая за обедом, который давал его господин, и видя, как этот последний, расплачиваясь, вынул из кармана горсть золота, он счёл, что отныне судьба его обеспечена, и возблагодарил небо, что попал на службу к такому Крёзу. Он остался при этой мысли и после обеда, остатками которого вознаградил себя за долгий пост. Но когда он стал готовить постель своему господину, его золотые сны рассеялись: постель эта была единственной в квартире, состоявшей из передней и спальни. Планше лёг в передней, на одеяле, которое он стащил с постели д’Артаньяна и без которого этот последний с тех пор и обходился.

У Атоса тоже был слуга, которого он воспитал на особый лад и которого звали Гримо. Этот достойный дворянин был весьма сдержан, – мы, разумеется, говорим об Атосе. За те пять или шесть лет, что он жил в самой тесной дружбе со своими товарищами, Портосом и Арамисом, они часто видали его улыбающимся, но смеющимся – никогда. Речи его были кратки и точны и выражали всегда то, что он хотел сказать, но не более: никаких прикрас, преувеличений, красот. Он говорил лишь о существе, не касаясь деталей.

Хотя Атосу было не более тридцати лет и он был совершенный красавец и умница, у него не было, однако, любовницы. Сам он никогда не говорил о женщинах, он лишь не препятствовал говорить о них в своём присутствии, хотя видно было, что подобный разговор, в который он вмешивался лишь для того, чтобы вставить какое-нибудь горькое слово или меланхоличное замечание, ему неприятен. Его замкнутость, нелюдимость и молчаливость делали его почти что стариком, и, чтобы не изменять себе, он приучил и Гримо повиноваться ему по скупому жесту или по одному движению губ.

Иногда Гримо, который боялся своего господина как огня, хоть и был чрезвычайно к нему привязан и исполнен глубокого почтения к его таланту, полагая, что в точности понял его желание, кидался исполнить волю хозяина и делал совершенно обратное. Тогда Атос пожимал плечами и, не выходя из себя, колотил Гримо. В эти дни он становился несколько разговорчивее.

Портос, как можно было видеть, был характера совершенно противоположного: он говорил не только много, но и громко. Впрочем, должно ему отдать справедливость, он нимало не заботился о том, слушают его или нет. Он говорил ради удовольствия говорить и ради удовольствия слушать самого себя, он говорил обо всём, кроме наук, по причине, как он признавался, непреодолимой вражды, которую с самого детства питал к учёным. Вид его был не столь величественный, как у Атоса, и сознание превосходства этого последнего делало Портоса, в начале их знакомства, отчасти несправедливым к нему. Портос надеялся взять реванш, стараясь превзойти Атоса великолепием в одежде. Но в своём простом мушкетёрском плаще одним лишь движением, которым он отбрасывал голову назад и выставлял ногу, Атос сразу занимал подобающее ему место, отодвигая Портоса на второй план. Портос утешался тем, что оглашал приёмную де Тревиля и караульное помещение Лувра рассказами о своих любовных подвигах, о чём Атос не говорил никогда. В самое последнее время, перейдя от жён известных судей к жёнам прославленных военных, от чиновниц – к баронессам, Портос вёл речь об иностранной принцессе, страстно увлёкшейся им.

Старая пословица говорит: каков хозяин, таков и слуга. Поэтому перейдём от лакея Атоса к лакею Портоса, от Гримо к Мушкетону.

Мушкетон был нормандец, чьё вполне миролюбивое имя Бонифаций его господин заменил неизмеримо более звучным – Мушкетон. Он поступил на службу к Портосу на том условии, что будет получать только одежду и квартиру, но зато великолепные. Он требовал себе только два часа в день для ремесла, посредством которого мог бы удовлетворять прочие свои потребности. Портос принял это условие, которое ему как нельзя более подходило. Он отдавал переделывать свои старые платья и плащи на камзолы для Мушкетона, и благодаря стараниям весьма искусного портного, который обновлял его одежду, выворачивая её наизнанку, и жена которого, как подозревали, стремилась отучить Портоса от его аристократических привычек, Мушкетон был всегда одет щеголевато.

Что же касается Арамиса, характер которого мы, кажется, достаточно описали – хотя, впрочем, за его развитием, как и за развитием характера его товарищей, мы ещё будем следить, – то лакея его звали Базен. Так как его господин питал надежду вступить когда-нибудь в духовное звание, то он всегда был одет в чёрное, как и подобает слуге духовной особы. Это был берриец[17] лет тридцати пяти – сорока, кроткий, спокойный, пухлый, занимавшийся чтением духовных книг и умевший, в случае нужды, приготовить на двоих обед из немногих блюд, но отличный. Он умел быть, когда нужно, немым, слепым, глухим, верность его не боялась испытаний.

Теперь, узнав, хотя и поверхностно, господ и слуг, перейдём к их жилищам.

Атос занимал на улице Феру, в двух шагах от Люксембурга, квартиру, состоявшую из двух маленьких, всегда чисто убранных комнат в доме, хозяйка которого, ещё молодая и весьма красивая женщина, тщетно строила ему глазки. Кое-какие остатки былой роскоши виднелись там и сям на стенах скромного жилища: например, шпага с богатой насечкой времён Франциска I, один эфес которой, украшенный драгоценными камнями, стоил около двухсот пистолей, но которую, даже в минуты величайшей нужды, Атос не соглашался ни продать, ни заложить. Эта шпага долгое время составляла предмет вожделений Портоса. Он был готов отдать десять лет жизни, чтобы иметь эту шпагу.

Однажды, когда у него было назначено свидание с какою-то герцогинею, он даже пытался добиться у Атоса позволения привесить его шпагу. Атос, не сказав ни слова, опорожнил все свои карманы, собрал все свои драгоценности – кошельки, аксельбанты и золотые цепи – и предложил всё это Портосу. Что же касается шпаги, сказал он ему, то она пригвождена к своему месту и покинет его только тогда, когда владелец её сам покинет эту квартиру. Кроме шпаги, был ещё портрет, изображавший вельможу времён Генриха III, одетого весьма изысканно, с орденом Святого Духа. Портрет этот имел с Атосом нечто общее, какое-то фамильное сходство, которое показывало, что этот вельможа, кавалер королевских орденов, был его предком. Наконец, над камином стояла шкатулка, богато отделанная, с таким же гербом, как на шпаге и портрете, и резко отличавшаяся от остального убранства комнаты. Атос всегда носил с собою ключ от этой шкатулки. Однажды он открыл её при Портосе, и Портос мог удостовериться, что в ней находились только письма и бумаги – должно быть, любовные письма и семейный архив.

Портос жил в квартире весьма просторной и на первый взгляд даже роскошной на улице Старой Голубятни. Всякий раз, когда он проходил с каким-либо приятелем мимо окон, у одного из коих всегда стоял Мушкетон в парадной ливрее, Портос поднимал голову, вскидывал руку и говорил: «Вот моё жилище». Но его никогда не заставали дома, он никого к себе не приглашал, и никто не мог составить мнение о действительных богатствах, скрывающихся за этим роскошным фасадом.

Арамис же занимал маленькую квартиру, состоявшую из гостиной, столовой и спальни. Эта последняя комната, помещавшаяся, как и остальные, в нижнем этаже, выходила в маленький садик, зелёный, тенистый и непроницаемый для глаз соседей.

Как устроился д’Артаньян, мы уже знаем и уже познакомились с его слугой Планше.

Д’Артаньян, по природе своей отличающийся любопытством, как, впрочем, все люди, имеющие склонность к интриге, делал все возможные усилия, чтобы узнать, кто такие в действительности Атос, Портос и Арамис, потому что под этими вымышленными именами каждый из них скрывал свою дворянскую фамилию, в особенности Атос, в котором за целое лье чувствовался аристократ. Поэтому он обратился к Портосу, чтобы получить от него сведения об Атосе и Арамисе, и к Арамису, чтоб узнать о Портосе.

К сожалению, Портос знал о жизни своего замкнутого друга только то, что о ней было известно. Говорили, что он претерпел большие несчастья в любовных делах и что ужасная измена навсегда отравила его жизнь. Что это за измена? Никто этого не знал.

Что же касается Портоса, то, за исключением настоящего его имени, известного, так же как имена обоих его товарищей, одному лишь де Тревилю, в жизни его не было ничего таинственного. Он был тщеславен и нескромен, и его можно было видеть насквозь. Единственно, в чём бы ошибся наблюдатель, – это если бы он поверил всему тому хвалебному, что Портос сам о себе говорил.

Арамис же, хотя со стороны и могло показаться, что у него нет никаких тайн, на самом деле был ими полон. Он редко отвечал на вопросы, которые ему задавали относительно других, и всячески избегал вопросов о себе самом. Однажды д’Артаньян, пространно расспросив его о Портосе и узнав от него о слухах насчёт интриги мушкетёра с какою-то принцессой, захотел узнать что-либо о любовных связях самого рассказчика.

– А вы, любезный друг, – обратился он к Арамису, – вы, так занимательно рассказывающий о чужих связях с баронессами, графинями и принцессами?

– Извините, – прервал его Арамис, – я говорю о подобных вещах лишь потому, что Портос сам повсюду говорит об этом, он кричал о том и при мне. Но будьте уверены, д’Артаньян, что если бы я знал это из другого источника или если бы Портос мне это доверил, то не было бы духовника скромнее меня.

– Не сомневаюсь, – возразил д’Артаньян, – но мне кажется, вы сами достаточно знакомы с гербами, доказательством чему служит известный вам платок, коему я обязан честью быть знакомым с вами.

На этот раз Арамис не рассердился, но, приняв самый смиренный вид, ласково отвечал:

– Любезный друг, не забудьте, что я готовлюсь к духовному званию и избегаю всяких светских связей. Платок, который вы у меня видели, был вверен не мне, а забыт у меня одним из моих приятелей. Я был вынужден его взять, чтобы не скомпрометировать этого человека и любимую им женщину. Что же касается меня, то я не имею и не хочу иметь любовницы, следуя в том примеру Атоса, у которого также её нет.

– Но, чёрт возьми, вы же не аббат, раз вы мушкетёр.

– Мушкетёр только на время, дорогой мой, как говорит кардинал, мушкетёр против воли, но в сердце – служитель церкви, поверьте. Атос и Портос втянули меня, чтобы отвлечь в то самое время, когда меня должны были рукоположить, у меня вышла маленькая история с… Но это вас не может интересовать, и я отнимаю у вас драгоценное время.

– Вовсе нет, это меня весьма интересует, – воскликнул д’Артаньян, – тем более что в эту минуту мне совершенно нечего делать.

– Да, но мне пора читать молитвенник, – отвечал Арамис, – а затем я должен написать стихи, о которых меня просила госпожа д’Эгильон, а потом зайти на улицу Сен-Оноре купить румян для госпожи де Шеврёз. Как видите, любезный друг, что если вы не торопитесь, то я, увы, очень тороплюсь.

И Арамис протянул руку своему молодому другу и простился с ним.

Как д’Артаньян ни старался, больше ему ничего не удалось узнать о своих новых друзьях. Он решил верить в настоящем всему, что говорили об их прошлом, надеясь в будущем собрать сведения более верные и более подробные. Пока же он считал Атоса – Ахиллом, Портоса – Аяксом, а Арамиса – Иосифом.

Впрочем, молодые люди жили весело. Атос играл – и всё несчастливо. Но он никогда не занимал ни единого су у своих друзей, хотя его кошелёк был всегда к их услугам. А когда он играл под честное слово, то будил своего кредитора в шесть часов утра, чтобы заплатить ему деньги, проигранные накануне.

С Портосом было иначе: когда он выигрывал, то был спесив и расточителен. Если же проигрывал, то совершенно исчезал на несколько дней, после чего появлялся с лицом бледным и измождённым, но с деньгами в кармане.

Что же касается Арамиса, то он никогда не играл. Он был предурной мушкетёр и прескучный гость за столом. Ему всегда нужно было заниматься.

Иногда, во время застолья, когда каждый из собеседников, увлечённый вином и разгорячённый беседой, полагал, что за столом просидят ещё часа два-три, Арамис посмотрит, бывало, на часы, встанет с любезною улыбкою и простится с обществом, чтобы, как он говорил, пойти посоветоваться с богословом, назначившим ему свидание. Иной раз он спешил домой, чтобы поработать над диссертацией и просил друзей не мешать ему.

При этом Атос улыбался грустною улыбкою, которая так шла его благородному лицу, а Портос пил и клялся, что Арамис никогда не пойдёт дальше сельского священника.

Планше, слуга д’Артаньяна, в первое время радовался своей удаче, когда получал по тридцать су в день и в течение месяца возвращался домой веселёхонький и внимательный к своему господину. Но когда над улицей Могильщиков подул противный ветер, то есть когда пистоли короля Людовика XIII были почти все издержаны, он начал заявлять жалобы, которые Атос находил тошнотворными, Портос – неприличными, а Арамис – смешными. Атос советовал д’Артаньяну рассчитать этого наглеца, Портос советовал предварительно поколотить его, а Арамис полагал, что господин должен слушать только похвалы себе.

– Вам хорошо говорить, – возражал д’Артаньян, – вам, Атос, всегда молчаливому и запрещающему Гримо говорить, и, следовательно, никогда с ним не ссориться. Вам, Портос, который живёт как вельможа и которого лакей ваш, Мушкетон, чтит, как божество, наконец, вам, Арамис, всегда поглощённому богословскими занятиями и внушающему глубокое почтение вашему Базену, человеку кроткому и набожному. А я, не имеющий ни положения, ни средств, я, не будучи ни мушкетёром, ни даже гвардейцем, каким образом могу я внушить привязанность, уважение или страх моему Планше?

– Дело серьёзное! – сказали трое друзей. – Это дело внутреннее. Лакеев, как и женщин, надо сразу же ставить на то место, на котором хочешь, чтобы они стояли. Итак, подумайте.

Д’Артаньян подумал и решил предварительно вздуть Планше, что и исполнил с обычной своей добросовестностью. Потом, отколотив его порядком, запретил ему оставлять службу без разрешения.

– Потому что, – прибавил д’Артаньян, – будущее не уйдёт от меня, я уверен, что скоро наступят лучшие времена. Следовательно, счастье твоё неизбежно, если ты останешься со мной, а я слишком заботливый господин, чтобы расстроить твоё счастье, отпустив тебя по твоей просьбе.

Этот способ действия внушил мушкетёрам большое уважение к политике д’Артаньяна. Планше точно так же был восхищён и уже не заговаривал о том, чтобы уйти.

Жизнь четверых молодых людей стала общей. Д’Артаньян, не имевший никаких привычек, потому что, прибыв из провинции, он попал в общество, совершенно для него новое, быстро усвоил привычки своих друзей.

Вставали зимою около восьми, а летом около шести и отправлялись к господину де Тревилю узнать пароль и положение дел. Д’Артаньян, хоть и не был мушкетёром, исполнял службу вместе с ними с трогательною точностью. Он был всегда в карауле, потому что оставался всегда с тем из своих друзей, кому выпадало нести караульную службу. Его знали в казарме мушкетёров и считали добрым товарищем. Де Тревиль, оценивший его с первого взгляда и привязавшийся к нему, беспрестанно говорил о нём королю.

Три мушкетёра тоже полюбили молодого своего товарища. Дружба, соединившая этих четверых людей, и необходимость видеться три или четыре раза в день – то из-за дуэли, то по делу, то ради удовольствия – заставляли их вечно бегать друг за другом, подобно теням. Неразлучных всегда можно было встретить в поисках друг друга между Люксембургом и площадью Сен-Сюльпис или между улицей Старой Голубятни и Люксембургом.

Между тем обещания де Тревиля сбывались. Однажды король приказал господину Дезессару принять д’Артаньяна кадетом в свою гвардейскую роту. Д’Артаньян надел, вздыхая, этот мундир и готов был отдать десять лет жизни, чтобы променять его на мушкетёрский плащ. Но де Тревиль обещал эту милость не ранее чем после двухгодичного испытания. Испытание это, впрочем, могло быть сокращено, если бы д’Артаньяну встретился случай оказать услугу королю или каким-либо иным способом особо отличиться. Д’Артаньян утешился этим обещанием и на следующий же день вступил в должность.

Тогда настала очередь Атоса, Портоса и Арамиса ходить в караул вместе с д’Артаньяном, так что рота Дезессара со вступлением в неё д’Артаньяна увеличилась на четыре человека.

Глава VIII
Придворная интрига

Между тем сорок пистолей короля Людовика XIII, как и всё на свете, имевшее начало, имели и конец, и с этого момента четыре товарища находились в стеснённых обстоятельствах. Сначала Атос в продолжение некоторого времени содержал общество из собственных средств. За ним следовал Портос, и благодаря очередному его исчезновению, к которым друзья его уже привыкли, он ещё две недели мог удовлетворять все их потребности. Наконец дошла очередь до Арамиса, и тот со своей стороны стал помогать товарищам, говоря, что добыл несколько пистолей от продажи богословских книг.

Затем, по обыкновению, обратились к господину де Тревилю, который дал им деньги вперёд в счёт жалованья. Но это мало помогло трём мушкётерам, у которых были и старые задолженности, и одному гвардейцу, у которого долгов пока ещё не было.

Наконец, оставшись на мели, они наскребли восемь или десять пистолей, на которые Портос и пошёл играть. К несчастью, ему не повезло: он проиграл их и, сверх того, ещё двадцать пять пистолей под честное слово.

Тогда затруднительное их положение превратилось в настоящую нищету: голодные друзья в сопровождении своих лакеев бегали по городу в поисках обедов у своих друзей, ибо, по мнению Арамиса, должно в счастии сеять обеды направо и налево, дабы в несчастии кое-где их пожинать.

Атос был приглашён на обед четыре раза и всякий раз приводил своих друзей с их слугами. Портосу повезло получить шесть приглашений, которыми также воспользовались и его товарищи, Арамису – восемь; этот человек, как мы могли уже заметить, мало говорил и много делал.

Что же касается д’Артаньяна, который не знал никого в столице, то он нашёл всего лишь один завтрак, и то только шоколадом, у земляка-священника и один обед у гвардейского корнета. Он повёл свою армию к священнику, у которого они истребили двухмесячный запас продуктов, и к корнету, который угостил на славу, но, как говорил Планше, сколько ни съешь, всё-таки ешь только раз.

Д’Артаньяну было очень совестно, что он мог предложить своим товарищам только полтора обеда, потому что завтрак у священника мог сойти только за пол-обеда, взамен пиршеств, доставленных Атосом, Портосом и Арамисом. Он считал себя в тягость обществу, забывая с юношеским прямодушием, что кормил это общество целый месяц, и ум его принялся деятельно работать. Он подумал и решил, что этот союз четырёх человек, молодых, храбрых, предприимчивых и деятельных, должен иметь какую-нибудь другую цель, кроме прогулок, фехтования и шуток, более или менее забавных.

И в самом деле, четыре таких человека, как они, преданных друг другу от кошелька до жизни включительно, поддерживающих друг друга во всём, никогда не отступающих и исполняющих врозь или вместе принятые сообща решения, четыре руки, грозящие четырём странам света или обращённые к одной точке, должны были непременно, тайно или явно, миной или траншеей, хитростью или силой, проложить себе путь к намеченной цели, как бы она ни была удалена или крепко защищена. Д’Артаньяна удивляло одно: каким образом его товарищи раньше не додумались до этого?

Он же размышлял об этом и даже серьёзно ломал голову над тем, как найти применение этой несравненной четырёхкратной силе, с помощью которой – он в том не сомневался – можно было бы сдвинуть вселенную, словно опираясь на рычаг Архимеда, – как вдруг кто-то тихонько постучал к нему в дверь. Д’Артаньян разбудил Планше и велел ему отворить.

Эта фраза: «Д’Артаньян разбудил Планше» – не должна ввести читателя в заблуждение, будто была ночь или же что день ещё не наступил. Нет, только что пробило четыре часа пополудни. Два часа тому назад Планше пришёл к своему господину попросить на обед, а тот ответил ему пословицею: «Кто спит, тот обедает». И Планше обедал во сне.

Вошёл человек довольно простоватой наружности, по виду горожанин.

Планше весьма хотелось, вместо десерта, подслушать разговор; но гость объявил д’Артаньяну, что он хочет поговорить с ним по важному и секретному делу и желает остаться с ним наедине.

