Олег Северюхин
Смотритель

От автора

Я долго раздумывал над тем, делать или не делать описание жизни встретившегося мне замечательного человека, к судьбе которого мне пришлось приложить руку, и я очень счастлив тому, что моя рука не дотянулась до него.

Въедливый читатель может подумать, что данным заявлением я пытаюсь завязать интригу и создать завесу таинственности над тем, что будет написано в последующих главах. Ничего подобного. Просто в условиях возвращения к массовым репрессиям инакомыслящих, создания зловещей атмосферы шпиономании, борьбы с «пятой колонной» и нарушений международных обязательств любые слова могут быть использованы для обвинения кого-угодно во враждебно-подрывной и шпионской деятельности по сталинско-ежовской статье номер пятьдесят восемь. Тюрьмы уже переполнены, снова в ходу блатной жаргон и самым модным стал шансон – уголовная культура, которая создавалась не только уголовными талантами, но и политическими заключенными.

Кто-то не помнит, но в годы моей молодости была популярной песня «Вологда» Владимира Высоцкого:

Пятьдесят восьмую дают статью,

Ничего, – говорят, – вы так молоды,

Если б знал я, с кем еду, с кем водку пью,

Он бы хрен доехал до Вологды.

Но, как говорится у нас, от тюрьмы и от сумы не зарекайся. Можно сидеть тихой мышкой в уголке и тебя арестуют за то, что ты молчком планировал покушение на горячо любимого и всенародно избранного или втихаря собирал шпионскую информацию для передачи агентам парагвайской разведки и контрразведки с Каймановых островов. А, может быть, ты тайно роешь тоннель от острова Сикоку до станции Октябрьская Московского метрополитена.

Можно открыто выступать – результат один тот же.

Можно пойти на сотрудничество с властью, то есть стать тайным информатором, либо партийно-политическим информатором в силу высокой сознательности, верности принципам и идеалам правящей партии, которая должна заметить активного члена и дать ему ход наверх, либо стать секретным сотрудником, о котором никто не знает, но который может исчезнуть вместе с оперработником, если они влезут в святая святых или попробуют это. Можно пойти в наемные боевики. Организовывать нападения на оппозиционных активистов, разгонять пикеты и демонстрации протеста, безнаказанно калечить людей и проливать кровушку. Но как только ситуация чуть изменится, то от боевиков открещиваются все и говорят, что знать о них не знали и знать в дальнейшем не хотят, типа, у нас государство правовое, Конституция действует и бандитизм должен наказываться по закону. Так что у нашего гражданина есть широкое право выбора, кем ему быть и определять, что такое хорошо и что такое плохо.

Лучше всего, конечно, быть сотрудником спецслужб. При любой власти всегда при деле. Опять же обучение хорошее и бесплатное. Абы кого в разведку или в контрразведку не пустят. Языки нужно знать, законы, уметь многое. Зато зарплата неплохая, квартирное обеспечение, лечение, отдых и все такое прочее.

В милиции несколько похуже. Если у власти честные люди, то приходится бороться с преступностью и искоренять ее из своих рядов. Если у власти преступники, то приходится бороться с честными людьми и искоренять их из своих рядов. Стабильности особой нет.

Зато самые стабильные тюремщики. Какая бы власть ни пришла, а тюрьмы нужны всегда и специалисты по содержанию заключенных ценятся на вес золота.

А над всем этим стоит тайна, чтобы никто не узнал, сколько человек уже репрессировали, кто был активным участником этих репрессий, чтобы не допустить раскола в обществе и низвержения авторитетов, забравшихся на вершину по ступенькам, мокрым от крови ненавистных конкурентов и оппонентов.

Все вышесказанное, если говорить по-научному и с философской точки зрения – надстройка, а базисом являются общечеловеческие ценности. Например, рыбалка, которая объединяет палачей и жертв, делая их сопричастными к великому таинству подманивания к себе рыбы и лова ее для поедания в виде ухи на берегу речки и горящего огня да с рюмочкой водки под звездным небом, располагающим к мечтаниям и всякого рода воспоминаниям о делах давно минувших, и о людях, исчезнувших из памяти и из жизни вообще.

После трудов праведных нужно хорошенько отдохнуть. Представьте себе, как это трудно создавать подрывные агентурные группы из деклассированного и полумаргинального элемента для заброски в тыл врага и захвата там власти с помощью таких же маргиналов.

А дальше дело техники. Шелупонь одевается в военную форму, а регулярная армия под видом добровольцев и отпускников концентрируется на направлениях предстоящего удара. Граница открыта, гуманитарные конвои, военное имущество, а западная общественность с чистыми глазами верит всей херне, которая несется с экранов телевизоров.

Все повторилось как в 1938-1939 годах в той же Европе. Аншлюс Австрии, захват Чехии и потом вторжение в Польшу.

Дедушка Крылов хорошо написал в одной знаменитой басне «Кот и повар», как повар ругал проворовавшегося кота, а кот Васька слушает да ест.

Гитлер тоже не думал, что, вторгаясь в Польшу, он начнет Вторую мировую войну. Так, пожурят немного, выгонят из Лиги наций и успокоятся, получив заверения, что все это сделано для борьбы с польским фашизмом и милитаризмом пилсудчиков, мечтавших построить огромную и великую Польшу «от можа до можа». Но Англия и Франция внезапно объявили войну Германии, проявив свое коварство в отношении чистых и мирных германских помыслов. Для того, чтобы вернуть к себе расположение западного мира и мир с ним, Гитлер напал на коммунистический Советский Союз, но это только раздразнило всех и практически весь мир разделился на фашистов и антифашистов. И последних оказалось больше.

Сейчас мы все ходим по лезвию бритвы. Бритвы Оккама. Напомню ее главный принцип: «Не следует множить сущее без необходимости». Если это перевести на русский язык, то заумный принцип получает простое звучание: не ищите приключений на свою жопу. Даже Козьма Прутков не прошел мимо этого лезвия, сказав просто и емко: не ходи по косогору – сапоги стопчешь.

Мы находимся в своем естественном состоянии. И никогда не выходили из него. Монголо-татарское иго, неоднократное сожжение Москвы войсками Золотой Орды. Сдача Москвы французам. Сожжение Москвы. Битва под Москвой в декабре 1941 года. Впервые отстояли Москву. А что будет в ближайшие годы? В ту войну СССР мог гикнуться без западной помощи, а что может быть сейчас в противостоянии со всем Западом? Даже представлять не хочется, ведь все, что у нас есть, все западное. В дополнение к санкциям мы объявили контрсанкции против себя, опустошив полки магазинов. Весь расчет на то, что доведенный до отчаяния российский народ, сплотится вокруг своего лидера против подлых пиндосов, объявивших нам новую холодную войну. И чем больше будет жертв, умерших от нервных заболеваний и плохого питания, тем выше будет слава пожизненного президента. Умом Россию не понять. Просто в нормальный ум не укладывается то, что свойственно русской нации.

Нам со стороны это все видно, как на ладони, но мы вынуждены молчать, разве что продумывая то, о чем я написал на бумаге. Мы знаем, что концовка будет такая же, как и в 1917 году.

Противодействие эволюции сравнимо с постройкой все более высокой плотины на горной реке вместо устройства дополнительных шлюзов для понижения уровня воды в водохранилище и смены руководства электростанцией. В любой системе есть критической уровень прочности. Нет такого крепкого сверхматериала, который можно было нагружать до бесконечности. Даже атланты, которые держат небо на своих плечах, падают изломанными на землю, когда маленький комарик садится им на плечо.

Так и в государстве. Где происходит плавная и мирная смена власти, то такое государство живет и развивается, а где этого нет, там свирепствуют революции, гражданские войны, разруха, массовые репрессии, войны для удержания власти и прочее, что уже прописано в нашей истории.

Вот черт, решили поговорить о рыбалке, а скатились на профессиональные разговоры. Да это всегда у нас так. Как только сидим и говорим о бабах, так начальство довольно и спокойно, а как только заговорили о работе, так начальство беспокоится, когда это мы успели напиться. Вот для этого у нас есть свои санатории и дома отдыха с базами для охоты и для рыбалки.

Кстати, не надо делать из нас утонченных личностей и интеллектуалов, как это делают писатели-детективщики, пишущие по заказу ВЧК-НКВД для получения премий того же ВЧК-НКВД. Мы – плоть от плоти того общества, которое послало нас на защиту его безопасности. Хотя, и здесь не будем кривить душой, на защиту безопасности руководства от того же общества. Это главная наша функция, ну а следующая функция – это борьба с теми, кто мешает нашей работе, а таких организаций, органов и организованных групп видимо-невидимо, и все хотят наложить лапу на наши органы. Если бы не они, то с ЦРУ, ФБР, БНД и им подобными мы бы боролись одной левой и то только после обеда.

Интеллект наш повыше среднего, но юмор обыкновенный, народно-солдатский, типа солдат на постое у старушек, или сидели у ели и ели то, чего не имели, а если бы это имели, то были бы не теми, кем были, и тому подобное. Это разведка у нас интеллектуальная, да и то в разведке одни сынки высокопоставленных папаш и мамаш, поэтому у нас в разведке такой уровень коррупции и кумовства, что все страны чувствуют себя спокойно от такой разведки, периодически перевербовывая разведчиков для себя и раскрывая легальные и нелегальные резидентуры. Это я к тому, что разведку вывели из нашей конторы и они начали воображать из себя невесть кого и невесть что.

Зато в области рыбалки и охоты нам равных нет. В нашу епархию снова вернулись пограничники, теперь мы имеем возможность порыбачить и поохотиться в пограничной зоне и полосе, где посторонние люди не ходят. А подальше от границы у нас есть хорошие заказники. Лично я люблю рыбачить на удочку и желательно карася. Это искусство и удовольствие одновременно. Два в одном, по-современному, как шампунь с кондиционером.

Так вот в нашем заказнике есть целая секция рыболовов, а любителей рыбалки на удочку только один я. Зато инструктор у меня старенький и шустрый старичок по имени Василь Васильевич. Человек молчаливый, но степенный и обстоятельный. От него я много узнал в рыбацком деле, совершенно не представляя тех хитростей, которые не описываются в красочно расписанных и цветливо оформленных пособиях.

Оказалось, что на рыбалке не нужно сидеть мышкой и бояться напугать рыбу. Конечно, вести себя по-медвежьи нельзя, но привлекать внимание рыбы нужно. Если не клюет, то через каждые три-пять минут нужно делать перезаброс, подтягивать к себе или в сторону поплавок с крючком, чтобы рыба увидела наживку и подошла ее попробовать. Да мало ли что. Я был учеником старательным и уважительным, не вел себя начальником по отношению к инструктору и постепенно у нас установились добрые отношения. А тут в разговорах и между делами потихоньку выяснилось, что он фронтовик, в битвах не участвовал, орденами-медалями не награжден и даже не получил обязательный для всех участников войны орден Отечественной войны второй степени.

Меня это удивило, и я постарался навести о нем справки. Я узнал, что он капитан МГБ (министерства государственной безопасности) в отставке и получил совет не совать свой длинный нос куда не надо. Он нормальный человек в качестве рыболовного инструктора? Нормальный. Вот иди и лови вместе с ним рыбу, а если что интересное услышишь от него, то немедленно иди в спецотдел и докладывай письменно обо всем.

Вот, бляха муха, не было печали, так черти накачали, как говорят китайцы – не ищи себе неприятностей, которые будут тебя доставать. Bu yao zi zhao ma fan. Я тут некоторое время приватно занимался китайским языком, и кое-что уяснил для себя, но, вероятно, уяснил не совсем четко. Похоже, что старичок находится в постоянной оперативной разработке и я вписан в число этих разработчиков. Если тебе дают рюкзак с булыжниками, то лучше этот рюкзак выкинуть и не нести его дальше. Тебе станет легче, и тому, кто тебе дал этот рюкзак, тоже убытка никакого. Поэтому я быстренько смотал удочки и прекратил выезжать в заказник на рыбалку. Умер Максим, ну и хрен с ним.

Вы не удивляйтесь, если в моей речи увидите некоторые матерки. Я человек русский, а, кроме того, человек военный, поэтому матерный язык знаю в совершенстве и он, по сути дела, является моим вторым родным языком, поэтому без него обойтись будет очень трудно. Например, разведчик в общении с женщиной легкого поведения будет говорить, что ее поведение является антиобщественным, не соответствующим нормам морали и оскорбляющим его православные чувства и тому подобное, то контрразведчик скажет просто и емко – блядь и все встанет на свои места. Все друг друга поняли.

Месяца через полтора меня вызвали в отдел собственной безопасности и поинтересовались, почему это я не выезжаю в заказник на рыбалку.

– А какое ваше дело до моей рыбалки? – я сразу отбрил их, потому что это мое частное дело и никому не позволено совать в него нос.

– А это уже не ваша рыбалка и не ваше дело, – вежливо охолонули меня, – это дело государственное и вы единственный за многие десятилетия, кто смог чем-то расположить к себе старика.

– А чем он обвиняется, – спросил я, – шпионаж, диверсии, терроризм, антисоветская пропаганда?

– Ни в чем не обвиняется, – прямо сказали мне, – просто о нем нет никаких данных, ни в личном деле, ни в архивах. Он как бы и есть, и его как бы и нет. Как был капитаном так им и остался. И сам ничего не говорит. Есть указание, подписанное еще наркомом Берия, что данного человека не трогать и ничего у него не выяснять. Это значит, что у человека есть какая-то «шуба», которую ему надели, а снять никто не может. Берии нет, а указание его есть, и никто не решается отменить это указание, а оно, как ты сам понимаешь, до сегодняшнего дня имеет силу приказа, требующего обязательного исполнения и никто кроме Берии его отменить не может.

– Абсурд какой-то, – недовольно сказал я, – любой председатель КГБ вправе отменить этот приказ.

– А вот и нет, молодой человек, – ласково просветили меня, – в государстве нашем есть незыблемые основы, которые никто не вправе поколебать. Стоит раскрыть архивы и показать хоть десятую часть нашей деятельности, то государство рухнет и похоронит нас под своими обломками. Вы это понимаете? – и начальник отдела высоко поднял свой указательный палец, показывая важность того, о чем он говорил.

– Отдайте его мне, и я за два дня выбью из него нужные показания, – с веселым задором молодого человека сказал я, – у нас даже Тутанхамон давал собственноручно написанные показания!

– Не накликайте на себя беду, – как-то многообещающе сказал начальник отдела, – я читал дела, когда товарищи допрашивали товарищей, сидели в одном кабинете, вместе выпивали, дружили семьями, а потом выбивали друг другу зубы и выкалывали карандашом глаза. Потом они менялись местами, и мучитель становился жертвой, а дети и жены рвали друг на друге волосья и втыкали в лицо столовые вилки. И в конце концов, обоих расстреливали в подвале как агентов экзотических разведок, жен отправляли в концлагеря, а детей в спецприемники для детей изменников родины. Вы этого хотите?

– А что, у нас есть какой-то другой выбор? – спросил я у начальника.

Оглянувшись по сторонам и приложив к губам указательный палец, начальник встал из-за стола и подошел ко мне. Наклонившись к моему уху, он тихо произнес:

– Есть выбор. В любой ситуации нужно поступать по-человечески, как человек, а не как обезьяна, которая поймает чужого детеныша и начинает есть его живьем. Даже не убивает из чувства гуманности. Поэтому, всех обезьян, – он повысил голос для возможной звукозаписывающей аппаратуры, – я не считаю человекоподобными существами. Это выродки, оставшиеся от генетических опытов по созданию homo sapiens, человека разумного. Поэтому и вы, как человек разумный, должны делать выбор в пользу своей родины. Кто бы ни руководил нашей родиной, что бы он ни делал, вы должны быть ему верны и делать все, что он приказывает, не раздумывая и не рассуждая. Потом вы с чистой совестью можете сказать, что время было такое, что вы думали совершенно о другом, осуждали насилие, но были вынуждены подчиняться приказу.

– Но такого не бывает, – возмутился я, – преступления есть преступления, и они должны быть наказаны.

– Молодой человек, молодой человек, – весело засмеялся старый полковник, – жаль, что в школе КГБ не преподают историю и уроки из ее самых главных этапов. Вам, вероятно, не рассказывали о том, что культ личности был осужден и признано, что в отношении многих честных людей были проведены массовые репрессии. И кто понес наказания? Да почти никто. Человек десять, а остальные как работали на своих местах, так и работают до сих пор. Когда был суд над фашизмом в Нюрнберге, то повесили двадцать человек и человек тридцать посадили в тюрьмы. Зато остальные отделались формулой «Время было такое. Мы люди подневольные. Нам приказали, мы делали». И самое главное, до сегодняшнего дня в современной Германии военными преступниками, на которых не распространяется срок давности, являются дезертиры из немецко-фашистской армии и люди, которые состояли в комитете «Свободная Германия», а также полковник фон Штауфенберг со товарищи, которые устроили покушение на Гитлера. И вовсе не участники массовых казней и члены SS. И это в той стране, которая отринула фашизм, как преступную идеологию. Вот вам и поле для умственных упражнений в свободное время.

– Хорошо, я подумаю об этом на досуге, – сказал я, – но что нам нужно от старичка рыболова?

– Мы и сами не знаем, что нам нужно, – сказал начальник отдела собственной безопасности. – С самого верха потупило строгое указание, узнать, какая тайна ему известна, и если эта тайна навредит государству, то сделать так, чтобы эта тайна так и осталась тайной…

– То есть, старичка нужно кокнуть? – как-то неудачно пошутил я.

Сердитый взгляд был мне ответом.

– Ты, вообще-то, кто по национальности? – вдруг спросил начальник отдела.

– Русский, – с чувством особой гордости сказал я.

– Русский? – переспросил полковник. – Так какого же хрена ты задаешь бестолковые вопросы. Ты что, до сих пор не понял, что мы живем как в сказке?

– В какой сказке? – удивился я.

