Валерий Шпякин
0,5

Оформление обложки и иллюстрация на обложке Сергея Орехова

Иллюстрации Сергея Рыкова

Автор и издательство против распространения и употребления наркотиков. Незаконное распространение наркотиков уголовно наказуемо согласно действующим законам. Их употребление приводит к зависимости и может разрушить судьбы человека и его близких.

© В. А. Шпякин, 2024

© С. А. Рыков, иллюстрации, 2024

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Азбука®

Предисловие

Мой автор – тот еще мудак. Будь он сильным писателем, придумал бы харизматичного героя: со стальным характером или там с яркими особенностями. Умные книги бы почитал, перед тем как придумывать. В крайнем случае срисовал бы мой портрет с кого-нибудь из знакомых. Настоящие писатели ведь поголовно так делают, возьмите любого!

Все, чем наградили меня, – нелепое описание внешности в несколько строк. И какое описание-то, ух! Под такое подойдет любой парень моего возраста, с «особенностями», не шибко и особенными.

То ли дело какой-нибудь Эраст Фандорин Бориса Акунина (я, правда, особо не читал, что он написал за последние лет пять). Вот у него фишки так фишки! Не знаете? Да будет вам известно, Эраст Фандорин никогда, слышите, ни-ко-гда не проигрывает в азартные игры!

Я – заурядный, так что мой характер тебе, читатель, придется додумывать самому. Нет, я понимаю, что текст на то и текст, чтобы его как-то интерпретировать, что-то дофантазировать, но хотя бы лицо мое можно было описать в подробностях? У меня, между прочим, глаза зеленые и шрам на верхней губе небольшой, потому что в детстве уж очень хотелось узнать, что будет, если потянуть за провод от телевизора. Почему он об этом не сказал? Хотя… Чем быть персонажем с клишированным описанием внешности, лучше уж оставаться почти без лица и черт характера. Поясню почему.

Повезло вообще, что я главный герой. Знаю, о чем говорю, по той простой причине, что у нас тут, в книжном «зазеркалье», настоящие мученики есть, без жалости смотреть нельзя – придуманы своими авторами-мудаками для эпизодической роли в каком-то постапокалиптичном рассказе, который и не читал-то никто уже лет пять. Который утонул где-то на сто тридцатой странице форума и с каждым днем все глубже опускается. Мода прошла, вот и ходи в своем сталкерском обмундировании, в противогазах, а снять – никак. Потому что под этой тугой резиной и запотевшими стекляшками ничего нет. Появляются в сцене на второй странице, кидают несколько диалоговых фраз, вроде: «Ты бы оружие-то спрятал, мужик», – причем набивается объем их присутствия за счет вот таких комментариев автора после реплик или нудного описания обстановки. Этим молчаливым ребятам не позавидуешь.

А я буду другим. Вы же прекрасно понимаете, что хорошо прописанный персонаж всегда живет по одинаковому скрипту? Читает, например, Вася из Мухосранска книгу о приключениях Д’Артаньяна, и пока на Д’Артаньяна смотрит Вася – Д’Артаньян играет роль. И перед тысячей таких Вась играть ту же самую роль приходится Д’Артаньяну десятки лет. Он уже наизусть выучил все реплики, сам факт существования для него невыносим – ни шага в сторону ведь не сделаешь! Только соберется на выходной, так очередной ораве школьников задают прочесть «Трех мушкетеров». Он тужится – они не слушают. К бутылке начал прикладываться и потом, честное слово, блевать идет, когда с книжных страниц сползает, я сам видел. Все наши с сожалением смотрят, спрашивают, помочь, может, чем. Утром, бледный, снова идет на страницы, как на каторгу. Оставьте его в покое. Дайте старику отдохнуть. Хватит.

А героям гиперреалистичных произведений вообще хуже всех приходится – и шага в сторону не ступить. Любое их действие предрешено, вплоть до похода в туалет.

P. S. Мог бы и локацию придумать поинтереснее. Что вот это такое? Серая периферия, провинциальный городок, который чем-то там славится на всю страну. Чем именно – знают лишь жители этого самого города. Серые панельки, лужи в ямах – ямы в лужах, грязь из которых летит на пешеходов, пока водители, понятия об эмпатии не имеющие, слепо давят на газ. Ладно. С этим я смирился. Хотя было бы лучше, если бы он изучил снимки какого-нибудь Нью-Йорка, вписал бы меня туда. Но ничего, сгодится. Хорошо, хоть не война или ретрофутуризм. Ненавижу всякое такое. Мне классическое фэнтези по душе, а ему, видимо, не особо.

Как это говорится в разных шоу: «А я с вами прощаюсь, передаю микрофон следующему участнику…»

Андрей

Данная книга никоим образом не пропагандирует наркотики. Напротив – всячески осуждает их употребление и показывает, к чему это может привести.

Автор

Глава 1
В ней все знакомятся, ссорятся, не знают, как жить дальше

>> город возраст?

> Мурманск, 26

>> Работа курьером, минимум ЗП от 60 000 р\неделю, выплаты еженедельно на карту, 40–50 кл\день (200–300 р за клад) около 320 000 р\месяц

Доставки солей и синтетики по городу

Работаешь ночью или днем не имеет значения

Зарплата от выработки, раз в неделю на карту

Твои обязанности:

Получаешь товар

Первый мастерклад уже фасованый

Забираешь и разбрасываешь

Потом нужно фасовать самому

Гуляешь по городу и ищешь укромные места, где можно спрятать товар, нашел – прячешь – уходишь

Пишешь, где спрятал и описываешь место.

Лучше с фото.

У тебя не будет никаких личных встреч и передач «из рук – в руки»

Работаешь тихо и аккуратно устраивает условия?

(реальное собеседование в Интернете, авторская орфография сохранена)

* * *

Город безмолвен и пуст. Затяжной дождь будто развесил объявления на всех оконных стеклах: лето мертво. Теперь все это знают, улицы безлюдны, не то что пару недель назад. Всем хочется спать. Осенние будни тянутся. Жвачкой. Резинкой. Если ждешь чего-то запретного, они становятся еще более тягучими. Жвачку выдают как в рекламе – две подушечки. Правда, в рекламе все бутафорское: и жвачка, и йогурты, и машины, и люди. Вкуса у такой резинки нет. И вот ведь странно, поддельное в кадре смотрится очень естественно, а засунешь туда настоящее, так ведь и не похоже на действительность. Сразу кажется выцветшим, скучным.