Д’Артаньян выслал Планше и предложил гостю сесть.

Наступило молчание; хозяин и гость оценивающе смотрели друг на друга, как бы желая составить предварительное мнение, затем д’Артаньян поклонился, давая понять, что он внимательно слушает.

– Мне говорили о господине д’Артаньяне как о молодом человеке, весьма храбром, – сказал горожанин, – и эта репутация, вполне им заслуженная, побудила меня доверить ему одну тайну.

– Говорите, сударь, говорите, – сказал д’Артаньян, который почуял, что тут будет какая-нибудь выгода.

Горожанин помедлил и затем продолжал:

– Жена моя служит кастеляншей у королевы и может похвалиться и умом, и красотой. Меня женили на ней около трёх лет тому назад, хотя приданое у ней было небольшое, потому что господин де Ла Порт, камердинер королевы, приходится ей крёстным отцом и покровительствует ей…

– Так в чём же дело, сударь? – спросил д’Артаньян нетерпеливо.

– А в том, – продолжал гость, – что жену мою похитили вчера утром, когда она выходила из бельевой комнаты.

– А кто похитил вашу жену?

– Не знаю наверняка, сударь, но подозреваю одного человека.

– Кого же вы подозреваете?

– Человека, который уже давно её преследует.

– Черт возьми!

– Но я должен вам сказать, – продолжал гость, – что, по моему убеждению, в этом деле замешана не столько любовь, сколько политика.

– Не столько любовь, сколько политика, – сказал д’Артаньян, задумавшись. – А что вы подозреваете?

– Не знаю, могу ли я сказать вам, что я подозреваю.

– Милостивый государь, я должен вам заметить, что не спрашиваю вас ни о чём. Вы сами пришли ко мне, вы сами сказали мне, что хотите мне что-то доверить. Решайте сами, вам ещё не поздно уйти.

– Нет, нет, сударь, вы кажетесь мне честным молодым человеком, и я доверюсь вам. Итак, я полагаю, что жену мою похитили не ради неё самой, а из-за любовных дел гораздо более знатной дамы.

– А! Уж не из-за любовных ли дел госпожи де Буа-Трасси? – сказал д’Артаньян, который хотел показать гостю, что ему известны придворные дела.

– Ещё более знатной, сударь.

– Госпожи д’Эгильон?

– Ещё выше.

– Госпожи де Шеврёз?

– Выше, гораздо выше!

– Так, но ведь это не… – д’Артаньян не решился закончить фразу.

– Да, сударь, – еле слышно отвечал испуганный гость.

– А с кем?

– Да с кем же, как не с герцогом…

– С герцогом?

– Да, сударь, – сказал гость голосом ещё более глухим.

– Да, но откуда вам всё это известно?

– Ах, откуда мне это известно?

– Да, откуда вам известно? Полное доверие или… Вы понимаете.

– Я знаю это через жену мою, сударь, лично через мою жену.

– Которая узнала это… от кого?

– От господина де Ла Порта. Я вам сказал, что моя жена – крестница господина де Ла Порта, доверенного человека королевы. Господин де Ла Порт определил мою жену к её величеству, чтобы бедная наша королева, покинутая королём, выслеживаемая кардиналом, окружённая предателями, могла хоть кому-нибудь довериться.

– А-а! Вот оно что! – сказал д’Артаньян.

– Жена моя пришла ко мне четыре дня тому назад – одним из условий её было, что она дважды в неделю будет ходить ко мне, потому что, как я уже имел честь упомянуть, жена моя очень любит меня, – итак, она пришла ко мне и призналась, что королева сейчас в большой тревоге.

– В самом деле?

– Да. Господин кардинал, по словам жены, преследует её и притесняет более, чем когда-либо раньше. Он не может простить ей историю с сарабандой.

– Ещё бы! – отвечал д’Артаньян, не знавший ровно ничего об этой истории, но желавший казаться вполне осведомлённым.

– Так что теперь это уже не ненависть, а мщение.

– В самом деле?

– И королева думает…

– Что же думает королева?

– Она думает, что от её имени отправили письмо к герцогу Бекингему.

– От имени королевы?

– Да, чтобы призвать его в Париж и здесь завлечь в западню.

– Чёрт возьми! Но при чём же тут, сударь мой, ваша жена?

– Её преданность королеве известна, и её хотят удалить от её госпожи или же запугать, чтобы выведать тайны её величества, или же подкупить её, чтобы она шпионила за королевой.

– Это возможно, – сказал д’Артаньян. – А знаете ли вы человека, который её похитил?

– Я сказал вам, что, кажется, знаю его.

– Имя его?

– Не знаю. Знаю только, что это клеврет кардинала, его тень.

– Но видели вы его?

– Да, жена мне его однажды показала.

– Нельзя ли его узнать по каким-нибудь приметам?

– О, конечно! Это господин важного вида, черноволосый, смуглый, с проницательными глазами, белыми зубами и шрамом на виске.

– Со шрамом на виске! – вскричал д’Артаньян. – И белые зубы, проницательный взгляд, смуглый, черноволосый и важного вида! Да это мой мёнский незнакомец!

– Ваш, говорите вы?

– Да, да, но это к делу не относится; впрочем, нет, ошибаюсь, это упрощает дело. И если ваш человек и мой – одно и то же лицо, то я разом отомщу за нас обоих! Но где можно найти этого человека?

– Не знаю.

– Вы не имеете никаких сведений о том, где он живёт?

– Никаких. Один раз, когда я провожал жену мою в Лувр, он выходил оттуда, и она мне его показала.

– Чёрт возьми! – пробормотал д’Артаньян. – Всё это очень неопределённо. От кого узнали вы о том, что жену вашу похитили?

– От господина де Ла Порта.

– Сообщил ли он вам какие-нибудь подробности?

– Он сам не имел никаких.

– И больше вы ни от кого ничего не узнали?

– Нет, узнал…

– Что же?

– Не знаю, не будет ли это слишком неосторожно…

– Опять вы за своё! Но, замечу вам, теперь уже поздно отступать.

– Да я не отступаю, чёрт возьми! – вскричал гость, желая своей резкостью придать себе храбрости. – Впрочем, клянусь честью Бонасье…

– Это вас зовут Бонасье? – перебил его д’Артаньян.

– Да, это моё имя.

– Вы сказали: клянусь честью Бонасье! Простите, что прерываю вас, но это имя кажется мне знакомым.

– Очень возможно, сударь: я – ваш хозяин.

– А, – сказал д’Артаньян, привстав и кланяясь. – Вы – мой хозяин?

– Да, сударь, да. А так как в течение трёх месяцев, что вы у меня живёте, вы, вероятно, были заняты столь важными делами, что забыли заплатить мне за квартиру, и я не беспокоил вас ни разу, то я надеялся, что, отдавая должное моей деликатности…

– Помилуйте, любезный господин Бонасье, – продолжал д’Артаньян, – поверьте, что я исполнен признательности за такое отношение и, как я сказал, если могу вам быть в чём-либо полезен…

– Верю вам, сударь, верю и, как я уже сказал, клянусь честью Бонасье, я полагаюсь на вас.

– Так закончите наконец то, что вы начали говорить.

Гость вынул из кармана лист бумаги и отдал его д’Артаньяну.

– Письмо! – вскричал молодой человек.

– Полученное мной сегодня утром.

Д’Артаньян раскрыл его и, так как день клонился к вечеру, подошёл к окну. Бонасье последовал за ним.

«Не ищите вашей жены, – читал д’Артаньян, – она вам будет возвращена, когда не будет более нужна. Если вы сделаете хотя бы малейшую попытку отыскать её, вы погибли».

– Это серьёзное предупреждение, – продолжал д’Артаньян. – И всё же это только угроза.

– Да, но эта угроза возымела действие! Я – человек не военный и боюсь Бастилии.

– Гм! Да и я люблю Бастилию не больше вашего. Если бы дело ограничивалось ударом шпаги, тогда я к вашим услугам!

– Однако же, сударь, я на вас рассчитывал.

– Вот как?

– Видя вас всегда окружённым великолепными мушкетёрами и признав их за мушкетёров господина де Тревиля и, следовательно, за врагов кардинала, я полагал, что вы и ваши друзья, желая защитить нашу бедную королеву, будете рады сыграть в то же время шутку с его высокопреосвященством.

– Разумеется, будем рады…

– Кроме того, я думал, что, поскольку вы должны мне за три месяца, о чём я вам ни разу не напоминал…

– Да, да, вы уже упоминали об этом обстоятельстве, и я нахожу его весьма убедительным.

– К тому же всё то время, пока вы окажете мне честь жить в моём доме, я не стану беспокоить вас насчёт платы…

– Отлично, друг мой!

– И наконец, собираясь предложить вам, в случае надобности, пистолей пятьдесят, если вы вдруг сейчас находитесь в стеснённых обстоятельствах…

– Прекрасно! Так вы, значит, богаты, любезный господин Бонасье?

– Не беден, сударь, вот и всё. Торговля галантереей приносит тысячи две-три экю годового дохода, к тому же я не без выгоды для себя вложил некоторую сумму в последнее путешествие знаменитого мореплавателя Жана Моке, так что… вы понимаете… Что это?.. – вдруг вскричал Бонасье.

– Что? – спросил д’Артаньян.

– Что я вижу?

– Где?

– На улице, против ваших окон, у той двери! Человек в плаще!

– Это он! – вскричали разом д’Артаньян и Бонасье, узнав своего общего врага.

– А, на этот раз, – воскликнул д’Артаньян, хватая свою шпагу, – на этот раз он не уйдёт от меня!

И он бросился вон из комнаты. На лестнице он столнулся с Атосом и Портосом, шедшими к нему. Они дали ему дорогу, и д’Артаньян пролетел между ними как стрела.

– Куда это ты так летишь? – успели крикнуть вслед ему оба мушкетёра.

– Человек из Мёна! – ответил д’Артаньян и исчез.

Д’Артаньян неоднократно рассказывал приятелям о своей встрече с неизвестным и о появлении прекрасной путешественницы, которой этот человек дал какое-то важное поручение.

Атос, выслушав рассказ друга, считал тем не менее, что д’Артаньян потерял своё письмо в стычке. Дворянин, как полагал Атос, – а по описанию д’Артаньяна, этот человек, несомненно, был дворянином, – не мог унизиться до того, чтоб украсть письмо.

Портос во всей этой истории видел только одно – любовное свидание, назначенное дамой кавалеру или кавалером даме, которому помешало присутствие д’Артаньяна и его жёлтой лошади.

Арамис же сказал, что дело это настолько загадочное, что лучше в него не углубляться.

Итак, из брошенных д’Артаньяном слов они сразу поняли, в чём дело, и, решив, что, догнав незнакомца или потеряв его из виду, д’Артаньян в любом случае возвратится домой, они продолжили подниматься по лестнице.

Войдя в комнату д’Артаньяна, они никого в ней не застали. Хозяин, опасаясь последствий встречи молодого человека с незнакомцем и ввиду указанных им же самим особенностей своего характера, счёл благоразумным удалиться.

Глава IX
Характер д’Артаньяна проявляется

Как и предвидели Атос и Портос, спустя полчаса д’Артаньян вернулся. И на этот раз он упустил своего незнакомца: тот исчез, как по волшебству. Д’Артаньян бегал со шпагой в руках по всем окрестным улицам, но не встретил никого похожего на человека, которого искал. Завершил он свои поиски тем, с чего следовало бы начать: постучался в дверь, у которой незнакомец стоял. Но он напрасно раз десять или двенадцать колотил молотком – никто не отвечал. На порогах своих домов и у окон показались привлечённые шумом соседи и сказали ему, что этот дом, у которого все окна и двери были наглухо закрыты, необитаем уже полгода.

Пока д’Артаньян бегал по улицам и колотил в дверь, Арамис присоединился к своим товарищам, так что, вернувшись к себе, д’Артаньян нашёл всю компанию в сборе.

– Ну что? – спросили в один голос три мушкетёра д’Артаньяна, вернувшегося в поту и с лицом, искажённым от гнева.

– Что! – вскричал тот, бросая шпагу на постель. – Человек этот, должно быть, сам чёрт! Он исчез, как привидение, как призрак, как тень.

– Вы верите в привидения? – спросил Атос у Портоса.

– Я верю всегда только тому, что вижу, а привидений я никогда не видал и потому в них не верю.

– Библия, – сказал Арамис, – предписывает нам верить в них: тень Самуила являлась Саулу, и сомнение в этом догмате веры было бы мне очень неприятно, Портос.

– Во всяком случае, человек или чёрт, тело или тень, видение или реальность, человек этот рождён на мою погибель, потому что своим бегством он расстроил великолепное дело, господа, дело, на котором можно было бы заработать сто пистолей, если не больше.

– Каким это образом? – спросили вместе Портос и Арамис.

Атос же, верный своему молчаливому характеру, ограничился вопросительным взором.

– Планше, – сказал д’Артаньян своему слуге, который как раз просовывал голову в приоткрытую дверь в надежде подслушать хоть несколько слов из разговора, – сходите к моему хозяину, господину Бонасье, и скажите ему, чтобы он прислал нам полдюжины бутылок «Божанси». Я предпочитаю это вино другим.

– Вот так так! Да разве у вас открытый кредит у хозяина? – спросил Портос.

– Да, – отвечал д’Артаньян, – начиная с сегодняшнего дня, и будьте спокойны: если вино будет плохо, мы пошлём к нему за другим.

– Можно пользоваться, но не следует злоупотреблять, – сказал назидательным тоном Арамис.

– Я всегда говорил, что д’Артаньян самый сообразительный из нас, – сказал Атос и, высказав это мнение, на которое д’Артаньян отвечал благодарным поклоном, снова впал в обычное своё молчание.

– Но, наконец, в чём же дело? – спросил Портос.

– Да, – сказал Арамис, – скажите нам, дорогой друг; конечно, если с этим не сопряжена честь какой-либо дамы. В этом случае вам надлежит оставить тайну при себе.

– Будьте покойны, ничья честь не пострадает от того, что я вам скажу.

И он пересказал от слова до слова своим друзьям разговор между ним и его хозяином и каким образом человек, похитивший жену этого достойного домовладельца, оказался тем самым незнакомцем, с которым у него вышло недоразумение в «Вольном мельнике».

– Дело это недурно, – сказал Атос, попробовав вино как знаток и давая понять кивком головы, что он находит его хорошим, – с этого доброго человека можно будет сорвать пятьдесят или шестьдесят пистолей; теперь остаётся рассудить, стоят ли пятьдесят или шестьдесят пистолей того, чтобы из-за них рисковать четырьмя головами?

– Но заметьте, – горячо вскричал д’Артаньян, – что в этом деле замешана женщина, женщина, которую похитили, женщина, которой, наверное, угрожают, которую мучают, быть может, и всё это потому, что она верна своей повелительнице!

– Берегитесь, д’Артаньян, берегитесь, – сказал Арамис, – вы, по-моему, слишком горячитесь насчёт госпожи Бонасье. Женщина создана на нашу гибель, и от неё происходят все наши несчастья.

При этом изречении Арамиса Атос нахмурил брови и закусил губу.

– Я беспокоюсь не о мадам Бонасье, – вскричал д’Артаньян, – но о королеве, которую король покинул, кардинал преследует и которая видит, как падают, одна за другою, головы всех её друзей!

– А зачем она любит тех, кого мы больше всего ненавидим, – испанцев и англичан?

– Испания – её отечество, – отвечал д’Артаньян, – и вполне естественно, что она любит испанцев, детей своей родины. Что же касается второго вашего упрека, то, насколько я слышал, она любит не англичан, а англичанина.

– Право, следует признать, – добавил Атос, – что этот англичанин заслуживает любви. Я никогда не видел внешности благороднее.

– Не говоря уже о том, – вступил Портос, – что он одевается, как никто. Я был в Лувре в тот день, как он рассыпал жемчуг, и, признаться, сам поднял две жемчужины, которые продал по десять пистолей за каждую. А ты, Арамис, знаешь его?

– Столько же, сколько и вы, господа. Я был в числе тех, кто задержал его в Амьенском саду, куда повёл меня господин де Пютанж, конюший королевы. Я был в то время в семинарии, и та история показалась мне оскорбительной для нашего короля.

– Это не помешало бы мне, – сказал д’Артаньян, – если бы я только знал, где сейчас герцог Бекингем, взять его за руку и привести к королеве, хотя бы только для того, чтобы взбесить господина кардинала, потому что настоящий, единственный, вечный враг наш, господа, это кардинал, и если можно найти возможность сыграть с ним какую-нибудь жестокую шутку, признаюсь, я рискну головою.

– И ваш хозяин говорил, д’Артаньян, – сказал Атос, – что королева полагает, будто Бекингема вызвали сюда подложным письмом?

– Она опасается этого.

– Погодите, – задумчиво произнёс Арамис.

– В чём дело? – спросил Портос.

– Продолжайте, я стараюсь припомнить некоторые обстоятельства.

– И теперь я убеждён, – сказал д’Артаньян, – что похищение этой женщины связано с событиями, о которых мы говорим, а может быть, и с присутствием в Париже герцога Бекингема.

– Этот гасконец изобилует идеями, – восхищённо произнёс Портос.

– Я люблю его слушать, – сказал Атос, – его произношение меня забавляет.

– Господа, – вмешался Арамис, – послушайте, что я вам скажу.

– Послушаем Арамиса, – сказали друзья.

– Вчера я был у некоего учёного доктора, с которым иногда советуюсь по богословским вопросам…

Атос улыбнулся.

– Он живёт в отдалённом квартале, – продолжал Арамис, – его вкусы и занятия того требуют. И вот, в ту минуту, когда я от него выходил…

Тут Арамис замолк.

– Ну, что ж? – спросили слушатели. – В ту минуту, когда вы от него выходили…

Арамис, казалось, сделал усилие, как человек, который, начав лгать складно, вдруг останавливается перед непредвиденным препятствием. Но глаза его товарищей были устремлены на него, все ждали продолжения рассказа, и отступать было поздно.

– У этого доктора есть племянница, – продолжил Арамис.

– А, у него есть племянница! – воскликнул Портос.

– Дама весьма почтенная, – уточнил Арамис.

Приятели рассмеялись.

– Если вы будете смеяться или сомневаться, – сказал Арамис, – то не узнаете ничего.

– Мы верим, как магометане, и немы, как катафалки, – сказал Атос.

– Я продолжаю, – сказал Арамис. – Эта племянница иногда навещает дядю. Вчера она случайно оказалась там в то же время, что и я, и мне пришлось проводить её до кареты.

– А, так у племянницы доктора есть карета? – прервал Портос, одним из недостатков которого была крайняя невоздержанность на язык. – Славное знакомство, мой друг.

– Портос, – возразил Арамис, – я уже замечал вам неоднократно, что вы весьма нескромны и это вредит вам у дам.

– Господа, господа! – вскричал д’Артаньян, который догадывался о сути дела. – Вопрос серьёзный, постараемся не шутить, если возможно. Продолжайте, Арамис, продолжайте!

– Вдруг человек, высокий, смуглый, с манерами дворянина, именно вроде вашего, д’Артаньян…

– Тот самый, может быть, – сказал д’Артаньян.

– Это возможно, – продолжал Арамис, – подошёл ко мне в сопровождении пяти или шести человек, следовавших за ним в десяти шагах, и самым вежливым образом произнёс: «Господин герцог», а затем обратился к даме: «И вы, сударыня»…

– К племяннице доктора?

– Уймитесь, Портос, – сказал Атос, – вы несносны!

– «Благоволите сесть в эту карету, и, пожалуйста, без малейшего сопротивления, без малейшего шума», – сказал он мне и даме, которую я вёл под руку.

– Он принял вас за Бекингема! – вскричал д’Артаньян.

– Полагаю, что так, – отвечал Арамис.

– Но эта дама? – спросил Портос.

– Он принял её за королеву! – воскликнул д’Артаньян.

– Именно так, – отвечал Арамис.

– Чёртов гасконец! – вскричал Атос. – Ничто от него не укроется!

– В самом деле, – сказал Портос, – Арамис одного роста с прекрасным герцогом и чем-то его напоминает. Однако мне кажется, что мушкетёрский мундир…

– На мне был просторный плащ, – сказал Арамис.