– В любой, – сказал полковник, – например, иди туда – не знаю куда, принеси то – не знаю что. Это о твоем задании. И учти. Это твое самое сложное задание. Если ты коснешься страшной тайны, то я тебе не завидую. Тайна только тогда остается тайной, когда о ней знает только один человек. Возьми секретные протоколы к пакту Молотова-Риббентропа. Все говорили, что никаких протоколов нет, что это фальшивка, а они спокойно лежали сейфе генсеков и президентов и передавались по наследству в особой папке. Или материалы Катынского расстрела польских офицеров. Материалы нашлись там же, но их стали выдавать порциями. Лучше бы уж совсем их не было, но раз сказал А, то нужно говорить и Б.

– И что же делать мне? – спросил я.

– Не знаю, парень, – как-то устало и в то же время добродушно сказал начальник. – Тебе просто не повезло. Выкручиваться придется самому. Никто тебе не поможет, ни Бог, ни Царь и ни Герой, добьешься ты освобожденья своею собственной рукой. Так поется в революционной песне. Думай. Твое начальстве в курсе, что у тебя специальное задание из инстанции. Работу планируешь сам и отчитываешься только передо мной. Заведи себе за правило записывать на диктофон все рыбацкие беседы. На их основании будут определять наличие или отсутствие этой страшной тайны. Тебе нужно пробежать в ливень так, чтобы ни одна капля не упала на твой костюм.

– А я знаю, как это сделать, – перебил я полковника.

– Ну, и как? – удивился он.

– Нужно снять с себя всю одежду и положить ее в котел, как сделал один китайский мудрец, – сказал я, – а потом спокойно идти по дождю. Когда он закончится, достать сухую одежду и надеть ее.

– Все, хватит, – перебил меня полковник, – идите отсюда, иначе я с вами свихнусь от ваших историй и тайн.

– А что такое шуба? – спросил я.

– Эх. Молодость-молодость, – засмеялся полковник. Это побасенка такая. Один офицер никак не мог получить продвижение по службе, все говорили, что дело в шубе, то ли у него шубу украли, то ли он у кого-то шубу украл…

Я был молод и свободен. У меня не было обременяющей семьи, детей, поджидающих прихода с работы папы, родителей, которым требовалась помощь и уход. Одним словом, сирота широкого профиля. Все обыденно. Был единственным ребенком в семье. Когда мне было восемнадцать лет, родители попали в аварию, и я остался один. Спасло меня хорошее воспитание и то, что я сразу прекратил уличные знакомства, а затем поступил в высшую школу КГБ, заручившись рекомендацией одного старого чекиста, давнего знакомого моего отца. Не знаю, что было со мной, если бы я выбрал другой путь. Возможно, что меня давно бы не было в живых. Черные риелторы – это хорошо организованные банды, состоящие сами знаете из каких должностных лиц. Молодого пацана давно бы уже похоронили на старом заброшенном кладбище, а в его квартире проживал какой-нибудь бонза, крышующий эту банду. Так что, КГБ спасло мою жизнь. Дальше вы уже знаете.

На моем рабочем месте в моем кабинете стоял пустой стол. Непосредственный начальник спросил, какая мне нужна помощь и ушел, занятый своими делами, показывая, что здешние дела меня уже не касаются.

Пообедав в управленческой столовой, я пошел домой готовиться к новой рыбалке. Наутро я был в заказнике и пил чай у Василь Василича, который встретил меня как давнего знакомого и посетовал на то, что рабочие заботы не давали мне отдаться любимому времяпровождению.

– Василь Василич, – сказал я с улыбкой, – я сейчас в отпуске и буду рыбачить каждый день.

– Это и хорошо, – согласился старик, – а то рыбаков что-то мало стало. Все норовят сетями половить, а толку что? Бросили сеть, вытащили килограмм пятьдесят, а потом почти вся рыба погибнет или испортится, так и не дойдя до потребителя. Ловить нужно столько, сколько нужно для потребления или для переработки для длительного хранения.

Весь день мы занимались подготовкой к рыбалке. Проверяли и настраивали снасти, готовили палатку, проверяли лодку и мотор, заливали бачки бензином и маслом, делали запас продуктов.

– Пару бутылочек возьмем с собой? – спросил я. – Поедем, наверное, дня на два или три.

– Ну, если на два-три дня, то и бутылочек нужно брать столько же, – с улыбкой сказал Василь Василич.

Первая командировка

На реку мы выехали рано. Двум холостякам собраться – только перепоясаться. Свежий ветерок холодил лицо, по воде шла мелкая рябь, глухо гудел лодочный мотор, толкая нашу лодку, которая от радости журчала водой на редане, то есть в том месте, где приподнятый нос лодки уже не касался поверхности воды.

Минут через сорок мы пристали к пологому берегу, ориентируясь на сизое пятно от старого костра. Место обжитое и намоленное, как говорили рыбаки.

Палатку установили быстро, достали удочки и пошли вдоль берега, высматривая уловистые места. Да их и высматривать не нужно, к каждому из них были протоптаны тропинки и в кустах сделаны проходы, а на берегу установлены чурбачки. В хороших заказниках это дело чести и часть инфраструктуры рыбалки.

– Рыбачь здесь, – Василь Василич ткнул пальцем в небольшой проем в кустах, – а я расположусь рядом.

Я прошел на указанное место и очутился как бы в комнате из веток и листьев с широким окном в сторону реки. Всегда мечтал порыбачить именно в таком месте. Ты находишься в своем домике и тебе не нужно никуда идти, чтобы добыть пропитание. В углу комнаты был небольшой очаг, выложенный из камня. По краям очага в землю вбиты металлические прутья с рогульками наверху, чтобы на перекладине можно было повесить котелок с ухой или чайник для завершения трапезы. Рядом с очагом была небольшая вязанка дров, листья над очагом давно сгорели, образуя как бы дымоход в доме, который топится «по-черному».

Место мне досталось уютное, какое-то домашнее, так и хотелось прилечь в уголок, противоположный от очага, где было постелено свежее сено. Как на сеновале в деревне.

Ночь. Луна. Тишина. Сеновал.

Свежий клевер и памяти шквал.

Пламя страсти горело во тьме,

Ты была, или снилась ты мне?

С трудом отогнав от себя мысли о неге, я настроил удочку и закинул ее в воду. Поплавок плавно качался на воде, подмигивая то мне, то солнечным бликам, которые возникали на небольших волнах, создаваемых слабым ветерком.

– Товарищ Председатель, капитан Абрамов для выполнения задания особой важности готов, – отчеканил я, стоя в просторной зале, залитой ярким солнечным светом и обдуваемой ласковым ветерком, лениво шевелящим огромные шелковые шторы белого цвета. Все было в белом. Скатерть за столом, где сидел Председатель с заместителем и их белые костюмы. Мой белый костюм был настолько ослепителен, что Председатель улыбнулся и сказал:

– Не вздумай при выполнении задания также отбеливать свои одежды.

– Так точно, – снова отчеканил я.

– Ладно, сынок, – ласково сказал Председатель, – доложи о своем задании и о том, как ты думаешь его исполнять.

К этому вопросу я был готов. Три года подготовки, жизнь в неимоверных условиях, питание впроголодь, драки со свирепыми людьми, владение всеми видами оружия, использование подручных средств для нападения и защиты, схватка с хищниками. Я был закален и готов ко всему.

– Моя задача, – поставленным голосом докладывал я, – проверить состояние агентурной сети и подтвердить имеющиеся данные о результатах работы на испытательных полигонах номер два и три. При необходимости, принять меры по замене исполнителей.

– Молодец, сынок, – сказал Председатель, – мне доложили о твоих отличных оценках по знанию административно-полицейского режима в регионе твоей работы и способностях к мимикрии в любой обстановке. Там ты не погибнешь с голода. Все, что двигается, шевелится, бегает, плавает, летает, все это съедобно. Все, что не шевелится, можно расшевелить и скушать, – и Председатель рассмеялся, довольный шуткой. Я вежливо улыбнулся, показав, что высоко ценю юмор начальника.

– Этот проект очень дорог для меня, – сказал Председатель, высоко подняв указательный палец. Все преподаватели использовали этот же жест для показа важности того, что они сообщают. – Я создал их по образу и подобию своему и не хочу, чтобы мой образ использовался в нехороших делах. Представь себе, что они будут думать о своем Создателе, если копии его будут сволочами, на которых клейма ставить некуда. Поэтому в чистке аппарата будь беспощаден, если нужно, то устрой им настоящий Армагеддон. Ребята из спецназа будут в готовности. Обрати особое внимание на иудейское племя, у меня на него особые надежды. Начинай с Авраама. По ходу выполнения будут поставлены дополнительные задачи. Успехов, солдат, иди!

– Слушаюсь, товарищ Председатель, – сказал я и, четко повернувшись, вышел из кабинета.

Учеба закончилась и как же было жалко покидать эту шикарную обитель с уютными комнатами, просторными аудиториями и полигонами для практических занятий, из которых особую трудность представляли те языки, которые еще находились в стадии развития, а некоторые исчезали как дымок из банки пива после нескольких глотков.

– Прощай, Альма Матер, – подумал я и пошел к богомобилю, ждавшему меня за воротами школы.

Я не знал, кто я такой, есть ли у меня родители, есть ли у меня родственники, вокруг меня были преподаватели, соученики и над всеми стоял Председатель.

Когда я задавал такой вопрос, мне всегда отвечали, что в свое время у узнаю все, а сначала мне нужно познать тот мир, который создал Председатель и тогда я смогу сделать выбор, какой жизнью мне жить, с родственниками или без родственников, или как я живу сейчас. Это было непонятно, но, вероятно, я еще не дошел до стадии понимания того, что доступно самому Председателю.

Я прибыл к устройству, которое может переносить нас во времени и пространстве. Устройство представляет собой круг десятиметрового диаметра, установленный на стойки. Для перемещения нужно встать в центр круга и произнести формулу, включающую в себя славословия в адрес Председателя, благодарность за его руководство, за обеспечение одеждой и пищей и охрану от представителей темного мира. Затем выкрикивается формула: Да здравствует Председатель и называется место и дата прибытия в место перемещения. На планете, которая является особым объектом для Председателя, установлены такие же приемные центры, где роль стоек выполняют огромные камни, врытые вертикально в землю, а круг изготавливался из таких же камней, устанавливаемых поверх стоек.

Наш учебный центр находился в местечке с названием Стоунхэндж, и мы тренировались в перемещениях в разные районы, не особо секретясь от аборигенов, уровень развития которых был очень невысок для того, чтобы что-то понять. Они так же, как и мы входили в пустые кольцевые сооружения, вздевали руки вверх и пытались воспроизвести все то, что говорили мы, но, как вы сами понимаете, ничего у них не получалось и не получается до сих пор.

Я снял свою одежду и отдал ее служителю. Вместо белого мундира я надел мешковатую одежду из тканой шерсти темно-серого цвета. Она представляла собой большой мешок, который мог подпоясываться веревкой и перехватывался шарфом-капюшоном. Одежду можно было связать крючком или на спицах, но люди того времени до этого еще не дошли, а Председатель строго-настрого запретил помогать в чем-то людям на Земле. Один наш сотрудник раскрыл им тайну огня, и он сразу был осужден на пожизненное заключение, а его печень по кусочкам отрезалась и шла на выращивание тканей для создания новых существ. Все это знали, и никто не собирался повторять его судьбы. Председатель наш крут нравом.

– Да здравствует Председатель, – крикнул я, – Земля, Палестина, семнадцатый век, – и все закружилось в вихре времени.

Через какое-то время я открыл глаза и увидел, что стою в таком сооружении, как и Стоунхэндж, только изготовленном из деревянных бревен. Это даже не бревна в истинном понимании этого названия, а толстые и кривые палки какого-то дерева. Похоже, что это был временный приемо-передатчик, который без труда собирался и также без особого труда раскладывался, не оставляя следов нашего присутствия на Земле.

Около приемника меня поджидали два человека в темных плащах. Я пошел к ним с приветственным жестом поднятой вверх правой руки, но был остановлен коротким как выстрел словом:

– Пароль!

– Какой пароль? – засмеялся я. – Я посланец Председателя и вы должны подчиняться мне.

– Пароль, – снова требовательно сказал один из незнакомцев, а второй навел на меня палку, на конце которой сверкнуло что-то стеклянное.

– Легкомыслие может дорого стоить, – подумал я, – хотя пароль мне сообщали, но я совершенно выпустил его из вида и забыл о нем. Причем, мне сообщили три пароля, по времени и месту моего следующего прибытия. Что делать, что делать? Скажи я не тот пароль, у этого в черной хламиде рука не дрогнет Ему один хрен, что абориген, что посланник Председателя. Не возвращаться же мне назад, чтобы уточнить пароль. И на бумаге ничего не напишешь, потому что бумагу еще не изобрели, а клочок бумаги может навести на изобретение ее раньше времени. Вы даже представить себе не можете, во что может вылиться преждевременное изобретение бумаги. Политики начнут читать речи по бумажке, писатели появятся, начнут записывать все, что происходит и уже не будет возможности наврать соплеменникам с три короба, чтобы тебя избрали новым вождем. Но ведь можно и на бумаге наврать с три короба и тогда, сколько ни говори правды, никто не поверит, ни единому слову и не изберут тебя вождем, и даже Председателю не удастся вразумить тех, кого он создал по образу своему и подобию, кроме как наслать на них стихи или болезни.

И тут я вспомнил пароль.

– Содом.

– Гоморра, – ответил человек в темной одежде и поклонился, – добро пожаловать, брат, давно тебя ждем.

Он схватил меня за плечи и стал радостно трясти, как будто любимого родственника, которого не видел лет сто, а, может и больше и приезда которого ждал с нетерпением.

– Просыпайся, – Василь Василич тряс меня за плечи и смеялся, – ну и рыбак, три часа просидел и ни одной рыбы не поймал, да еще заснул. А тут у тебя уютно, как в экзотическом номере самой дорогой гостиницы, приближенной к природе и естественной жизни. Зато я рыбы наловил. Пойдем готовить обед, покушаем, а потом будем готовиться к вечернему лову.

Княгиня

Солнце было еще высоко, но уже клонилось к закату, увеличивая тени от деревьев и умиротворяя все вокруг. Птицы отдыхали в своих гнездах и даже комары куда-то попрятались, готовясь к ночным вылетам за дурной кровью рыбаков и охотников.

Приготовление ухи дело в общем-то простое. Василь Василич поймал довольно крупных окуньков и двух судачков. Чисто для ухи. Как будто выбирал, какую ему рыбу ловить. Окуньки были по пять рублей и весом грамм по восемьсот, судачки под стать им чуть поболее килограмма каждый. Можно, конечно, было их выпустить, как намекают рыбаки в телевизионных передачах, но зачем тогда ездить на рыбалку и ловить рыбу. Рыба – это пропитание человека, и он должен ее ловить на потребление сразу или для заготовки на будущее. Иначе и на рыбалку нечего ходить.

Пока Василь Василич потрошил рыбу, я начистил картофель, порезал лук и приготовил заправку из сушеной моркови, перца, соли и различных травок.

Вдвоем работа спорится и уже веселый котелок с картофелем сказал нам о том, что пора запускать рыбу. Уха сварилась довольно быстро. В котелок плеснули грамм пятьдесят водки и затушили головешку, чтобы отбить тинный привкус от речной рыбы.

Обедать пошли в мой естественный шалаш, где я проспал всю рыбалку. Вечером еще предстояла рыбалка, поэтому и обеденная уха нами потреблялась как рыбный суп.

В чем отличие ухи от рыбного супа? Очень просто. Если перед потреблением рыбного супа выпить рюмку водки, то получается уха. Если рюмки не будет, то в любых условиях и с любой рыбой это будет рыбный суп.

После еды мы прилегли на лежанки из сена и закурили. Вот что значит эйфория, когда плотно кушаешь на свежем воздухе и вытянешься на пахучем сене в непосредственной близости от реки.

– Василь Василич. – спросил я, – а вы когда-нибудь любили? Чтобы вот так, по-простецки, грабить так банк, а спать так с королевой?

Молчание моего спутника было длительным. Мне даже показалось, что он вообще не будет отвечать на мой вопрос, а возможно, попросту уснул, разморенный едой. Все-таки немолодой человек. Устал. А тут такая расслабляющая обстановка.

– Любил, – вдруг сказал Василь Василич. – но это было так давно и кажется, что этого вообще никогда не было. С другой стороны, за это нужно сказать спасибо революции. Если бы ее не было, то и у меня не было бы никаких воспоминаний, которые можно писать на розовой бумаге.

– А революция здесь при чем? – спросил я. – В революцию вам было лет намного меньше, чем мне сейчас.

– Это вы сейчас равноправие воспринимаете как нечто собой разумеющееся. – сказал мой собеседник. – хотя и сейчас сословные различия есть и никуда не делись, но это все завуалировано, а раньше это было ярко выражено. Мои предки из крестьян. После отмены крепостного права перебрались в город и устроились работать на мануфактуру. Я был уже вторым городским поколением, но только после революции мы перебрались из тесных общаг, потеснив буржуев в многокомнатных квартирах.

Я хмыкнул, представляя, как это все происходило, основываясь на описаниях этого процесса оставшимися в живых писателями и теми, кто сгинул в лагерях, но написанное ими так и не смогло быть уничтоженным, несмотря на все усилия ВЧК. Как живой стоит перед глазами профессор Преображенский и домком товарищ Швондер с группой товарищей.

– Я знаю, почему ты хмыкнул, – сказал Василь Василич. – Всякое бывало. Только квартиры к моей истории отношения не имеют. Мы, дети рабочих и крестьян, получили такие же гражданские права, как и все. Но для этого многие люди должны были поступиться своими исключительными правами, дававшимися им по праву рождения или, были заслужены предками. Я тоже слышал красивые сказки про декабристов, которые боролись за то, чтобы всех людей сделать богатыми или чтобы все люди были дворянами. Но такого не бывает и быть не может даже в сказках. А ты знаешь, что когда проводилось следствие по восстанию на Сенатской площади, то начальник Охранного отделения генерал-адъютант Бенкендорф Александр Христофорович сказал руководителям восстания:

– Господа, вы заявляете, что боролись за свободу крепостных крестьян. Поднимите руку, кто из вас освободил своих крестьян. И в отношении него сразу будет прекращено дело.