Водитель старенькой, с проржавевшими порогами, «нивы» затормозил. Костя протянул ему две мятые сотни, влажные, потому что он всю дорогу держал купюры в руках. Хриплым голосом бросил безразличное «сдачи не надо», еще и дверью хлопнул на прощание. Советский автопром. Не хлопнешь – не закроется. Привычка укоренилась настолько, что даже выходя из иномарки – машинально хлопаешь дверью так, что сам вздрагиваешь, в ужасе спешишь удалиться, краснея от стыда. Если машина, разумеется, не твоя. Свою ты будешь любить и лелеять, если когда-нибудь появится. Генетика. Из поколения в поколение передается только изворотливость, нищета, и вот этот громкий хлопок дверью, от которого водитель ежится, опасаясь за свой тарантас. Что ему будет? Сколько лет уже живет.

Андрей тоже выполз из тачки, аккуратно закрыв дверь. Не-а, не вышло. Во вторую попытку им было вложено уже больше сил. Водитель зажмурился и снова вздрогнул. Ребята закурили, дожидаясь, пока автомобиль скроется за поворотом. Только вот шофер не спешил; он копался в телефоне, выискивая очередной заказ. Если хочешь хоть копеечку заработать в такси – высади пассажира и не рыпайся: холостые поездки сжирают и без того мизерную прибыль. Любой таксист это правило знает.

Присутствие постороннего начало нервировать Костю: он стал имитировать попытку дозвониться до кого-то, притворно чертыхаясь и злясь на придуманного собеседника за то, что тот не берет трубку. Они, видите ли, договорились о встрече, приехали, а человек пропал. Долго демонстрировать актерские навыки не пришлось – машина двинулась, и оба с облегчением выдохнули. Страшно. Хочется, чтобы никаких глаз не было, чтобы все они оказались закрыты в ответственный момент.

Чуть не забыл вас познакомить. Андрей – это тот, на кого будет направлена камера в этой истории. Его нарисовал для вас очень крутой художник, Сережа Рыба, тем самым освободив меня от длинных и изнуряющих описаний.

Выглядит Андрей примерно так:

Это, разумеется, не совсем точный портрет, но если бы вы встретили этого парня, вы бы теперь его точно узнали. Иногда он совсем запускает себя, щетина превращается в бороду, неаккуратно торчащую во все стороны, а о волосах и говорить нечего. Так что, вглядывайтесь в прохожих пристальней. Рискуете упустить возможность поздороваться. Шучу, он не любит незнакомцев и быть в центре внимания тоже не любит. Если бы бумажные телефонные книги до сих пор прилагались к каждой будке, напротив его имени обязательно красовалось бы предупреждение: «Не пытайтесь».

Когда автомобиль скрылся, Костя тихо сказал только одно слово, будто на сегодня остальные были растранжирены:

– Пошли.

Идут. Кончилась сигарета – достал новую, еще одну следом. Как в топку паровоза, чтобы двигаться. Когда в напряжении – вроде бы и помогает вернуть себя в равновесие, да только когда гормоны в крови опускаются до привычных значений, от этого гадкого ощущения во рту начинает тошнить, голова болит, дым пропитывает все тело. Это сейчас ветерок дует навстречу, и все эти запахи уносятся прочь. Свойство возвращаться в самый неподходящий момент – их любимое. Если уж он сам чует зловоние, каково окружающим? Когда только начинаешь курить, даже не замечаешь, как запахи отпадают один за другим, как пропадает вкус. Сначала у еды, а потом и у жизни. Но оно того стоит, чтобы в один момент бросить и почувствовать все снова. Будто маску носил, разрастающуюся, закрывающую почти весь обзор, а тут снял – и на все оглянуться хочется, изучить. Как молодому охотничьему псу, впервые за год оказавшемуся в шумном лесу.

Нервы. Всю дорогу руки, не подчиняясь разуму, теребят зажигалку в кармане толстовки, которая до этого пылилась в шкафу черт знает сколько времени. Даже чуть маловата стала. Свежим взглядом посмотришь, так и изношена вся: застежки на одном из карманов нет, рукава ободраны, маленькая прожженная дырка на спине, а логотип марки почти совсем стерся. Когда-то была любимой, а потом враз пропала из гардероба, переместившись на дно ящика. Спустя время и не вспомнишь о вещах, которые казались важными, необходимыми.

– Я водилу этого где-то видел, – вкинул фразу Андрей, чтобы хоть как-то разбавить сгустившееся молчание. Нужные слова – капля чернил в стакан с водой: диалог оживает, приобретает цвет. Пустой треп – капля воды в стакан с чернилами – ничего не происходит. Сказанное тонет, не срезонировав внутри собеседника.

– Так город-то маленький, все друг друга видели. В нашем селе нового кина не показывают, – пожал плечами Костя, затих.

Миновали мертвые девятиэтажки, в окнах которых в столь поздний час не горел свет, прошли мимо пустых скамеек с надломленными спинками и разрисованными перекладинами. Чуть ли не на каждом здании города красуется надпись: «ХЗК». Большие, во всю стену ангара, и маленькие, в самых неожиданных местах, эти буквы преследуют каждого. Вандал метит территорию. Кто он? Зачем он это делает? Хз кто. Хз зачем. Интересное у людей хобби, короче.

Оставили позади и забитые мусорные баки, с лежавшими рядом коробками от телевизоров, с валяющимися пакетами, которым отныне суждено было неприкаянно летать, исполняя странный танец. Парни вышагивали вдоль гаражей. Их будто детские кубики натыкали в три ряда. Старались расставить ровно, а получилось наоборот. За домом Кости гаражи, казалось, существовали уже несколько тысячелетий – обветшалые, ржавые, поросшие мхом, проседающие под землю. Возможно, рядом с ними росло то самое дерево, с которого Ева сорвала яблоко, и появились мы – лгущие и срущие. После ссор Адам уходил в свой гараж, хлестал винище, курил папиросы, подкручивал что-то в своей колеснице, жалуясь Богу на супругу. Ладно. Нет никакого Бога.

О гаражи за домом Кости запинались тираннозавры. Потом быстро пролетело чуть больше чем двести тридцать миллионов лет, и поблизости появились эти двое.

– Привет. Меня Костик зовут.

– А меня Андрюша. Давай в прятки поиграем?

И вот играют карапузы в прятки, так чтобы мама Костика видела, где он ошивается. Не дай бог не услышит ответ, выкрикнув его имя из окна! Андрюша, не зная, куда спрятаться в незнакомом дворе, бежит за дом и столбенеет: вот оно. Не гаражи, а настоящий аттракцион. Похлеще, чем опостылевшая детская площадка в его дворе, где только две скрипучие качели, сломанная горка и турник, до которого еще расти и расти. Пять раз досчитав до десяти, подбегает новый приятель и так же восхищенно пялится на эти несуразные постройки, напрочь забыв про игру. Постепенно подтянулись и другие ребята, толпа разрастается, строй заинтересованных мальчуганов ширится.