– В июле месяце? Чёрт возьми! – сказал Портос. – Разве твой доктор опасается, что тебя могут узнать?

– Я ещё готов допустить, – заметил Атос, – что шпион мог ошибиться относительно фигуры, но лицо…

– На мне была широкополая шляпа, – объяснил Арамис.

– О боже мой, – воскликнул Портос, – сколько предосторожностей ради занятий богословием!

– Господа, господа, – вскричал д’Артаньян, – не будем тратить времени на шутки. Лучше разойдёмся и начнём поиски жены нашего галантерейщика. Это ключ ко всей интриге.

– Женщина столь низкого звания! – сказал Портос, надув презрительно губы.

– Она крестница Ла Порта, доверенного камердинера королевы. Разве я вам этого не сказал, господа? Впрочем, это, может быть, был расчёт её величества искать на этот раз опоры у особы низкого звания. Высокие головы видны издалека, а у кардинала зрение отличное.

– В таком случае, – сказал Портос, – условьтесь с галантерейщиком о хорошей цене.

– В этом нет нужды, – ответил д’Артаньян, – если он нам не заплатит, то нам заплатят в другом месте.

В эту минуту послышались быстрые шаги на лестнице.

Дверь с шумом распахнулась, и несчастный Бонасье ворвался в комнату, где совещались приятели.

– Ах, господа! – вскричал он. – Спасите меня, ради бога, спасите меня! Пришли четверо солдат, они хотят арестовать меня. Спасите меня, спасите!

Портос и Арамис поспешно поднялись.

– Постойте, – вскричал д’Артаньян, сделав им знак вложить в ножны шпаги, уже полуобнажённые, – постойте! Здесь нужна не храбрость, а осторожность.

– Однако, – вскричал Портос, – мы не дадим…

– Предоставьте действовать д’Артаньяну, – сказал Атос. – Повторяю, он умнее нас всех. Я, со своей стороны, заявляю, что подчиняюсь ему. Делай, что считаешь нужным, д’Артаньян.

В эту минуту четыре солдата возникли у дверей передней, но, увидев четырёх мушкетёров при шпагах, не решались двинуться дальше.

– Войдите, господа, войдите! – крикнул им д’Артаньян. – Вы здесь у меня, и все мы здесь верные слуги короля и господина кардинала.

– В таком случае, господа, вы не станете противиться исполнению полученных нами приказаний? – спросил тот, кто был, по-видимому, начальником отряда.

– Напротив, и если вам нужно будет, мы вам поможем.

– Что он говорит? – пробормотал Портос.

– Ты глупец, – бросил ему Атос. – Молчи!

– Но вы мне обещали… – сказал еле слышно бедный галантерейщик.

– Мы можем вас спасти, только если останемся на свободе, – отвечал быстрым шёпотом д’Артаньян. – Если мы станем защищать вас, то нас арестуют вместе с вами.

– Но мне кажется, однако…

– Пожалуйста, господа, пожалуйста, – сказал громко д’Артаньян, – у меня нет причин защищать этого господина. Я его вижу сегодня в первый раз, а по какому случаю – он сам вам скажет: чтобы потребовать с меня деньги за квартиру. Правда ли это, господин Бонасье? Отвечайте!

– Это истинная правда, – вскричал галантерейщик, – но этот господин вам не говорит…

– Ни слова обо мне, ни слова о моих друзьях, ни слова в особенности о королеве, или погубите всех, а себя не спасёте, – прошептал д’Артаньян, склонившись к Бонасье. – Ну, господа, уведите этого человека!

И д’Артаньян толкнул обезумевшего от страха галантерейщика в руки солдат, приговаривая громким голосом:

– Вы, голубчик мой, негодяй! Вы являетесь требовать с меня деньги! С меня, мушкетёра! В тюрьму его, господа, говорю вам, в тюрьму, и держите его под замком как можно дольше; тогда, возможно, я успею собрать деньги и рассчитаться с ним.

Блюстители порядка не знали, как благодарить его, и повели свою жертву.

В ту минуту, когда они начали спускаться по лестнице, д’Артаньян хлопнул начальника их по плечу.

– Не выпить ли нам за здоровье друг друга? – сказал он, наполняя два стакана вином, полученным от щедрот Бонасье.

– Честь для меня, – ответил тот, – принимаю с признательностью.

– Итак, ваше здоровье, господин… как бишь вас зовут?

– Буаренар.

– Господин Буаренар!

– Ваше здоровье, господин дворянин! А вас, разрешите спросить, как зовут?

– Д’Артаньян.

– Ваше здоровье, господин д’Артаньян!

– И прежде всего, – вскричал д’Артаньян, как бы в порыве восторга, – здоровье короля и кардинала!

Начальник стражи, быть может, усомнился бы в искренности д’Артаньяна, если бы вино было плохое. Но оно было отличное, и он поверил.

– Но что это вы сделали за низость? – спросил Портос, когда главный алгвазил последовал за своими товарищами и четверо друзей остались одни. – Четверо мушкетёров позволяют арестовать в своём присутствии несчастного, умолявшего о помощи! Дворянин пьёт с сыщиком!

– Портос, – сказал Арамис, – Атос уже сказал тебе, что ты глуп, и я разделяю его мнение. Д’Артаньян, ты – великий человек, и когда ты займёшь место господина де Тревиля, я буду просить о твоём покровительстве, чтобы получить аббатство.

– Ничего не понимаю, – сказал Портос. – Вы одобряете поступок д’Артаньяна?

– Ещё бы, – сказал Атос, – не только одобряю, но поздравляю его с этим поступком.

– А теперь, господа, – сказал д’Артаньян, не давая себе труда объяснить свой поступок Портосу, – все за одного, один за всех! Вот наш девиз, не так ли?

– Однако… – сказал Портос.

– Подними руку и клянись! – вскричали вместе Атос и Арамис.

Побеждённый примером и ругаясь про себя, Портос поднял руку, и четверо друзей повторили в один голос клятву, предложенную д’Артаньяном:

– Все за одного, один за всех!

– Превосходно! А теперь ступайте по домам, – сказал д’Артаньян, как будто всю жизнь только и делал, что командовал, – и запомните: с этой минуты мы объявляем войну кардиналу.

Глава X
Мышеловка в семнадцатом веке

Мышеловка – изобретение не нашего времени; как только общество, сформировавшись, изобрело полицию, полиция изобрела мышеловку.

А так как, может быть, читатели наши не знакомы ещё с языком Иерусалимской улицы[18] и за то время, что мы пишем, – а пишем мы лет пятнадцать, – впервые употребляем это слово в этом значении, то объясним, что такое мышеловка.

Когда в каком-либо доме арестуют человека, подозреваемого в преступлении, то это держат в тайне. В доме же оставляют четыре или пять человек в засаде, обычно в первой комнате. В дом впускают всех, кто постучится, захлопывают за пришедшими дверь и арестовывают их. Таким образом за два-три дня удаётся схватить всех постоянных посетителей этого дома.

Вот это и есть мышеловка.

Из квартиры Бонасье сделали такую мышеловку, и всякий, кто попадал в неё, оказывался в руках людей кардинала. Во второй этаж, где обитал д’Артаньян, вела отдельная лестница, поэтому приходивших к нему не задерживали.

Впрочем, к нему обычно заходили только трое мушкетёров. Они после случившихся событий отправились на розыски, но ничего не нашли. Атос даже расспрашивал де Тревиля, что, ввиду обычной сдержанности мушкетёра, весьма удивило его капитана. Но де Тревиль ничего не знал, кроме того, что в последний раз, когда он видел кардинала, короля и королеву, кардинал имел весьма озабоченный вид, король был встревожен, а покрасневшие глаза королевы дали понять, что она либо не спала, либо плакала. Но это обстоятельство не удивило де Тревиля, потому что за время своего замужества королева не спала и плакала весьма часто.

Де Тревиль ещё раз попросил Атоса быть усердным в службе королю и в особенности королеве, прося передать это и его товарищам.

Д’Артаньян же не выходил из дому ни на шаг. Свою комнату он превратил в наблюдательный пункт. Из окон он видел всех, кто приходил и попадался в ловушку. Кроме того, сняв несколько плиток паркета и будучи отделён от нижней комнаты, где снимались допросы, лишь потолком, он хорошо слышал всё, что происходило между сыщиками и подозреваемыми.

Задержанных сначала тщательно обыскивали, а самый допрос чаще всего заключался в следующем:

– Не передавала ли вам мадам Бонасье что-либо для своего мужа или для кого-нибудь другого?

– Не передавал ли вам господин Бонасье что-либо для своей жены или для другого лица?

– Не поручали ли они вам что-либо на словах?

«Если бы им было что-нибудь известно, они не стали бы задавать эти вопросы, – размышлял д’Артаньян. – Но что же они хотят узнать? Нет ли герцога Бекингема в Париже и не имел ли он или не должен ли был иметь свидания с королевою?»

Д’Артаньян остановился на этой мысли, которая, судя по всему слышанному им, была довольно вероятна.

Между тем мышеловка действовала непрерывно, но и внимание д’Артаньяна было неусыпным.

Впрочем, на другой день после ареста бедняги Бонасье, едва Атос ушёл от д’Артаньяна, чтоб отправиться к де Тревилю, только пробило девять часов и Планше, не застлавший ещё постели своему господину, начал заниматься этим, послышался стук в дверь, ведущую на улицу. Дверь тотчас отворилась и опять захлопнулась: кто-то снова попал в мышеловку. Д’Артаньян бросился к месту, где снят был паркет, лёг на пол и стал прислушиваться.

Вскоре он услышал крик, а потом стоны, которые старались заглушить. На допрос это было мало похоже.

– Чёрт возьми, – проговорил д’Артаньян, – кажется, это женщина! Её обыскивают, она сопротивляется, её вынуждают силой. Негодяи!

И д’Артаньян, несмотря на свою осторожность, с трудом удерживался от того, чтобы не принять участия в сцене, происходившей внизу.

– Да я вам говорю, господа, что я хозяйка дома, я вам говорю, что я госпожа Бонасье, я вам говорю, что я служу у королевы! – кричала несчастная женщина.

– Госпожа Бонасье! – прошептал д’Артаньян. – Неужели мне повезло найти то, что ищут все?

– Вас-то мы и ожидали, – был ответ.

Голоса становились всё глуше и глуше, послышался шум какой-то возни. Жертва противилась, насколько может женщина противиться четырём мужчинам.

– Сжальтесь, господа, сжаль… – был слышен слабый голос, который становился всё тише и тише.

– Они завязывают ей рот! Они уводят eё! – воскликнул д’Артаньян, подскочив, как на пружине. – Шпагу! Ах, вот она, при мне! Планше!

– Что прикажете?

– Беги за Атосом, Портосом и Арамисом. Кто-нибудь из них, наверно, дома, а может быть, и все трое. Пусть возьмут оружие, пусть идут, пусть бегут, пусть мчатся сюда. Ах, я вспомнил! Атос сейчас у господина де Тревиля.

– А вы-то куда идёте, сударь? Куда вы идёте?

– Я выскочу из окна, – вскричал д’Артаньян, – чтобы успеть скорее. А ты быстро положи на место плитки паркета, подмети пол, выйди в дверь и беги, куда я велел.

– Ой, сударь, сударь, вы убьётесь! – вскричал Планше.

– Молчи, дурак, – сказал д’Артаньян.

И, схватившись рукою за выступ окна, он спрыгнул со второго этажа, который, по счастью, был невысок, безо всяких неприятных последствий.

Потом тотчас постучался в дверь, прошептав:

– Сейчас я сам попадусь в мышеловку, и горе кошкам, которые схватятся с такою мышью!

Лишь только ударил молоток под рукой молодого человека, как шум в доме прекратился, послышались шаги. Дверь отворилась, и д’Артаньян с обнажённой шпагой бросился в квартиру Бонасье, а дверь, снабжённая, по-видимому, пружиной, захлопнулась за ним.

Тогда прочие жильцы этого злополучного дома и ближайшие соседи услышали громкие крики, топанье, бряцанье шпаг и грохот мебели. Потом, минуту спустя, удивлённые этим шумом бросились к окнам, чтобы узнать, в чём дело, и увидели, как дверь снова распахнулась и четыре человека, одетые в чёрное, не вышли, а вылетели оттуда, как вспугнутые вороны, оставив на полу и на углах столов перья из их крыльев, иначе говоря, клочья одежды и обрывки плащей.

Д’Артаньян победил, надо признаться, без большого труда, потому что только один из сыщиков был вооружён, да и тот защищался скорее для вида.

Правда, трое других пытались пришибить молодого человека стульями, табуретками и посудой. Но пара царапин шпагой д’Артаньяна устрашила их. Десяти минут достаточно было для их поражения, и поле битвы осталось за д’Артаньяном.

Соседи, отворившие свои окна с хладнокровием, отличавшим обитателей Парижа в эти времена бунтов и беспрерывных драк, захлопнули их, как только увидели бегство четырёх людей в чёрном. Интуиция подсказывала им, что пока что всё кончено.

К тому же было уже довольно поздно, а в то время, как, впрочем, и теперь, в окрестностях Люксембургского дворца спать ложились рано.

Д’Артаньян, оставшись наедине с госпожой Бонасье, приблизился к ней. Бедная женщина лежала в кресле почти без чувств. Д’Артаньян окинул её быстрым взглядом.

Это была прелестная женщина лет двадцати пяти – двадцати шести, темноволосая, с голубыми глазами, слегка вздёрнутым носом, чудными зубами и опалово-розовым цветом лица. Но этим и ограничивались признаки, по которым её можно было бы принять за знатную даму. Руки её были белые, но не тонкие, ноги также не указывали на аристократическое происхождение. К счастью, д’Артаньяна ещё не заботили подобные мелочи.

Когда д’Артаньян рассматривал госпожу Бонасье и дошёл в своих исследованиях, как было сказано, до её ног, он увидел на полу тонкий батистовый платок, поднял его и увидел на нём тот же герб и монограмму, что были и на платке, подобранном у ног Арамиса и чуть было не послужившем причиной их дуэли.

С той поры д’Артаньян не доверял платкам с гербами, поэтому, не говоря ни слова, он положил поднятый им платок в карман госпожи Бонасье.

В эту минуту молодая женщина стала приходить в чувство. Она открыла глаза, с испугом осмотрелась кругом и увидела, что комната пуста и что она осталась одна со своим спасителем. Она тотчас же с улыбкою протянула ему руки. Улыбка у госпожи Бонасье была очаровательна.

– Ах, сударь, – сказала она, – вы меня спасли! Позвольте мне поблагодарить вас.

– Сударыня, – ответил д’Артаньян, – я сделал только то, что каждый благородный человек сделал бы на моём месте, вам не за что меня благодарить.

– Напротив, сударь, напротив, и я надеюсь доказать вам, что вы оказали услугу благодарной женщине. Но что хотели от меня эти люди, которых я сначала приняла за воров, и почему нет здесь господина Бонасье?

– Сударыня, эти люди гораздо опаснее воров. Это агенты кардинала. А мужа вашего здесь нет, потому что вчера его забрали и препроводили в Бастилию.

– Мой муж в Бастилии! – вскричала мадам Бонасье. – О боже мой! Что он сделал, бедняга? Он – сама невинность!

И по испуганному лицу молодой женщины скользнуло подобие улыбки.

– Что он сделал, сударыня? – сказал д’Артаньян. – Я полагаю, что единственное преступление его состоит в том, что он имеет счастье и вместе с тем несчастье быть вашим мужем.

– Так вы, следовательно, знаете…

– Я знаю, что вы были похищены, сударыня.

– Но кем? Вы это знаете? О, если вы знаете, скажите мне!

– Человеком лет сорока – сорока пяти, с чёрными волосами, смуглым, со шрамом на левом виске.

– Верно, верно! Но его имя?

– Ах, его имя? Этого я не знаю.

– А муж мой знал, что меня увезли?

– Его известил об этом письмом сам похититель.

– А догадывается он о причине? – смущённо спросила госпожа Бонасье.

– Ваш муж считал, как мне кажется, что причина политическая.

– Сначала я в этом сомневалась, а теперь разделяю его мнение. Так, значит, добрый Бонасье не подозревал моей вины ни минуты?

– Напротив, сударыня, он очень гордится вашей добродетелью и в особенности вашей любовью.

Вторая улыбка, почти незаметная, вновь скользнула по розовым губкам хорошенькой женщины.

– Но, – продолжал д’Артаньян, – каким образом вы убежали?

– Я воспользовалась минутой, когда меня оставили одну, и так как ещё с утра я знала, что похищение возможно, то с помощью простынь спустилась из окна и, полагая, что муж мой дома, прибежала сюда.

– Чтобы искать его защиты?

– О нет! Я знала, что он, бедняжка, не в состоянии защитить меня. Но так как он мог быть полезен мне в другом деле, то я хотела предупредить его.

– О чём?

– О, это не мой секрет. Я не могу сказать вам его.

– Впрочем, – сказал д’Артаньян, – извините меня, сударыня, если я, хотя и гвардеец, посоветую вам быть осторожной, мы не в таком месте, где бы можно поверять друг другу тайны. Люди, от которых я вас избавил, возвратятся с подкреплением, и если они найдут нас здесь, то мы оба погибли. Я хорошо сделал, что предупредил троих моих друзей, но кто знает, застал ли мой слуга их дома.

– Да-да, вы правы! – испуганно вскричала госпожа Бонасье. – Уйдём отсюда, бежим!

С этими словами она взяла д’Артаньяна под руку и быстро увлекла его.

– Но куда бежать? – сказал д’Артаньян. – Где нам скрыться?

– Покинем сначала этот дом, а там посмотрим…

И они, даже не закрыв за собой двери, бросились по улице Могильщиков, свернули на улицу Фоссе мсье ле Пренс и остановились только на площади Сен-Сюльпис.

– А теперь что будем делать? – спросил д’Артаньян. – Куда мне проводить вас?

– Не знаю, что вам и ответить, по правде говоря, – сказала госпожа Бонасье, – я хотела дать знать о происшедшем господину Ла Порту через моего мужа, чтобы он мог известить меня о том, что происходило в Лувре за эти последние три дня и могу ли я вернуться туда без опасений.

– Что же, господина де Ла Порта могу известить и я, – сказал д’Артаньян.

– Да, но господина Бонасье в Лувре знают и его беспрепятственно пропустят, а для вас двери будут закрыты.

– Полно, – сказал д’Артаньян, – наверное, у какого-нибудь из луврских входов есть привратник, вам преданный, который, если я назову пароль…

Госпожа Бонасье пристально посмотрела на молодого человека.

– А если я вам скажу этот пароль, забудете ли вы его тотчас же после того, как воспользуетесь им?

– Даю вам честное слово дворянина! – сказал д’Артаньян голосом, в искренности которого нельзя было усомниться.

– Я вам верю, вы кажетесь мне честным юношей. Впрочем, от вашей преданности, быть может, зависит и ваше будущее.

– Я бескорыстно и добросовестно сделаю всё возможное, чтобы услужить королю и быть приятным королеве, – сказал д’Артаньян. – Располагайте мной как своим другом.

– Но куда же мне деться на это время?

– Нет ли у вас кого-нибудь, к кому господин де Ла Порт мог бы зайти за вами?

– Нет, я не хочу никому доверяться.

– Подождите, – сказал д’Артаньян, – мы почти у дверей Атоса. Да, разумеется, это рядом.

– Кто это – Атос?

– Один из моих друзей.

– А если он дома, что вы ему скажете?

– Его нет дома, и, отведя вас к нему в квартиру, я унесу с собой ключ.

– Но если он возвратится?

– Он не возвратится. Впрочем, ему скажут, что это я привёл сюда даму и что эта женщина у него в доме.

– Но это может набросить тень на мою репутацию.

– Не беспокойтесь! Вас здесь не знают. К тому же мы в таком положении, что можем пренебречь кое-какими приличиями.

– Пойдёмте же к вашему другу, где он живёт?

– На улице Феру, в двух шагах отсюда.

– Тогда пошли!

И они отправились дальше. Как предвидел д’Артаньян, Атоса не было дома. Ключом, который ему доверяли, как другу дома, он открыл дверь, поднялся по лестнице и ввёл госпожу Бонасье в маленькую квартиру, нами уже описанную.