Ни один не поднял руку. Да и как бы господа смирились с тем, что рядом с ними будут новые господа из вчерашних крестьян или ремесленников? Только что человека пороли на конюшне за мелкую провинность или брали его невесту на пробу по праву первой ночи, и вдруг он в благородном собрании с тросточкой, и она в кринолине? Не смешите меня. Такое неравенство стирается только кровью. Химики не придумали ничего другого. Тут только смена режима в стране и Конституция, которая уравнивает в правах все население страны. Иного пока не придумано. Даже в той стране, где есть Конституция и в ней записаны права граждан, нельзя давать гражданам проявлять эти права. Начнется восстание и уравнивание прав будет проведено кровавым путем. Если власть будет соблюдать Конституцию, допускать смену выборной власти и готовить граждан в выборные органы для управления государством, то такая страна имеет перспективы на долгое и мирное развитие и превращение ее в страну, ценности которой являются примером для других стран.

Я смотрел на Василь Василича и удивлялся трезвому уму и знанию всего и обо всем. Я не сомневаюсь, что если бы я завел вопрос о космогонии, то и здесь мой собеседник блеснул бы познаниями в области мироздания и даже предложил бы что-то новое, свое, что, возможно, было бы спорным, не тем не менее.

– В середине тридцатых меня по комсомольской путевке направили в органы ВЧК. Тогда это было ОГПУ (Объединенное государственное политическое управление) и в этом же году его переименовали в НКВД. Народный комиссариат внутренних дел. Послужил я немного в пограничниках на дальневосточной границе. А потом меня направили на учебу в школу разведки. Была такая сто первая школа. Поэтому я участия в массовых репрессиях не принимал, да и обращение с нами было не такое, как в школах контрразведки, где учили ломать людей. Представь себе, что костолом поедет за границу в разведку. Да у него на лбу написано, кто он такой. Кто-то про Сталина или Берию плохое скажет, а он уже в драку за них полез. И кончилась работа. Ты вот слышал где-нибудь, чтобы выпускники разведшколы где-то в числе оголтелых чекистов числились? Чтобы они возглавляли черносотенные шествия и вгоняли иголки под ногти своим бывшим коллегам, чтобы выпытать у них, что они замышляли в плане перестройки и демократизации нашей страны? То-то и оно.

Вот и мы были такие, учили иностранные языки, политес и не хлебали первое, второе и третье из одной чашки и одной ложкой. Не сморкались при помощи зажимания одной ноздри, а пользовались платочками, умели танцевать и были обходительными во всем. При случае могли и рожу любому начистить. Парни были хоть куда. И вот в 1937 году уже перед последним годом обучения получил я путевку в наш санаторий в Ялте. Женщин в санатории было предостаточно и все они были проверенные в идеологическом и медицинском отношении, так чтобы не заразили сотрудников чуждой идеологией или нехорошими болезнями. Но у меня не было желания получить в личное дело запись о курортном романе, что я говорю в любовном экстазе и как в сексуальном плане я выгляжу в чужих местах. Я обошел все библиотеки и все места, связанные с культурой. А таких мест и до сегодняшнего дня достаточно, и там я познакомился с одной девушкой. С богиней. И как ты можешь догадаться, ее звали именно Дианой. А сейчас давай ухи поедим. проголодался я что-то.

Первая командировка (продолжение)

Радостная встреча продолжалась недолго. Несколько мгновений. Люди соскучились по встрече с равным. Но быстро насытились общением и перешли к делу.

– Слушаем тебя, брат наш, – и склонили головы в темных капюшонах.

– Как там у нас Авраамом и с племенем его? – как-то устало спросил я, как будто мне уже надоело ездить по всем сторонам света и инспектировать все ранее начатое.

– Трудно вот так в двух словах ответить, – сказал старший из смотрящих. – Сначала Авраам вместе со своим отцом жили в городке Ур, что в Южной Месопотамии, а затем переехал с семьей в город Харран в Северной Месопотамии, где и умер от старости.

Мы передали Аврааму приказ Председателя, чтобы он продолжил дело своего отца и нашел дорогу в Ханаан, а за это из его потомков будет создан великий народ, в котором людей будет столько, сколько песчинок на земле и сколько звезд на небе и который будет владеть всей землей Ханаанской.

Авраам удивительно послушный человек и он, взяв с собою жену Сарру, племянника Лота и слуг своих вместе со стадами последовал в Ханаан, но не остался там, прошел до Египта и там тоже не остался.

В пути из Египта пастухи Авраама и Лота поссорились из-за пастбищ и колодцев, и Авраам с Лотом тоже отделились друг от друга. Пастухи Лота говорили, что вся земля Ханаанская будет принадлежать им, а Аврааму следовало бы убраться куда-нибудь подальше. Авраам устроился неподалеку от города Хеврона, а Лот стал жить в городе Содоме.

У Авраама сейчас проблема, он хочет иметь наследника от жены своей Сарры, но ему уже больше ста лет и жена его не первой молодости и они не могут зачать ребенка. Сарра уже водила в шатер к Аврааму свою служанку по имени Агарь, и она родила от Авраама сына по имени Измаил, а Сарра прогнала их, и они живут в сторонке.

– Хорошо, – сказал я, хотя ничего хорошего в этом рассказе не было, – пойдем сейчас к Аврааму и на месте решим, как быть дальше и что нам нужно сделать, чтобы заветы нашего Председателя неукоснительно выполнялись.

Мы встали и пошли в восточную сторону. Перевалив через холм, мы увидели шатры и загоны для овец, а также увидели Авраама, старца с седой бородой, сидевшего у очага.

Авраам приветливо принял нас, угостил всем, что есть в его селении и отвечал на все наши вопросы, понимая, что имеет дело с посланцами Председателя, которые прибыли сюда не просто так.

В неторопливой беседе он рассказал нам, как участвовал в войне против четырех царей, которые захватили Содом и пленили его племянника Лота. Царь Нимрод вместе со своими троими приятелями разграбил город Содом и захватил в плен Лота. А так как Лот был очень похож на Авраама, то его посадили в клетку и стали насмехаться над ним, что, мол, не придется тебе вести свой род для заселения земель Ханаанских, а Председатель его, который им управляет, даже пальцем не шевелит, чтобы спасти своего наперсника. Тогда Авраам вооружил мечами триста восемнадцать своих воинов и заставил бежать войска всех четырех царей, освободив племянника Лота.

Сейчас у Авраама все хорошо, да только Сарра не может родить ему сына и, вероятно, не сбудутся предсказания Председателя о том, что от колена его будет создан многочисленный народ.

Авраам говорил, а теплый ветер пустыни развевал его седую бороду, унося обрывки слов, отчего его речь становилась не везде понятной, но смысл можно было понять.

Мы в школе учили все существующие наречия и с восторгом вспоминали те времена, когда сущим языком был один, на котором разговаривали все наплодившиеся на земле люди. С помощью одного языка они знали секреты друг друга и могли договариваться. Они даже договорились до того, что решили построить высокую башню и посмотреть, кто там сверху кидает им камни с начертанными задачами и потребовать, что прежде, чем кидать эти камни, он должен посоветоваться с ними о том, согласны ли они с этим приказом и желают ли они ему подчиняться. Одним словом, решили на земле установить демократию. Но наш Председатель не признает никаких демократий. Шаг влево, шаг вправо – попытка к бегству, прыжок на месте – провокация, и он одним махом разрушил стоэтажную башню вблизи города Вавилона и перемешал все языки, вследствие чего люди разбрелись в разные стороны туда, где жили говорящие на таких же языках люди. От добра добра не ищут.

– Успокойся, Авраам, – сказал я, – Председатель не оставил тебя милостью своею. Вот тебе порошок, выпей его и иди к Сарре, а через год у тебя родится сын и назовешь ты его Исаак.

_ Да как же это возможно, – запричитал Авраам, – ведь я старый и Сарра моя старая, откуда у нас появятся дети?

_ Слушай, что я тебе говорю и делай все так, как велит Председатель, – сказал я, – а сейчас поведай о том, как живет племянник твой Лот и не нужно ли ему помочь вернуться к своему дяде, чтобы умножить число потомков ваших.

– Плохо моему племяннику Лоту, – с горечью поведал нам Авраам. – После того, как я освободил город от врагов, а Лота от плена, народ там испортился окончательно. Вместо того, чтобы плодиться и умножать богатства свои, люди там занялись грехами. Мужчины там сожительствуют с мужчинами, женщины с женщинами. А тем, кому не хватило пар, нападают на другие пары или прибегают к помощи животных для удовлетворения своих низменных похотей, и этих животных после совокупления с ними они пускают в пищу, распространяя грех скотоложства по всей округе.

– А Лот, твой племянник, не участвует ли в этих оргиях, не грешит совокуплением с мужчинами или с животными? – спросил я.

– Не знаю, – честно ответил Авраам, – овцой в волчьей стае не прожить, но он праведник, и если делает что, то делает это с чувством глубокого отвращения.

– Понятно, – сказал я, – Лота мы спасем, а город уничтожим. Нам не нужен этот гнойник на земле Ханаанской.

– Постойте, – закричал Авраам, – а вдруг там, кроме моего племянника, есть еще праведники? Неужели вы уничтожите и праведников?

– Если мы найдем там пятьдесят праведников, то город будет цел, – сказал я.

– А вдруг там будет меньше праведников? – взмолился Авраам.

– Хорошо, – сказал я, – если мы найдем там двадцать праведников, то город останется целым.

– А если меньше двадцати? – стал причитать Авраам.

– Если мы найдем там пять праведников, то оставим город в целым, – сказал я. – А скажи мне ты, который зарезал не одну сотню людей, которые встали на твоем пути, какое тебе дело до людей, погрязших в грехе и разврате? За грехи людей должно отвечать все племя. За грехи Содома должны отвечать все горожане.

– Передайте Председателю, – сказал Авраам, – что если мы будем так вершить правосудие, то скоро на земле не останется никого. Ни одного человека. Пусть каждый отвечает за грехи свои, а праведники продолжат жить в председателевом благоволении.

– Хорошо, я передам это Председателю, – пообещал я и со спутниками двинулся в сторону города Содома.

Княгиня (продолжение)

Мы поели ухи и улеглись на охапки свежего сена, служившие нам лежанками.

– А что же дальше, Василь Василич? – спросил я.

– Как что, – деловито ответил старик, – вот покемарим маленько после ушицы, да пойдем готовиться к вечерней зорьке.

–Да я не про это, – быстро сказал я, – я про библиотеку.

– Про библиотеку, – пробормотал как-то задумчиво мой спутник, – про библиотеку, – явно раздумывая, говорить ему или не говорить и доверять ли мне то, что является сокровенным у пожилого человека. – Ладно, слушай про библиотеку.

Я, когда увидел ее, то прямо-таки остолбенел. Другого слова подобрать не могу. Стою и ничего сказать не могу. А она вся такая воздушная, легкая. Думаю, сейчас ветерок дунет и унесет ее навсегда от меня, держать ее надо и никуда не отпускать.

И я это самое прямо так и сказал ей. Сказал и покраснел, а она засмеялась:

– Какой вы прямо фантазер, меня никакой ветер не унесет и из этой библиотеки я никуда не денусь. А какую книгу вы бы хотели получить? Молодежь сейчас запоем читает роман Николая Островского «Рожденные бурей», если хотите, то я поставлю в очередь на него и сообщу по телефону, если таковой у вас имеется, о подходе вашей очереди, а пока можете почитать роман того же автора «Как закалялась сталь».

Оба романа я читал как рекомендованные по линии политической учебы. Книги хорошие, только вот последняя книга получилась послабее, а первая действительно хороша. Помнишь, как Павка Корчагин сказал? «Самое дорогое у человека – это жизнь. Она дается ему один раз, и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жег позор за подленькое и мелочное прошлое, чтобы, умирая, смог сказать: вся жизнь и все силы были отданы самому прекрасному в мире – борьбе за освобождение человечества. И надо спешить жить. Ведь нелепая болезнь или какая-либо трагическая случайность могут прервать ее».

И Василь Василич замолчал, как бы что-то вспоминая и заново переживая прожитое. Но вдруг он встрепенулся и сказал:

– А я попросил у нее сочинения господина Эмиля Золя. И конкретно «Чрево Парижа».

Я знал, что Золя относится к числу иностранных авторов, не жалуемых советской властью, но роман как-то оставался в библиотеках образцом критики капиталистического строя и жалкой судьбы простых людей, не способных сопротивляться центральной власти.

Мой вопрос не то чтобы поставил ее в тупик, но привел в некоторое замешательство.

– Вы что, – шепотом сказала она, – это же буржуазная литература и такой книги, по-моему, в библиотеке нет, мы недавно сжигали всю буржуазную литературу и мне кажется, что книги Золя сгорели вместе с ними. Разве можно вам, комсомольцу, интересоваться загнивающим западом?

– Мне можно, – весело сказал я, – я начал учить французский язык и мне нужно погружение во французскую действительность.

– Ну, что вы, – засмеялась девушка, – действительность времен господина Золя и сегодняшний день Франции – это совершенно разные картины.

– А вы откуда все это знаете? – с таким же шутливым настроем спросил я.

– А вот знаю, – засмеялась девушка, – давайте заполним ваш читательский билет. В каком санатории вы отдыхаете?

Я ответил и мой ответ словно ледяной водой окатил девушку. Тут, понимаешь ли, какое дело. Мы все в разведшколе секретились и были как бы людьми непричастными ко всему, а вот на отдых нам выдавали путевки в санатории НКВД. Это есть бюрократический перекос. Вот и приезжает в санаторий гражданин с гражданским паспортом, а у него путевка сотрудника, к которому должен быть почет и уважение.

– Что-то не так? – спросил я, прекрасно понимая причину вдруг возникшего холода.

– Нет-нет, что вы, – поспешно сказала девушка, – все в порядке, давайте ваше удостоверение, просто к нам сотрудники НКВД приходят только тогда, когда нужно проводить сортировку книг и уничтожать политически вредных авторов, развращающих молодых строителей социализма.

Я подал ей свой паспорт, такую маленькую серенькую книжечку с малюсенькой фотографией в нижнем левом углу. Там все чин по чину, московская прописка, детей нет и холост.

– А как же вы отдыхаете в санатории НКВД? – с интересом спросила девушка.

– Есть у меня брат двоюродный, – сходу стал сочинять я, – он работает в хозяйственном управлении НКВД и вместо санатория решил поехать на путину на Дальний Восток, а путевку отдал мне, чтобы не пропадала, благо и фамилии у нас одинаковые и имена, и отчества. Он, как и я, Головачев Василий Василевич. Только постарше.

Я чувствовал, что холод начал таять, но сказав А, нужно говорить и Б. Сейчас обязательно последует вопрос, а с какого ляду я изучаю французский язык и где? Если что, буду говорить, что студент факультета иностранных языков в МГУ. Но такой вопрос не последовал, он как бы сам стал подразумевающимся ответом на него.

И тут Василь Василич остановился, вероятно, что-то вспоминая. И я не тревожил его, мало ли что, потихоньку задремав после сытного ужина.

Первая командировка. Грехи Содомские

– Что там в Содоме? – спросил я своих спутников, которых на Земле все звали Ангелами.

– Город сей расположен в местах благодатных, – сказал один Ангел. – Много воды, поля и сады орошаются и приносят урожаи огромные, отчего народ там живет зажиточно и многие люди стремятся поселиться там. Вот и племянник Авраама прельстился хорошей жизнью и переехал туда жить. Содомитяне пресытились всем и стали искать новых ощущений в соитиях мужчин и женщин между своим полом.

– Ну, что же, – сказал я, – они получат то, что приказал сделать Председатель.

К вечеру мы подошли к Содому и увидели Лота, сидящего на лавке у городских ворот. Увидев нас, он подошел к нам и низко поклонился, выказывая свое почтение. Он же хотел внести плату за наш проход, но я сам отвалил стражникам три сикля (один сикль – двенадцать граммов) серебра, и мы вошли в город.

Все восточные поселения, в том числе и города, строились по одному принципу. На проезжую часть выходила глухая стена с дверью во внутренний двор дома, где была зона отдыха, маленький садик и подсобные помещения.

Что было примечательно в этом городе, так это странный запах бензина, серы и газа. Такое ощущение, что где-то прорвался газопровод и открылось нефтяное месторождение низкокачественной нефти с высоким содержанием серы.

Местные жители увидели незнакомцев и стали идти за нами, имея явно недобрые намерения. Число идущих за нами все увеличивалось и к дому Лота подошла уже внушительная толпа.

– Где здесь гостиница, чтобы мы могли остановиться на ночь? – спросил я у Лота.

– Что вы, что вы, – запричитал Лот, – я не смогу простить себе, что оставил дорогих гостей среди людей, которые хотят сделать им зло. У меня дома много места и я, как один из старейшин города, смогу вас защитить.

Мы вняли его увещеваниям и вошли в дощатую дверь в длинной стене одной из улиц.

Сразу на входе Лот омыл наши ноги в грязной воде из деревянного ушата и отер их серой холстиной. Даже наш Председатель в молодости не гнушался омовением ног своих друзей и соратников.

Войдя в дом, Лот представил свою семью:

– Вот жена моя Ноа, раньше она звалась Юдифь, а сейчас стала Ноа, так как дана была мне в благоденствие. А это мои дочери Айна и Хетура.

Девицы были созревшими, но младшая уже была женщиной, а старшая все еще была девственницей и так и кипела гормонами. Младшая была стройной и красивой, а старшая толстой и уродливой. Как будто кто-то надсмеялся над сестрами, дав одной милое личико, а другой толстое, круглое и плоское лицо желтого цвета с толстыми оттопыренными губами. Да и по виду угадывалась в ней натура злобная и завистливая.

Лот пригласил разделить трапезу, состоящую из лепешки, фиников и молодого вина.

– Как так получилось, что твоя младшая дочь потеряла девственность, а старшая еще нет? – спросил я.

– Какой-то злой рок преследует мою семью, – сказал Лот. – В прошлый праздник урожая, в ночь фаллоса Хетура танцевала танец девственности, но никто не польстился на нее, и она вернулась домой девственной. Зато в нынешний праздник урожая Айна танцевала танец девственницы вместе с тем человеком, который ей нравился, они переплясали всех и без чувств рухнули рядом друг с другом. И девственности ее лишил проходивший мимо козопас, которого побили за это камнями и который искал убежища у меня. Моя жена перевязала ему раненую ногу и он, узнав, что находится в доме Лота, стремглав убежал от нас. В чем я провинился перед Председателем?