Там и прошло практически все детство этих двоих: по гаражам прыгали, нарезали между ними круги, играя в догонялки, курили, затаившись. Там выпили на компанию из восьми человек первую бутылку пива, купленную на деньги от сдачи чермета, раскопанного поблизости. Миша бутылку специально встряхнул, прежде чем открыть. Половина оказалась на земле, облив всех, кто не успел отскочить. Досталось каждому по два глотка, а все равно пьяны были. Ох, получил же тогда.

Среди этих гаражей точно так же проходило чье-то детство. Сейчас уже, конечно, вряд ли: снесут, а на территории построят новый торговый центр. Даже если они и останутся стоять – никто не помнет их крыши дерзким прыжком, никто не будет в панике убегать, услышав крик из окна «э, а ну-ка, свалили!». Дети почти не собираются компаниями, какими играли пятнадцать-двадцать лет назад. Зато, умея выдавить из слюнявого рта только «мама, тетефом. таи тетефом», они уже уверенно тыкают по клавишам и находят нужный мультик в «Ютубе», а став взрослее, проводят вечера в «Майнкрафте». В «Майнкрафте» – целый мир, а гаражи – это просто гаражи.

От глаз тех, кто не спит и может наблюдать из окон за происходящим во дворе, ребят защищали полураздетые деревья. Они как женщины с пониженной социальной ответственностью – очень быстро сбрасывают наряд. Каких-то две недели назад в это же время было совершенно светло: что-то в этом механизме переключения суток тут, на Севере, постоянно ломается, и летом настает бесконечный день. Только в конце августа резко темнеет так, что хоть глаз выколи. Куда ни повернись – всюду панорама знаменитой картины Алле Альфонса. И когда солнце совсем уходит – уличное освещение еще не включают. По всем нормативным актам должно быть светло, видите ли. Город кажется мертвым, заброшенным. Особенно такие окраины, где нет круглосуточных супермаркетов и ресторанов. Максимум – редкие «наливайки», молчаливо дожидающиеся одиноких гуляк.

Перебегающие улицу в неположенном месте крысы служат подтверждением. От одной помойки к другой в поисках лучшей жизни. Надо же, как неожиданно.

Ни одного «человечьего» звука: ни шума машин, ни разговоров, ни музыки – рабочий год пробил в колокол, и теперь с понедельника по пятницу с наступлением темноты город будто бы просто ставят на паузу, отматывают сразу на утро. Через четыре часа он оживет снова: сначала редкие люди побегут на места исполнения обязанностей, залезая в пасти прогнивших маршруток, вечером выныривая оттуда же. В какой-то момент набухнет, вскроется. Жизнь потечет по всем капиллярам. Но давление вновь спадет. Повыползают только такие, как эти двое. Прыщи. И останется лишь неравномерное дыхание ветра в желтеющих кронах. Ни на что не похожий звук. В городе его мало, можно бегать от улицы к улице, силясь поймать, а на природе – от него не спрячешься. Теперь этот звук чужой. Можно было бы и насладиться этими ощущениями, прислушаться к себе, раскрыть, как говорится, чакры, если бы не дело. И не комары, образующие над парнями тучу.

Костя в очередной раз сверился с телефоном, посмотрел на гараж, рядом с которым они остановились. Пришли. Он тихо бубнил себе под нос, что делать дальше: встать «лицом к задней стене», тебе нужен «левый угол», ведь там «под бревенчатым фундаментом», прокопанное на «5 см», лежит то самое, зачем и приехали. Он перечитал текст несколько раз, чтобы вдолбить в свою короткую память хотя бы на пять минут, где стоит искать тайник, а затем, переведя хитрый взор на Андрея, негромко сказал:

– Я поссать.

– Давай-давай. Я тут подожду, – ответил тот, вновь затягиваясь невкусным дымом дешевой сигареты. Дешевой ли? За пять лет цены так выросли, что сейчас самая недорогая пачка стоит дороже, чем тогда самая дорогая.

Одна минута – и парни спешно уходят, чтобы, миновав все гаражи, пройдя пустырь, выйти на другую улицу, а там – опять вызвать такси, чтобы никто ничего не заподозрил. Чувствуют при этом они какую-то неясную смесь радости и тревоги, понимают, что радость эта мимолетна, легко улетучивается. По дороге попалось несколько обрывков рваной изоленты. Кладчик, видимо, не любил далеко ходить. Забомбил весь район и пошел домой, кино смотреть.

«Через две минуты к вам подъедет автомобиль, ВАЗ двадцать один двадцать один, цвет – бордовый, госномер – триста семьдесят пять», – проговаривает в трубке синтетический голос девушки. Вот у робота работа, а! Андрей только и успел выругаться, отрывая динамик от уха, как из-за поворота уже вынырнула та же машина, что и привезла его с подельником сюда. Перевелись, что ли, все таксисты на земле русской? Последний остался?

Со скоростью пули в голову влетела мыслишка, что развернуться и уйти – лучшее решение. Сделать вид, что такси вызывали не они. Через другой висок эта идея тут же покинула: бегство ничем не обосновано и приведет лишь к ненужным подозрениям. Это потому, что в рюкзаке минимум десять лет молодости, вот все и кажется подозрительным. Косте вообще фиолетово – он по-прежнему невозмутим. Скорее, напротив, больше в нем какой-то сокрытой радости, которая появилась, стоило только ощупать сверток. Чуть-чуть – и слюнки потекут, видно, что всеми силами удерживает уголки губ. Для него это не ново. Чего паниковать, если каждый день передвигаешься с весом в кармане? Это для напарника в новинку, а для него – элемент быта, как чистка зубов… для нормального человека.

Весь обратный путь Андрей пытался посмотреть на ситуацию глазами таксиста, который наверняка ежедневно перевозил и более подозрительных людей. Он точно все понимал. Каждую ночь он сначала доставлял по делам отморозков, шлюх, наркоманов, а потом возвращал их домой. Есть и такая работа. Вполне легальная, кстати. А куда деваться? Под сокращение попал. В жизни бы с такими личностями не связывался! Мы обычные парни, ну, гуляем по ночам, да. Может, выходные у нас среди недели?

Мы, может, продавцы? Не на заводе же спину гнуть, потому и выходные не суббота и воскресенье, как у всех адекватных людей. Да нет, дядь, мы тоже нормальные. У продавцов же просто график другой. Андрей улыбнулся этим мыслям, а потом скривил лицо от отвращения, припомнив, как это было. За копейки. Еще и отношение со всех сторон соответствующее: покупатели скандалят и сверлят мозг, а начальство дает нелепые поручения, невыполнимые в реальных условиях, но звучащие как что-то очень дельное в теории.