– Вы здесь дома, – сказал он. – Ждите, заприте дверь изнутри и открывайте только в том случае, если постучат три раза, вот так, – и д’Артаньян стукнул три раза, два удара один за другим, довольно громкие, а потом, немного погодя, третий удар, послабее.

– Хорошо, – сказала госпожа Бонасье, – а теперь я дам вам поручение.

– Я слушаю.

– Ступайте к калитке Лувра со стороны улицы Эшель и спросите Жермена.

– Хорошо, а затем?

– Он спросит вас, что вам угодно, а вы в ответ скажете два слова: «Тур и Брюссель». И тогда он исполнит все ваши приказания.

– А что мне приказать ему?

– Сходить за господином де Ла Портом, камердинером королевы.

– А когда он сходит и господин де Ла Порт придёт?

– Вы направите его ко мне.

– Хорошо, но где и как я вас опять увижу?

– А разве вы хотите меня увидеть снова?

– Конечно!

– Так предоставьте это мне и ни о чём не беспокойтесь.

– Я полагаюсь на ваше слово.

– Можете быть уверены, что не напрасно.

Д’Артаньян поклонился госпоже Бонасье, бросив на неё самый влюблённый взгляд, какой только мог послать прелестной маленькой особе, и, пока сходил с лестницы, слышал, как за ним затворили двери, повернув ключ два раза. Через несколько минут он был уже у Лувра. Было десять часов, когда он остановился у калитки Эшель. Всё рассказанное нами случилось не более чем в полчаса.

Всё произошло, как сказала госпожа Бонасье. Услышав пароль, Жермен поклонился. Десять минут спустя явился Ла Порт.

В двух словах д’Артаньян объяснил ему дело и сказал, где находится госпожа Бонасье. Ла Порт дважды переспросил адрес и отправился туда немедленно. Но, не сделав и десяти шагов, он вернулся.

– Молодой человек, – сказал он д’Артаньяну, – я вам дам совет.

– Какой?

– У вас могут быть неприятности из-за того, что случилось.

– Вы полагаете?

– Да. Нет ли у вас какого-нибудь знакомого, у которого часы отстают?

– А что?

– Ступайте сейчас же к нему, чтобы он мог засвидетельствовать, что вы были у него в половине десятого. В юриспруденции это называется «алиби».

Д’Артаньян нашёл совет благоразумным; он опрометью бросился к де Тревилю и, не входя в приёмную, где было полно людей, попросил провести в кабинет. Так как д’Артаньян часто бывал в доме, то его просьбу охотно исполнили и пошли сказать господину де Тревилю, что его юный земляк желает немедленно сообщить ему важную весть и просит аудиенции. Пять минут спустя де Тревиль был в своём кабинете и спрашивал у д’Артаньяна, чем он может быть ему полезным и почему он явился так поздно.

– Простите, господин капитан, – сказал д’Артаньян, воспользовавшийся минутой, когда он оставался один, чтобы перевести стенные часы на три четверти часа назад, – но я полагал, что так как сейчас всего только двадцать пять минут десятого, то ещё можно явиться к вам.

– Двадцать пять минут десятого! – вскричал де Тревиль, взглянув на часы. – Это невозможно!

– Посмотрите сами! Изволите видеть?

– Правда, – сказал господин де Тревиль, – я думал, что позже. Но в чём же ваше дело?

Тогда д’Артаньян рассказал де Тревилю длинную историю о королеве. Он изложил ему свои опасения насчёт её величества, рассказал то, что слышал о замыслах кардинала против герцога Бекингема, и всё это с таким спокойствием и с такой уверенностью, что де Тревиль принял всё за чистую монету, тем более что он, как мы упоминали ранее, сам заметил нечто новое в отношениях между кардиналом, королём и королевою.

Когда пробило десять, д’Артаньян попрощался с де Тревилем, который благодарил его за сведения и советовал и впредь быть усердным в службе королю и королеве, а затем вернулся в приёмную. Но, сойдя с лестницы, д’Артаньян вспомнил, что забыл свою трость. Он быстро поднялся обратно, вошёл в кабинет, одним движением пальца перевёл стрелки на точное время, чтобы на другой день не могли заметить, что их трогали, и, обеспечив себе свидетеля для подтверждения своего алиби, спустился по лестнице и очутился на улице.

Глава XI
Интрига завязывается

Покинув дом де Тревиля, д’Артаньян отправился домой самым дальним путём.

О чём же так задумался д’Артаньян, что отклонился от короткой дороги и шёл, поглядывая на звёзды, то вздыхая, то улыбаясь?

Он думал о госпоже Бонасье. Для ученика мушкетёра эта молодая женщина была почти идеалом. Хорошенькая, окружённая тайною, посвящённая в придворные интриги, что придавало её прелестным чертам столько очаровательной значительности; она, по-видимому, была довольно чувствительна, а в этом – особая прелесть для новичков в любви. Кроме того, д’Артаньян вырвал её из рук злодеев, собиравшихся её обыскивать и обходившихся с ней так жестоко, и немаловажная услуга могла бы вызвать в её сердце чувство признательности, которое так легко переходит в более нежное чувство.

Д’Артаньяну уже казалось – так быстро летят мечты на крыльях воображения, – что к нему подходит посланец молодой женщины и передаёт ему записку с приглашением на свидание, золотую цепь или перстень с алмазом. Мы говорили, что молодые дворяне получали, не стыдясь, подарки от короля, прибавим же, что в те времена лёгкой морали они не более стеснялись и своих любовниц, которые дарили им почти всегда драгоценные и долговечные знаки своей памяти, словно желая победить хрупкость их чувств прочностью своих подарков.

Тогда, не смущаясь, делали карьеру с помощью женщин. Те из них, которые были только прекрасны, отдавали свою красоту, отсюда, верно, и пошла пословица, что самая прекрасная девушка на свете может дать только то, что имеет. Богатые давали, кроме того, часть своих денег, и можно назвать многих героев того времени, которые не получили бы своих чинов, а впоследствии не выиграли бы своих сражений без помощи тугого кошелька, привязанного любовницей к седлу своего поклонника.

У д’Артаньяна не было ровно ничего. Нерешительность провинциала – лёгкий налёт, тленный цветок, пушок на персике – быстро исчезла под влиянием не весьма нравственных советов, которые три мушкетёра давали своему приятелю. Д’Артаньян, следуя обычаю того времени, чувствовал себя в Париже как в завоёванном городе, как, например, во Фландрии: там – испанцы, здесь – женщины. Там и здесь неприятель, с которым надлежало сражаться и с которого надлежало брать контрибуцию.

Но, должно сказать, в эту минуту д’Артаньяном руководило чувство более благородное и бескорыстное. Галантерейщик сказал ему, что он богат. Молодой человек догадывался, что у такого простака, каким ему показался Бонасье, деньги, скорее всего, были в руках жены. Но всё это не оказывало никакого влияния на чувство, родившееся при виде госпожи Бонасье, и корысть оставалась почти совершенно чуждой началу любви, за ним последовавшему. Мы говорим: почти, потому что мысль о том, что молодая женщина прелестна, умна и вместе с тем богата, не отнимает ничего у страсти: напротив, она её усиливает.

С достатком сопряжено множество аристократических мелочей, весьма выгодных для красоты. Тонкие и белые чулки, шёлковое платье, кружевной воротничок, хорошенький башмачок на ноге, яркая лента в волосах безобразную женщину не делают красивой, но хорошенькую делают прекрасной; не говоря уже о руках, которые от всего этого выигрывают. Руки, особенно у женщин, чтобы оставаться красивыми, должны быть праздными.

Кроме того, д’Артаньян, как уже знает читатель, перед которым мы не скрывали его состояния, не был миллионером, он лишь надеялся стать им когда-нибудь; но время, назначенное им самим для этой счастливой перемены, было довольно далеко. В ожидании его как грустно сознавать, что любимая женщина желает иметь тысячи безделиц, составляющих радость её жизни, и не иметь возможности дать ей эти желанные мелочи! По крайней мере, когда женщина богата, а любовник её беден, то она может сама приобрести то, что он не может ей предложить. И хотя при этом она обычно пользуется деньгами мужа, она редко бывает за это признательна.

Д’Артаньян, расположенный быть любовником самым нежным, был, пока что, друг весьма преданный. В любовных мечтаниях о жене галантерейщика он не забывал и своих приятелей. С хорошенькой госпожой Бонасье приятно было бы прогуляться по лужайкам Сен-Денис или пройтись по Сен-Жерменской ярмарке в обществе Атоса, Портоса и Арамиса, перед которыми д’Артаньян с гордостью похвастал бы своей победой. Но после долгих прогулок появляется аппетит, д’Артаньян с некоторых пор убедился в этом. Тогда они бы устраивали маленькие дружеские застолья, во время которых с одной стороны пожимаешь руку приятеля, а с другой – ножку любовницы. Наконец, в минуты трудные, в опасных случаях д’Артаньян являлся бы спасителем своих друзей.

А господин Бонасье, которого д’Артаньян толкнул в руки сыщиков, громогласно отрёкшись от него, и которого он обещал спасти? Мы должны сознаться нашим читателям, что д’Артаньян вовсе о нём не думал, а если и вспоминал, то говорил сам себе, что где бы господин Бонасье ни был – ему там хорошо. Любовь – самая корыстная из всех страстей.

Но пусть читатели наши успокоятся: если д’Артаньян забыл про своего хозяина или делает вид, что забыл, под тем предлогом, будто не знает, куда его отвели, то мы его не забыли и знаем, где он теперь находится. Но пока мы поступим как влюблённый гасконец, а к нашему доброму Бонасье вернёмся позже.

Д’Артаньян, мечтая о будущей своей любви, разговаривая с ночью, улыбаясь звёздам, шёл по улице Шерш-Миди, или Шасс-Миди, как её тогда называли. Так как в этих местах проживал Арамис, то ему пришла мысль навестить своего приятеля, чтобы объяснить ему, зачем он послал к нему Планше с приглашением тотчас же явиться в мышеловку. Если Арамис был дома, когда к нему приходил Планше, то он, наверное, поспешил на улицу Могильщиков и не нашёл там никого, кроме, может быть, двух своих товарищей, так что ни он, ни они не могли знать, в чём же дело. Такой переполох стоил объяснения. Вот про что громко рассуждал д’Артаньян.

Про себя же он думал, что это подходящий случай поговорить о хорошенькой госпоже Бонасье, которой были заняты все мысли его, если ещё не сердце. От первой любви нельзя требовать скрытности: она сопровождается такою великою радостью, что её необходимо излить, иначе она вас задушит.

Уже два часа, как парижские улицы погрузились во тьму и начали пустеть. На всех часах Сен-Жерменского предместья пробило одиннадцать. Погода была чудесная. Д’Артаньян шёл по переулку, где теперь проходит улица Асса, вдыхая в себя благоухания, навевамые ветром с улицы Вожирар, из садов, освежённых вечернею росою и ночной прохладой. Вдали раздавались, заглушаемые плотными ставнями, песни припозднившихся гуляк из расположенных кругом кабаков. Дойдя до конца переулка, д’Артаньян повернул влево; дом, где жил Арамис, находился между улицами Кассет и Сервандони.

Д’Артаньян миновал улицу Кассет и уже видел впереди дверь своего приятеля, скрытую в зарослях сикомор и каприфолий, как вдруг заметил что-то похожее на тень, выходящую из улицы Сервандони. Фигура была скрыта плащом, и д’Артаньян сначала подумал, что это мужчина, но по малому росту и неуверенной походке он вскоре понял, что это женщина. Кроме того, женщина эта, как бы не зная в точности, какой именно дом ей нужен, поднимала глаза, останавливалась, возвращалась назад и опять подходила. Это заинтриговало д’Артаньяна.

«Не предложить ли ей мои услуги? – подумал он. – По походке видно, что она молода, может быть, и красива; о да, но женщина, которая бегает по улицам в такой час, наверное, отыскивает своего любовника, чёрт возьми! Если я помешаю свиданию, то это плохое начало для первого знакомства».

Между тем молодая женщина всё приближалась, считая дома и окошки. Это, впрочем, не требовало много времени и труда. В этой части улицы было только три дома и два окна, выходящие на улицу: одно – во флигеле, параллельном тому, который занимал Арамис; другое же было окно самого Арамиса.

– Чёрт возьми, – сказал д’Артаньян, которому пришла на ум племянница богослова, – было бы забавно, если бы эта запоздавшая голубка искала дом нашего приятеля, но, честное слово, кажется, это так. Ага, любезный Арамис, на этот раз я определённо хочу удостовериться.

И с этими словами д’Артаньян, сжавшись, как только мог, укрылся в самом тёмном месте улицы, подле каменной скамьи, расположенной в глубине какой-то ниши.

Молодая женщина продолжала идти, о чём можно было догадаться не только по лёгкости походки, выдававшей её, но и по тихому покашливанию, показывавшему, что голос у неё самый юный. Д’Артаньян решил, что этот кашель – условный знак.

Однако же или на этот кашель ответили таким же знаком, который прекратил сомнения ночной гостьи, или же она и без посторонней помощи убедилась, что прибыла к цели своего путешествия, но только она решительно подошла к ставням на окне Арамиса и стукнула три раза согнутым пальцем.

– Это к Арамису! – пробормотал д’Артаньян. – Ах, господин лицемер, вот как вы занимаетесь богословием!

Едва она постучала, как отворилось внутреннее окно и сквозь ставни можно было увидеть свет.

– Ага, – прошептал д’Артаньян, стоявший ближе к окну, – посещения ожидали. Сейчас окно откроется и дама заберётся через окно: прекрасно!

Но, к величайшему удивлению д’Артаньяна, ставни остались закрытыми, мелькнувший свет исчез, и всё опять погрузилось в темноту.

Д’Артаньян решил, что так не может долго продолжаться, и не переставал смотреть во все глаза и слушать в оба уха.

Он был прав: через несколько секунд изнутри послышалось два удара. Молодая женщина отвечала одним ударом, и ставни бесшумно приоткрылись.

Можно себе представить, как жадно д’Артаньян смотрел и слушал. К несчастью, свечу перенесли в другую комнату. Но глаза молодого человека уже привыкли к темноте. Впрочем, глаза гасконцев, как уверяют, имеют свойство видеть ночью, подобно кошачьим глазам.

Д’Артаньян видел, как молодая женщина вынула из кармана какой-то белый предмет и быстро развернула его. Это был платок. Развернув платок, женщина указала своему собеседнику на его уголок.

Это навело д’Артаньяна на мысль о том платке, который он нашёл у ног госпожи Бонасье и который, в свою очередь, напомнил ему о платке, найденном у ног Арамиса.

Что мог означать платок?

С того места, где он стоял, д’Артаньян не мог видеть лица Арамиса. Мы говорим «Арамиса», потому что молодой человек не сомневался, что это его друг разговаривает из дома с дамой на улице; любопытство взяло верх над осторожностью, и, пользуясь тем, что внимание действующих лиц этой сцены было всецело поглощено платком, он бесшумно вышел из своего тайника и с быстротой молнии, но и осторожно, приткнулся к углу стены, откуда взор его свободно проникал во внутренность комнаты Арамиса.

Очутившись на этом месте, д’Артаньян едва удержал крик удивления: с ночной посетительницей разговаривал не Арамис, а женщина. Но д’Артаньян, хоть и различал её фигуру, не мог разглядеть её лица.

В эту минуту женщина, бывшая в комнате, вынула из кармана другой платок и обменяла его на тот, который ей показали. Потом обе женщины сказали друг другу несколько слов. Наконец ставни закрылись. Женщина, стоявшая под окном, повернулась и прошла в четырёх шагах от д’Артаньяна, низко опустив капюшон плаща. Но предосторожность эта запоздала, д’Артаньян успел узнать госпожу Бонасье.

Госпожа Бонасье! Подозрение, что это она, уже мелькнуло у него, когда она вынула платок из кармана. Но как можно было подумать, что госпожа Бонасье, которая послала за де Ла Портом, чтобы проводить её в Лувр, станет бегать по парижским улицам одна в половине двенадцатого ночи, рискуя быть опять схваченной?

Следовательно, дело это было большой важности. А какое может быть важное дело у женщины в двадцать пять лет? Любовь!

Но для себя ли самой или для кого-либо другого подвергала она себя такой опасности? Вот какой вопрос задавал себе молодой человек, уже терзаемый демоном ревности, как настоящий любовник.

Впрочем, имелось простое средство узнать, куда направилась госпожа Бонасье, – пойти за нею следом. Это средство было так просто, что д’Артаньян немедленно воспользовался им.

Но при виде молодого человека, отделившегося от стены, как статуя от ниши, и при шуме шагов, раздавшихся позади неё, госпожа Бонасье вскрикнула и побежала.

Д’Артаньян пустился за нею. Ему нетрудно было догнать женщину, путавшуюся в плаще. Он догнал её почти в начале улицы, на которую она свернула. Несчастная изнемогала, но не от усталости, а от страха, и, когда д’Артаньян положил ей руку на плечо, она пала на одно колено и вскрикнула сдавленным голосом:

– Убейте меня, если хотите, но вы ничего не узнаете!

Д’Артаньян поднял её, обхватив её талию рукою, но, чувствуя, как тяжело она повисла на его руке, он понял, что она близка к обмороку, и поспешил успокоить её уверениями в преданности. Уверения эти ничего не значили для госпожи Бонасье, потому что подобные уверения могут делаться с самыми дурными намерениями; но голос значил всё: молодая женщина, по-видимому, узнала его. Она открыла глаза, бросила взгляд на человека, который так испугал её, и, узнав д’Артаньяна, вскрикнула от радости.

– О, это вы, это вы! – воскликнула она. – Слава богу!

– Да, это я, – сказал д’Артаньян, – я, которого Бог послал, чтоб охранять вас.

– С этим намерением вы и следовали за мною? – спросила с кокетливою улыбкою молодая женщина, насмешливый характер которой опять брал верх и у которой весь страх исчез, как только она узнала друга в том, кого принимала за врага.

– Нет, – сказал д’Артаньян, – нет, признаюсь. На вашу дорогу меня привёл случай: я видел, что какая-то женщина стучится в окно к моему приятелю.

– К вашему приятелю? – прервала его госпожа Бонасье.

– Конечно, Арамис один из лучших моих друзей.

– Арамис? Это что такое?

– Полноте! Вы ещё скажете мне, что не знаете Арамиса?

– В первый раз слышу это имя.

– Так вы в первый раз приходите к этому дому?

– Конечно.

– И вы не знали, что в нём живёт молодой мужчина?

– Нет.

– Мушкетёр?

– Нет.

– Так вы не к нему приходили?

– Вовсе нет! Да вы видели сами: я говорила с женщиной.

– Это верно. Но эта женщина, вероятно, приятельница Арамиса.

– Я этого не знаю.

– Раз она живёт у него.

– Это меня не касается.

– Но кто она?

– Это не моя тайна.

– Дорогая госпожа Бонасье, вы очаровательны! Но в то же время вы самая таинственная из женщин…

– Разве это мне вредит?

– Нет, напротив, вы обворожительны.

– Так возьмите же меня под руку!

– Охотно, а затем?

– Затем ведите меня.

– Куда?

– Куда я иду.

– Но куда вы идёте?

– Увидите, потому что оставите меня у дверей.

– Нужно ли будет вас подождать?

– Не трудитесь.

– Так вы возвратитесь одна?

– Может быть, да, а может быть, нет.

– Но особа, которая вас потом проводит, будет мужчина или женщина?

– Я ещё не знаю.

– А я узнаю!

– Как так?

– Я подожду, чтобы увидеть, с кем вы выйдете.

– В таком случае прощайте!

– Как так?

– Вы мне не нужны.

– Но вы просили…

– Помощи дворянина, а не надзора шпиона.

– Выражение весьма резкое!

– Как называют тех, кто следит за другими против их желания?

– Нескромными.

– Выражение весьма мягкое.

– Я вижу, сударыня, что надо исполнять всё, что вам угодно.

– Почему же вы лишили себя заслуги сделать это сразу?

– А разве моё раскаяние не заслуга?

– А вы действительно раскаиваетесь?