Добрая душа этот Лот, как и все другие, которые думают, что Председателю до всего есть дело. За всем было легче уследить, когда на земле было всего два человека – Адам и Ева. Но как от них двоих произошли все остальные, это покрыто тайной даже для нас, для посланцев Председателя. Мы знаем только одно: «и благословил их Бог, и сказал им Бог: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю…». Но как это сделать двоим человекам, отправленным на выживание на пустую Землю?

Нам этот вопрос был задан в качестве полемического на одном из семинаров…

– Ну, ты и горазд поспать, – смеялся Василь Василич, расталкивая меня. – Что ты по ночам делаешь, рыба уже встала наизготовку, а у тебя глаза не глядят. Вечер сегодня будет веселый.

Княгиня (продолжение)

Вечерняя зорька была активной. Только успевай забрасывать удочку. То ли кто-то это место благословил, то ли кто-то его прикормил, пока я спал, но удовольствие от рыбалки я получил несказанное.

На хозяйственном столике мы разделали рыбу, порезали ее на хорошие порционные куски и стали варить уху. Я занимался ухой, а мой напарник жарил небольших карасиков.

Стол накрыли в моей берлоге. Она уютная и вообще, была бы возможность, то все время жил бы только в ней. Но нужна вторая половина, чтобы с полным правом сказать, что с милым и в шалаше рай.

– Ну, с уловом, – сказал Василь Василич и поднял граненую стопку с водкой, – дай Бог, чтобы была не последней, – и он лихо опрокинул ее в рот.

Сваренная рабы на крышке от ведра, хлеб, зеленый лук, чего еще надо рыбакам на природе.

Закусив, и еще выпив, и закусив, мы откинулись на сено, чтобы перекурить.

– Василь Василич, – спросил я, – а что было дальше с девушкой из библиотеки?

– Что дальше? – как-то задумчиво переспросил он. – Дальше было как в сказке. Да, как в сказке. После всех процедур я бежал в библиотеку, чтобы дождаться закрытия и проводить ее домой. Я все боялся спросить, как ее зовут, чтобы лишними вопросами не насторожить и не прервать наши воздушные отношения. Чувствовалось, что у нее очень непростые отношения с органами внутренних дел. Но знакомство произошло буднично и просто.

В один из вечеров нам преградили дорогу три парня, примерно нашего возраста. У заводилы была кепка из клетчатой материи, такие как раз вошли в моду среди босяков и приблатненной молодежи, скучавшей по такой фигуре как Мишка Япончик, ликвидированный Одесской ЧК. И эти были из породы «мы ребята-ежики, у нас в карманах ножики». Сказки о том, что раньше приморские города были самыми спокойными местами в стране, рассказывались только пропагандистами, славящими достижения построения социализма в одной отдельно взятой стране. Приморские города были намного опаснее всех других, в которых была достаточно напряженная криминогенная обстановка.

– Закурить не найдется? – прозвучал известный для такой ситуации вопрос.

Я тогда не курил и ответил, что не курю.

– Ах так! – взвился главарь. – Тогда гони монету.

Я достал из кармана медный пятак и бросил ему:

– Держи.

Это был как сигнал к нападению. Троица бросилась на меня и мне пришлось защищаться.

– Когда перед тобой враг, – говорил наш инструктор по физподготовке, – хороши все средства. В драке не может быть благородства, ее даже на дуэлях не бывает. Если люди собрались убить друг друга, то они это и делают. Врага ты должен бить, рвать зубами, но защитить себя.

Первую подскочившую ко мне шестерку я ударил в глаз прижатым к кулаку большим пальцем. Этот минут на пять выключен. Вторая шестерка отступила и в драку нужно вступать главарю, чтобы показать свою крутизну. И вот тут перед мной сверкнул ножик.

Бросаться на нож нельзя. Владелец ножа вынужден будет его применить в качестве защиты и получится, что из жертвы ты превращаешься в оголтелого преступника, от которого законопослушный гражданин вынужден был защищаться перочинным ножиком. Нужно ждать.

Девушка стола за моей спиной и была готова наброситься на любого, кто подойдет к нам.

Мы стояли лицо в лицо с вооруженным бандитом и решали, чья возьмет. Как человек стоит перед вставшей с надутым капюшоном коброй. Она раскачивается из стороны в сторону, готовая отразить нападение, и человек стоит, готовый либо напасть на нее, либо уклониться от нападения. И змея не знает результата схватки. Может ее просто растопчут сапогом или поймают, чтобы выдавить немного яда для производства антигюрзина. Кто-то первый должен отступить. Чаще всего отступает кобра, иногда отступает человек. Но отступает самый умный и уверенный в своих силах человек.

Я понял, что главарь не нападет. Он еще не убивал, и жажда убийства не сделала его беспощадным и циничным. Человеческого в нем оказалось больше. Я взял девушку под руку, и мы пошли дальше в сторону шумящей набережной, навстречу огням волшебного приморского городка. А сзади началась разборка главаря с шестерками.

– Тебя как зовут? – спросил я.

– Диана, – ответила она и предложила, – пойдем к нам чай пить.

Она жила вместе с мамой в коммунальной квартире и чувствовалось, что семья ее была не пролетарского происхождения.

– Мама, – сказала Диана, – это Василий, он учится в университете, изучает французский язык и интересуется французской литературой.

– Похвально, – сказала мама Дианы. – Вы собираетесь работать за границей?

– Почему за границей? – не понял я.

– Ну, – сказала женщина, – у нас здесь французский язык не нужен, да и французская литература тоже вообще-то не нужна. Если читать в подлиннике Карла Маркса, то тут нужен немецкий язык, а Эжен Потье давно переведен на русский язык. А в каком университете вы обучаетесь?

– В Московском, – ответил я.

– Кем собирается стать по окончании учебы? – последовал следующий вопрос.

– Вероятно, пойду по дипломатической линии, – ответил я. – Дипломаты сейчас нужны как воздух.

– Да-да, – вздохнула женщина, – после всех чисток дипломатов осталось мало, да и дипломатия сейчас другая…

– Мама, – остановила ее дочь, – давайте пить чай, чайник уже вскипел.

Мы попили чай, и я ушел домой. А наутро меня вызвали в местное НКВД.

– Какие у вас отношения с Кауфман Дианой Карловной? – начал допрос сержант госбезопасности с двумя капельками красной крови на рукавах гимнастерки.

– А кто это такая? – удивленно спросил я.

– Это та девушка, с которой вы вчера пили чай в ее доме, – сообщил мне сержант.

– Никаких отношений у меня нет, – четко ответил я. – Вчера я защитил ее от нападения хулиганов и проводил домой. Знаю, что она работает в библиотеке.

– Кто вы такой и почему отдыхаете в санатории НКВД? – спросили меня.

– Номер моей войсковой части указан в путевке в санаторий, – сказа я, – другой информации о месте своей службы разглашать я не могу.

НКВД очень нравилась секретность.

– Идите, мы все уточним, – сказали мне.

Когда я пришел сдавать книгу в библиотеку, там была другая библиотекарша.

– А где Диана? – спросил я.

– Ее арестовали вместе с мамашей, – шепотом сообщили мне. – Как немецких шпионов, а была такой активной комсомолкой.

– И вы больше не искали ее? – спросил я.

– Естественно, нет, – сказал Василий Василич, – такие поиски частенько заканчивались арестом как соучастника инкриминируемого разыскиваемому преступления. Ну, что по порции ухи и спать. Завтра зорьку не проспать.

– Василь Василич, – спросил я, – неужели тогда все было так плохо?

– Конечно, не было плохо, влюблялись и любили, работали и веселились, жили зажиточно и средненько, пока не становились помехой кому-то или что-то вдруг говорили не соответствующее генеральной линии партии, или подтерлись газеткой с изображением вождя, и все заслуги насмарку. Был человек и нет его. Есть человек – есть проблема. Нет человека – нет проблемы. Вот идет стадо баранов. Впереди идет бородатый козел. Смотришь, пастух выдернул одну овцу из стала и понес на убой. А бараны как шли, так идут. Им это до лампочки. Так и народ наш. Не меня – и слава Богу. Дыма без огня не бывает, арестовали, значит за дело. Расстреляли – тоже за дело. Вот у Молотова жена была по фамилии Жемчужина. Вела себя как первая леди в государстве. А ее взяли и арестовали, и муж ее, Молотов, голосовал за арест. Решение, понимаешь ли, коллегиальное было. Если ты баран, то это твое государство. Если ты человек, то и жить ты должен по-человечески. Тогда выживали классово-близкие. Бандит с большой дороги и генералиссимус были классово-близкими людьми, а вот профессора всякие, инженеры, ученые – это была категория классово-чуждых людей, которых постоянно нужно прореживать, чтобы они баранов не превратили в людей.

– Василь Василич, а я для вас классово близкий или нет?

– Не знаю, – сказал мой наставник, – ты мне во искупление грехов моих послан.

Первая командировка. Содомская расплата

Я лежал на деревянной лежанке в доме Лота и размышлял, как из двух человек появилось то население, которое есть сейчас и как оно соответствовало тем правилам морали, которые насаждаются среди населения.

Ветхий Завет рассказывает о том, что Бог сотворил сначала Адама из праха земного, а потом сотворил Еву из ребра Адама. Все люди на Земле являются их потомками. Об этом сказано и в Библии. «От одной крови Он произвел род человеческий для обитания по всему лицу земли». «И нарек Адам имя жене своей – Ева, ибо она стала матерью всех живущих». Все являются родственниками!

Адам прожил девятьсот тридцать лет: «Всех же дней жизни Адамовой было девятьсот тридцать лет; и он умер».

У Адама и Евы было множество сыновей и дочерей. Еврейский историк Джозэфус писал: «Число детей Адама и Евы согласно тому, что говорит древняя традиция, было тридцать три сына и двадцать три дочери».

На самом деле их было больше. Одна русская женщина, жившая в начала 19 века, за 63 года родила 58 детей. А сколько родила Ева почти за тысячу лет жизни? Очень много.

И это является точкой отсчета народонаселения Земли. Потом все пошло по принципу цепной реакции. Мужчины стали брать в жены своих сестер, других близких родственников и стали плодиться, перемешивая кровь и степени родства.

Как говорится, в этом деле не обошлось и без уродов. И все началось с того, что Каин убил Авеля.

И началась такая вакханалия в половых отношениях, что хоть святых выноси. Половая распущенность приняла такие размеры, что в 1656 году от сотворения мира пришлось провести Всемирный потоп и перетопить в бурных водах всех инцестолюбцев и мужеложцев с лесбиянками. После потопа остался только праведник и прямой потомок Адама Ной со своей семьей и вот от этих праведников в числе восьми человек (сам Ной, его жена, сыновья Сим, Хам и Иафет с женами) снова начался род человеческий. И все равно нравы людей изменились до того же порога, какой был до начала Всемирного потопа. То есть, что с людьми ни делай, они так же погрязнут в блуде и бесчестии.

А потом пришел Моисей и запретил жениться на близких родственниках, но это было через две с половиной тысячи лет, после того, как им был сотворен Адам. Но до этого пришли мы, чтобы разобраться с тем, что делается в городе Содоме.

Мои размышления перед сном прервали крики людей, доносившихся из-за стен ограды:

– Лот, выводи к нам своих гостей, мы их опробуем и скажем, насколько они хороши.

Вышедший Лот стал уговаривать собравшихся пойти по домам или взять себе на утеху его дочерей, которые еще не пробовали мужских ласк и проникновений.

– Сношай сам своих дочерей, – кричали собравшиеся мужчины, – выводи к нам своих гостей!

Я поднялся и кивнул своим путникам:

– Киньте в них пару свето-шумовых гранат, пусть успокоятся и подумают, кто они такие и что их ждет.

Раздавшиеся взрывы оглушили и ослепили собравшихся. Они пошли в разные стороны, не понимая, что с ними такое случилось.

Я собрал всю семью Лота и объявил, что до рассвета они должны покинуть город и укрыться в горах, потому что Содом приговорен к разрушению за нечестивость их жителей.

– Как же мы унесем все свое имущество? – вопрошала жена Лота. Она была экономна и хозяйственна, а большие стада ее мужа приносили семье хороший доход.

– Возьмете только самое необходимое, – сказал я, – и бегите не оглядываясь. Горе тому, кто обернется назад, а Председатель позаботится о вас.

Мы проводили их к городской стене и помогли спуститься по веревкам. Луна слабо пробивалась сквозь тучи и тени беженцев скоро скрылись во мгле.

В самом центре города еще веселились пришедшие в себя от взрывов прелюбодейцы, а мы уже минировали нефтяные и газовые разломы, ставя часовые механизмы на четыре часа утра.

– Не будем тревожить стражу у ворот, – предложил я и мы вышли из города по тому же пути, что и Лот со своими дочерями и женой.

Когда мы отошли на значительное расстояние от городских стен, то увидели первые всполохи зари и одновременно с этим за нашими спинами прогремели три взрыва и огромный столб пламени взметнулся в небо, освещая нам путь и погребая в своем огне все живое и не живое, погибающее в огромном костре за городскими стенами.

Мы не оглядывались назад. Хотя мы и не принадлежим к числу тех смертных, которые по воле нашей живут на земле, но зачем искушать на себе наставления Председателя?

По пути мы наткнулись на соляной столб человеческого роста и еще раз удостоверились в необходимости исполнения всех данных нам инструкций.

Лот остался один со своими дочерями. Как они будут жить, нас особенно не интересовало, они люди не бедные и смогут прокормить не только себя, но и многих других людей.

Смерть приходит на рассвете

– Ну, ты и горазд поспать, – смеялся Василь Василич, расталкивая меня. – Есть болезнь такая, нарколепсия называется. Сидит человек за столом и вдруг засыпает, прямо головой в тарелку падает. Некоторые так борщом и захлебываются. А ты парень молодой, это на тебя так природа действует да уха наваристая с рюмкой водки. В твои годы и я таким же был. Сейчас года уже не те, а тебе еще нужно меня выслушать, чтобы было о чем начальству доложить.

– Да вы что, Василь Василич, – начал я, но старик меня остановил.

– Мне тоже нужно выговориться, – сказал старик, – столько лет все держал под спудом, просто дверки моего внутреннего сейфа распирает. Послушай, что я тебе расскажу. Кто его знает, сколько осталось мне прожить, я ведь участник последней войны, да все время тайну с собой носить несподручно. Тяготит она меня. А ты человек надежный, мой коллега по работе, думаю, что язык за зубами держать будешь.

Перед войной я был перспективным сотрудником, готовился к нелегальной работе в Германии, а тут война началась. Подготовка не закончилась, но в июле 1941 года привлекли меня к выполнению спецзадания. Давай-ка, дружок, еще выпьем, уж больно ушица хорошая получилась.

Налили. Выпили. Закусили. Помолчали.

– Запомни, – поднял палец мой товарищ, – то, что я расскажу, тоже на тебе страшной тайной висеть будет. Если кто-то узнает об этом, то можешь и жизни лишиться или начисто карьеру себе испортить.

– Да ну, Василь Василич, – усмехнулся я, – таких тайн не бывает. Все тайны сейчас открыты, весь мир все наши секреты знает, только мы о них ничего не знаем.

– Есть еще тайны, и очень их много, – не согласился мой собеседник. – Помнишь, когда весь мир знал, что польских офицеров в Катыни НКВД расстреливало, наше руководство с каменным выражением лица твердило – знать ничего не знаем, все это провокация. А потом документы полякам отдали и в содеянном повинились. Хотя в этом деле не все так просто, просто хотели полякам рот заткнуть – не вся кровь на руках НКВД. А сколько копий было сломано на секретных приложениях к пакту Молотова-Риббентропа? Не было их. А они возьми и найдись. А генеральное соглашение о сотрудничестве между НКВД и ГЕСТАПО? Сколько кричали, что это провокация, а сейчас весь мир может на фотокопии каждого листа этого соглашения посмотреть, подписи Берии и Мюллера сравнить, регистрационные номера НКВД посмотреть. Не все еще тайны раскрыты. Вот и эта относится к тем, которую вряд ли кто раскроет.

– А, может, не надо Василь Василич, если это такая страшная тайна, – предупредил я его.

– Предлагаешь мне и дальше мучиться с ней? – спросил старик. – Да я войну капитаном начинал, капитаном закончил и капитаном в отставку ушел. И на работу меня никуда не брали, хотя я был специалистом по международным отношениям и практически в совершенстве владел немецким языком. А все из-за этой тайны. Будешь слушать – слушай, не хочешь – промолчу.

– Да я и не знаю, Василь Василич. Решайте сами, – сказал я.

– Тогда слушай, – сказал мой собеседник. – Если у тебя нет диктофона, то с моей смертью тайна будет известна только тебе, а ты уже вправе сам распорядиться с ней. И давай сразу договоримся, что ты не будешь считать меня сумасшедшим. О том, о чем я буду рассказывать, нет никаких упоминаний в самых секретных архивах. Мне только удивительно, почему я до сих пор жив, так как все допущенные к этой тайне закончили свою жизнь раньше, чем это записано в книге их судьбы.

Налей-ка еще по стопочке. Сейчас выпьем, закусим и продолжим рассказ. Так вот, только в костер не упади. Мне пришлось встречаться со Сталиным и с Гитлером.

– Ну да, с Гитлером только Молотов встречался, – выразил я свое сомнение.

– Он встречался до войны, а я во время войны, в 1941 году, – как-то торжествующе произнес Василь Василич. – В двадцатых числах июля вызвал меня начальник управления. Генерал знаменитый, недавно умер, медаль самодеятельную в честь его сделали, а тогда многие влиятельные противники СССР всерьез опасались за свои жизни и не знали, где и когда они могут встретиться с этим генералом.

Говорит мне начальник управления:

– Головачев, предстоит тебе выполнить секретнейшее задание. Даже мне не приходилось сталкиваться с такими проблемами. Ничему не удивляйся и не задавай никаких вопросов. На все отвечай только: «Есть!». Понял?