Мужик в этот раз даже не пытается заговорить с пассажирами. Либо и правда понял причину короткой поездки, либо пришел к выводу, что раз первая попытка разговор завязать не удалась, то и вторая бессмысленна, а думать о чужих делах – не его компетенция. Своих проблем хватает. Собаку завтра в клинику везти, усыплять. Четырнадцать лет членом семьи была, а теперь заболела. Все, что было, на лекарства спустили. Не помогло. Вот и хорошо. Помалкивай, думай о своем.

Машина хоть и старенькая, но любимая. Это сразу бросается в глаза: елочка вонючая висит, чехлы жена шила, музыка спокойная играет, но противная, аж уши режет – попса из девяностых, с ядовитыми синтезаторами и пластмассовыми барабанами. «Машина времени».

Покидали автомобиль точно так, как и в прошлый раз, – молча, протянув две мятые потные бумажки, снова бросив на прощание «сдачи не надо». Сдачи ему не надо, блядь.

Домофон прочирикал, признал своего. Укрылись в Костином подъезде, где он нетерпеливо распотрошил обмотанный черной изолентой сверток и извлек из его кожуры здоровенный гриппер – пакет с застежкой, вмещавший в себя несколько десятков таких же темных комочков.

Содержимое их доподлинно известно не было, но, судя по заданию: два грамма «пластилина», а если точнее, то какао, пропитанного реагентом, и, бонус от барыги, 0,5 грамма мефедрона для каждого покупателя. По-простому, «солей», «скорости», как только не назовут. Да и кто с уверенностью скажет, что там внутри? Та еще дрянь с кучей левых примесей.

– Может, половину я буду закладывать, ты записывать, потом поменяемся?

– Давай, – согласился второй голос в лабиринте лестниц.

Без спешки, но аккуратно и без звука тени движутся от улицы к улице, от здания к зданию, стараясь остаться незамеченными. Абсолютная тишина. Слышно, как в трех километрах поезд прошел. Вблизи только птицы кричат, да подошвы одного из них шаркают по асфальту. У второго же правый ботинок при каждом соприкосновении с дорогой издает чавкающий звук, но это терпимо – хотя бы ритм держится.

Район небольшой, и куда ни пойди – все одно. Вдали исполином возвышается тот самый дом, где, как говорится, родился и вырос. Проходя совсем рядом, Андрей бросил тяжелый взгляд в окна. Не долетел. Чернота, как и во всех остальных. Лишь в паре на весь дом свет горит. Точно бы знать, как они там теперь живут, все ли у них нормально и задаются ли они хоть иногда вопросом, куда он подевался? Э, нет. Встряхнув головой, Андрей эту мысль отогнал и тут же вместо взгляда захотелось бросить в эти окна камень.

Похуй. И им на него, и ему.

Комнату его наверняка уже приспособили под что-то другое, гардеробчик какой-нибудь для женских шмоток организовали.

Он боялся поднять глаза до пятого этажа, боялся и одновременно жаждал почувствовать что-то, чтобы кольнуло, обязательно посильнее. Еще раз взглянув, тут же стыдливо отвел глаза в сторону. Ничего не почувствовал. Ничего там нет, кроме холода. И тут не теплей, чем там, но что-то не отпускает, манит.

Каждая тень выкурила по пачке, к тому времени как двадцать закладок оказались на своих местах: между корнями деревьев, в косяках дверей, под деревянными полами и мостками, в пустых сигаретных пачках, под железобетонными трубами, за батареями и подоконниками, за мусоропроводами, оторванными обоями, в щелях стен, в утеплителе, в сломанном телевизоре, в бутылке из-под пива, в шине, из которой сделали клумбу. За последнее жильцы этих вонючих домов готовы убивать наркоманов, но ничего не поделаешь: нужно разнообразие, нужно включать фантазию, чтобы каждый клад сделать уникальным, заложить так, что ни один черный копатель не найдет. Это вечная война: настоящий, посвященный шкуроход такие закладки лузгает как семечки. Двум этим балбесам до подлинных кладменов еще ой как далеко, но и «чайки», которые зарятся на чужое, пока не грозят: это тихий район на окраине, где раньше особо часто никто не бомбил, а значит, и шкурить тут левый никто не станет. Пока. Сами же покупатели, забрав свое, еще немного порыщут и уедут. Их карман уже будет греть доза, отбивая всякое желание делать что-то еще.

Начало положено, но никакого облегченного выдоха не последовало. Мысль «наконец-то в кармане ничего нет» начала теснить другая, не дающая усидеть спокойно: «А если найдет кто-то не тот, а там отпечатки пальцев».

Главное, что испытание пройдено. Девяносто баллов из ста возможных. Такси вот только вызвать теперь проблема. С одних ебеней в другие за копье ехать ночью никто не жаждет.

* * *

05:03

«Принял. Купи весы и упаковочный материал, деньги скину, киви или биткоин адрес дай».

22:39

«Два ненаход. Пушкина 14 и Магистральная 35, остальное ок. Следующий завтра вечером-послезавтра мб».

* * *

– Сука, – выдавил сквозь зубы раскрасневшийся от злости на такую наглость Андрей, смакуя первый звук в этом злом слове.

– Сам ты сука, – прогундосила в ответ сестра. Этот ее сельский говор раздражал. – Сказала же, что отдам все скоро.

В проеме дверей материализовался синий Сергей Константинович, очень любил он ввязываться в чужие дела. Услышит любой шум и прибежит. Тем более если дочь родную обижают. Вряд ли кому-то удастся предугадать, что же он выберет на распутье: метнется за бутылкой или на звуки ссоры. Постоит, озираясь, голову почешет и…

Бухал он запоями. Специфика работы такая: две недели пашешь как конь, неделю дома сидишь. Пьешь перед телевизором, ругая то Америку, то местных бояр. Дочка приготовит что-нибудь, принесет. Приятелей выдворит, если кто-то задержится или буянить начнет. Выхаживает потом пару дней, уколы ставит, а от этого балбеса – ничего не дождешься.

– Ты как с сестрой разговариваешь, осел? – прорычал Сергей Константинович. Вернее, он попытался прорычать, но сорвался почти до писка, дал, как говорится, петуха.

– Она у меня деньги своровала! Мне платить за учебу через неделю – край! – истерил в ответ Андрей, почти переходя на плач, сопровождая при этом свои слова активной жестикуляцией.

Сестра же отводила взгляд, так ни разу в глаза и не посмотрев с того момента, как Андрей обнаружил пропажу. Она тоже красная, но не потому, что в ней злость или ненависть со стыдом. Сестра «красная» по совсем иным понятиям.