– Я сам не знаю. Но знаю, что обещаю вам сделать всё, что вам угодно, если только вы дозволите мне проводить вас туда, куда идёте.

– А после вы меня оставите?

– Да.

– Не дожидаясь, когда я оттуда выйду?

– Нет.

– Честное слово?

– Слово дворянина!

– В таком случае берите меня под руку и идём скорее.

Д’Артаньян подал руку госпоже Бонасье, которая взяла её, смеясь и волнуясь, и оба двинулись по направлению к улице Ла-Гарп. Придя в нужное место, молодая женщина, казалось, колебалась, как и на улице Вожирар. Однако она как будто узнала одну дверь и подошла к ней.

– А теперь, – сказала она, – мне нужно войти сюда. Благодарю вас тысячу раз за ваше общество, которое спасло меня от всех опасностей, которым я подверглась бы. Но настало время сдержать ваше обещание. Я пришла, куда мне нужно.

– И вам нечего будет опасаться на обратном пути?

– Разве одних воров.

– А этого разве мало?

– Что они могут у меня отнять? У меня нет ничего с собой.

– Вы забыли прекрасный платок с гербом.

– Какой?

– Тот, который я нашёл у ваших ног и положил вам в карман.

– Молчите, молчите, несчастный! – вскричала молодая женщина. – Или вы хотите погубить меня?

– Вы сами видите, что для вас есть ещё опасность, потому что одно слово заставляет вас содрогаться и вы сознаетесь, что если бы кто-нибудь услышал это слово, вы бы погибли. Послушайте, сударыня, – продолжал д’Артаньян, схватив её за руку и устремив на неё огненный взор, – будьте великодушны, доверьтесь мне. Разве вы не прочли в глазах моих всю привязанность и преданность, которыми преисполнено моё сердце?

– Да, – отвечала госпожа Бонасье, – поэтому спросите меня о моих тайнах, и я скажу вам о них, но чужие тайны – это другое дело.

– Хорошо, – сказал д’Артаньян, – я всёравно их открою. Раз эти тайны могут иметь влияние на вашу жизнь, то они должны стать и моими.

– Берегитесь! – сказала молодая женщина с такой серьёзностью, что д’Артаньян невольно вздрогнул. – О, не вмешивайтесь в то, что касается меня. Не пытайтесь помогать мне в моих делах. Я вас прошу об этом ради того участия, которое я в вас возбудила, ради оказанной вами услуги, которой я не забуду никогда в жизни. Поверьте тому, что я вам говорю. Не занимайтесь мной больше, пусть я для вас больше не существую, как будто вы меня никогда не видели и не знали.

– А Арамис должен сделать то же самое? – сказал д’Артаньян, обидевшись.

– Вот уже во второй или в третий раз вы произносите это имя, а я ведь уже сказала, что я его не знаю.

– Вы не знаете человека, в окно к которому стучались? Вы меня считаете слишком доверчивым, сударыня.

– Признайтесь, что вы сочинили эту историю, чтобы заставить меня проболтаться, и что вы сами выдумали этого человека.

– Я ничего не сочиняю, сударыня, ничего не выдумываю, я говорю истинную правду.

– И вы говорите, что в этом доме живёт ваш друг?

– Говорю и повторяю в третий раз, что в этом доме живёт мой друг и этого друга зовут Арамисом.

– Всё это объяснится позже, – прошептала молодая женщина, – а теперь замолчите.

– Если бы вы могли читать в моём сердце, – сказал д’Артаньян, – то увидели бы в нём столько любопытства, что сжалились бы надо мною, и столько любви, что тотчас же удовлетворили бы моё любопытство. Нельзя бояться тех, кто вас любит.

– Вы очень скоро заговорили о любви, – сказала молодая женщина, качая головою.

– Потому что любовь быстро овладела мною, и в первый раз, а мне нет ещё и двадцати.

Молодая женщина бросила на него внимательный взгляд.

– Послушайте, я уже напал на след, – продолжал д’Артаньян. – Три месяца тому назад я чуть было не подрался с Арамисом из-за платка, подобного тому, который вы показали этой женщине, что была в его доме, из-за платка с такой же меткой, я убеждён в этом.

– Вы утомили меня своими вопросами, – сказала молодая женщина.

– Но вы, сударыня, такая осторожная, подумайте, если вас задержат с этим платком и отберут его, разве это вас не скомпрометирует?

– Почему? Разве инициалы на нём не мои: К. Б. – Констанция Бонасье?

– Или Камилла де Буа-Трасси.

– Молчите, говорю вам, молчите! Если для вас ничего не значит моя безопасность, то подумайте о собственной.

– О моей?

– Да, о вашей. Знакомство со мной угрожает вашей свободе, вашей жизни.

– В таком случае я вас не оставлю.

– Послушайте, – сказала молодая женщина умоляющим голосом и сложив руки, – именем неба, именем чести военного, чести дворянина, удалитесь! Слышите, бьёт полночь: меня ждут в этот час.

– Сударыня, – сказал молодой человек, поклонившись, – я не могу отказать, когда меня так просят. Будьте довольны, я удаляюсь.

– И вы не станете следовать за мною и подсматривать?

– Я тотчас же возвращусь домой.

– О, я знала, что вы честный молодой человек! – воскликнула госпожа Бонасье, протягивая ему руку и берясь другою за молоток маленькой двери, почти невидимой в стене.

Д’Артаньян схватил поданную ему руку и горячо поцеловал её.

– Ах, лучше бы я никогда не встречал вас! – вскричал д’Артаньян с грубой наивностью, которую женщины часто предпочитают изысканной вежливости, потому что она открывает глубину мыслей и доказывает, что чувство берёт верх над рассудком.

– А я, – сказала госпожа Бонасье почти ласково и пожимая руку д’Артаньяна, не выпускавшего её руки, – а я не стану так говорить: что потеряно сегодня, не потеряно для будущего. Кто знает, если я буду свободна когда-нибудь, не удовлетворю ли я вашего любопытства?

– Обещаете ли вы то же моей любви? – вскричал д’Артаньян, вне себя от радости.

– О, в этом отношении я не могу дать обещаний. Это будет зависеть от чувства, которое вы сумеете вселить в меня.

– Итак, сегодня, сударыня…

– Сегодня я питаю к вам ещё только признательность.

– Ах, вы слишком милы, – сказал д’Артаньян с грустью, – и злоупотребляете моей любовью.

– Нет, я пользуюсь вашим великодушием, вот и всё. Но, поверьте, есть люди, умеющие не забывать своих обещаний.

– О, вы делаете меня счастливейшим из людей! Не забудьте этого вечера, не забудьте вашего обещания!

– Будьте покойны, когда будет нужно, я всё вспомню. Ну, ступайте же, ступайте, ради бога: меня ждали ровно в полночь, я уже опоздала.

– На пять минут.

– Да, но в иных обстоятельствах пять минут – пять веков.

– Когда любишь!

– А кто вам говорит, что я имею дело не с влюблённым?

– Так вас ждёт мужчина! – вскричал д’Артаньян. – Мужчина?

– Вот опять начинается допрос, – сказала госпожа Бонасье с беглой улыбкой, скрывавшей нетерпение.

– Нет-нет, я ухожу, я верю вам, я хочу, чтобы вы оценили мою преданность, хотя бы эта преданность была продиктована только глупостью. Прощайте, сударыня, прощайте!

И, словно не в силах отпустить руку, которую держал, иначе как оторвавшись от неё, он бросился бежать, а госпожа Бонасье постучалась, как и в первый раз, в ставни тремя медленными и ровными ударами. Добежав до угла улицы, д’Артаньян обернулся: дверь приоткрылась и захлопнулась – хорошенькая галантерейщица исчезла.

Д’Артаньян двинулся дальше. Он дал слово не подсматривать за госпожой Бонасье, и если бы даже его жизнь зависела от того, куда она пошла, или от того, кто её проводит, д’Артаньян возвратился бы домой, потому что сказал, что возвратится. Пять минут спустя он был уже на улице Могильщиков.

– Бедный Атос, – говорил он себе под нос, – он не будет знать, что всё это значит. Он, верно, заснул, ожидая меня, или вернулся домой и узнал, что к нему приходила женщина. Женщина у Атоса! Но ведь и у Арамиса была женщина. Всё это очень странно! Хотел бы я знать, чем всё это кончится.

– Плохо, сударь, плохо, – отвечал голос, в котором молодой человек узнал голос Планше, ибо, разговаривая сам с собою, как это бывает с очень озабоченными людьми, он обнаружил, что стоит у лестницы, ведущей в его комнату.

– Что плохо? Что ты хочешь сказать, дурак? – спросил д’Артаньян. – Что случилось?

– Всякого рода несчастья.

– Какие?

– Во-первых, господин Атос взят под стражу!

– Взят под стражу! Атос взят под стражу! За что?

– Его нашли у вас и приняли за вас.

– А кто его взял под стражу?

– Караул, приведённый людьми в чёрном, которых вы обратили в бегство.

– Почему же он не назвал своего имени? Почему не сказал, что он не причастен к этому делу?

– Он и не подумал. Напротив, он подошёл ко мне и сказал: «Сейчас твоему господину нужна свобода, а не мне, потому что он знает всё, а я не знаю ничего. Его сочтут арестованным, и это поможет ему выиграть время. Через три дня я скажу своё имя, и меня должны будут выпустить».

– Браво, Атос! Благородная душа! – прошептал д’Артаньян. – Я узнаю его! И что же сделала стража?

– Четверо из них увели его в Бастилию или в Фор-Левек, двое остались с этими людьми, которые всё перешарили и забрали все бумаги. Наконец, ещё двое во время обыска караулили у дверей. А когда всё кончилось, они ушли, опустошив дом и оставив двери открытыми.

– А Портос и Арамис?

– Я их так и не нашёл, они к вам не приходили.

– Но они могут прийти с минуты на минуту, ты же велел передать им, что я их жду?

– Да, сударь.

– Смотри ж, ни шагу отсюда! Если они придут, то скажи им, что со мною случилось. Пусть они ждут меня в трактире «Сосновая шишка». Здесь оставаться опасно: за домом, может быть, следят. Я отправлюсь к господину де Тревилю, чтобы известить его обо всём, и потом присоединюсь к ним.

– Хорошо, сударь, – сказал Планше.

– Но ты останешься, ты не будешь бояться? – сказал д’Артаньян, остановившись на полпути, чтобы вдохнуть в своего слугу мужество.

– Будьте спокойны, сударь, – сказал Планше, – вы меня ещё не знаете: я бываю храбр, когда решу быть храбрым, главное – надо решиться. Впрочем, я – пикардиец!

– Значит, решено, – сказал д’Артаньян, – ты скорее дашь себя убить, нежели оставишь свой пост.

– Да, сударь, я сделаю всё, чтобы доказать вам мою привязанность.

– Хорошо, – буркнул д’Артаньян про себя. – По-видимому, способ, применённый мной, весьма действенный. Я повторю его при случае.

И со свойственной ему быстротою, хотя и уставший от беготни за день, д’Артаньян снова отправился на улицу Старой Голубятни.

Он не застал де Тревиля дома: его рота несла караул в Лувре, и он был в Лувре со своею ротою.

Надо было непременно добраться до де Тревиля: необходимо было известить его о случившемся. Д’Артаньян решил попытаться проникнуть в Лувр. Его мундир гвардейца роты Дезессара должен был служить ему пропуском.

Он пошёл по улице Малых Августинцев и потом по набережной к Новому мосту, хотел было переправиться на пароме, но, спустившись к реке, опустил руку в карман и обнаружил, что ему нечем заплатить за переправу.

Дойдя до улицы Генего, д’Артаньян увидел, как из-за угла улицы Дофина вышли двое, походка их его поразила.

Это были мужчина и женщина.

Женщина издалека была похожа на госпожу Бонасье, а мужчина был вылитый Арамис. Кроме того, на незнакомке был чёрный плащ, точно такой же, как и на госпоже Бонасье.

А на мужчине был мушкетёрский мундир.

У женщины был опущен капюшон, а мужчина закрывал платком лицо; двойная предосторожность эта показывала, что оба они не хотели быть узнанными.

Они взошли на мост. Это был путь д’Артаньяна, потому что и он направлялся в Лувр. Д’Артаньян последовал за ними.

Он не прошёл и двадцати шагов, как был совершенно убеждён, что женщина эта – госпожа Бонасье, а мужчина – Арамис.

В ту же минуту он почувствовал в сердце укол ревности.

Ему изменили и друг, и та, которую он уже обожал как возлюбленную. Госпожа Бонасье божилась ему, что не знает Арамиса, а четверть часа спустя после этих клятв он встречает её под руку с ним.

Д’Артаньян и не подумал, что знает хорошенькую галантерейщицу не более трех часов, что она не обязана ему ничем, кроме благодарности за защиту от людей в чёрном, и что она ему ничего не обещала. Он считал себя оскорблённым, обманутым, осмеянным любовником. Кровь и гнев залили ему лицо, он решил всё выяснить немедленно.

Молодая женщина и её спутник заметили, что их преследуют, и ускорили шаг. Д’Артаньян пустился бежать, обогнал их, потом развернулся к ним лицом, когда они поравнялись с изваянием «Самаритянки», освещённой фонарём, проливавшим свет на эту часть моста.

Д’Артаньян остановился перед ними, они были вынуждены тоже остановиться.

– Что вам угодно, сударь? – спросил мушкетёр, отступая на шаг и произнося эти слова с иностранным акцентом, доказавшим д’Артаньяну, что в одной части своих предположений он ошибся.

– Это не Арамис! – воскликнул он.

– Нет, сударь, это не Арамис, и по вашему восклицанию я вижу, что вы меня приняли за другого, и прощаю вас.

– Вы меня прощаете! – вскричал д’Артаньян.

– Да, – сказал иностранец, – дайте же мне пройти, раз я вам не нужен.

– Вы правы, сударь, – сказал д’Артаньян, – не вы мне нужны, а эта дама.

– Эта дама! Вы её не знаете, – сказал иностранец.

– Вы ошибаетесь, сударь, я её знаю.

– Ах, – сказала госпожа Бонасье с упрёком, – я поверила вашему слову солдата и дворянина и думала, что могу на него положиться.

– А вы, сударыня, – сказал д’Артаньян, смешавшись, – вы мне обещали…

– Возьмите мою руку, сударыня, – сказал иностранец, – и идёмте.

Д’Артаньян, поражённый, убитый, уничтоженный всем тем, что с ним случилось, стоял скрестив руки перед мушкетёром и госпожой Бонасье.

Мушкетёр сделал два шага вперёд и отстранил д’Артаньяна рукою.

Д’Артаньян отскочил и вынул шпагу. В то же время с быстротою молнии иностранец вынул свою.

– Ради бога, милорд! – вскричала госпожа Бонасье, бросаясь между противниками и хватая их шпаги обеими руками.

– Милорд! – вскричал д’Артаньян, у которого вдруг блеснула мысль. – Милорд! Простите, сударь, вы не…

– Герцог Бекингем, – сказала госпожа Бонасье вполголоса. – Теперь вы можете всех нас погубить.

– Милорд, сударыня, простите, ради бога. Но я люблю её, милорд, и я ревнив. Вы знаете, что такое любовь, простите мне и скажите, как я могу пожертвовать жизнью за вашу светлость.

– Вы храбрый молодой человек, – сказал Бекингем, протягивая д’Артаньяну руку, которую тот почтительно пожал, – вы предлагаете мне ваши услуги, я принимаю их. Проводите нас на расстоянии двадцати шагов до Лувра и, если кто за нами последует, убейте его!

Д’Артаньян взял обнажённую шпагу под мышку, пропустил госпожу Бонасье и герцога на двадцать шагов вперёд и двинулся за ними, готовый в точности исполнить поручение благородного и изящного министра Карла I.

К сожалению, преданному юноше не представился случай дать герцогу это доказательство своей преданности, и молодая женщина и её кавалер вошли в Лувр через калитку с улицы Эшель, никем не потревоженные.

Д’Артаньян же немедленно отправился в трактир «Сосновая шишка», где его уже поджидали Портос и Арамис.

Не объясняя, для чего он их обеспокоил, он им просто сказал, что покончил один то дело, для которого, как ему казалось, могло потребоваться их содействие.

А теперь, увлекаемые нашим рассказом, предоставим нашим приятелям разойтись по домам, а сами проследуем по извилинам Лувра за герцогом Бекингемом и его спутницей.

Глава XII
Джордж Вильерс, герцог Бекингем

Госпожа Бонасье и герцог вошли в Лувр без затруднения. Госпожа Бонасье была хорошо известна как женщина, служащая при королеве, на герцоге был мундир мушкетёра господина де Тревиля, рота которого, как мы уже сказали, была в тот вечер в карауле. К тому же Жермен был на стороне королевы, и если бы что случилось, то госпожу Бонасье обвинили бы только в том, что она ввела в Лувр своего любовника. Она брала бы грех на себя: репутация её погибла бы, это правда, но что значит для света репутация жены какого-то торговца?

Войдя во двор, герцог и молодая женщина прошли вдоль стены около двадцати пяти шагов, а там госпожа Бонасье толкнула маленькую дверь, открытую днём, но обыкновенно запертую ночью. Дверь отворилась. Они вошли и очутились в полной темноте, но госпожа Бонасье знала все ходы и переходы этой части Лувра, предназначенной для служащих во дворце. Она закрыла за собой дверь, взяла герцога за руку, сделала несколько шагов ощупью, схватилась за перила, ощупала ногой ступеньку и начала подниматься по лестнице. Герцог сосчитал два этажа. Потом она взяла вправо, прошла по длинному коридору, спустилась на один этаж, сделала ещё несколько шагов, вставила ключ в замок, открыла дверь и подтолкнула герцога в комнату, освещённую ночной лампой, сказав ему негромко: «Останьтесь здесь, господин герцог, сюда придут». Потом она вышла в ту же дверь и заперла её на ключ, так что герцог остался пленником в буквальном смысле слова.

Впрочем, очутившись в полном одиночестве, герцог Бекингем, надо сказать, не ощутил ни малейшего страха. Одной из отличительных черт его характера была жажда приключений и пристрастие ко всему необыкновенному, романическому. Храбрый, смелый, предприимчивый, он не в первый раз рисковал жизнью в подобных похождениях. Он узнал, что мнимое послание от Анны Австрийской[19], по которому он прибыл в Париж, было не что иное, как западня. Но вместо того чтобы возвратиться в Англию, он, воспользовавшись ситуацией, в которой он невольно оказался, объявил королеве, что не уедет, не увидевшись с нею. Королева сначала решительно отказала. Потом, опасаясь, как бы герцог в пылу отчаяния не пошёл на какой-нибудь безрассудный поступок, она уже решилась принять его и лично просить его немедленно уехать. Но в тот самый вечер госпожа Бонасье, которой поручено было отправиться за герцогом и привести его в Лувр, была похищена. Два дня никто не знал, что с ней, и дело остановилось. Но когда она снова оказалась на свободе и смогла связаться с Ла Портом, всё пошло своим чередом, и она исполнила опасное поручение, которое, если бы не похищение, было бы выполнено тремя днями раньше.

Бекингем, оставшись один, подошёл к зеркалу. Мундир мушкетёра очень шёл ему.

Ему было тридцать пять лет, и он по справедливости слыл самым красивым мужчиной и самым изящным кавалером Франции и Англии.

Любимец двух королей, несметно богатый, всемогущий в государстве, которое он будоражил по своей прихоти и усмирял по своему капризу, Джордж Вилльерс, герцог Бекингемский, вёл сказочное существование, которое продолжает удивлять потомков и спустя столетия.

Уверенный в себе, убеждённый в своём могуществе и зная, что он недосягаем для законов, управляющих людьми, он шёл прямо к намеченной им цели, сколь ни была бы она высока и ослепительна, так что для другого было бы безумием даже мечтать о ней. Именно поэтому ему удалось добиться встреч с прекрасной и гордой Анной Австрийской и, ослепив её блеском своей личности, заставить полюбить себя.

Итак, как мы сказали, Джордж Вилльерс стоял перед зеркалом, поправляя свои волнистые белокурые волосы, немного примятые шляпою, подкручивая усы, и, с сердцем, исполненным радости, гордый и счастливый тем, что приближается давно желанная минута, улыбнулся своему отражению с достоинством и обнадёживающе.