– Понял. А …

– Ты что, тупой? Я же сказал – никаких вопросов.

– Есть!

– Что есть?

– Никаких вопросов.

– Ох, подведешь ты меня, Головачев, а я за тебя, как за себя, поручился.

– Не подведу, товарищ генерал.

– Тогда езжай. Машина стоит внизу у седьмого подъезда. Ни с кем и ни о чем не разговаривать.

Выхожу я через седьмой подъезд. Стоит у подъезда черная «эмка», водитель в штатском. Сел. Поехали. Выехали за город. Поехали в сторону Кунцево. Подъехали к какому-то забору с воротами. Ворота бесшумно открылись. Подъехали к флигелю рядом с большим домом. Встретил генерал НКВД. Где-то я его уже видел.

– Оружие есть?

– Нет.

– Тогда пошли.

Вышли из флигелька, и пошли в сторону усадебного дома. В доме никого нет. Подвел меня генерал к двери, приоткрыл и шепнул:

– Заходи.

Вошел. Большая комната с большим письменным столом. Книжная стенка. Стол для совещаний человек на двадцать. Мебель массивная, делалась на заказ из дорогих сортов дерева. Уж дуб и красное дерево я от мореной сосны отличить могу. Внезапно раздался негромкий голос с выраженным кавказским акцентом:

– Так вот как выглядит самый надежный человек СССР. А я думал, что этот человек только я.

Боже, да это же сам Сталин. А я стою и молчу. На такой вопрос отвечать нельзя. Вождь сам с собой разговаривает, размышляет, и влезать в его раздумье непозволительно.

– Ты что молчишь, язык проглотил или разговаривать не умеешь? – спросил Сталин.

– Я умею только слушать и делать, – говорю ему.

– Маладец, – после некоторого раздумья сказал Сталин, – тогда молчи и слушай. Это знаем только ты и я. Если хоть слово проронишь любому начальнику или под пытками, то считай, что тебя на этом свете уже нет.

В знак согласия я кивнул головой.

– Тебе будет выдан документ о том, что все, что ты делаешь, ты делаешь в интересах СССР и по личному приказу товарища Сталина. Все органы, организации и командиры всех степеней должны оказывать тебе всемерную помощь. Справка именная, с твоей фотографией, государственной печатью и моей подписью. Твоя задача – сдаться в плен к немцам и добиться личной встречи с Гитлером. Передайте ему, что я предлагаю провести личную неофициальную встречу в районе Орши с обеспечением безопасности представителям двух сторон, для чего отправить вместе с тобой полномочного представителя для решения организационных вопросов. Задача ясна?

Я кивнул головой.

– Ступай. От тебя очень много зависит.

Сталин повернулся и вышел. Вышел и я. Генерал НКВД снова провел меня во флигель, где уже ждал фотограф. Магниевая вспышка. Чай с бутербродами. Через полчаса фотограф принес мою фотографию. Довольно приятная внешность. Здесь же генерал приклеил мою фотографию в отпечатанную на машинке справку и почти бегом убежал с ней в усадебный дом. Вернулся спокойно. Передал мне справку и ушел.

Справка на двух языках – русском и немецком. Получается, что с этой минуты я предоставлен сам себе. У меня нет начальников, кроме товарища Сталина. А впереди ждет неизвестность, а, может, и смерть, если немцы мне не поверят. Просто шлепнут как авантюриста и «никто не узнает, где могилка моя».

Маршал, командующий Западным направлением, без разговоров и расспросов дал мне порученца, с которым я выехал в расположение передовых частей, ведущих оборонительные бои на направлении Орши. По распоряжению порученца одна из оборонявшихся рот покинула свои позиции и отошла вглубь обороны стрелкового батальона метров на пятьсот. Артиллерия была готова сосредоточить весь огонь в случае атаки немцев на покинутые позиции. Но атаки не последовало. Немцы почувствовали какой-то подвох и ждали наши действия.

Где-то в полдень я вышел из окопа с поднятыми руками, белым флагом и направился в сторону немецких позиций.

Немцы были ошарашены. Так же был ошарашен порученец командующего Западным направлением, которому я сказал, что от длины его языка будет зависеть продолжительность его жизни.

Немецкому офицеру я показал немецкую часть моего удостоверения и сказал, что должен быть немедленно доставлен к командующему группой армий «Центр».

Васильковые петлицы и золотая змейка на синем поле щита на рукаве моей гимнастерки действовала на них завораживающе. При мне немецкому капитану доложили, что рота русских вновь заняла свои позиции, о чем он немедленно доложил по телефону командиру полка.

Ходами сообщения меня доставили в штаб батальона, где уже были офицеры гестапо.

Один из них, показав на мою эмблему на рукаве, спросил, что это такое. Я показал на его руны на петлицах и сказал, что это эмблемы русского гестапо.

Когда мы ехали в штаб группировки, один из гестаповских офицеров спросил, что у меня в кобуре. Я ответил, что там пистолет, Тульский Токарева.

– Как пистолет? – удивился старший из гестаповцев с петлицами оберштурмбанфюрера (две серебряные полоски и четыре квадратных звездочки, штерна). Сидевший рядом со мной офицер открыл кобуру и достал мой пистолет.

– У вас есть еще оружие? – спросил старший.

– Нет, – ответил я.

Обыскивать меня не стали, учитывая то, что я должен сообщить что-то важное командующему группой армий.

Вместо командующего я был доставлен к руководителю «фельдгестапо», то есть службы безопасности по группе армий, группенфюреру СС. Ему я сказал, что буду говорить только с командующим наедине. И промедление будет негативно воспринято высшим руководством рейха.

Не знаю почему, но я держался очень спокойно, можно сказать, даже нагло, совершенно не заботясь о том, что будет со мной. Я выполнял важное поручение в интересах обеих воюющих сторон, что понимали и мои конвоиры.

В Рейхе, как и в СССР, существовали, да и сейчас существует многоканальная система поступления информации наверх. Это – органы безопасности, партийные органы, органы исполнительной власти и просто стукачи, имеющиеся в каждой конторе и которые по своей инициативе или по указанию оперработника бегут к своему начальнику, чтобы проинформировать о любом событии или происшествии.

Я не был военнопленным в прямом понимании этого термина. Скорее я был парламентером в период ожесточенных боев на советско-германском фронте. Моя свобода в пределах отведенного мне помещения не ограничивалась. Обращение со мной было уважительное и питание, можно сказать, по высшему разряду.

Командующий, генерал-фельдмаршал встречался со мной в присутствии группенфюрера СС, как уполномоченного Гиммлера.

– Я слушаю вас, – сказал генерал-фельдмаршал.

– Я личный посланник руководителя СССР товарища Сталина к рейхсканцлеру Германии Гитлеру, – сказал я. – Я уполномочен только ему устно передать личное послание товарища Сталина.

– Насколько мы можем доверять вашим словам? – спросил фельдмаршал.

– Настолько, насколько это сказано в моем удостоверении, – ответил я.

– А если мы вас расстреляем как шпиона? – спросил фельдмаршал.

– Расстреливайте, – как-то спокойно сказал я, – только потом вам нужно будет сообщить рейхсканцлеру, что же ему хотел сообщить личный посланник Сталина.

Фельдмаршал поднял трубку и попросил соединить с Берлином, с рейхсканцелярией. Чрез три минуты соединение было произведено.

– Майн фюрер, у меня находится офицер советского НКВД с удостоверением Сталина и с его личным устным посланием…

Придерживая трубку, фельдмаршал спросил меня:

– У телефона фюрер и он спрашивает, что я должен передать ему.

– Попросите засекретить факт моего пребывания здесь и передайте, что послание товарища Сталина я должен передать рейхсканцлеру лично без ознакомления с ним других должностных лиц, – пояснил я.

Фельдмаршал передал все слово в слово, как я и просил. В разговоре образовалась пауза. Затем фельдмаршал сказал: – Яволь, майн фюрер, – положил трубку и сказал мне:

– Вы полетите в Берлин на моем личном самолете.

На этом аудиенция у командующего была закончена.

Меня переодели в гражданскую одежду и вместе с группенфюрером мы вылетели в Берлин. Летели на небольшой высоте в сопровождении двух истребителей. Небольшая высота не опасна над территорией Западной Европы, где сопротивление выражалось в подпольном охаивании оккупационных властей. С немцами дрались только англичане и русские.

Берлин выглядел чистеньким городом, хотя следы английских бомбежек были видны. Как я и думал, мы приехали на Принц-Альберт-штрассе в главное управление имперской безопасности.

Еще был жив Рейнгард Гейдрих. Практически он был первой фигурой в СС, а не Генрих Гиммлер, который стал рейхсфюрером после покушения на Гейдриха. Но даже и сейчас в современной истории Гейдриху не уделяют достойного места.

Это был один из тех молодых руководителей, о котором не говорят, что это была кадровая ошибка. Излишняя самостоятельность Гейдриха и карьерные устремления привели к назначению его наместником Чехии и Моравии. Фактически его подставили под пули английских диверсантов чешского происхождения. Это так, отступление.

Меня принял Гейдрих. Разговор пошел о том, что я должен сообщить Гитлеру. Но немцы, как и их русские, вернее, советские коллеги ужасно боятся ответственности за что угодно, поэтому я не стал говорить Гейдриху о цели моего появления в Берлине.

Встреча с Гитлером была назначена на послезавтра из-за крайней занятости рейхсканцлера. Естественно, немцам нужно было добыть обо мне дополнительные данные, чтобы узнать, с чем я приехал. Вероятно, я обладал каким-то государственным иммунитетом, потому что отношение ко мне было достаточно уважительное.

Всех разведчиков губит вино, женщины и деньги. Мои немецкие коллеги устроили мне поход «по всем тяжким». Вино и водка лились рекой, от яств ломились столы, красивейшие женщины сидели на моих коленях и шептали, что мне дадут огромные деньги за любой мой секрет и скроют меня от мести усатого Сталина.

Проснулся я в объятиях двух голых женщин. На мне не было ничего, даже наручных часов. Что-то смутное и приятное крутилось в голове. Думаю, что я не уронил чести советских органов государственной безопасности.

За завтраком сопровождавший меня группенфюрер бросил на стол пачку фотографий. Боже, что же я вытворял с моими пассиями в широкой постели. Не знаю, остались ли в гестаповских архивах эти фотографии, но я бы и сейчас не отказался на них посмотреть. На одной фотографии я увидел Диану. Хотя я и был сильно пьян, но мне все время казалось, что одна из женщин была знакома мне не только лицом, но и телом.

– Господин Головачев, мы предлагаем вам сотрудничество с имперским управлением безопасности, иначе эти фотографии лягут на стол вашего руководства, – сказал группенфюрер.

– Господин группенфюрер, сейчас меня ничего не сможет скомпрометировать, даже та фотография, где мы с вами сидим в обнимку, а вы называете своего фюрера долбаным ефрейтором, – засмеялся я.

– Я этого не говорил, я выполнял задание, это вы ругали нашего фюрера и за это должны быть направлены в концлагерь, – пытался оправдаться группенфюрер.

– Лучше скажите, какое сегодня число и сколько сейчас времени, – попросил я.

Когда мне сказали дату и время, я чуть было не упал – почти двое суток загула и в такой компании, о которой можно помечтать. Завтра утром встреча с Гитлером. Нужно привести себя в порядок и вообще выглядеть огурчиком.

Рейхсканцелярия поражала своими размерами. Да что там говорить, сейчас любой любитель сериалов и документального кино опишет кабинет Гитлера более подробно, чем я. Передо мной ему не нужно было корчить властелина вселенной. Ему нужно было узнать, с чем я прибыл.

Когда я напомнил о конфиденциальности разговора, Гитлер махнул рукой, и охрана отошла на такое расстояние, чтобы не слышать нашего разговора, но быть в готовности защитить своего вождя.

– Итак, что вы хотите мне сообщить (если переводить дословно, то это будет звучать как «что вы имеете мне сообщить», как будто Гитлер был не австрийцем, а одесситом)? – спросил Гитлер.

– Генеральный секретарь ВКП большевиков Иосиф Сталин предлагает провести неофициальную личную встречу на нейтральной территории в зоне боевых действий со стопроцентной гарантией безопасности с обеих сторон. Место и время встречи, мероприятия по безопасности будут подготовлены двухсторонней рабочей группой. Мы гарантируем безопасность вашего представителя, который приедет со мной для обсуждения условий встречи. Просим этот вопрос сохранить в тайне.

– Хорошо, мы обдумаем предложение господина Сталина и сообщим свое решение, – сказал Гитлер.

Аудиенция была закончена.

Ожидание было зловещим. Я как будто ждал приговора суда. Скажи Гитлер, что это предложение – вздор, и меня бы расстреляли после пыток и выведывания известной мне информации. И никто не скажет, что был такой Головачев Василий Васильевич, который перешел с белым флагом к противнику и стал предателем со всеми вытекающими последствиями для моих родственников. Хорошо, что у меня родственников почти и не было. Только двоюродные дядьки, а семьей я не успел обзавестись.

Через два дня меня снова вызвали к Гитлеру.

– Я принимаю предложение Сталина. С вами поедет гауптштурмфюрер Дитц. Он имеет полномочия по докладу условий встречи с помощью радиосредств. Можете идти.

Капитан разведки СС Дитц был практически моим ровесником и прекрасно говорил по-русски.

– Я думаю, что нам не надо становиться друзьями, – сказал Дитц, – достаточно того, что мы вместе выполняем общее задание, а после этого вернемся в свои окопы.

– Согласен, у меня тоже нет такого желания, – ответил я.

Обратный путь был намного быстрее. Самолетом в ставку группы армий «Центр». На автомашине к линии фронта. Линия фронта сместилась вглубь нашей территории. По данным немецкой разведки, полк, на участке которого я переходил линию фронта, отведен в тыл, новая часть укомплектована новобранцами, которые могут и пальнуть по перебежчикам, поэтому предлагается точно повторить процедуру, использованную мною для перехода в расположение немецких войск: отвод роты на запасные позиции и переход линии фронта в полдень с поднятыми руками и белым флагом. Наготове удостоверение товарища Сталина.

Так было и сделано. Я в военной форме. Дитц в штатском. По нас не стреляли. Мы спустились в окоп и тут я получил удар прикладом по голове. Очнулся я оттого, что кто-то пинал меня сапогом по печени и матерился как сапожник. Дитц валялся неподалеку от меня.

Выматерившись сам, я выхватил из кармана мое удостоверение и показал его старшему лейтенанту, командиру роты. Это был как разрыв противотанковой гранаты. Откуда-то прибежал батальонный особист с пистолетом и начал махать им у меня перед лицом.

– Убери пистолет, ублюдок, – сказал я ему.

Это его отрезвило, и он успокоился.

Санинструктор приводил Дитца в порядок. Дитц был из прибалтийских немцев и ненавидел нас почище, чем сами немцы. Мы не дали им быть хозяевами прибалтов, и они вместе с прибалтами воспылали ненавистью к нам.

Когда я показал особисту удостоверение Сталина и сказал, что если в течение десяти минут меня не соединят с командующим Западным направлением, то он будет на Колыме лизать сапоги у вертухая, особист проявил такую прыть, что с маршалом меня соединили быстрее, чем за десять минут. Еще через шесть часов мы были в Москве.

– Эй, задумался, а уха-то у нас остыла и скоро превратится в желе, которое можно будет резать ножом. Давай ее подогреем, а сейчас немного выпьем, закусим холодной рыбкой и подложим дров в костер, – сказал Василий Васильевич.

Мы встали, чтобы размяться, притащить берегового плавника и послушать, как в темноте журчит, как бы разговаривая с кем-то, река.

Меня тянуло в сон, но не выслушать этот рассказ было нельзя. Потом может не представиться такой возможности.

Костер повеселел, получив новую порцию дров, затрещал свою огненную песню и очень быстро согрел уху. Ее мы налили в солдатские эмалированные кружки, наполнили стопки водкой, чокнулись, выпили, закусили холодной рыбой и стали припивать уху, или как говорят рыбаки – юшку, с хлебом. Вкуснейшее, я вам скажу, блюдо.

– Василь Василич, а не разыгрываете вы меня своим рассказом? – спросил я.

– Да нет, не разыгрываю, скажу только, что я свою беду передаю тебе. Может тебе и слушать того не надо, еще проклинать меня будешь, – ответил Головачев. – Если не боишься, так слушай дальше, – и он замолчал. Пауза получилась чересчур длинной.

Первая командировка. Содомские итоги

Содом уничтожился сам. Мы только поднесли спичку, и вся накаленная атмосфера вспыхнула синим пламенем. На месте Содома сейчас Мертвое море, где добропорядочные почитатели нашего Председателя лечат свои бренные тела, плавая как пробки в воде, в которой невозможно утонуть. И соляной памятник жены Лоты на горе Содом говорит всем: спасай душу свою, не оглядывайся назад!

Если ты начинаешь новую жизнь, то иди вперед и не оглядывайся назад, чтобы взять что-то оттуда. Вспоминай жену Лота.

Под памятником есть пещера, где жил Лот вместе со своими дочерями. Дочери, оставшиеся без мужей, решили напоить своего отца и совокупиться с ним, чтобы родить от него потомков и восстановить свое племя. Сначала так поступила старшая, на следующий день – младшая; обе забеременели от своего отца. Старшая родила Моава, предка моавитян, а младшая – Бен-Амми, предка аммонитян. И тех и других народов не осталось в истории. Их поглотили арабы в наказание за то, что рождены они были в грехе, но люди эти способствовали увеличению народонаселения на грешной земле, потому что без греха земля была безжизненной и пустынной как мигающая нам красной точкой планета Марс.

Долго ходили мы по городам и весям и везде грех разрастался как плесень в затхлом помещении, и праведники были не праведниками, а вершителями грехов больших и малых, и первосвященники объявляли их святыми, потому что если святыми объявлять людей действительно святых, то с грехом бы пришлось бороться самым настоящим образом, прореживая ряды богатеев, властителей и жрецов, потому что грех сверху расползается вниз как образ жизни, как заповедывание от Председателя нашего.