– Да срал я на твою учебу, журналист хренов. Ты вообще. – Что еще за «вообще» – узнать не довелось. Андрей перебил:

– Я у тебя на учебу ни копейки не взял, понял? Когда я у тебя бабки просил, а?

– Ты в моем доме живешь! Скажи спасибо, что вообще из квартиры не выкинул. Захотела и взяла, и че ты сделаешь? А? – Сергей выпучил глаза на Андрея, по его мнению и так уже загостившегося в этом доме. – Что? Да нихуя ты не сделаешь! Отчислят – будешь на заводе хуярить!

– Да пошел ты!

На миг все замолчали, и Андрей тупо и грозно повторил:

– Нахуй иди, понял?

Начиналась привычная сцена бытового насилия, которую чаще слышно за стеной хрупкой панельки, отделяющей от чужих глаз, но вовсе не защищающей от ушей. Отец семейства намеревался ударить сына, замахнулся здоровенной лапой, которой годами то переворачивал доски на заводе, то тыкал на кнопки погрузчика там же. Теперь вот короткими вахтами мотался туда-сюда, еще чуть дальше на север. Конфликт отцов и детей – пустяки по сравнению с тем, какие страсти бушуют в семье, где есть приемный ребенок. Андрей для Сергея Константиновича был именно таким грузом.

«Победила молодость». Ответ на несостоявшийся удар отчима прилетел прямо в челюсть. Сестра взвизгнула, здоровенная туша отчима повалилась на пол с глухим звуком, в падении ударившись о приоткрытую дверцу шкафа, отчего та со скрипом медленно открылась полностью.

Отчим уже либо и вправду подняться не мог, либо все это была симуляция, связанная с вполне разумным нежеланием получить по лицу еще раз. Стыдно, наверное, тоже было – взрослому мужику пасть от руки сопляка. Всю жизнь его сопляком считал, а тут раз – и уже лежишь.

Андрею хотелось ударить снова, но через десяток секунд тяжелое дыхание начало приходить в норму, руки стали слабеть, сердце возвращалось к привычному ритму, устав от джазового. Навалилась усталость, злость поутихла. Алкаш сраный. Настя тут же подскочила к отцу, силясь помочь ему подняться, что-то взволнованно кудахтала. Андрей, выходя из комнаты сестры, услышал его бормотание: «Нормально-нормально, доча».

Хлопнул дверью, уже своей, и полез в комод, поприветствовавший его противным запахом старины. Где-то там пылилась дорожная сумка, куда Андрей и стал судорожно скидывать вещи – одежду первым делом. Небольшой набор электроники сверху. Что тут еще? Пара книг. Больше своего-то и не было ничего. Документы. Усилители.

Когда у тебя есть дом, кажется, что вещей много. Кажется, что нажил добра, которым, в случае переезда, придется либо загрузить целую фуру, либо мотаться туда-обратно раз тридцать, чтобы вывезти все, ничего не оставив на съедение шакалам. Но ты, молодой парень, собираешь сумку, смотришь на нее и задаешься вопросом, тем же, каким когда-то задавался молодой Довлатов: «Неужели это все?» Сам себе же и отвечаешь: «Да, это все».

Читал ты Довлатова, Андрей? Не-а, не читал. Ну, хоть знаешь, кто это, и то хорошо.

Минут через десять все поутихло: сестра сидела у себя в комнате, отчим пялился в громко кричащий телевизор. Как говорят – «инцидент исчерпан». Андрей прозвенел ключами, мягко прикрыл дверь и теперь стоял на лестничной клетке, где неизменно пахло мочой. До рези в глазах, до горечи во рту, до тошноты. Понятия не имея, что дальше делать и куда идти, он зашел в телефонную книгу на своем стареньком андроиде, вдумчиво начал листать, прикидывая, кто может выручить. Не к кому. Оставаться здесь уже физически опасно: нажрется сегодня-завтра, в любой другой день, вспомнит былые обиды, которых накопилось чуть меньше, чем смятых билетиков с автобусов в кармане, и все… Не суждено Андрею будет проснуться. Передернуло. Мурашки пробежали по всему телу. Любая другая смерть показалась более достойной, чем от ножа синебота. Кто знает, что у него в голове? Иногда, когда перепьет, так буянить начинает! Дружки эти у него еще. Алкашня без мозгов, а самыми умными себя считают. «Да ты пойми, ты молодой еще, глупый: Америка хочет захватить наши ресурсы». Привычный быт теперь разрушен.

Костя не брал трубку. Андрей долго выслушивал гудки. Костя – это тот друг, с которым вообще с первого класса вместе (тут бы еще музыку из «Бригады» фоном оформить). Больше ни с кем таких доверительных отношений не было. Не будешь же у того, с кем общался на уровне «привет-привет», недельку погостить проситься? Давно уже намотал себе на ус: ни с кем твои проблемы не совокупляются в активной роли, кроме тебя самого. Стало немного смешно, но он сумел проглотить это: Андрей-то намотал, а вот Костя, которому он первым делом и стал звонить, – нет. За него же все родители решают: машину, учебу, кое-какую одежду, да даже подарок девушке выбирала мать, возбужденно порхая от одного торгового ряда к другому.

– Ах, Костик, какие потрясающие духи!

– Рад, что тебе понравилось, Тань!

Вышел из подъезда пятиэтажки. Не совсем своей, не очень и родной. Прожил тут, конечно, сколько себя помнил – всю сознательную жизнь. До этого жили неподалеку, но мать, повстречав нового мужчину, продала ту крохотную квартирку и сюда вместе с сыном переехала. Появилась еще и дочка, о которой она с детства мечтала. Дочка не настоящая, подсадная. Ну и что? Зато послушная. Подсознание съест и эту, триггеры будут спокойны, гештальт закрыт. Что ее вообще могло в отчиме привлечь? Он ведь животное, самое что ни на есть. Может, не всегда таким был? Может, от полной безысходности? Теперь и не спросишь.

Беда не приходит одна. Делайте ваши ставки, господа! Барабан зажигалки, раз чиркнув, перестал крутиться – кремень вылетел, кремня больше нет. Пришлось стрелять огонь, жестами выпрашивая его у прохожих. Этот жест почему-то все понимают.

Во дворе дети резвятся, противно скрипит ржавая качель. Идти, да, некуда, но сегодня ночь можно провести сносно: сестра увела наличку, но на карте сбережения есть кое-какие. И «сбербанк-онлайн» задорно подмигнул: сегодня можешь бухать. Может, даже на вписку какую-нибудь попадешь, а они всегда заканчиваются непредсказуемо. Не загадывай. Все равно не получится высмотреть, что за поворотом.