В эту минуту приоткрылась дверь, скрытая в обивке стены, и вошла женщина. Бекингем увидел её в зеркале. Он вскрикнул. Это была королева!

Анне Австрийской было тогда лет двадцать шесть – двадцать семь, и она находилась во всём блеске своей красоты.

Походка её была походкой королевы или богини, её прекрасные глаза с изумрудным отливом были исполнены кротости и величия.

Маленький яркий её рот не портила даже нижняя губа, как у всех отпрысков австрийского королевского дома, слегка выдававшаяся вперёд. Этот ротик был обворожителен при улыбке и полон презрения в минуты высокомерия.

Кожа её славилась своею нежностью и бархатистостью, её руки и плечи были необыкновенной красоты, и все поэты той эпохи воспевали их как несравненные.

Наконец, волосы её, которые из белокурых, какими они были в ранней юности, стали теперь каштановыми, завитые и густо напудренные, прекрасно окаймляли её лицо, которому самый строгий судья мог бы пожелать только поменьше яркости, а самый взыскательный ваятель – чуть больше тонкости в очертаниях носа.

Бекингем был ослеплён. Никогда прежде Анна Австрийская не казалась ему столь прекрасной во время празднеств, балов и увеселений, как в эту минуту, одетая в простое платье из белого атласа. Её сопровождала донья Эстефания, единственная из её приближённых испанок, не изгнанная ревностью короля и преследованиями Ришелье.

Анна Австрийская сделала шаг навстречу герцогу. Бекингем бросился к её ногам и, прежде чем королева успела помешать ему, поцеловал подол её платья.

– Герцог, вы уже знаете, что не я велела писать к вам?

– О да, ваше величество! – воскликнул герцог. – Я знаю, что был глупцом, безумцем, когда поверил, что лёд может согреться, что мрамор может ожить, но когда любишь сам, то легко веришь в любовь. Впрочем, я не напрасно совершил это путешествие: я вижу вас.

– Да! – отвечала Анна. – Но вы знаете, почему и для чего вижу я вас, милорд? Потому что, нечувствительный ко всем моим горестям, вы упорно остаётесь в городе, где ваша жизнь и моя честь подвергаются опасности. Я вижу вас, чтобы сказать вам, что нас разделяет всё: глубина морей, вражда государств, святость клятв. Сопротивляться всему этому было бы кощунством. Словом, я вас вижу, чтобы сказать вам, что мы не должны больше видеться.

– Говорите, государыня, говорите, – сказал Бекингем, – сладость вашего голоса смягчает жестокость ваших слов. Вы говорите о кощунстве; но кощунство – в разлуке сердец, созданных богом одно для другого.

– Милорд, – вскричала королева, – вы забываете, что я вам не говорила никогда, что я вас люблю!

– Но вы мне также не говорили никогда, что вы меня не любите. И действительно, такие слова были бы со стороны вашего величества слишком большой неблагодарностью. Потому что скажите мне, где найдёте вы любовь, подобную моей, любовь, которую не могут погасить ни время, ни разлука, ни отчаяние, любовь, которая довольствуется потерянной лентой, брошенным взглядом, оброненным словом. Три года назад я увидел вас в первый раз и три года люблю вас такой любовью. Хотите, я вам скажу, как вы были одеты в первый раз, когда я вас увидел? Хотите, я опишу подробно все украшения, какие тогда на вас были? Я вас вижу словно сейчас: вы сидели на подушках, по испанскому обычаю, на вас было зелёное атласное платье с золотым и серебряным шитьём. Широкие ниспадающие рукава собраны у локтя и скреплены бриллиантовыми застёжками так, что были видны ваши восхитительные руки. Вокруг шеи – кружевная рюшь. На голове маленькая шапочка того же цвета, что и платье, и на шапочке – перо цапли. Я закрываю глаза и вижу вас такой, какая вы были тогда, открываю их – и вижу такой, какая вы сейчас, то есть в сто раз прекраснее.

– Какое безумие, – прошептала Анна Австрийская, которая не могла сердиться на герцога за то, что он так верно сохранил её образ в своём сердце, – какое безумие питать бесполезную страсть такими воспоминаниями!

– Чем же я стану жить? У меня одни только воспоминания. Они – моё блаженство, моё сокровище, моя надежда. Каждая встреча с вами – это драгоценный камень, который я прячу в сокровищницу моего сердца. Это четвёртый, вами брошенный и мною поднятый, потому что за три года я видел вас только четыре раза: первый раз – о котором я вам сказал, второй – у герцогини де Шеврёз, третий – в Амьенских садах…

– Герцог, – сказала королева, покраснев, – не говорите об этом вечере.

– О нет, напротив, будем говорить о нём: это самый счастливый вечер моей жизни. Помните, как прекрасна была ночь? Какой был тёплый, благоуханный воздух, какое синее, звёздное небо! Ах, в тот вечер я мог на миг остаться с вами наедине; вы были готовы доверить мне всё: одиночество вашей жизни, печали вашего сердца. Вы опирались на мою руку, вот на эту. Склонив к вам голову, я чувствовал на своём лице прикосновение ваших чудесных волос, и при каждом из этих прикосновений дрожь пробегала по всему моему телу. О королева, королева! Вы не знаете, сколько такое мгновение заключает в себе небесных радостей, райских блаженств! Богатство, славу, все дни, что мне осталось жить, я отдам за такое мгновение, за такую ночь! Потому что в эту ночь, клянусь вам, в эту ночь вы любили меня.

– Да, милорд, возможно, что влияние места, прелесть вечера, обаяние вашего взгляда, эти тысячи обстоятельств, соединяющихся иногда, чтобы погубить женщину, вооружились против меня в тот роковой вечер. Но вы видели, милорд, королева поспешила на помощь к слабой женщине: при первом же слове, которое вы осмелились мне сказать, при первой дерзости, на которую я должна была ответить, я позвала свою служанку.

– О да, да, это правда, и всякая другая любовь, кроме моей, не выдержала бы этого испытания! Но моя любовь вышла из него ещё более пламенной и вечной. Вы думали скрыться от меня, возвратясь в Париж, вы думали, что я не дерзну оставить сокровища, порученное моим государем моему попечению. Ах, что мне все сокровища мира, все короли земли! Неделю спустя я возвратился. На этот раз вам нечего было мне сказать. Я рисковал милостью короля, жизнью, чтобы увидать вас хотя бы на секунду. Я даже не коснулся вашей руки! И вы меня простили, видя мою покорность и раскаяние.

– Да, но клевета воспользовалась всеми этими безумствами, к которым я была непричастна, вы это знаете, милорд. Король, подстрекаемый кардиналом, разгневался страшно. Госпожу Верне удалили, Пютанжа изгнали, госпожа де Шеврёз впала в немилость, и когда вы хотели возвратиться во Францию в качестве посла, то король, вспомните, милорд, сам король тому воспротивился.

– Да. И Франция заплатит войной за отказ своего короля. Я вас не могу больше видеть – в этом случае я хочу, чтобы вы каждый день обо мне слышали. Какая, полагаете вы, была цель экспедиции на остров Ре и союза с протестантами Ла-Рошели, который я подготавливаю? Удовольствие видеть вас! У меня нет надежды с оружием в руках захватить Париж, я это знаю. Но за этой войной последует мир, мир этот потребует уполномоченного, этим уполномоченным буду я. Тогда мне не посмеют отказать в приёме, и я возвращусь в Париж, я увижу вас и буду счастлив хоть на минуту. Конечно, тысячи людей заплатят за моё счастье своими жизнями, но что мне до этого, лишь бы я мог видеть вас! Всё это, может быть, совершенно безрассудно и даже безумно, но, скажите, у какой женщины был обожатель более влюблённый, у какой королевы – слуга более преданный?

– Милорд, милорд, вы для вашей защиты призываете слова, вас самого обвиняющие. Милорд, все эти доказательства любви, которые вы хотите дать мне, почти преступления.

– Потому что вы меня не любите. Если бы вы меня любили, вы бы смотрели на всё другими глазами, если бы вы меня любили, о, если бы вы меня любили, это было бы слишком большим счастьем, и я сошёл бы с ума. Ах, госпожа де Шеврёз, о которой вы сейчас упомянули, она была не столь жестока, как вы. Голланд любил её, и она ответила на его любовь.

– Госпожа де Шеврёз не королева, – прошептала Анна Австрийская, невольно побеждённая выражением столь глубокой страсти.

– Так если бы вы не были королевою, вы бы меня любили, скажите, вы бы меня любили? Я тогда могу думать, что это ваш сан делает вас жестокой ко мне, я могу думать, что если бы вы были госпожой де Шеврёз, то бедный Бекингем мог бы надеяться? Благодарю вас за эти дорогие слова, о моя прекрасная королева, тысячу раз благодарю!

– Ах, милорд, вы не так поняли, не так истолковали мои слова, я не хотела сказать…

– Молчите! Молчите! – сказал герцог. – Если я счастлив заблуждением, то не отнимайте его у меня. Вы сами сказали, меня завлекли в западню. Быть может, она будет стоить мне жизни, потому что с некоторых пор меня не покидает предчувствие, что я скоро умру.

И герцог улыбнулся печальной и вместе с тем прелестною улыбкою.

– О боже мой! – вскричала Анна Австрийская с выражением ужаса, доказывавшим, что она принимала в герцоге гораздо больше участия, чем хотела показать.

– Я вам говорю это не для того, чтоб испугать вас, сударыня, нет! То, что я говорю вам, даже смешно, и я, право, не придаю значения подобным вещам, но это слово, которое вы только что произнесли, эта надежда, которую почти подали мне, вознаградили меня за всё, даже и за жизнь мою.

– Да, – сказала Анна Австрийская, – и у меня, герцог, бывают предчувствия, и у меня бывают сны. Мне снилось, что я вижу вас раненого, окровавленного.

– В левый бок, не правда ли, ножом? – прервал Бекингем.

– Да, именно так, милорд, именно так: в левый бок, ножом. Откуда вы могли узнать, что это мне приснилось? Я доверила это только Богу, и то в молитве.

– Я большего не желаю. Вы меня любите, государыня. Этого довольно.

– Я вас люблю, я?

– Да, вы. Разве Бог посылал бы нам одни и те же сны, если бы вы меня не любили? Имели ли бы мы одни и те же предчувствия, если бы наши жизни не соприкасались сердцами? Вы меня любите, королева, и вам будет жаль меня?

– О боже мой, боже мой! – вскричала Анна Австрийская. – Это свыше моих сил! Послушайте, герцог, ради Бога, уйдите, уезжайте! Не знаю, люблю ли я вас или нет, но я знаю, что не буду клятвопреступницею. Сжальтесь же надо мною и уезжайте. О, если вас убьют во Франции, если вы умрёте во Франции, если я должна буду думать, что ваша любовь ко мне была причиной вашей смерти, я никогда не утешусь, я сойду с ума. Уезжайте, уезжайте, умоляю вас!

– О, как вы прекрасны! О, как я вас люблю! – воскликнул Бекингем.

– Уезжайте, уезжайте сейчас же, умоляю вас, и возвращайтесь позже! Возвращайтесь послом, возвращайтесь в окружении солдат, которые вас будут защищать, с людьми, которые будут охранять вас, – и тогда я не буду бояться за вашу жизнь и буду счастлива вас видеть.

– О, правду ли вы говорите?

– Да!

– Дайте же мне залог вашей благосклонности, какую-нибудь вашу вещь, которая мне напоминала бы, что это был не сон, что-нибудь такое, что вы носили и что я мог бы также носить, – кольцо, ожерелье, цепь.

– А вы уедете, вы уедете, если я вам дам то, что вы просите?

– Да.

– Тотчас же?

– Да.

– Вы оставите Францию, вы возвратитесь в Англию?

– Да, клянусь вам!

– Так подождите, подождите.

И королева возвратилась в свою комнату и тотчас же вернулась, держа в руках маленький ларчик розового дерева с вензелем королевы, инкрустированный золотом.

– Возьмите это, герцог, возьмите и храните на память обо мне.

Бекингем взял ларчик и бросился на колени.

– Вы обещали мне уехать, – сказала ему королева.

– И я это исполняю. Вашу руку, государыня, вашу руку, и я еду.

Анна Австрийская протянула ему руку, закрыв глаза и опираясь другой рукой на донью Эстефанию, потому что чувствовала, что её оставляют силы.

Бекингем с жаром поцеловал эту руку, потом, поднимаясь, сказал:

– Меньше чем через полгода, если я буду жив, я вас увижу, сударыня, хотя бы для этого мне пришлось перевернуть весь мир.

И, верный своему слову, он стремительно вышел из комнаты.

В коридоре он встретил госпожу Бонасье, которая его ожидала и с теми же предосторожностями и безо всяческих препятствий вывела его из Лувра.

Глава XIII
Господин Бонасье

Во всей этой истории, как читатели могли заметить, участвовал один человек, о котором, несмотря на незавидное его положение, заботились весьма мало. Этот человек был господин Бонасье, почтенный мученик политических и любовных интриг, которые так хитро сплетались между собою в это время, обильное рыцарскими и любовными похождениями.

К счастью, – читатель это, может быть, помнит, а может быть, и нет, – к счастью, мы обещали не терять его из вида.

Арестовавшие его стражники повели его прямо в Бастилию, где он, трепеща, прошёл перед отрядом солдат, заряжавших свои ружья.

Там он оказался в полуподвальном коридоре, причём приведшие его грубо насмехались над ним и обходились с ним весьма жестоко. Сыщики видели, что имеют дело не с дворянином, и обращались с ним как с мошенником.

Около получаса спустя явился секретарь и положил конец его мученьям, но не его тревоге, велев отвести Бонасье в комнату допросов. Обыкновенно заключённых допрашивали в их камерах, но с Бонасье не особенно церемонились.

Двое солдат схватили галантерейщика, провели его через двор, втолкнули в коридор, где было трое караульных, открыли дверь и ввели в комнату с низким потолком, где были только стол, стул и комиссар. Комиссар сидел у стола на стуле и что-то писал.

Солдаты подвели пленника к столу и по знаку комиссара удалились на расстояние, с какого нельзя было услышать его голос.

Комиссар, склонившийся над бумагами, поднял голову, чтобы увидеть, с кем имеет дело. Комиссар этот имел вид неприятный: нос острый, жёлтые, резко очерченные скулы, маленькие, но проницательные и быстрые глазки. Физиономией он походил на куницу и лисицу вместе. Голова его, торчавшая на длинной и подвижной шее, из чёрного широкого платья, качалась, как голова черепахи, появляющаяся из своей брони.

Сначала он спросил у Бонасье имя, фамилию, возраст и место жительства. Тот отвечал, что его зовут Жак-Мишель Бонасье, от роду пятьдесят один год, галантерейщик, оставивший торговлю, живёт на улице Могильщиков, в одиннадцатом доме.

Тогда комиссар, вместо того чтобы продолжать допрос, стал читать Бонасье длинную речь о том, какой опасности подвергается простой человек, вмешиваясь в государственные дела.

Он присоединил к этому повествование о могуществе и славных делах господина кардинала, этого выдающегося человека, министра, затмившего министров прежних и являющего пример министрам будущим, власти и могуществу которого никто не может противиться безнаказанно.

После этой части своей речи он устремил свой ястребиный взгляд на бедного Бонасье и посоветовал подумать о серьёзности его положения.

Бывший торговец, уже всё обдумав, проклинал минуту, когда господин де Ла Порт возымел мысль женить его на своей крестнице, и в особенности минуту, когда эта крестница была принята в штат королевы.

Главной чертой характера Бонасье был глубокий эгоизм в соединении с величайшею скупостью и приправленный крайнею трусостью. Любовь, внушённая ему его молодой женой, была чувством скорее второстепенным и не могла бороться с упомянутыми его качествами.

Бонасье в самом деле обдумал всё то, что ему сказали.

– Но, господин комиссар, – сказал он хладнокровно, – поверьте, я более всякого другого ценю несравненные достоинства его высокопреосвященства, под управлением коего мы имеем честь состоять.

– В самом деле? – спросил комиссар с видом сомнения. – Но если это действительно так, то как же вы попали в Бастилию?

– Каким образом я в неё попал или, вернее, за что я в неё попал, – отвечал Бонасье, – это мне совершенно невозможно вам сказать, потому что я сам этого не знаю. Но уж, во всяком случае, не за то, что действовал, по крайней мере заведомо, против господина кардинала.

– Вы, однако, совершили же какое-либо преступление, потому что обвиняетесь в государственной измене?

– В государственной измене? – вскричал испуганный Бонасье. – В государственной измене? Но как же это может быть, чтобы бедный лавочник, который терпеть не может гугенотов и ненавидит испанцев, был обвинён в государственной измене?! Подумайте сами, это по существу своему совершенно невозможно.

– Господин Бонасье, – сказал комиссар, посмотрев на обвиняемого так, как если бы его маленькие глазки имели способность читать в глубине души, – господин Бонасье, у вас есть жена?

– Да, сударь, – отвечал трепещущий купец, чувствуя, что с этого момента дела его начнут запутываться, – то есть у меня была жена.

– То есть как так у вас была жена? А что вы с ней сделали, если у вас её больше нет?

– У меня её похитили.

– Похитили? – сказал комиссар. – А!

По этому «А!» Бонасье понял, что дело запутывается всё больше.

– У вас её похитили? – повторил комиссар. – А знаете ли вы человека, который её похитил?

– Я полагаю, что знаю его.

– Кто он таков?

– Имейте в виду, что я ничего не утверждаю, господин комиссар, а только подозреваю.

– Кого вы подозреваете? Смотрите, отвечайте откровенно!

Бонасье был в величайшем замешательстве: всё ли сказать или от всего отпереться? Если он станет от всего отпираться, могут думать, что он знает слишком много, чтобы признаться в этом, сказав всё, он докажет свою добрую волю. Он решил сказать всё.

– Я подозреваю высокого смуглого мужчину благородной наружности, имеющего вид вельможи; он несколько раз следил за нами, как мне казалось, когда я поджидал жену у ворот Лувра, чтобы проводить её домой.

Комиссар, казалось, почувствовал некоторое беспокойство.

– А имя его? – сказал он.

– Об имени его я понятия не имею; но если я когда-либо его встречу, то узнаю сию же минуту, ручаюсь вам, среди тысячи людей.

Чело комиссара вновь нахмурилось.

– Вы бы его узнали среди тысячи людей, говорите вы? – переспросил он.

– То есть, – сказал Бонасье, заметив, что он избрал неверный путь, – то есть…

– Вы ответили, что узнали бы его, – сказал комиссар. – Хорошо, на сегодня довольно; прежде чем мы пойдём далее, надобно будет кое-кого предуведомить, что вы знаете похитителя вашей жены.

– Но я вам не говорил, что я его знаю! – вскричал Бонасье в отчаянии. – Наоборот, я вам сказал…

– Уведите арестованного, – обратился комиссар к стражникам.

– А куда отвести его? – спросил секретарь.

– В камеру.

– В какую?

– О боже мой, в любую, лишь бы она накрепко запиралась, – отвечал комиссар с бесстрастием, страшно напугавшим бедного Бонасье.

«Увы! Увы! – сказал он себе. – Несчастье обрушилось на мою голову: жена моя, должно быть, совершила какое-нибудь ужасное преступление, меня считают её сообщником и накажут вместе с ней, она, верно, проговорилась, созналась в том, что всё мне рассказала, – женщины так слабы! Камера! Любая! Всё ясно! Ночь коротка, а завтра на плаху, на виселицу! Бог мой, бог мой, сжалься надо мной!»

Не слушая стенаний Бонасье, стенаний, к которым они, впрочем, давно уже привыкли, караульные подхватили арестанта под руки и увели. Комиссар между тем торопливо писал письмо, которое секретарь ожидал в стороне.

Бонасье не смыкал глаз не потому, что темница была ему слишком неприятна, но потому, что волнение его было слишком велико. Всю ночь он просидел на скамейке, вздрагивая от малейшего шума, а когда первые лучи солнца проникли в его камеру, заря показалась ему зловещей.

Вдруг он услышал, что отодвигают засов, и в ужасе вскочил; он подумал, что за ним пришли, чтобы отвести его на эшафот; и когда, вместо ожидаемого им палача, он увидел перед собой комиссара и секретаря, с которыми имел дело накануне, он чуть не бросился им на шею.