В школе нам говорили, что все люди грешники, и если кто-то пытается расправиться с другим грешником, чей грех, по его разумению больше, чем его собственный, то людям, там собравшимся, нужно предложить найти безгрешного человека, чтобы он бросил первый камень. И собравшиеся вокруг люди найдут множество грехов у любого праведника, который хочет взять себе прав больше, чем у Председателя.

О наших путешествиях можно было писать книги, но тогда что бы пришлось делать нынешним историкам? История штука сложная, она делается руками людей и пишется тоже человеческими руками, только то, кто пишет, получает прямые указания от того, кто эту историю делает. Так было, так есть и так будет.

История – это как кухня во время приготовления пищи. Там нарезанная капуста, там натертая морковь, картофельные очистки лежат на полу, около куска мяса облизывается собачонка, а мухи летят косяком, только успевай отгоняй. Микробы мясные с тоской глядят на кипящий котел и думают, как им видоизмениться, чтобы принятие горячей ванны сделало их крепче перед будущими испытаниям. Но вот борщ приготовлен, мусор собран и отправлен в выгребную яму, накрыт стол, поданы столовые приборы и янтарное и ароматное варево налито в тарелки и закрашено натуральной сметаной. Вот это и есть история и в конце ее снова грязные тарелки и ложки, пролитое вино на скатерти, крошки хлеба на полу и это то, что является прологом новой истории. И так до бесконечности, пока история не прекратится с последним на земле человеком, и все равно это будет новая история.

Через семнадцать лет мы вернулись в те края и не увидели особенных изменений. Жена Авраама Сарра через год после нашего ухода родила сына и назвали его Исаак. Аврааму тогда было сто лет, а Сарре девяносто.

Председатель хотел возвысить веру Авраамову и научить через него всех людей любви к Себе и послушанию воле Своей. По приказу Председателя я сказал Аврааму:

– Возьми сына твоего единственного Исаака, которого ты любишь, иди в землю Мориа, и принеси его в жертву на горе, которую Я тебе укажу.

Авраам повиновался. Ему было жалко единственного сына, но Председателя он любил больше всего и верил Ему.

На следующий день он оседлал осла, взял с собою сына и отправился в путь.

На третий день они пришли к горе в земле Мориа. Авраам взял огонь и нож, дрова возложил на Исаака и пошел с ним на гору.

Исаак спросил Авраама:

– Отец мой! У нас есть огонь и дрова, а где же агнец для жертвоприношения?

Авраам ответил:

– Председатель усмотрит Себе агнца.

На вершине горы Авраам устроил жертвенник, разложил дрова, связал сына своего и положил его на жертвенник поверх дров. Он уже поднял нож, чтобы заколоть своего сына, но тут вмешался я, передав слова Председателя:

– Авраам, Авраам! Не поднимай руки твоей на отрока и не делай над ним ничего. Ибо теперь Я знаю, что ты боишься, потому что не пожалел даже единственного твоего сына для Меня. За такую веру, любовь и послушание обещаю, что у тебя будет потомства так много, как звезд на небе и как песку на берегу моря, и что в потомстве твоем получат благословение все народы земли и что из рода его произойдет Спаситель мира.

– Ты случайно не уснул? – раздался голос Василия Васильевича.

– Нет, я не сплю, – вернулся я костру из своих каких-то странных дум. – Жду, когда начнете говорить.

Смерть приходит на рассвете. Продолжение

В Москве нас Дитцем доставили прямо к Сталину.

– Какая у тебя задача? – спросил Сталин у Дитца.

– Моя задача осмотреть подготовленное место, расположение советских и наших войск, систему обеспечения безопасности и доложить по радио о готовности, – четко ответил гауптштурмфюрер.

– Неужели ваш рейхсканцлер доверяет капитану свою безопасность? – спросил Сталин.

– Нет, после моего доклада приедет личный представитель рейхсканцлера, который сделает окончательный доклад, – доложил капитан.

– Ладно, вам будет оказано полное содействие, но вам и моему сотруднику придется быть переводчиками на нашей встрече. Чем меньше людей будут посвящены в это, тем будет лучше, – сказал Сталин.

– Я доложу своему руководству ваши требования, – ответил Дитц.

С советской стороны подготовку встречи осуществлял один генерал с исключительными полномочиями. В его распоряжении было все. Без исключения. Нам выделили мощную радиостанцию для поддержания связи с узлом связи Сталина и с узлом связи Гитлера.

По карте из Генштаба было определено место встречи в районе Орши. Генштаб передал в войска директиву о прекращении боевой активности в выбранном районе. Копия сообщения была передана и немецкой стороне. Доклады о прекращении немецкой боевой активности начали поступать через несколько часов после передачи Дитцем сообщения.

На двух самолетах ПО-2 произвели облет местности, выбрали посадочную площадку для самолетов руководителей и самолетов с охраной. Генерал доложил Сталину. Рассмотрев фотоснимки, Сталин место проведения встречи одобрил.

Дитц доложил, что на легком самолете вылетает представитель рейхсканцлера. Мнение представителя тоже было положительным. Взяв фотографии, он вылетел в Берлин. По радио было подтверждено согласие с советскими предложениями. Встреча была назначена на средину июля.

Механику я рассказывать не буду. Я в это не вникал. Я сделал свою часть и ждал продолжения работы в качестве переводчика.

Для встречи был разбит палаточный городок. Встреча началась в десять часов практически сразу после прилета самолета Гитлера и самолета его охраны.

Сели за стол. Гитлер поднял руку в знак приветствия. Согнутую в локте руку поднял Сталин. Его жест более напоминал фривольное «привет».

Сели в кресла перед маленьким столиком. На столике фрукты и газированная вода. Наши с Дитцем места за спиной руководителей с левой и правой стороны так, чтобы руководители при легком повороте головы видели нас, а наши слова лились им прямо в уши.

Сразу было определено, чтобы не велось никаких записей. Дитц подтвердил, что немецкие специалисты связи предварительно проверили место встречи. Так что и я рассказываю все по памяти, может, где-то и что-то могу сказать не так.

Сталин:

– Я пригласил вас для того, чтобы с глазу на глаз выяснить, почему между СССР и Германией началась война. Мы четко выполняли подписанное соглашение и не представляли никакой угрозы для Германии.

Гитлер:

– По нашим сведениям, вы сосредоточили на границе огромное количество дивизий, количество танков и самолетов исчислялось десятками тысяч, ваши военачальники отрабатывали планы вторжения в генерал-губернаторство и далее в Германию. Даже ваши поэты впрок писали стихи о победе над нами. Как мы должны были все это воспринимать?

Сталин:

– Все это происки руководителя вашей военной разведки Канариса, который действует в интересах англичан. Англичане боятся вашего вторжения, поэтому они и снабжали Канариса информацией о наших военных приготовлениях.

Гитлер:

– Я верю Канарису. В первые же дни войны мы уничтожили сотни ваших самолетов. Почти миллион ваших военнослужащих мы взяли в плен. Если бы вы готовились к обороне, то мы не смогли бы так легко продвигаться по вашей территории. Мы выбрали точное время удара и упредили ваш удар, поэтому изготовившиеся к наступлению советские войска не могли перейти к настоящей обороне.

Сталин:

– Я предлагаю прекратить военные действия и договориться о совместных действиях.

Гитлер:

– Как я могу это сделать, когда весь мир знает, что нашей целью является захват Москвы, Ленинграда, Сталинграда и Баку? Мы можем позволить вам без боя отойти на указанный рубеж и после этого заключить перемирие. Можем даже договориться о совместных действиях.

Сталин:

– Это значит, что вы отвергаете наши предложения?

Гитлер:

– Получается, что так. Разбив вас, мы заставляем капитулировать перед нами Англию и США. И второе, самое главное. Наш национал-социализм и ваш социализм удивительно похожи друг на друга, как отражения в зеркале. Вы стремитесь к мировому господству, и мы стремимся к мировому господству. Нас не удовлетворяет половина мира и вас не удовлетворяет половина мира. Поэтому должен остаться только один властелин. И этот властелин – Германия. Весь мир увидит, как солдаты непобедимой немецкой армии пройдут торжественным маршем по Москве. И мы европеизируем вашу европейскую часть территории.

Сталин:

– Ну, что же. Договориться не удалось. Я обещаю, что война будет очень долгой и тяжелой. Сначала вам нанесут сокрушительный удар вот здесь, где мы сидим. Сталинград вы не возьмете, а потом колонны военнопленных немцев пройдут маршем по Москве, и весь мир увидит это, а советская армия придет в Берлин и над обломками рейхстага водрузит красное знамя. Это я тебе обещаю.

Сталин встал и вышел из палатки.

Гитлер посидел несколько минут и тоже вышел из палатки.

Дитц сказал:

– Свирепый у вас Сталин. Честно говоря, я его побаиваюсь. Но чуда не будет. До встречи в Москве, – и побежал вслед за своим фюрером.

Когда я вышел из палатки, меня вызвали к Сталину. Он стоял у самолета.

– Садись. Что там было дальше? – спросил он.

Я слово в слово передал наш разговор с Дитцем и рассказал о поведении Гитлера.

– Можно сказать, что в данном сражении мы одержали победу. Отдыхай, – сказал Сталин и прикрыл глаза, давая понять, что разговор окончен.

Как я слышал, Сталин вызвал Жукова и приказал ему подготовить контрудар под Оршей, придав ему новые реактивные установки залпового огня «Катюша». Сталин слов на ветер не бросал. Это понял и Гитлер, лезший из шкуры, чтобы взять Сталинград, Москву и Ленинград.

По прибытии в Москву у меня отобрали удостоверение, подписанное Сталиным.

– Смотри, если хоть слово проронишь о том, что видел и что слышал, то тебя никто не сможет спасти, даже Господь Бог, – предупредил меня генерал. – Твое руководство предупреждено, чтобы даже не пытались расспрашивать тебя о чем-то. Нарушение данного указания будут расцениваться как предательство. Тебя приказано не трогать.

С теми словами я и уехал. В управлении меня никто и ничего не спрашивал. Подготовку к разведывательной работе пришлось прекратить. Меня направили на один из фильтрационных пунктов для допросов военнопленных.

До 1946 года я опрашивал военнопленных. Приказ не трогать меня был воспринят буквально. Если представить меня к следующему званию, то это значит нарушить приказ. Наказать, поощрить – это значит тронуть, открыть мое личное дело и так далее. Меня сторонились мои бывшие сослуживцы. Я знал, что на меня были доносы о том, что я сдавался в плен к немцам, но этим доносам не давали хода, а доносчики заканчивали службу в лагерях. Туда же отправлялись и оперативные работники, получившие эту информацию и давшие ей ход. Начальники оперативных работников подвергались самому строгому наказанию.

Все вздохнули, когда я уволился из органов. Выслуги почти никакой. Пенсия мизерная. «Орденских» денег вообще нет. Устроился лесником.

До 1956 года работал в лесничестве. Потом был XX съезд партии с осуждением культа личности, суд над Берией. Моего бывшего начальника управления осудили на пятнадцать лет за сотрудничество с Берией. Меня не тронули.

После 1964 года я переехал в город и устроился учеником токаря на завод. Тогда много офицеров уволили в числе одного миллиона двести тысяч. Я до армии тоже токарем был. Специальность освоил быстро, получил разряд, зарплата стала достойная. Женился. Выросла дочь.

Краем уха донеслось до меня, что начали скоропостижно умирать те, кто имел хоть какое-то отношение к встрече двух тиранов во время войны. Как донеслось? А так. По воздуху. Бывших чекистов не бывает. Вычислил, что я остался последний. Да я и не боюсь этого. Мне уже восемьдесят лет. Пора и честь знать. А тут и ты в знакомцах объявился. Случайностей не бывает. Ты делай, что тебе приказано.

– Василь Василич, может, чайку попьем? – спросил я.

– Отчего же не попить, давай, – сказал Головачев.

Я налил в кружку чай и поднес его к старику. Он подпер голову рукой и мерно посапывал. Конечно, всю ночь проговорили. Вот и горизонт начал розоветь. А старичок интересный. Предупреждали меня, что он может сделать что угодно, готовили его для выживания в любых условиях.

Я подошел к нему и потрогал его за плечо. Голова Василия Васильевича упала. Дыхания не было. И чай не тронут. Правду говорят, что смерть к солдатам приходит на рассвете.

Я выплеснул чай в реку и туда же выбросил кружку. Достал из кармана диктофон, отсоединил микрофон от воротника рубашки и бросил аппаратуру в костер. Скажу, что старый разведчик нашел спрятанный в стороне от костра диктофон и незаметно уничтожил его, а во время рыбалки ни о чем, что могло бы иметь оперативную ценность, не говорил.

Похоже, что и мне придется уходить из органов. Вряд ли мне поверят, что Головачев ничего не говорил. А вот то, что он должен был сказать, никто не знает. И то, что я написал, вряд ли является правдой, просто фантазия старика, которому было скучно жить в одиночестве, вот он и придумал эту историю, чтобы быть немного значительнее среди серых личностей, которые были вокруг всю его жизнь.

После рыбалки

Я сидел у догорающего костра и думал. Естественно, я думал не о том, что сейчас толпа возмущенных читателей набросится на меня с упреками о том, что рядом лежит мертвый человек, а я вот сижу у костра и думаю.

Да, сижу и думаю. Человек мыслящий должен думать. Думать о том, что мне нужно делать. Первое. Тело старика трогать нельзя. Пусть приедут специалисты и зафиксируют его смерть и то, что я к этому совершенно не причастен. Возраст. Волнения. Или, наоборот, расслабление после того, как сброшен груз многолетней тайны. Мало ли что.

Второе. Кто-то должен охранять тело. Местность вроде бы безлюдная, следов зверей не видно, но стоит только оставить тело без присмотра, как быстро налетят и набегут санитары природы, который по предназначению вписано уничтожение всех биологических остатков от любого живого существа.

Третье. Все-равно его придется везти на базу. Это час ходу на моторке по течению. В лодке есть брезент. Нужно собрать все снасти, проверить наличие бензина и достать из костра остатки моего диктофона.

Со всем я справился быстро. Василий Васильевич еще не окоченел и был легким. Это потом покойники становятся тяжелыми. Душа улетает, и вся тяжесть жизни сваливается на бездыханное тело. Вес души двадцать один грамм. Почти что один триньк. Последний. Или это просто так кажется людям, потому что человек не должен быть тяжелее, чем он есть на самом деле. Это противоречит всем законам физики.

Я завел лодочный мотор и потихоньку пошел вдоль берега, по наитию выбирая наиболее глубокие места на той малой речке, где мы ловили рыбу.

Мне просто повезло, потому что я был из рыбаков-любителей, то есть практически ничему не обученный. Это уже потом я размысливал. Стоило мне дернуть шнур магнето, стоя на корме рядом с мотором, а мотор стоял бы на скорости, и я вылетел бы из лодки в воду, а лодка на скорости понеслась в неизвестность. Догнал бы я ее? Не знаю. Я завел мотор и не вылетел из лодки. В пути к базе я не напоролся на мель и не сорвал шпонки с гребного винта. Доехал нормально.

По телефону доложил начальнику отдела собственной безопасности о смерти капитана в отставке Головачева и получил указание срочно прибыть в управление.

Похороны Василь Василича прошли без всякой помпы. По-тихому, в домашней атмосфере. Пять человек из заказника. Ни родственников, ни знакомых, ни почетного караула, ни оркестров, ни фуражек на крышке, ни красных подушечек с орденами и медалями. С попами тоже не отпевали. Постояли пять минут. Никто не говорил речей, потому что не знали, что о нем и говорить. Заколотили гроб, отвезли на местный погост и закопали в яму, поставив сверху деревянный крест с простой надписью: Головачев В.В.

Через несколько лет крест сгниет, его выбросят на дрова, и никто не вспомнит, кто был такой Василий Васильевич Головачев, перспективный офицер-разведчик с незавидной судьбой. Хотя, как тут сказать? Жив остался в такой передряге, и слава Богу.

В официальном заключении, которое подшили в пустое личное дело В.В., это я так буду обозначать Василь Василича для краткости, видите от него остались только две буквы, а пройдет время, и никто не поймет, что это за буквы, но было записано, что смерть наступила от естественных причин, то есть от старости. Выработал механизм свой ресурс и остановился. Все мы там будем, кто-то в виде блестящих лимузинов, кто-то обшарпанных грузовичков, постоянно работавших на различных перевозках. А конец один. Кого-то будут оплакивать, а чьей-то смерти будут откровенно радоваться. Говорить про себя: так ему, суке, и надо.

Смерть никого не уравнивает. Это все сказки. Кому-то отгрохивают вечные монументы, а чьих-то могил вообще нет. Кому-то устанавливают памятные даты, а кого-то забывают на следующий день после смерти. Если бы смерть всех уравнивала, то у всех смертных было бы все одинаково на кладбищах и в жизни.

Рая и Ада тоже нет. Если бы они были, то на поминках человека, попавшего в Рай, все бы радовались и даже завидовали ему, что он сейчас там в такой прекрасной жизни, а мы тут остались без него в полном дерьме. Тоже самое и с человеком, попавшим в Ад, все бы радовались, что наконец-то он попал туда, куда должен был попасть, а мы тут остались без него в такой прекрасной без него жизни.

Получается, что в том или ином случае, на каждых поминках нужно радоваться, а не горевать. Как это есть в негритянской культуре, которая пришла с черными рабами в Америку. На похоронах нужно веселиться и играть джаз, чтобы покойник не печалился тому, что и он не может вместе со всеми посидеть за веселым столом.

– Давай диктофон, будем слушать, что старик наговорил, – сказал полковник, начальник отдела собственной безопасности.

– Нет диктофона, – ответил я. – В.В. нашел его установленным неподалеку от стоянки и бросил в костер. Вот что я нашел в кострище, – и я положил на стол сверток с обгоревшим диктофоном. Сами знаете, в диктофоне почти ничего нет металлического, один комочек сплавленной пластмассы.

– Так, тогда бери бумагу, ручку и пиши отчет о своих беседах с объектом, – сказал мне полковник.

– А если я наберу текст на компьютере? – неуверенно спросил я.