Можно строить планы, мечтать, ставить цели, но все обязательно пойдет наперекосяк: карта ляжет поперек, монета упадет ребром. Поэтому в целом Андрей старался никогда не загадывать. Жил как живется, глобальных целей не ставил: ночь простоять да день продержаться. Сегодня пить. Завтра заселиться бы куда-нибудь, где-нибудь перекантоваться. Собрать деньги на универ – дело третье. Вот и все. Проблемы решаются по мере их поступления. Или по мере отчисления, если совсем уж не выгорит. Академический отпуск можно взять в крайнем случае.

Добредя до остановки, он сел в первый попавшийся автобус. Подоспел бы первым другой – пил бы сейчас «Черниговское пиво», а коль уж судьба распорядилась так – пить доведется вишневый «Альтер Баер». Как вкусно звучит, а? На деле же мало того, что не лучшее, так еще и разбавленное. От такого всегда тошно утром и при первых глотках противно до невозможного, а после третьего стакана как-то отступает совсем. В туалет только по малой нужде гоняет.

Легкий ветерок прошибает тонкую куртку. Рановато Андрей ее нацепил, доверившись дневному солнцу. По ночам по-прежнему продолжает морозить. Зима еще держится, храбрится, а вот днем сейчас восхитительно: свет отражается от снега, слепит, ручьи текут, птицы щебечут, дети весело кричат, чувствуя, что до каникул осталось совсем чуть-чуть потерпеть. Настроение хорошее ровно до тех пор, пока тебя какой-нибудь мудила не обольет из лужи, торопясь проскочить на мигающий сигнал светофора. Покричишь что-нибудь вслед, кулачком помашешь – полегчает. Вот такое настроение – ворчать и жаловаться. На отчима. На сестру. На обоссанный подъезд. На скрипучую качель. На пиво и мудаков на дороге.

Давно знакомый бар, где Андрея не будет досматривать охранник, с самого открытия сидящий на стуле статуей. Постоянный посетитель, не дебошир, примелькался уже. Андрей запросто ловит короткий кивок и проходит в маленький, но высокий зал. Владельцы, стремясь увеличить выручку, даже второй этаж пристроили. Правда, лестница к нему загородила весь, и без того небольшой, танцпол. Посетителей, приходящих пошевелить туловищем, стало меньше. Да и какой-нибудь концерт тяжелой музыки от пригородных трубадуров в программу обязательно включает слем и мош. Ну и как его тут теперь устроить? Но пара столов сверху занята, людям нравится. Тем, кто приходит просто побухать, – самое то. Потягиваешь кальян на втором этаже, смотришь на плебеев и почему-то смеешься громче обычного, и напитки кажутся не такими отвратительными.

Бары, ночные клубы и рестораны – это, пожалуй, единственный тип заведений, где охранники хоть изредка становятся настоящими, переставая быть декоративным украшением. Зачем охрана дежурит в супермаркете? Зачем блюстители целый день снуют по торговым центрам в синих пиджаках? Там ведь самое интересное, что случается с ними за день, – возможность приструнить пару школьников словами: «Ты че бегаешь? У нас не бегают. Ты видишь, чтобы кто-то бегал?» Ответ школьника «Ну да. Я бегаю» обычно вызывает у такого охранника когнитивный диссонанс. Зачем сторож обитает ночами в детском саду, если даже ссыт выйти из здания, когда на вверенной ему территории орудует орда безумных подростков? Че, пацаны, АУЕ?

Вот в ночных заведениях охранник – второй человек после бармена. Бармен тебя напоит, забрав твои деньги, а охранник вышвырнет пинком, если тебе что-то не понравится. Иногда можно еще и пару неплохих таких ударов в живот схлопотать. Андрей сморщился – вспомнил, как он с Олей расставался. А еще вспомнил, как два дебила, выпятив грудь, как-то раз громко кричали в этом же баре: «Коктейли смешаны в неправильной пропорции!», «За такие мы платить не будем!», «Да я сам работаю барменом!» – и всякое подобное. На предложение покинуть заведение, оплатив чек, они не отреагировали. Тогда их вывели из здания, отвели за угол и решили проблему другим путем. Приехала Росгвардия, плечами пожала. Не в нашей компетенции, идите домой.

С Олей тогда ругались громко. Посреди лета собрались маленькой и не особо шумной компанией. Чувства уже гасли, а молодые и неопытные пока не знают, как и под каким углом подуть, чтобы вновь разгорелось. Дули, как умели: выяснилось, что Оля с недавнего времени «дружит» с другим парнем, и таким, знаете, качком. Крик, посуда летит со стола, Андрей не платит – денег нет. Поэтому получает от охранника. Друзей попросил не лезть. Да и что он сделать мог? Дрыщ versus здоровенный бык, сутки через сутки разминающий мускулы таким вот образом. С тех пор – в черном списке в том заведении. Да и больно надо. Подвальная пивнуха, где даже закуски нормально приготовить не могут. В меню грибы не указаны в составе, а в действительности – пожалуйста.

Думал, все в прошлом, думал, никаких больше истерик, повзрослел, думал. Ага. Из-за двадцати кусков отчиму вломил и без крыши над головой остался. Жалел? Вряд ли он жалел о чем-то. Не доводилось еще жалеть по-настоящему. С парнем этим, кстати, увиделись. В ту же ночь забили «стрелу». «Эти» своей компанией добрались до нужного места, а «те» подъехали на двух машинах: половина – вмазанные какой-то наркотой, половина – пьяные. Самым адекватным оказался как раз тот, что и «дружил» с Олей. Выглядел он мутным и туповатым. Просто подобных людей в мире Андрея не было, они функционируют по совершенно отличным законам. Возраст – тот же, а манера общения, дела и привычки – совсем иные. На самом деле – нормальным, отнесся с пониманием, и, узнав, что девочка сразу на двух стульях хочет усидеть, подменил хуи на пики. Жестко, конечно, но заслуженно.

Хорошее лето. С тех пор так и не встречались. Ни с качком, ни с Олей, хоть она пару раз и звонила. Андрей не брал трубку, а на плаксивые СМС с мольбами в духе «давай все вернем, я поняла, что ошибалась» никак не отзывался. Предательство сложно простить, но и ему сыскать оправдание возможно. А вот измену… Андрей был уверен, что никогда и ни от кого этого не потерпит.

Интересно, а ему она такое писала? Наверняка.