– Со вчерашнего вечера дело ваше очень осложнилось, любезнейший, – сказал ему комиссар, – и я вам советую сказать всю правду; одно ваше раскаяние может смягчить гнев кардинала.

– Но я готов сказать вам всё, что знаю. Спрашивайте, сделайте одолжение.

– Прежде всего: где ваша жена?

– Да я же вам сказал, что её похитили.

– Но в пять часов пополудни она благодаря вам сбежала!

– Жена моя сбежала! – вскричал Бонасье. – О несчастная! Господин комиссар, если она и сбежала, то я в том не виноват, клянусь вам.

– Зачем же вы ходили к д’Артаньяну, вашему соседу, с которым вы в этот день имели продолжительный разговор?

– Ах да, господин комиссар, это правда, и я виноват; я был у господина д’Артаньяна.

– Какова была цель вашего посещения?

– Я просил его помочь мне отыскать мою жену: я полагал, что имею право требовать её назад. По-видимому, я ошибся и прошу извинить меня в том.

– А что вам отвечал господин д’Артаньян?

– Он обещал мне свою помощь; но я вскоре убедился, что он меня обманывал.

– Вы обманываете правосудие! Господин д’Артаньян заключил с вами уговор и в силу этого уговора прогнал полицейских, задержавших вашу жену, и укрыл её от преследования.

– Господин д’Артаньян увёз мою жену? Что такое вы говорите?

– К счастью, д’Артаньян в наших руках и вам дадут очную ставку с ним.

– Честное слово, я не желаю ничего лучшего! – воскликнул Бонасье. – Я буду рад увидеть знакомое лицо.

– Введите д’Артаньяна, – приказал комиссар двум солдатам. Солдаты ввели Атоса.

– Господин д’Артаньян, – обратился комиссар к Атосу, – скажите, что происходило между вами и этим господином.

– Но ведь это же, – вскричал взволнованный Бонасье, – не господин д’Артаньян!

– Как! Это не д’Артаньян? – воскликнул комиссар.

– Совсем нет, – отвечал Бонасье.

– Как зовут этого господина? – спросил комиссар.

– Не могу вам сказать: я его не знаю.

– Как, вы его не знаете?

– Нет.

– Вы его никогда не видали?

– Видел, но не знаю, как его зовут.

– Имя ваше? – спросил комиссар.

– Атос, – отвечал мушкетёр.

– Но это же не человеческое имя, это название горы! – вскричал бедный следователь, начинавший терять голову.

– Это моё имя, – сказал спокойно Атос.

– Но вы же говорили, что вас зовут д’Артаньяном.

– Я?

– Да, вы.

– Позвольте, мне сказали: «Вы господин д’Артаньян?» Я отвечал: «Вы так думаете?» Солдаты закричали, что они знают это наверняка. Я не стал их разубеждать. К тому же я мог и ошибиться.

– Милостивый государь, вы оскорбляете правосудие.

– Нисколько, – сказал спокойно Атос.

– Вы господин д’Артаньян.

– Видите, и вы мне это опять говорите.

– Но, – вскричал Бонасье, – я же вам говорю, господин комиссар, что на этот счёт не может быть никакого сомнения. Господин д’Артаньян – мой жилец, и, следовательно, хоть он и не платит мне за квартиру, или, вернее, именно поэтому-то я и должен его знать. Господин д’Артаньян – молодой человек, лет девятнадцати или двадцати, не более, а этому господину по меньшей мере тридцать. Д’Артаньян служит в гвардейской роте господина Дезессара, а этот господин – мушкетёр господина де Тревиля; посмотрите на мундир, господин комиссар, посмотрите на мундир!

– Вы правы, – проворчал комиссар, – ей-богу правы!

В эту минуту распахнулась дверь и гонец в сопровождении надзирателя предстал перед комиссаром и подал ему письмо.

– О, несчастная! – вскричал комиссар, прочитав письмо.

– Что такое? Что вы говорите? О ком вы говорите? Надеюсь, не о моей жене?

– Именно о ней. Славно идёт ваше дело, нечего сказать!

– Послушайте, – вскричал выведенный из себя лавочник, – скажите мне, ради бога, каким же образом дело моё может ухудшиться от того, что делает моя жена, в то время как я нахожусь в тюрьме?

– Потому что её поступки – следствие вашего совместного чудовищного плана!

– Клянусь вам, господин комиссар, что вы жестоко ошибаетесь. Я ровно ничего не знаю о том, что должна была сделать моя жена, я не имею никакого отношения к тому, что она сделала, и если она наделала глупостей, то я отказываюсь от неё, отвергаю её, проклинаю её!

– Послушайте, – сказал Атос комиссару, – если я вам здесь больше не нужен, то отошлите меня куда-нибудь. Ваш Бонасье ужасно скучен.

– Отведите арестованных в их камеры, – сказал комиссар, указывая на Атоса и Бонасье, – и наблюдайте за ними построже.

– Однако, – сказал Атос с обычным своим хладнокровием, – если у вас есть дело до господина д’Артаньяна, то я не вижу, чем могу заменить его.

– Делайте, что я приказал! – вскричал комиссар. – И чтобы всё было в строгой секретности, слышите?

Атос последовал за стражей, пожимая плечами, а Бонасье стенал так, что разжалобил бы тигра.

Галантерейщика отвели в ту же камеру, где он провёл ночь, и оставили его там на целый день. И целый день Бонасье плакал, как настоящий галантерейщик, поскольку, по его же словам, он был абсолютно лишён воинского духа.

Вечером, около девяти часов, когда он наконец решил улечься, он услышал шаги в коридоре. Шаги эти приблизились к его камере, дверь отворилась, явилась стража.

– Ступайте за мной, – сказал полицейский чиновник, шедший за стражей.

– Идти за вами! – вскричал Бонасье. – Идти за вами в такой час! Куда это, боже мой?

– Куда нам велено вас отвести.

– Но это не ответ.

– Это единственный ответ, который мы можем вам дать.

– Боже мой! Боже мой! – бормотал несчастный лавочник. – На этот раз я погиб!

И он безо всякого сопротивления последовал за пришедшей за ним стражей.

Они пошли по тому же коридору, где уже проходили раньше, прошли через двор, потом через флигель и дошли до ворот переднего двора, где ждала карета, окружённая четырьмя верховыми. Бонасье посадили в эту карету, полицейский сел рядом с ним. Дверцы заперли на ключ, и оба оказались в подвижной тюрьме.

Карета двинулась медленно, как траурная колесница. Сквозь запертую решётку пленник видел дома и мостовую, только и всего; но, как настоящий парижанин, Бонасье узнавал каждую улицу по каменным тумбам, вывескам, фонарям. Когда они подъезжали к церкви Святого Павла, месту казни приговорённых к смерти бастильских узников, он едва не лишился чувств и дважды перекрестился. Он полагал, что карета тут остановится, но карета проехала мимо.

Далее он снова испугался, когда проезжали мимо кладбища Святого Иоанна, где хоронили государственных преступников. Одно только его несколько успокаивало, именно то, что прежде чем хоронить их, им обыкновенно рубили головы, а его голова была ещё на плечах. Но когда он заметил, что карета поворачивает к Гревской площади, увидел острые крыши ратуши и карета въехала под свод, он решил, что для него всё кончилось. Хотел тут же исповедаться полицейскому и на отказ его выслушать стал кричать так отчаянно, что полицейский сказал, что если он не перестанет, то ему заткнут рот.

Эта угроза несколько успокоила Бонасье. Если бы его хотели казнить на Гревской площади, то не стоило труда затыкать ему рот, потому что почти приехали к месту казни. И действительно, ужасную площадь миновали не останавливаясь. Оставалось опасаться Трауарского креста; и в самом деле, карета как раз туда и повернула.

Теперь не было уже никакого сомнения: у Трауарского креста казнили мелких преступников. Бонасье льстил себя пустою надеждою, полагая себя достойным Св. Павла или Гревской площади. Его путешествие и судьба должны были кончиться у Трауарского креста! Он ещё не мог видеть этот несчастный крест, но чувствовал, так сказать, его приближение. Когда к нему подъехали шагов на двадцать, Бонасье услышал шум, и карета остановилась. Этого бедный Бонасье, и без того подавленный пережитыми волнениями, вынести уже не был в силах. Он испустил слабый стон, похожий на вздох умирающего, и лишился чувств.

Глава XIV
Незнакомец из Мёна

Причиной подобного стечения народа было не ожидание человека, которого должны повесить, люди сбежались посмотреть на уже повешенного.

Карета, остановясь на минуту, двинулась дальше и сквозь толпу продолжала путь. Въехала на улицу Сен-Оноре, повернула на улицу Добрых Детей и остановилась у невысокого подъезда.

Дверь открылась. Двое солдат приняли на свои руки Бонасье, поддерживаемого полицейским, толкнули его в проход, провели по лестнице и оставили в передней.

Эти передвижения совершались безо всякого участия Бонасье.

Он шёл как во сне, видел предметы сквозь туман. Уши его слышали звуки, не понимая их. Если бы его в эту минуту казнили, он бы не сделал ни малейшего движения, чтоб защищаться, не проронил бы ни звука, чтобы просить пощады.

Он остался сидеть на скамье, прислонясь спиной к стене, свесив руки, там, где его посадили солдаты.

Но так как, осторожно осматриваясь кругом, он не заметил никаких угрожающих предметов, так как ничто не указывало на опасность, так как скамейка была довольно мягкая, стена покрыта красивою кордуанской кожей, а у окна были занавеси из красивой шёлковой материи, перехваченные золотыми скобами, – то Бонасье мало-помалу понял, что страх его преувеличен, и начал поворачивать голову вправо и влево, вверх и вниз.

После этих движений, которым никто не препятствовал, он приободрился, рискнул переставить одну ногу, потом другую.

Потом, опираясь на руки, он поднялся со скамьи и встал на ноги.

В эту минуту офицер приятной наружности приподнял портьеру, продолжая говорить с кем-то, кто находился в соседней комнате, и потом обратился к пленнику.

– Это вас зовут Бонасье? – спросил он.

– Да, господин офицер, – прошептал лавочник, сам ни жив ни мёртв, – к вашим услугам.

– Войдите, – сказал офицер.

Он пропустил Бонасье вперёд. Галантерейщик повиновался и вошёл в комнату, где, по-видимому, его ожидали.

Это был просторный кабинет. Стены были увешаны всякого рода оружием; воздух в комнате был спёртый и душный, и в камине уже горел огонь, хотя был лишь конец сентября. Посредине комнаты стоял четырёхугольный стол, заваленный книгами и бумагами, поверх которых развёрнут был огромный план города Ла-Рошели.

У камина стоял человек среднего роста, высокомерной и гордой наружности, с проницательными глазами, широким лбом и худощавым лицом, которое казалось ещё длиннее от эспаньолки. Хотя ему было не более тридцати шести – тридцати семи лет, волосы, усы и эспаньолка начинали уже седеть. Хотя он был без шпаги, он был во всём похож на военного, и высокие сапоги его, слегка ещё запылённые, показывали, что в этот день он ездил верхом.

Этот человек был Арман Жан дю Плесси, кардинал де Ришелье, не такой, каким обычно его изображают, не согбенный старик, страдающий, словно мученик, расслабленный, с угасшим голосом, погребённый в глубокое кресло, как в ранний гроб, живущий только силой своего гения и поддерживающий борьбу с Европой только вечным напряжением мысли, но такой, каким он был действительно в это время, то есть ловкий и изящный кавалер, уже тогда слабый телом, но поддерживаемый силой духа, сделавшей из него одного из самых необыкновенных людей, когда-либо существовавших. Этот человек, поддержав герцога Неверского в герцогстве Мантуанском, взяв Ним, Кастр и Юзес, готовился изгнать англичан с острова Ре и начать осаду Ла-Рошели.

При первом взгляде ничто в нём не выдавало кардинала, и тем, кто не знал его в лицо, невозможно было угадать, перед кем они находятся.

Бедный галантерейщик остановился у дверей, а глаза описанного нами человека устремились на него и, казалось, хотели проникнуть в глубину прошлого.

– Это и есть Бонасье? – спросил он после минутного молчания.

– Да, монсеньор, – ответил офицер.

– Хорошо. Дайте мне эти бумаги и оставьте нас.

Офицер взял со стола указанные бумаги, подал их кардиналу, низко поклонился и вышел.

Бонасье догадался, что эти бумаги – протоколы допросов его в Бастилии. Время от времени человек у камина поднимал глаза от бумаг и вонзал их, как два кинжала, в самое сердце бедного лавочника.

После десятиминутного чтения и десятисекундного обзора кардинал составил своё мнение.

– Эта голова никогда не помышляла о заговорах, – проворчал он. – Но всё равно, посмотрим. Вас обвиняют в государственной измене, – сказал медленно кардинал.

– Мне это уже говорили, монсеньор, – вскричал Бонасье, давая допрашивавшему тот титул, который давал ему офицер, – но клянусь вам, что я ничего об этом не знал!

Кардинал сдержал улыбку.

– Вы были в заговоре с вашей женой, с госпожой де Шеврёз и герцогом Бекингемом.

– Я точно слышал от неё все эти имена, монсеньор, – отвечал купец.

– При каких обстоятельствах?

– Она говорила, что кардинал де Ришелье заманил герцога Бекингема в Париж, чтобы погубить его и с ним королеву.

– Она это говорила?! – гневно вскричал кардинал.

– Да. Но я сказал ей, что она напрасно говорит такие вещи и что его высокопреосвященство не способен…

– Молчите! Вы глупец! – сказал кардинал.

– Это самое мне отвечала и жена моя.

– Знаете ли вы, кто похитил вашу жену?

– Нет.

– Но вы имеете подозрения?

– Да, монсеньор, но эти подозрения, как мне кажется, не понравились господину комиссару, и у меня их больше нет.

– Жена ваша сбежала. Вы это знали?

– Нет, монсеньор. Я узнал об этом уже в тюрьме от господина комиссара, человека очень любезного.

Кардинал опять сдержал улыбку.

– Так вы не знаете, что стало с вашей женой после её бегства?

– Совершенно не знаю. Она, должно быть, вернулась в Лувр.

– В час ночи её там ещё не было.

– Ах, боже мой! Так что же с ней стало?

– Не беспокойтесь, это скоро узнают. От кардинала ничего нельзя скрыть, кардинал знает всё.

– Если так, то полагаете ли вы, монсеньор, что кардинал согласится сообщить мне, что сталось с моей женой?

– Может быть. Но прежде вы должны сознаться во всём, что вам известно об отношениях вашей жены и госпожи де Шеврёз.

– Но я об этом ничего не знаю, монсеньор, я никогда её не видел.

– Когда вы приходили за вашей женой в Лувр, возвращалась ли она прямо домой?

– Почти никогда. Она отправлялась к торговцам полотном, куда я её и водил.

– А сколько было этих торговцев полотном?

– Два, монсеньор.

– Где они живут?

– Один – на улице Вожирар, другой – на улице Лагарп.

– Входили ли вы с ней к ним?

– Никогда, монсеньор. Я ждал её у дверей, на улице.

– А чем она объясняла, что заходит одна?

– Ничем не объясняла. Велела ждать, и я ждал.

– Вы очень снисходительный муж, любезнейший господин Бонасье, – сказал кардинал.

– Он меня назвал «любезнейший господин Бонасье», – проговорил едва слышно лавочник. – Чёрт возьми! Дела, похоже, поправляются!

– Вы бы узнали двери, в которые входила ваша жена?

– Да, монсеньор.

– Помните ли вы номера?

– Номер двадцать пять по улице Вожирар и номер семьдесят пять по улице Лагарп.

– Хорошо, – сказал кардинал.

При этих словах он позвонил в серебряный колокольчик. Вошёл офицер.

– Позовите ко мне Рошфора, – сказал кардинал ему вполголоса. – Пусть он придёт тотчас, если возвратился.

– Граф здесь, – сказал офицер, – и также настоятельно желает переговорить с вашим высокопреосвященством.

– В таком случае пусть зайдёт! – сказал, оживляясь, Ришелье.

Офицер бросился из комнаты с той быстротой, с какой все слуги кардинала исполняли его приказания.

– С вашим высокопреосвященством! – пробормотал Бонасье испуганно.

Не прошло пяти секунд после ухода офицера, как дверь снова открылась и вошёл мужчина.

– Это он! – вскричал Бонасье.

– Кто он? – спросил кардинал.

– Тот, кто похитил мою жену.

Кардинал позвонил вторично. Офицер появился снова.

– Сдайте этого человека на руки солдатам, которые его привели, и пусть он ждёт, пока я его позову опять.

– Нет, монсеньор, нет, это не он! – вскричал Бонасье. – Уверяю вас, я ошибся! Это другой, вовсе на него не похожий. Этот господин, несомненно, честный человек.

– Уведите этого глупца! – приказал кардинал.

Офицер взял Бонасье под руку и повёл в переднюю, где ждали солдаты.

Человек, вошедший к кардиналу, нетерпеливо проводил глазами Бонасье и, лишь только за ним захлопнулась дверь, сказал, приближаясь к кардиналу:

– Они виделись.

– Кто? – спросил Ришелье.

– Она и он.

– Королева с герцогом! – воскликнул кардинал.

– Да!

– И где же?

– В Лувре.

– Вы уверены в том?

– Совершенно уверен.

– Откуда вам это известно?

– От госпожи де Ланнуа, всецело преданной вашему высокопреосвященству, как вы изволите знать.

– Почему же она не сообщила об этом раньше?

– Случайно или из недоверия королева велела ей ночевать в своей спальне и не отпускала её весь день.

– Ну что ж, на этот раз мы побеждены. Постараемся отыграться.

– Я приложу все силы, монсеньор, будьте уверены.

– Как это произошло?

– В половине первого королева была со своими дамами…

– Где?

– В своей спальне…

– Хорошо.

– Вдруг ей подали платок от кастелянши…

– И что же?

– Королева разволновалась и, несмотря на румяна, побледнела.

– Продолжайте же!

– Она, однако, встала и сказала изменившимся голосом: «Подождите меня десять минут, я скоро вернусь». Затем открыла дверь алькова и вышла.

– Почему же госпожа де Ланнуа не уведомила вас тотчас же?

– Ничего ещё не было известно наверняка, к тому же королева сказала: «подождите меня», и она не смела ослушаться королевы.

– И сколько времени королева отсутствовала?

– Три четверти часа.

– Кто-нибудь из дам сопровождал её?

– Только донья Эстефания.

– И королева потом вернулась?

– Да, но только чтобы взять маленький ларчик из розового дерева со своей монограммой, и опять вышла.

– А когда она затем вернулась, ларчик был при ней?

– Нет.

– Знает ли госпожа де Ланнуа, что было в этом ларчике?

– Да, алмазные подвески, которые его величество подарил королеве.

– Значит, она возвратилась без ларчика?

– Да.

– И госпожа де Ланнуа полагает, что она его отдала Бекингему?

– Она в этом уверена.

– Почему?

– Сегодня госпожа де Ланнуа, как камерфрейлина её величества, искала этот ларчик, делая вид, что беспокоится, не находя его, и наконец спросила о нём у королевы.

– И что королева?

– Королева покраснела и сказала, что, сломав накануне один подвесок, велела отдать его в починку своему ювелиру.

– Надо сходить и узнать, так ли это.

– Я ходил.

– И что же ювелир?

– Ювелир ничего об этом не знает.

– Прекрасно, Рошфор! Ещё не всё потеряно, и, может быть… может быть, всё к лучшему!

– Я не сомневаюсь, что гений вашего высокопреосвященства…

– …исправит ошибки его поверенного, не правда ли?

– Я именно это хотел сказать, если б ваше высокопреосвященство дозволили мне закончить фразу.

– А знаете ли вы, где скрывались герцогиня де Шеврёз и герцог Бекингем?

– Нет, монсеньор, мои люди не могли сообщить мне ничего определённого на этот счёт.

– А я знаю.

– Вы, монсеньор?

– Да, или по крайней мере догадываюсь. Один из них, или одна, – на улице Вожирар, другой – на улице Лагарп. Адреса мне известны – номер двадцать пять и семьдесят пять.