– Какой компьютер? – возмутился начальник. – У вас что, ум повышибали во всех ваших чекистских школах? Документы особой важности пишут от руки, без всяких черновиков, чтобы нигде не осталось никакого следа и о документе знали только исполнитель и лицо, которому документ этот адресован. На вашем компьютере только кнопку нажми, так сразу сигнал попадает в память. А если клавиатуру как следует доработать, то каждое нажатие в виде радиосигнала унесется куда надо. Это мы раньше на механических машинках печатали сами, так после напечатания документа красящую ленту сжигали комиссионно, чтобы никаких следов не оставалось.

Я сел и задумался. Если я напишу все, что рассказал мне В.В., то окажется, что я и есть посвященный в эту тайну, и жизнь моя покатится по тем же рельсам, что и у него. Как был лейтенант, так лейтенантом и подохну в каком-нибудь отделе оперативного учета. Ну, В.В., хитер мужик, эстафетную палочку передал и давай, парень, беги вперед, пока к тебе не прикрепят еще какого-то молодца для передачи этой эстафеты.

Я взял ручку, бумагу и начал писать неуверенным почерком, как у человека, который когда-то умел писать, а потом сел за клавиатуру компьютера и забыл напрочь навыки письма руками.

Начальнику отдела собственной безопасности Энского областного управления ФСБ РФ полковнику такому-то.

Рапорт.

Довожу до вашего сведения… Звучит как донос.

Информирую Вас о нижеследующем… Тоже донос.

Считаю своим долгом… Патриотический донос.

Источник сообщает… Это я себя из оперработника произвел в секретные сотрудники.

Напишем просто.

Такого-то числа в такое-то время в таком-то месте на берегу реку такой-то умер егерь охотничье-рыболовного заказника Головачев Василий Васильевич.

Перед смертью Головачев В.В. рассказывал о том, что в предвоенные годы он окончил сто первую разведывательную школу и перед окончанием учебы отдыхал в санатории НКВД в городе Ялта Крымской области РСФСР, где познакомился с библиотекарем по имени Диана. Через несколько дней Кауфман Диану Карловну арестовали вместе с матерью по месту их жительства, а Головачева В.В. допрашивали в местном НКВД, но отпустили за отсутствием связей с арестованными женщинами.

Оперуполномоченный лейтенант такой-то. Подпись. Дата.

– Все, написал, – доложил я.

– Ох и быстрый же ты, – сказал полковник, взяв мою бумагу. – Как говорят японцы, торопиза нада нету. Этот рапорт ты должен был писать суток трое. Или пятеро, так как бумага имеет особую важность. Вот прямо здесь, справа сверху своей рукой и допиши «Особой важности». Так, о чем это я. Ага, о молодости. Тебе дали задание, а ты взял и за два часа сделал. Это как получается? Ты один работаешь, а все остальные баклуши гоняют. Это как Стаханов, понимаешь. Он сделал десять дневных норм за один день, а всем остальным рабочим расценки срезали, типа, лодыри вы, вот как нужно работать, чтобы получать ту зарплату, которую вы получали. Ну, мужики, которые обеспечивали рекорд Стаханова, и наваляли ему по рылу по старой дружбе. Так и товарищи твои по службе и по оперативной работе могут навалять тебе по первое число, чтобы ты не высовывался со своей скоростью. Или вот случай был такой доподлинный. Работал тут у нас полковник один на розыске государственных преступников. Опытный зубр был. И вот сынишка его оканчивает, как и ты, чекистскую школу и приходит на место отца, который уволился по выслуге лет на заслуженную пенсию. И в первый же день закрывает одно старое дело, которое вел его отец. И еще хвастается отцу, что он дело это закрыл. А отец ему и говорит:

– Ну, и дурак ты сынок, ты бы сначала с отцом посоветовался. На этом деле я полковника получил, знаком Почетный сотрудник КГБ награжден, тебя выучил, каждый год мы в санатории ездили, дача у нас хорошая. А ты бы мог этом деле карьеру хорошую сделать и семью, детей своих на ноги поднять.

Вот и ты не торопись все делать за две минуты. Ко всему нужно подходить с чувством, с толком и с расстановкой. Бери бумагу и записывай, что нужно делать.

Первое. Завести розыскное дело с названием «Рыбак». Подготовь постановление о заведении дела и к нему приложишь вот эту справку, что ты написал. Я ее понесу к начальнику управления вместе с постановлением.

Второе. Подбери хорошие корочки и каллиграфическим почерком напиши название дела. Похоже, что это будет тем делом, которое будет кормить тебя всю жизнь. И переводишься ты в отдел собственной безопасности, временно, так как дело идет о бывшем сотруднике КГБ.

Третье. Набросай план розыскных мероприятий и готовься в командировку в Ялту. Вернее, в город Симферополь, это сейчас снова Россия, в областное управление ФСБ, будешь работать с архивом.

Вот так и начинают свою карьеру перспективные работники органов государственной безопасности. Отличишься и мы тебя пошлем учиться в сто первую школу, то есть в академии Службы Внешней Разведки имени Андропова. Но в СВР мы тебя не отдадим.

Полный радужных намерений, я шел домой, смотря на себя со стороны:

– Смотрите, какой бравый чекист. Хотя я был без мундира, но твердые крылышки погон с синими просветами с висящего в кабинете мундира делали меня ангелом, присланным на землю для борьбы с нечистью во благо охраняемого мной народа.

Сидя после ужина у телевизора, я мысленно набрасывал черновик плана моих действий в освобожденном от бывших братьев Крыму…

Первая командировка. Продолжение

Еще в спецшколе я задавал своим преподавателям вопрос – зачем нам нужно вмешиваться в те события, которые являются далекой историей? Все, что нам объясняли по этому вопросу, являлось простым забалтыванием вопроса и запутыванием полемики спрашивающего и слушающих.

Умные люди, достигшие Знания, отвечают кратко и по сути. Потом, если человек не въехал, то есть не понял, он разъясняет по слоям, доходя до того, к какому относится человек вопрошающий.

Наш профессор взял старинную книгу, раскрыл ее и пролистал как колоду карт.

– Вся созданная нами жизнь на подведомственных планетах представляет собой вот такую книгу. Где-то она толще, где-то она тоньше, но каждый лист – это отдельная линия истории. Вначале, когда главным было слово, а не буква, слово забывалось теми, кто его говорил, и кто его слушал. Или вообще вспоминалось совершенно не то, что говорилось. Один человек помнил одно, другой помнил совершенно другое. Третий вообще говорил о чем-то совершенно ином. Поэтому все приказывалось забыть и говорилось новое слово. И так было бесконечно, пока наш Председатель не распорядился дать им Буквы. Один из ваших коллег принес им Буквы. Примитивное восхищение «ыыыыыыыы» он обозначил буквой Ы. Выражение недовольства «уууууууу» он обозначил буквой У. Широкупотребимое слово «блядь» он обозначил буквой Б. Слово «сука» – буквой С. Стучание кулаком в грудь – буквой Я. А начало выволочки «ах ты ж сука такая» – буквой А. И дал он им варианты написания этих букв.

– Профессор, но там же сотни языков, как он им всем дал одинаковые буквы? – спрашивали мы.

– Те существа, которые созданы нами, не твари безмозглые и они общаются между собой, где знаками, а где и взаимно понимаемыми звуками. При долгом общении появляются одинаковые слова, а потом начинается понимание обоих языков и взаимопроникновение заимствованных слов. Главное – принцип обозначения иностранных слов. Возьмем, к примеру, русский и английский языки. Буква А читается как Эй, буква Е как И. В русском языке буква как пишется, так и читается, а в английском языке пишется О, а читается как А. Русские читают Сонни, а англичане – Санни. И таких примеров сотни. Англичане и американцы до сих пор проводят чемпионаты по знанию грамматики, потому что все слова выговаривают, а как они правильно пишутся знают порядка трети носителей этого языка. Сначала буквы попали к русским. Потом – к немцам, те тоже читают так, как и пишут. Потом буквы попали к англичанам и французам, и те уж покуролесили над тем, что разработано под непосредственным руководством Председателя. У французов вообще из восьми написанных букв читаются четыре. Но мы отвлеклись. Вопрос был в том, зачем нам нужно вмешиваться в те события, которые являются далекой историей?

Нам было бы намного легче, если бы в книге была всего одна страница и мы смотрели бы на эту страницу и лишь изредка, что-то бы подправляли, например, в регулировании численности народонаселения и возможности планеты к прокорму всех там обитающих. Если не регулировать численность населения, то народ сожрет и уничтожит все, что там есть и самоуничтожится сам. Конечно, всегда есть вероятность того, что парочка оставшихся в живых человек может все начать заново и пока они начнут размножаться между собой, земля восстановит нанесенный ей ущерб и снова будет готова принять на себя определенное количество человек. И так далее, пока человек разумный не вырвется на просторы космоса и не будет искать себе новое место жительства в необъятной для всех Вселенной.

Наши первооткрыватели, начавшие процесс зарождения жизни на земле с инфузорий и туфелек, боялись, что процесс не удастся, поэтому они сделали несколько копий этих процессов, в надежде, что что-то окажется успешным и на него будет сосредоточено все внимание. Как в Фотошопе (Photoshop), открыл изображение, сохранил его в другом формате и работаешь с новым изображением, зная, что исходное изображение у тебя нетронуто. А затем сохраняются промежуточные результаты, и вот так подучается много параллельных историй, которые как бы следуют одним и тем же путем, но всегда что-то не такое, как в других параллельных реальностях. Иногда эти реальности соприкасаются и оказывают друг на друга негативное воздействие, а представители одной реальности, оказываются в другой и это тоже влияние на развитие истории во всех реальностях. А нам не надо, чтобы везде было по-разному. Все должно быть одинаково, чтобы потом, когда все реальности достигнут точки соприкосновения, не получилось никакого катаклизма, который бы уничтожил все результаты проделанной работы. Ясно?

– Ясно, – ответили дружно мы, – но откуда известно, что параллельные миры должны пересекаться? По всем понятиям, параллельные плоскости не могут пересечься никогда.

– В принципе, – сказал профессор, – мы раньше тоже так думали, пока в России не появился математик Лобачевский. В 1826 году по земному летоисчислению от рождества Христова, сей математик издал труд «Сжатое изложение начал геометрии со строгим доказательством теоремы о параллельных». Лобачевский считает аксиому параллельности Евклида произвольным ограничением. С его точки зрения, это требование слишком жесткое, ограничивающее возможности теории, описывающей свойства пространства. В качестве альтернативы он предлагает другую аксиому: на плоскости через точку, не лежащую на данной прямой, проходит более чем одна прямая, не пересекающая данную. Новая геометрия не включает в себя евклидову геометрию, однако евклидова геометрия может быть из нее получена предельным переходом при стремлении кривизны пространства к нулю. В геометрии же Лобачевского кривизна отрицательна.

– Но это все теория, – воскликнули мы, – где ее подтверждение?

– Подтверждений много, очень много, – сказал задумчиво профессор. – В вычислениях маршрутов космических полетов без нее не обойтись, а появление представителей параллельных реальностей в других реальностях говорят о том, что геометрия Лобачевского недоизучена и ее проявления возможны где угодно. Получилось так, что созданные нами существа начинают нас же и учить. Не очень это приятно, но гордыня всегда приводила и приводит к отрицательному результату. И ваша главная задача – вовремя поправлять изменения в истории параллельных реальностей.

Ялта

В областном управлении КГБ в городе Симферополе я не нашел ничего.

– Сам понимаешь, – объясняли мне, – немец нагрянул внезапно. Думали, что мы в глухом тылу, а он возьми, да и появись перед нашими глазами в полной форме и с намерениями захватить нас врасплох.

– И застал? – спросил я.

На меня внимательно посмотрели, как на врага, проникшего в святая святых, и нехотя ответили:

– Застал, сука. Областной архив мы успели вывезти, а часть уничтожить, только в районных отделениях произошла утрата некоторых материалов. Но и немцам они не достались. Мы проверяли в трофейных массивах гитлеровской разведки. Нет ничего, но мы активно разыскиваем пропавшие документы в Турции и в Болгарии. Думаем, что вам нужно ехать в Ялту и искать свидетелей, знавших разыскиваемого вами лица. Есть там у нас один старичок, который в те времена работал в НКВД. Он и поможет. А если он не поможет, то не поможет никто. В Ялте и пляжи хорошие, позагораете, покупаетесь, чтобы не получилось, что поездка была неудачной.

От Симферополя до Ялты два часа езды на троллейбусе. Да, именно на троллейбусе, на городском троллейбусе устаревшего типа «Skoda», выпускавшегося в братской Чехословакии. Линию начали строить в 1958 году и в начале шестидесятых открылось регулярное движение троллейбусов по курортам. Сначала хотели строить железную дорогу, но в районе одного из тоннелей произошел сдвиг породы и эту затею с железнодорожным сообщением отложили в долгий ящик. Вероятно, навсегда. Зыбучие и подвижные грунты в Крыму – это Божье наказание. Даже оккупировавшие полуостров немцы плюнули на свои затеи со строительством морских мостов и железнодорожных линий. Крым – это как вторая Атлантида и она все равно уйдет под воду. Может, через сто лет, может – через тысячу, так зачем зарывать свои таланты в землю или хоронить их на дне океана?

На остановке в Ялте меня встретил бодрый старичок, на вид ему можно было дать чуть поболее шестидесяти лет, да и сам он сразу подтвердил, что я ошибся в своих догадках:

– Да-да, вы именно ошиблись! Мне восемьдесят два года, я в своем уме и есть силы сделать то, что вам молодежи не под силу. – И он засмеялся заливистым смехом. – Сержант госбезопасности в отставке Иванцов! – Он молодцевато щелкнул каблуками белых парусиновых туфель, приложил руку к пустой голове и ею же указал направление дальнейшего движения, – кабриолет подан.

Мы прошли десять шагов, и я увидел красный кабриолет красного «Запорожца» первого выпуска. Такую машину я уже видел в каком-то кино, и, возможно, эту машину для съемок одалживали именно у Иванцова.

– Кладите багаж, располагайтесь, а я сейчас улажу некоторые дела, – сказал Иванцов и пошел в сторону билетной кассы.

Я устроил на заднее сиденье свою дорожную сумку и открыл дверцу машины.

– Не верьте ему, он не тот, за кого себя выдает, – прошептал голос сзади, и, обернувшись, я увидел старичка с палочкой деловито шагавшего куда-то в сторону зеленых посадок.

Первая командировка (продолжение)

Как хорошо, что я успел остановить руку Авраама и он не зарезал своего сына Исаака, чтобы принести его в жертву и доказать верность Председателю.

В эталонном мире все крутится и вертится как часы, но в различных копиях его все перемешано и это может оказать влияние на эталон или эталон может самопроизвольно заместиться тем миром, который окажется реальнее предыдущего.

Все мы знаем, что Авраам должен был принести в жертву сына своего малолетнего Исаака, но в разных параллелях все перепуталось, и Авраам повел с собой в горы сына, которому было уже тридцать семь лет. Мужик в расцвете сил. Кто-то и что-то напутал. Когда родился Исаак, то Аврааму было сто лет, следовательно, на горе Аврааму было уже сто тридцать семь лет. Все это записано в книгах, которые хранятся в библиотеке Председателя и наши аналитики передают нам команды, что нужно исправить, чтобы не нарушалась временная цепь событий.

Главная наша задача – вовремя остановить руку Авраама, вознамерившегося зарезать собственного сына, данного ему Председателем, в качестве верности Председателю.

Как говорили на лекциях, происшествие с Исааком было намеком людям о грядущем Спасителе, который тоже будет сыном Божьим, но отцом своим будет отдан в жертву за грехи людей. И Исаак, как и грядущий Спаситель, так же безропотно шел за отцом своим на гору, где его должны принести в жертву.

– Зачем было городить огород, если и так все понятно, что нужно быть верными Председателю? – спрашивали мы.

И нам терпеливо разъясняли:

– Начнем с вас. Все вы давали присягу на верность Председателю. Вы сами зачитывали ее и расписывались в книге принятия присяги. После этого был обряд помазания и вручения жетона на право всех действий, направленных на исполнение воли Председателя. Точно таким же образом мы заставляем и подопечных наших клясться в верности Председателю, заменяя помазание вязкой кровью близких их. Если человек не жалеет сына своего ради Председателя, то тут либо огромная верность, либо огромная неверность в попытке подобраться поближе к создателю всего сущего и поквитаться с ним за смерть его близких. И неблагодарность человеческая бесконечна. Вот для этих целей вы и учитесь здесь, чтобы царствие наше было незыблемым, и чтобы только избранные рода человеческого могли занять чертоги райские и быть источниками новых знаний, которые они постигли в процессе их жизни. Дальше уже дело биномов из лабораторий в постижении Знания, обеспечивающего господство над всеми мирами.

– Следовательно, – не унимались мы, – мы не мир сеем вокруг, а подавляем всех, кто выступает против нашего господства?