Виски-кола, сигарета, вииски-кола, сигарета, виииски-кола. Унылая публика с каждым часом все веселее, уже кто-то пляшет на маленьком, оставшемся после кастрации островке, орет что-то на переломанном во всех костях английском, так что и не разобрать, что за жижа из их ртов льется. Другая половина – без умолку трындит, наполняя заведение улыбками и смехом, создавая фоновый шум, из которого лишь изредка можно вычленить отдельные слова. Дружеские споры, признания в уважении. Андрей встретил несколько знакомых, улыбнулся, демонстрируя дружественные намерения:

1) парней, чьих имен не помнил. Так, виделись в этом же баре пару месяцев назад, разговаривали и шутили, выходя покурить. Тут постоянно выходят покурить и кого-то интересного встречают. Лицо помнишь, а имя нет.

2) двух девушек, тоже знакомыми не назовешь.

Стало скучно. Стоит в голове появиться мысли «мне скучно», так эта с(к)ука с каждой песней, с каждым стаканом пива поглощает тебя все сильнее, засасывает в свою пустоту. Она – навязчивый знакомый, который раз в пять минут монотонно бубнит тебе на ухо: «Ну что, поехали домой, скинемся на такси?» – а ты не хочешь, сегодня тебе как раз нужно хорошенько отдохнуть. Ты хочешь бухать. Нет, даже не так.

Тебе не хочется домой. Ты желаешь БУХАТЬ. По-взрослому. Стакан за стаканом, до шума в голове и желтого фонтана из пасти. Только скука эта – она в обратную сторону работает: вкус у напитка омерзительным становится, жжется на языке. Ощущается во рту как моча. Хотя, как ощущается во рту моча, могут рассказать лишь избранные. Говорить со всеми этими гоповатыми парнями и разукрашенными, мило улыбающимися девчонками нет никакого желания. Теперь уже хочется послушно ехать домой. Шлепнуться на постель. Уснуть. Только вот и дома нет, и на такси скидываться не с кем.

Закрыл счет, оставил милой официантке, на смену к которой часто попадал, сотню на чай, запихнув ее, почти последнюю, мятую, переклеенную скотчем, в эту здоровенную папку для чеков, выглядящую солиднее, чем все, кто тут находились. Вышел из бара на свежий морозный воздух, забрав из раздевалки свою сумку. Ух как посвежело!

Посмотрел на часы на дисплейчике. 02:38. Андрей попробовал еще раз набрать Косте. Лехе. Марине, школьной подруге, с которой все общение свелось к редким и уже не таким глубоким перепискам «Вконтакте» и чуть более частым взаимным лайкам в «Инстаграме». Но ведь этот человек всегда поможет. Всегда, ага. Только явно не сегодня.

В голове мелькнула мысль – поехать на дачу. Диван там есть. Пусть старый, пропахший сыростью и плесенью, но диван. На него можно упасть и выспаться. Этого сейчас хватит. Вызвал такси. Притулился на скамейку рядом с почтовым отделением, натянул наушники, дожидаясь. Долго никто не соглашался ехать в такое захолустье. Телефон почти сел, Андрей уже потерял всякую надежду, думал, как бы помягче теперь вернуться домой, сгладить конфликт, но наконец в руках завибрировало.

«Через 8 минут к вам подъедет автомобиль, ВАЗ-2121, цвет…»

* * *

«Дурак! Ты же был предупрежден!!! Я ничем тебе не смогу помочь. Выпутывайся сам…»

Глава 2
В ней нет ни одного диалога

Утро, вполне ожидаемо, оказалось серым и похмельным. Всегда знаешь, что оно будет таким, но чтобы настолько сильно от пары бокалов разрывало голову – постоянный сюрприз. Шел дождь. Лило так, что хлипкое окно в деревянной раме не выдерживало и пропускало тонкую любопытную струйку в холодный дом. Внутри было не менее пасмурно: никакого настроения у Андрея не было, только тяжелый затылок и ноющая боль во всем теле. Вот если бы он вчера выпустил из себя все, то сейчас был бы бодр и свеж. Если пьешь дешевое пойло – перед сном нужно опорожнить внутренности, и тогда будет тебе относительно нормальное утро.

Как тут пыльно-то! Внутри этого недостроенного и законсервированного дома. Под всеми этими обносками старых курток и свитеров, которыми Андрей накрыл себя, даже не поинтересовавшись, что это. Голова разрывалась, но только первые минут десять, как разомкнул глаза, – не было сил пошевелиться. Жуткий дубак просачивался сквозь старую ткань. Печь тут не топили уже несколько лет, и сквозняки по праву считали это место своей обителью.

Несмотря на все неудобства, несмотря на приятный соблазн бездействия, постепенно, по капле, в голову стали приходить мысли: ЧТО-ТО НУЖНО ДЕЛАТЬ. Вернее, по букве. Ч. Через двадцать секунд вырисовывалось уже ЧТО-ТО. И так далее. Модные постмодернисты из одного этого предложения уже сумеют сделать роман, на каждую главу по одной закорючке. Оставим же это им. Отлежался.

Нашел канистру с водой, приложился – тут же выплюнул. Ну и вонь.

Делать что-то нужно, но что? Жить. А где? Тут! А что такого? Он является одним из собственников участка, отчим тут практически не появляется, хоть платит исправно, лелея мечту о загородном доме. И в принципе устроиться здесь реально можно, но в порядок привести, конечно, придется… Печь есть, кровля цела. Значит, не все потеряно.

Именно мысль о печи придала сил продрогшему Андрею, заставила подняться с кровати и выйти покурить. Не выйти даже, а просто распахнуть дверь и сидеть на пороге на корточках, поджигая сигарету ломающимися отсыревшими спичками. Предпоследнюю.

Начал собирать хлам в мешок. Зачем вообще тут все это хранится? Разве столько банок могло когда-нибудь пригодиться? «Закатывать». Мама, как и все, рожденные при великом Совке, что-то там «закатывала». Книги писателей, давно канувших в небытие, как и страна, в которой они жили, воевали, смеялись, рожали, пили, мотали сроки, шептались, спали, ломались, чинились, зашивали носки, готовили одинаковые завтраки по утрам, строили, возвращались на трамваях домой и умирали. Их печатали столько, что это были даже не романы, а роман-газеты. Чуете разницу? Полистать и забыть. Все – хлам. Все летит в пиз…у. Но тогда хоть трамваи ходили…

Собрал три мешка, даже просторней стало. Нашел старую, едва волосатую метлу, вымел дерьмо из своего нового жилища, чуть не задохнувшись от поднявшейся пыли. Электричества нет. Ничего. Можно было бы сопли кинуть от соседей, но еще недели две – и начнут стягиваться первые дачники. Так что придется что-нибудь похитрее придумать. А пока сезон не начался, сюда и маршрутка-то доползает всего раза два в неделю.