– Прикажете ли, ваше высокопреосвященство, чтобы я велел задержать обоих?

– Вы опоздали: они, верно, уже уехали.

– Всё равно, можно хотя бы в этом удостовериться.

– Возьмите десять человек из моей стражи и осмотрите оба дома.

– Иду, монсеньор.

И Рошфор стремительно вышел из комнаты.

Кардинал раздумывал о чём-то, оставшись один, и наконец позвонил в третий раз.

Снова явился тот же офицер.

– Приведите арестованного, – сказал кардинал.

Бонасье ввели вновь, и по знаку кардинала офицер удалился.

– Вы меня обманули, – строго сказал кардинал.

– Я! – вскричал Бонасье. – Я обманул ваше высокопреосвященство?!

– Ваша жена ходила на улицы Вожирар и Лагарп не к торговцам полотном.

– А к кому? Боже мой!

– К герцогине де Шеврёз и герцогу Бекингему.

– Да, – сказал Бонасье, углубляясь в воспоминания, – да, ваше высокопреосвященство правы. Я несколько раз говорил жене, что странно, что торговцы полотном живут в таких домах, где нет и вывески, но всякий раз жена моя начинала смеяться. Ах, ваше высокопреосвященство! – продолжал Бонасье, бросаясь к ногам Ришелье. – Вы кардинал, великий кардинал, гений, которому все поклоняются!

Как ни мелко было торжество над существом таким заурядным, как Бонасье, но кардинал наслаждался им минуту. Потом, почти тотчас, как если бы новая мысль озарила его, он улыбнулся и протянул руку лавочнику.

– Встаньте, друг мой, – сказал он ему, – вы честный человек.

– Кардинал взял меня за руку! Я коснулся руки великого человека! – вскричал взволнованный Бонасье. – Великий человек назвал меня своим другом!

– Да, мой друг, да, – сказал кардинал отеческим тоном, который он умел принимать иногда, но который обманывал только тех, кто его не знал, – и так как вас подозревали напрасно, то вас следует вознаградить. Возьмите этот мешочек со ста пистолями и простите меня.

– Мне простить ваше высокопреосвященство! – воскликнул Бонасье, не решаясь взять мешочек и, по-видимому, полагая, что это только шутка. – Но вы же вольны меня арестовать, вы вольны меня подвергнуть пытке, вольны повесить. Ваша власть, и я бы не мог против этого сказать ни слова. Простить ваше высокопреосвященство? Помилуйте, что вы говорите!

– А вы, любезный господин Бонасье, очень великодушны. Я вижу это и благодарю вас. Итак, вы возьмёте деньги и уйдёте не слишком огорчённым?

– Я ухожу в восхищении, монсеньор.

– Прощайте же, или, лучше, до свиданья, потому что я надеюсь, что мы ещё встретимся.

– Когда угодно будет вашему высокопреосвященству: я всегда к вашим услугам.

– Не сомневайтесь, мы будем видеться часто: я нахожу необыкновенное удовольствие в беседе с вами.

– О, ваше высокопреосвященство!

– До свиданья, господин Бонасье, до свиданья!

Кардинал сделал ему знак рукою, на который Бонасье отвечал, кланяясь до земли. Потом он вышел, пятясь, и из передней до кардинала донеслись его громкие крики:

– Да здравствует монсеньор! Да здравствует великий кардинал!

Кардинал с улыбкой слушал это шумное выражение восторженных чувств Бонасье. Когда же возгласы лавочника стали затихать в отдалении, он произнёс:

– Вот человек, который готов будет пожертвовать для меня жизнью.

Затем кардинал стал с величайшим вниманием рассматривать карту Ла-Рошели, развёрнутую на его столе, и стал карандашом прочерчивать линию, по которой должна была пройти знаменитая дамба, которая полтора года спустя закрыла порт осаждённого города.

Пока он сидел, погрузившись в стратегические планы, дверь раскрылась и вошёл Рошфор.

– Ну что? – спросил кардинал, поднимаясь с живостью, которая доказывала, какую важность он придавал поручению, возложенному на графа.

– Действительно, – отвечал тот, – молодая женщина лет двадцати шести – двадцати восьми и мужчина лет тридцати пяти – сорока жили – он четыре, а она пять дней – в домах, указанных вашим высокопреосвященством, но женщина уехала этой ночью, а мужчина – сегодня утром.

– Это были они! – вскричал кардинал, смотревший на часы. – Теперь слишком поздно преследовать их. Герцогиня, наверное, в Туре, а герцог в Булони. Настигнуть его теперь удастся только в Лондоне.

– Каковы будут приказания вашего высокопреосвященства?

– Ни слова о случившемся. Пусть королева ничего не подозревает, пусть не знает, что нам известна её тайна, пусть думает, что мы занимаемся каким-либо заговором. Пошлите ко мне канцлера Сегье.

– А что ваше высокопреосвященство сделали с этим человеком?

– С каким? – спросил кардинал.

– С этим Бонасье?

– Я сделал с ним то, что было должно: я сделал его шпионом собственной жены.

Граф Рошфор поклонился с почтением человека, сознающего превосходство своего учителя, и вышел.

Оставшись в одиночестве, кардинал сел за стол, написал письмо, запечатал его своей печатью и затем позвонил. Офицер вошёл в четвёртый раз.

– Позовите ко мне Витре, – сказал он, – и скажите ему, чтобы он готовился в дорогу.

Минуту спустя человек, которого он требовал, стоял перед ним, в сапогах со шпорами.

– Витре, – сказал кардинал, – вы тотчас же отправляетесь в Лондон. Не останавливайтесь в дороге ни на минуту. Передайте это письмо миледи. Вот чек на двести пистолей, подите к моему казначею и велите выдать вам эту сумму. Вы получите столько же, если вернётесь назад через шесть дней и если точно исполните моё поручение.

Гонец молча поклонился, взял письмо, чек и вышел.

Вот что заключалось в письме:

«Миледи!

Будьте на первом балу, на котором будет герцог Бекингем. У него на камзоле будет двенадцать алмазных подвесков, приблизьтесь к нему и отрежьте два из них.

Как только эти подвески будут у вас в руках, известите меня об этом».

Глава XV
Судейские и военные

На следующий день после этих происшествий Атос так и не появился, а потому д’Артаньян и Портос сообщили господину де Тревилю о его исчезновении.

Арамис же испросил отпуск на пять дней и отправился в Руан, как говорили, по семейным делам.

Де Тревиль был отцом своих солдат. Самый незаметный и никому не известный из них, если только носил мундир его роты, мог быть уверен в его помощи, словно он был ему родным сыном.

Он тотчас же отправился к главному уголовному судье. Послали за офицером, командовавшим постом Алого Креста, и после долгих выяснений установили, что Атос теперь содержался в Фор-Левеке.

Атос прошёл через все те испытания, которым подвергся и Бонасье.

Мы присутствовали при очной ставке обоих заключённых. Атос, который до того ничего не говорил, чтобы дать необходимое время д’Артаньяну, объявил с этой минуты, что его зовут Атосом, а не д’Артаньяном.

Он добавил, что не знает ни господина Бонасье, ни его жены, что никогда не говорил ни с тем ни с другой, что пришёл в десять часов вечера навестить своего приятеля господина д’Артаньяна, а до того времени пробыл у господина де Тревиля, где и обедал – этому есть двадцать свидетелей. И он назвал имена нескольких знатных дворян и в их числе герцога де Ла Тремуля.

Второй комиссар был удивлён так же, как и первый, ясными и уверенными показаниями мушкетёра, на котором он охотно выместил бы ненависть, питаемую обыкновенно судейскими чиновниками к военным, но имена господина де Тревиля и герцога де Ла Тремуля заставили его задуматься.

Атоса также повезли к кардиналу; но кардинал в это время был в Лувре, у короля.

Это происходило в ту самую минуту, когда де Тревиль, побывав у главного уголовного судьи и у коменданта Фор-Левека и не застав там Атоса, явился к его величеству.

Как капитан мушкетёров, де Тревиль имел право явиться к королю в любое время.

Известно, насколько велико было предубеждение короля против королевы, предубеждение, искусно поддерживаемое кардиналом, который по части интриг опасался гораздо более женщин, нежели мужчин. Одной из главных причин этого предубеждения была дружба Анны Австрийской с госпожой де Шеврёз. Эти две женщины беспокоили его больше, чем войны с Испанией, распри с Англией и расстройство финансов. На его взгляд и по его убеждению, госпожа де Шеврёз помогала королеве не только в политических, но – и это тревожило его в несравненно большей степени – и в любовных интригах.

При первых же словах кардинала о том, что госпожа де Шеврёз, сосланная в Тур и якобы проживающая там, приехала в Париж и пробыла здесь пять дней, скрываясь от полиции, король пришёл в страшный гнев. Капризный и неверный супруг, король хотел, чтобы его называли Людовиком Справедливым и Людовиком Целомудренным.

Потомкам трудно будет понять этот характер, объясняемый в истории только фактами, а не рассуждениями.

Но когда кардинал добавил, что не только госпожа де Шеврёз приезжала в Париж, но что королева возобновила с ней отношения, вступив в тайную переписку, которую тогда называли кабалистикой, когда он сказал, что он, кардинал, уже начал распутывать тончайшие нити этой интриги, как вдруг, в ту минуту, когда уже застали на месте преступления, со всеми уликами, посредницу между королевой и изгнанницей, один мушкетёр дерзнул насильно остановить действия правосудия, напав со шпагой в руке на честных чиновников, коим поручено было беспристрастно рассмотреть это дело, чтобы представить его королю, – Людовик XIII не мог уже сдержаться. Он сделал шаг по направлению к покоям королевы с той безмолвной яростью, которая, когда разражалась, приводила этого короля к самой безудержной жестокости.

А между тем кардинал не сказал ещё ни слова о Бекингеме.

И вот в эту минуту появился господин де Тревиль, холодный, вежливый и в полной форме.

Догадавшись по присутствию кардинала и по искажённому лицу короля обо всём, что между ними произошло, де Тревиль почувствовал себя сильным, как Самсон перед филистимлянами.

Король уже коснулся ручки двери. Услышав шаги вошедшего де Тревиля, он обернулся.

– Вы пришли кстати, – сказал король, который, дойдя до высшей степени возбуждения, не мог уже скрывать своих чувств, – я узнаю удивительные вещи про ваших мушкетёров.

– А я, – хладнокровно произнёс де Тревиль, – могу сообщить вашему величеству удивительные вещи насчёт судейских.

– Что такое? – высокомерно спросил король.

– Имею честь доложить вашему величеству, – с тем же спокойствием продолжал де Тревиль, – что некоторые чиновники, комиссары и полицейские, люди, конечно, весьма почтенные, но, как видно, крайне озлобленные на военных, позволили себе арестовать в одном доме, открыто увести и посадить в Фор-Левек, всё это якобы во исполнение приказания, которое мне не пожелали показать, одного из моих мушкетёров, или, вернее, из ваших, сударь, поведения безукоризненного, репутации почти знаменитой и которого ваше величество изволите знать с самой лучшей стороны, – господина Атоса.

– Атос? – повторил король. – Да, действительно, мне знакомо это имя.

– Припомните, ваше величество, – сказал де Тревиль, – это тот самый мушкетёр, который в злополучной дуэли, вам известной, имел несчастье тяжёло ранить де Каюзака. Кстати, ваше высокопреосвященство, – продолжал Тревиль, обращаясь к кардиналу, – господин де Каюзак, кажется, поправился, не правда ли?

– Благодарю вас, – сказал кардинал, зло кусая губы.

– Господин Атос пошёл навестить одного из своих приятелей, которого не оказалось дома, – продолжал де Тревиль, – молодого беарнца, кадета гвардии вашего величества в роте Дезессара. Едва он успел расположиться у своего приятеля и взять книгу, поджидая его, как вдруг толпа сыщиков и солдат осадила дом, взломала несколько дверей…

Кардинал дал знак королю, как бы говоря: «Это то самое дело, о котором я вам рассказывал».

– Мы всё это знаем, – прервал Тревиля король, – потому что всё это было сделано для нашей пользы.

– Так значит, – сказал Тревиль, – также ради пользы вашего величества схватили одного из моих мушкетёров, ни в чём не повинного, приставили к нему двух солдат, как к злодею, водили сквозь глумливую толпу этого честного человека, который десятки раз проливал кровь свою, служа вашему величеству, и готов пролить её снова?

– Как, – проговорил король неуверенно, – разве так было дело?

– Господин де Тревиль не говорит, – с величайшей невозмутимостью вставил кардинал, – что этот невинный мушкетёр, этот честный человек за час до того напал со шпагой в руке на четырёх комиссаров, посланных мной для проведения следствия по делу величайшей важности.

– Ваше высокопреосвященство не может это утверждать, – воскликнул де Тревиль с горячностью истинно гасконской и резкостью военной, –  потому что за час до этого господин Атос, который – я уверяю ваше величество – принадлежит к весьма знатной фамилии, отобедав у меня, разговаривал в моей гостиной с герцогом де Ла Тремулем и графом де Шалю, которые также находились там.

Король вопросительно посмотрел на кардинала.

– Об этом имеется протокол, – сказал кардинал, отвечая вслух на немой вопрос короля, – который составили пострадавшие и который я имею честь представить вашему величеству.

– Так значит, судейский протокол, – гордо возразил Тревиль, – стоит больше, чем честное слово военного?!

– Полноте, полноте, Тревиль, замолчите, – сказал король.

– Если его высокопреосвященство всё же имеет какое-либо подозрение по поводу одного из моих мушкетёров, – сказал Тревиль, – то правосудие господина кардинала столь известно, что я сам прошу назначить следствие.

– В доме, где делали этот обыск, – с не изменившим ему хладнокровием произнёс кардинал, – живёт, кажется, некий беарнец, друг этого мушкетёра.

– Ваше высокопреосвященство имеет в виду господина д’Артаньяна?

– Я имею в виду молодого человека, коему вы покровительствуете, господин де Тревиль.

– Да, ваше высокопреосвященство, это совершенно верно.

– Не подозреваете ли вы этого молодого человека в том, что он даёт дурные советы…

– …господину Атосу, человеку, который вдвое его старше? – прервал де Тревиль кардинала. – Нет! Впрочем, господин д’Артаньян провёл вечер у меня.

– Что такое? – воскликнул кардинал. – Получается, все провели вечер у вас?

– Ваше высокопреосвященство, вы сомневаетесь в искренности моих слов? – спросил Тревиль, покраснев от гнева.

– Сохрани меня боже! – отвечал кардинал. – Но в котором это было часу?

– О, это я могу сказать вашему высокопреосвященству абсолютно точно, потому что когда он входил, то я заметил, что часы показывают половину десятого, хотя я и думал, что час уже более поздний.

– А в котором часу он вышел от вас?

– В половине одиннадцатого: часом позже этого случая.

– Но однако, – сказал кардинал, не сомневавшийся ни минуты в искренности де Тревиля и чувствовавший, что победа ускользает из его рук, – однако господин Атос был арестован в этом самом доме на улице Могильщиков.

– Разве запрещено другу навестить друга, мушкетёру моей роты вести знакомство с гвардейцем роты господина Дезессара?

– Да, когда дом, где живёт его друг, подозрителен.

– Да, этот дом подозрителен, Тревиль, – сказал король. – Может быть, вы этого не знали?

– Действительно, ваше величество, я этого не знал. Во всяком случае, дом может быть и подозрителен, но только не в той части, где живёт д’Артаньян. Могу поручиться вашему величеству, что нет более преданного слуги вашего величества, более искреннего почитателя господина кардинала.

– Не тот ли это д’Артаньян, который ранил Жюссака в злополучной схватке у монастыря кармелиток? – спросил король, бросив взгляд на кардинала, который покраснел от досады.

– А на следующий день – Бернажу. Да, государь, это он. У вашего величества отличная память.

– Так что же мы решим? – спросил король.

– Это дело касается больше вашего величества, чем меня, – сказал кардинал. – Я настаиваю на виновности господина Атоса.

– А я её отрицаю, – сказал Тревиль, – но у его величества имеются судьи, и судьи решат это дело.

– Это верно, – сказал король, – отошлём дело к судьям. Их дело судить, они и рассудят.

– Но только жаль, – сказал Тревиль, – что в наши несчастные времена самая безупречная жизнь, самая неоспоримая добродетель не избавляют человека от бесчестия и преследования. И я ручаюсь, армия будет не очень-то довольна, что её подвергают таким притеснениям из-за полицейских дел.

Это было сказано весьма неосторожно. Но де Тревиль сказал это намеренно: он хотел взрыва, потому что при взрыве бывает огонь, а огонь освещает потёмки.

– Полицейское дело! – вскричал король, повторяя слова де Тревиля. – Полицейское дело! Что вы в этом понимаете? Занимайтесь своими мушкетёрами и не надоедайте мне. Послушать вас, так выходит, что если, по несчастию, арестуют одного мушкетёра, то вся Франция погибла. Сколько шуму из-за одного мушкетёра! Я велю арестовать их десять, чёрт возьми! Сто! Всю роту! И не хочу больше слышать об этом ни слова!

– Если мушкетёры подозрительны вашему величеству, – сказал Тревиль, – то они виноваты. И я готов, сударь, отдать вам мою шпагу, потому что, обвинив моих солдат, господин кардинал, несомненно, завершит дело тем, что обвинит меня самого. Так лучше я пойду в тюрьму вместе с Атосом, который уже взят, и с д’Артаньяном, которого, наверное, тоже скоро арестуют.

– Да уймётесь ли вы, гасконская голова? – прикрикнул король.

– Ваше величество, – продолжал Тревиль, не понижая голоса, – прикажите, чтобы мне вернули моего мушкетёра, или пусть его судят.

– Его будут судить, – сказал кардинал.

– Тем лучше! Тогда я прошу у его величества позволения самому защищать его.

Король побоялся вспышки.

– Если бы его высокопреосвященство, – сказал он, – не имел личных причин…

Кардинал видел, что хочет сказать король, и предупредил его:

– Прощу прощения, но если ваше величество видите во мне предубеждённого судью, то я отстраняюсь.

– Послушайте, Тревиль, – сказал король, – клянётесь ли вы мне памятью моего отца, что господин Атос был у вас, когда случилось происшествие, и, следовательно, не принимал в нём участия?

– Клянусь именем вашего славного отца и вашим именем, ибо вас я люблю и почитаю выше всего в мире.

– Подумайте, ваше величество, – проговорил кардинал. – Если мы отпустим арестованного, то как же мы узнаем истину?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

 Аббат Луи-Пьер Анкетиль (1723–1806) – автор четырнадцатитомной «Истории Франции».

Вернуться

2

 Жан Клопинель (Жан де Мён) (XIII в.) – автор второй части знаменитой поэмы, начатой Гийомом де Лоррисом.

Вернуться

3

  Ла-Рошель – порт на берегу Атлантического океана, оплот гугенотов, взятый после упорной осады кардиналом Ришелье в 1628 г.

Вернуться

4

 Гасконь – область на юге Франции.

Вернуться

5

  Беарн – область на юге Франции у подножия Пиренеев.

Вернуться

6

 Мартингал – ремень, мешающий лошади закидывать голову.

Вернуться

7

 Генрих IV Бурбон (1553–1610) – французский король (1589–1610).

Вернуться

8

 Людовик XIII (1601–1643) – французский король (1610–1643).

Вернуться

9

 Мушкетёры – один из наиболее привилегированных отрядов французской гвардии.

Вернуться

10

 Лувр – королевский дворец в Париже.

Вернуться

11

 Верный и сильный (лат.).

Вернуться

12

 Бассомпьер Франсуа (1579–1646) – маршал Франции и дипломат.

Вернуться

13

 Многим не равное (лат.).

Вернуться

14

 Бастилия – укреплённый замок, служивший тюрьмой для политических преступников.

Вернуться

15

 Бекингем Джордж Вильерс (1592–1628) – лорд, английский политический деятель.

Вернуться

16

 Луг перед церковью Сен-Жермен-де Пре, место студенческих прогулок и поединков.

Вернуться

17

 Берри – историческая область во Франции.

Вернуться

18

Улица в Париже, на которой расположен дом полицейской префектуры.

Вернуться

19

Анна Австрийская – королева Франции, жена Людовика XIII.

Вернуться