– Можете воспринимать это так, как вы и говорите, – говорили нам. – Все сущее и существующее борется за власть. Безвластие называется анархией, но и в анархии существует власть. Мы уже проходили то, к чему стремится род человеческий: к равенству, братству и счастью. Но равенства быть не может. Разве может обезьяна, давшая генетический материал для создания человеческих особей, быть равной человеку? Разве могут проблески ее сознания сравниться с умом современного человека? Или навозный жук может сравниться с нами? Правильно, ваши глаза говорят, что нельзя сравнивать несравнимое. Давайте сравнивать сравнимое. Вот они – люди. Все разные. И они все равные? Если они все равные, то они все должны вкушать еду с золотых блюд и пить вкусное вино. Но золота на всех не хватит и вкусного вина тоже. Тогда для равенства все должны вкушать с керамических блюд и пить воду, разбавленную дешевым вином. Или жрать из одного корыта и пить из одной лохани. Вот это и есть равенство. Получается, что для равенства людей нужно их всех сделать нищими, слоняющимися в поисках пропитания для себя. А когда заниматься прогрессом, искусством, науками и прочим, без чего невозможно развитие? Нищий человек может отобрать еду у более слабого, объединиться в банду с такими же и грабить все, что попадется под руку, а потом забирая только самое лучшее. Из таких бандитов и грабителей вырастали меценаты, которые бросали кусок пищи людям с хорошим голосом, чтобы те повсюду восхваляли своего благодетеля. Также подкармливали и людей, умеющих рисовать, писать книги, мастерить мебель и прочие предметы для улучшения жизни. Таким путем появились короли и князья, а вместе с ними и началось развитие общества. Вот вам и ответ на вопрос: возможно ли развитие общества при всеобщем равенстве. И мы отвечаем – невозможно! Братство предполагает пакт о взаимном ненападении разных по сути своей братьев. Один чего-то добился, другой не добился ничего. Братство есть, а равенства нет. Тоже и с счастьем. Каждому человеку немного надо для счастья. У того, у кого все есть, хватает развешенных повсюду портретов и распеваемых хвалебных песен. Другому человеку для счастья хватает лачуги с дырявой крышей, а кому-то хватает и куска хлеба на целый день. Всех не сделать богатыми и счастливыми. И благодетелей в конце концов провожают палками: что же ты такой благодетель не обеспечил мне богатой жизни, а? Возможно, что вы в детстве слышали сказку о рыбаке, который поймал Золотую рыбку и отпустил ее из хороших побуждений, сказав, что ему всего достаточно для хорошей жизни. И чем эта сказка закончилась? Уплыла рыбка, а старик так остался в своей хижине, а его злая и жадная жена так и не ушла от своего треснувшего корыта. А вот вы сами задавали себе вопрос, что вам нужно для полного счастья? Давайте, послушаем вас.

Вопрос оказался очень сложным. Большинство из нас просто не могло ответить на него. У нас было все. Мы были сыты, одеты, обуты, обладали знаниями, условия жизни были прекрасными и все наше счастье (кто-то бы еще рассказал, что это такое) зависело только от нас и от Председателя. Нарушение установленных правил грозило отчислением и переводом в категорию низшего сословия, призванного обеспечивать жизнь высшей категории, к которой должны причислить нас. Вот и получается, что перевод в высшую категорию является счастьем, а перевод в низшую – несчастьем.

Это я и выложил, когда очередь дошла до меня.

– Неужели вы думаете, что жизнь в высшей категории является счастьем? – спросил меня преподаватель. – Выживание в высшем обществе намного труднее и опаснее, чем на более низшей ступени. Давайте приведем простой пример. Вот огромная банка с крысами. У каждой крысы свой отсек и достаточно пищи, чтобы ни о чем не заботиться. А они все норовят сожрать еду у соседа и при случае сожрать и его самого. А стоит устроить перебой с едой, то они все бросаются друг на друга и остается только самая сильнейшая крыса, которая перестает понимать, что же ей дальше делать, так как нет ни еды, ни тех, кем можно повелевать. Точно так же и среди людей, за которыми будете следить вы и претворять в жизнь мудрые указания Председателя о равновесии жизни в человеческом обществе. И у вас не должно быть каких-либо сомнений в генеральной линии Председателя и жалости к ее ослушникам. Тогда царствие земное будет органичным добавлением царствию небесному. На этом лекция окончена. Аминь.

Ялта

– Этот старичок вам ничего не говорил? – осведомился подошедший сержант госбезопасности в отставке Иванцов.

–Какой старичок? – затупил я.

– А вот тот, – сказал Иванцов и начал озираться по сторонам. Вокруг нас никого не было. Троллейбус уже ушел и на автостанции никого не было. – Вы тут поосторожнее со всякими предсказателями и прорицателями. Возникают из ниоткуда и исчезают в никуда, только людей своими речами смущают.

– Фантомы, что ли? – осведомился я.

– Во-во, они и есть, – сказал Иванцов, – сколько мы их ни стреляли, а они все норовят из могилы подняться. Уже и цари земные говорили, что достаточно настреляли врагов наших, да только дело это затягивает в себя как наваждение какое-то. Каждый из нас начинал чувствовать себя маленьким царем, в руках которого жизни подведомственных людей. Хочешь, ты его расстреляешь, хочешь изнасилуешь, хочешь, спалишь его дом и всю семью по миру пустишь и ничего тебе за это не будет, кроме благодарности в виде денег или орденов. Вот она сила государственная. Я сержант, у меня всего лишь две брызги крови на петлицах и на рукаве, а власти у меня как у римского императора, над которым только один Бог, а у меня богов больше, но и они за счет меня кормятся. Чем больше брызг крови от меня, тем больше орденов у них. И этот фантом то ли из бывших жертв, или из начальников по нашему ведомству, у которых совесть проснулась после выхода в отставку или которым жертвы их постоянно во сне являются. Мне вот никто во сне не является, и я живу спокойно. Так что, молодой человек, если что, так и у меня вам поучиться не грех.

Довольный собой Иванцов с полуоборота завел красный «Запорожец» и лихо покатил по узким улочкам к своему дому, попутно показывая достопримечательности Ялты.

Не буду отвлекать на перечисление всего. На пальцах так и не расскажешь, лучше самому посмотреть, благо справочников и описаний Ялты очень много. Вокруг дикие пляжи, но прямо в городской черте много санаторных пляжей, куда без санаторно-курортных книжек не попадешь. И для сотрудников НКВД-КГБ есть собственный пляж санатория «Черноморье», куда я повадился ходить для принятия солнечных ванн по удостоверению сотрудника.

Дело, с которым я приехал сюда, не двигалось совершенно. Иванцов готов был помочь в чем угодно, но в чем, не говорил. Вы уж, – говорит, товарищ хороший, скажите, что надо сделать, то я и сделаю. А что надо делать, то я и сам не знал. Нужен был архив ялтинского отделения НКВД, а его как раз и не было.

Утром в пятницу с полотенцем на плече я шел к морю принять морскую и солнечную ванны для поддержания хилого здоровья жителя среднерусской полосы.

– Молодой человек, – знакомый голос окликнул меня из-за забора частного дома, – вы узнаете меня?

Ба! Да это же тот старичок, которого я видел на автостанции и который так незаметно растворился в ее пространстве.

– Вижу, что узнали, – засмеялся старичок, – заходите, освежитесь хорошим виноградным соком домашней выделки. И не бойтесь меня, мы с вами коллеги, а я плохого вам не посоветую.

Коллеги – это значит сотрудники органов госбезопасности. Как говорится, ворон ворону глаз не выклюнет, но осторожность соблюдать нужно.

Я зашел в калитку и сел на лавочку в увитой виноградом беседке. На столе стоял графин с широким горлом и два граненых стакана. Граненые стаканы – это русский мировой бренд.

– Как продвигается ваше расследование? – спросил старичок.

Я неопределенно пожал плечами.

– Я же говорил вам, что Иванцову нельзя верить, – оживился гостеприимный хозяин. – Нужно сначала выяснить, где он был во время оккупации и куда дел архив городского отделения. Что-то подозрительно, что никто этим не занимается.

Старичок сбегал в дом и принес мне пенсионное удостоверение сотрудника КГБ по фамилии Ковров. Это как пароль свой – чужой.

– Я все время работал на расследовании таинственных случаев и мало общался с другими оперативниками, – сказал хозяин, – нам мало кто верил, считая малохольными, но над вами есть нимб и скоро в вашей жизни произойдут большие изменения. Хотите, я расскажу вам про крымскую Шамбалу?

Я отпил вина из стакана и согласно кивнул головой. Дело было пятничное, я никуда не торопился, и хозяин был не прочь поговорить, и винцо было отменное, такое в магазине не купишь.

– Итак, слушайте, – сказал Ковров

Крымская Шамбала

Полутемное помещение, освещенное факелом. При внимательном осмотре видно, что это огромная пещера. На обтесанном камне сидит молодой человек в халате, держа в зубах деревянное сито для просеивания муки.

Бритый наголо монах, распевая что-то протяжное и заунывное, стукает двумя палочками по стенкам сита. Через какое-то время лицо молодого человека исчезло, а вместо него осталось черное пятно. Человек исчез и сам, только черные пятна показывали, что в конце рукавов рубашки есть невидимые руки. Монах взял сито в руки и посмотрел сквозь него на человека. Лицо видно. Убрал сито – лица не видно.

– Ты готов к великим свершениям, иди и служи своему фюреру, – сказал монах.

Темная фигура завела рукав халата за спину и в невидимой руке появился серебряный пистолет «Вальтер». Изумленный монах укоризненно покачал головой.

– Прости меня, учитель, – сказала фигура, – но мы не можем допустить, чтобы твои знания попали к нашим врагам.

Раздались три выстрела и монах упал.

Вдруг ветер пронесся по пещере, сильно колыхнув пламя факелов, и темная фигура исчезла.

Первое появление серебряного Вальтера

1943 год. Атака советских войск на укрепленный пункт фашистов. Впереди наступающих солдат бегут офицеры с пистолетами в руках. В полуразрушенных артиллерийским огнем окопах появляются немецкие солдаты, восстанавливая разрушенную систему огня. Порыв советских солдат остановить нечем. Единственный выход – драться до последнего, чтобы не быть застреленным в спину во время бегства от противника.

Внезапно позади немецких траншей появился офицер в полевой эсэсовской форме с блестящим пистолетом «Вальтер» в руке. Не обращая внимания на стрельбу, он пошел навстречу атакующим, хладнокровно расстреливая бегущих советских офицеров. Те из сержантов, кто принимал командование на себя, тут же падал сраженный пулей из пистолета.

Оставшись без командования, советские солдаты замедлили темп наступления, кто-то залег и стал тут же окапываться, а часть солдат начала пятиться назад, подхватив на руки убитых командиров. Советская атака захлебнулась.

Эсэсовский офицер повернулся и пошел в сторону своих окопов, положив пистолет в кобуру. На него с изумлением смотрели немецкие солдаты и офицеры, не видя его лица под большим козырьком кепи и видя только погоны лейтенанта. Перепрыгнув через окоп и пройдя метров десять, лейтенант исчез.

На командном пункте советского стрелкового батальона рядовой боец разговаривает по телефону с командиром полка.

– Срочно ко мне командира батальона, – кричит в трубку полковник.

– Нету его, – отвечает находящийся в прострации солдат.

– Где он? – слышится громкий голос в трубке.

– Убитый он, – говорит солдат.

– Срочно к телефону кого-нибудь из офицеров, – слышится приказ по телефону.

– А нету никого, – говорит солдат.

– Да где же они все? – надрывается телефон.

– А все убиты, – бесстрастно говорит солдат.

– Давай кого-нибудь из сержантов, – командует голос.

– И сержантов нету, – говорит солдат.

– Что, тоже все убиты? – грозно рычит полковник.

– Все убиты, – говорит солдат и бросает трубку.

На командном пункте советского полка.

Командир полка смотрит на замолкший телефон и говорит своему заместителю:

– Бери с собой особиста, взвод автоматчиков из пополнения и бегом в батальон Иванченко. Что-то там неладное. Атака у них захлебнулась и весь полк остановился. Гони их вперед.

Майор вместе с сотрудником Особого отдела во главе взвода молодых солдат из только что прибывшей маршевой роты бегут в батальон.

Увидев офицеров, солдаты отступившего батальона успокоились и стали наперебой говорить, что у немцев есть какой-то призрак в форме офицера, которого не берут пули и который как в тире расстрелял всех офицеров батальона, а в младшего лейтенанта Метелкина он стрелял раз двадцать, все никак не мог попасть в сердце.

– Неужели никто не попал в этого призрака? – допытывался майор.

– Не попадали, – чуть ли не хором говорили солдаты, – вот он почти что рядом, а стреляем в него и пули будто сквозь проходят.

– Ладно, – оборвал их майор, – у страха глаза велики, а руки трясутся. Пока я вступаю в командование батальоном.

Вскоре прибывает автомашина за убитыми офицерами. При погрузке убитых один из них вдруг застонал.

– Смотри-ка, живой, – сказал один санитар. – Товарищ майор, один живой оказался.

– Кто такой? – спрашивает майор.

– Младший лейтенант Метелкин, – отвечает санитар.

– Везите его в госпиталь, – махнул рукой майор, – все равно он не жилец, но раненых положено оставлять докторам.

Убитых офицеров похоронили на поле в районе командного пункта полка, а младшего лейтенанта Метелкина отправили в госпиталь на той же машине.

– Вы бы его хоть перевязали, – укоризненно сказал командир полка, только что вернувшийся на командный пункт.

– Нельзя его перевязывать, – сказал военфельдшер с погонами старшины, – кровь спеклась и закрыла раны, а в него пуль двадцать попало, вон весь в дырах. Если до госпиталя довезем, то врачи все сделают, что нужно.

Метелкина в сопровождении фельдшера вместе с легкоранеными на той же автомашине везут в госпиталь.

Операционная. Идет операция.

– Надо же, – говорит хирург, – изрешечен как дуршлаг, а все еще жив. И все потому, коллеги, что не задет ни один жизненно важный орган. Вернее, задеты, но не сильно, а вот выживет ли, это вопрос и вопрос большой. Все ранения сквозные, кости не задеты, а вот и пулька нашлась. И пулька белая, не хромированная, а как будто серебряная.

– Что вы, Павел Иванович, – сказал ассистент, – серебряные пули бывают только в детективах, когда охотятся на оборотней или на вампиров. Да и, кроме того, серебро является антисептиком, раны обеззараживает.

– Ага, вот и вторая пулька, – сказал хирург, бросая кусочек белого металла в эмалированную чашку, – и эта такая же. А вот и третья. Больше, похоже, нет. Будем лейтенанта отправлять в тыловой госпиталь, пусть там на рентгене посмотрят. Кстати, взгляните сюда. Впервые вижу человека с ртутным синдромом внутренних органов.

– Что это за синдром, – удивился ассистент, – впервые о таком слышу.

– Это вы, батенька, получили современное образование, – усмехнулся хирург, – а нас учили профессора, пользовавшиеся мировым медицинским опытом и рассказывавшие нам обо всем, что когда-то было. Ртутный синдром проявляется в перетекании внутреннего органа в сторону от места приложения силы. Смотрите сюда. Я нажимаю на почку, и она перетекает в сторону. Видели это когда-то? Нет. И я не видел. Говорят, что таких больных практически невозможно пропальпировать, органы ускользают.

Примечание. Пальпирование – метод медицинского ручного обследования больного, основана на осязательном ощущении, возникающем при движении и давлении пальцев или ладони ощупывающей руки для определения свойств тканей и органов: их положения, величины, формы, консистенции, подвижности, топографического соотношения, а также болезненности исследуемого органа

Ассистент с удивлением ткнул пальцем в разрезанном животе в какой-то орган, и он как ртуть перетек в сторону.

– Интересно, – сказал с восхищением ассистент, – на этом больном можно сразу докторскую аттестацию защитить.

– Защитишь, если жив останешься, – сказал хирург, – зашивайте его и давайте следующего раненого.

Тыловой госпиталь. Заседание военно-врачебной комиссии. Перед комиссией в одних трусах стоит младший лейтенант Метелкин. Врачи всей группой осматривают его раны.

– Это практически невозможно, – говорит пожилой врач с большими усами, – за две недели не излечиваются люди с двадцатью двумя огнестрельными ранениями.

– Это если простыми пулями, товарищ генерал, – говорит один из врачей, – а вот серебряные пули вообще чудеса делают. Есть международная конвенция, которая запретила разрывные пули, сейчас нужна конвенция, которая бы обязала воюющие стороны применять только серебряные пули.

– Вы что, предлагаете и в фашистов стрелять серебряными пулями? – вкрадчиво спросил какой-то маленький человечек с крысиной внешностью. – Вы думаете, что товарищ Сталин будет расходовать на фашистскую мразь тот металл, из которого делают ордена за храбрость?

– Не кипятитесь, майор, – примирительно сказал медицинский генерал Бурденко, – речь идет всего лишь о том, что одной из причин быстрого излечения младшего лейтенанта являются серебряные пули. Ну, и сильный, русский организм.

Примечание. Николай Нилович Бурденко (1876-1946) – русский и советский хирург, организатор здравоохранения, основоположник российской нейрохирургии, главный хирург Красной Армии в 1937-1946 годы, академик АН СССР (1939 год), академик и первый президент АМН СССР (1944-1946), Герой Социалистического Труда (1943 год), генерал-полковник медицинской службы, участник русско-японской, Первой мировой, советско-финской и Великой Отечественной войн, лауреат Сталинской премии (1941). Член ВЦИК 16-го созыва. Член ВКП (б) с 1939 года. Депутат Верховного Совета СССР 1-го и 2-го созывов. Почетный член Лондонского королевского общества хирургов и Парижской академии хирургии. Председатель Советской комиссии, фальсифицировавшей Катынский расстрел польских граждан. Умер своей смертью.

– Да вы знаете, что есть указание держать в секрете информацию об этих серебряных пулях? – не унимался майор.

– Знаем, знаем, голубчик, – пробасил генерал, – здесь собралась комиссия, которая должна доложить в высшие сферы об этом феномене и не вздумайте влиять на принятие решения по этому вопросу, а не то вам не поздоровится, кем бы вы ни были под этим медицинским халатом. Этот лейтенант нужен нам живым в институте для изучения свойств его внутренних органов, которые ведут себя не так, как у всех.

– А как они ведут себя эти органы? – начал допытываться майор с крысиной мордочкой. – Вдруг они напичканы антисоветчиной.

Махнув на майора рукой, генерал сказал:

– Предлагаю младшего лейтенанта Метелкина перевести в команду выздоравливающих и подготовьте отношение в организационно-мобилизационное управление фронта о его переводе во вспомогательный состав института медицины в городе Куйбышеве. Это золотой фонд нашей медицинской науки. Не только медицинской, а вообще науки.

И профессор торжествующе поднял вверх указательный палец.

Дело лейтенанта Метелкина

Командный пункт полка.

– Ну, что, товарищи командиры, будем делать? – спросил командир полка. – Что вы там понаписали в свои органы? – обратился он к замполиту и сотруднику Особого отдела.

– Я правду написал, – живо откликнулся замполит. – Все как есть, что атака захлебнулась из-за меткого огня снайперов противника, подстреливших весь командный состав батальона. Прошу помочь с комплектованием батальона подготовленными офицерами.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.