Дождь кончился часа через два. Андрей еще немного помедлил, а потом начал выносить мусор, и вместе с бесполезным хламом из лачуги – выносил его из себя. Как-то легче становилось внутри, просторнее снаружи. Тем, что было под рукой, печь отсыревшую растопил, поначалу задыхаясь от дыма, не желавшего вылезать в трубу – нравилось ему здесь. Андрею тоже начинало нравиться. И просторнее, чем в квартире, и не бухает никто за стенкой. Не слушает дурацкую музыку из чарта. Не кричит. Уединение – слишком дорогое удовольствие для городского жителя.

Пошел в ближайший магазин, аккуратно обходя лужи, образовавшиеся в нескончаемой колее от колес. Путь не близкий – от самой последней линии дачного товарищества к остановке, к трассе. Там стоит забегаловка с гордым названием «Кафе», красующимся на выцветшей пыльной табличке, где проезжающих мимо доверчивых простаков травят шаурмой с мясом милых котят. Купил сигарет, взял фанту, минералку, пирожков с капустой, пожалев безобидных домашних животных, и отправился назад. Хотелось чего-то горячего, но ничего не было.

За три дня обжился. Познакомился с местной бабкой, которая одна и обитала во всем поселке на постоянной основе. Она попросила дров ей нарубить, с весны начав готовиться к зиме. Оно и понятно – всю жизнь проводишь в страхе оказаться ни с чем. Взамен она приглашала Андрея на обед, и они просто беседовали под звуки из телевизора. Андрей пытался чуть-чуть просветить человека, с большим интересом следящего за новостями из ящика, что же на самом деле происходит в стране. Сначала состоялись жаркие споры и препирательства, но когда в один из вечеров Андрей притащил свой ноутбук и воткнул кабель зарядного в розетку, чтобы показать, какова же настоящая жизнь в стране, пыл, с которым Наталья Владимировна отстаивала честь царя, немного спал. Обращалась она к нему так, как обращалась когда-то мать. Андрюшей звала. Позабылось, что имя может быть таким.

Андрюша сделал рядом со своим недостроенным домом настил под брезентом, куда сложил не особо нужный хлам. «Заизолировал» второй этаж дома, бесполезный и бессмысленный, чтобы лишнее тепло не уходило. По ночам, выходя покурить, плелся к чужим дачным участкам и, укутываясь тьмой, брал по охапке дров у них. И справедливее, чем воровать у одного, и не заметят. Вдруг задержаться придется, вдруг зима еще долго по ночам обороняться будет. Так пусть, на всякий случай, будет запас. Воспринималось это как квест, как игра: «накрафтить» побольше. Ценный стратегический ресурс. Может, жив еще Совок, покуда привычка не умирает?

По вечерам смотрел кино, читал давно умерших литераторов, играл на гитаре, которая нашлась здесь же. Вообще, Андрей предпочитал фэнтези – маги, орки и все такое прочее, – но, за неимением лучшего, достались Агата Кристи, Мопассан и Джек Лондон. От тех писателей, имена которых где-то в голове еще звучали, смешавшись со школьным звонком, почти тошнило. Прикасаться к этим именам можно было лишь от полной безысходности. Уроки литературы в школе были самыми противными: заучивание бессмысленных стихотворений о чем-то абстрактном и регулярные сочинения на темы вроде «Символизм в образе Наташи Ростовой», «Жанровое своеобразие комедии Гоголя». На улице весна, какое сочинение, Лариса Степановна? Вы нормальная? Если Наташа в белом платье – она просто решила явиться на бал в белом платье, а вовсе не потому, что она символ грядущих перемен в застоявшейся царской России. Литература – единственный школьный предмет, на котором должны учить морали и этике, но вместо этого там учили запоминать куски ненужного текста, уже через час выветривающиеся из головы.

Днем даже вырисовывались какие-то дела: нужно было натаскать воды из колодца, дом в порядок приводить, отмывать и придавать внешний вид. Прикола ради, скоро можно будет и посадить что-нибудь. Надо только предварительно посоветоваться с Натальей Владимировной.

Играл на гитаре Андрей не очень хорошо, но в инструментах и музыкальном оборудовании разбирался. Обучаясь в универе, только этим себя и кормил, откладывая стипендию, чтобы за эту самую учебу платить. А вот ползая по барахолкам в социальных сетях и успевая выхватить интересный девайс по низкой цене на «Авито», можно немного заработать. Если этот девайс развинтить, почистить, подклеить и выставить на продажу в той же барахолке, но уже в более респектабельном виде. Таком, что и владелец предыдущий не узнает. Состояние не сколотишь, но оборот кое-какой есть. Сейчас на дне сумки лежит два микрофонных усилителя сигнала, ждущих своего нового хозяина. Если купят по указанной цене – в кармане появится сорок тысяч. Тогда уже можно подумать о будущем. О переезде. Без денег никакого будущего нет. Удивительно, как медленно они уходят, когда их негде тратить. Вонючее «Кафе» на трассе не соблазняет к излишним покупкам.

Когда отец умер, мать хранила его вещи дома. Жизнь продолжается, в нее приходят новые люди, а вещи умерших, ну, не выкидывать же, хоть и требуют того прибывшие. Вот мать и отвезла сюда все то, о существовании чего Андрей и подозревать не мог, и переехала с концами к новому мужчине. Андрей почти не помнил отца, но все равно испытывал необъяснимый трепет теперь, когда перебирал струны его гитары, к которым никто не прикасался без малого полтора десятилетия. Гитара дерьмо, он бы такую никогда не купил.

Радовало, когда в книге находилась аккуратная пометка, сделанная вовсе не маминым почерком, его он помнил отлично – спазматичный, рвется вверх, резко вниз, как кардиограмма молодого сердца. Ускоряется страстно, замедляется в моменты поиска подходящих слов. Этот почерк был иным – целиком вдумчивым, что ли. Хотелось верить, отцовским. А чьим еще он мог оказаться?

Самым увлекательным чтением оказались письма. Разбирая деревянный ящик под кроватью со старыми документами и фотографиями, Андрей наткнулся на целую кипу писем, на диалог этих двух почерков – пожелтевшие от времени и влаги страницы оказались перепиской отца и матери в годы их молодости. Молодость была у них бурная. Андрей открыл для себя множество фактов о своей семье, которую в сознательном возрасте не застал. Открыл, как чужую банку с вкусным вареньем, затерявшуюся на чердаке и не испортившуюся. Не ел все сразу, дозировал.

Они познакомились в Крыму, еще в те времена, когда трава была зеленее, а Черное море – теплей и не было споров, чей же он, этот Крым. Люди друг в друге любили человека, а кому принадлежит полуостров – им было наплевать. Страна была одна. А может, и не так все было, откуда Андрею знать? Отец заканчивал мореходное училище и должен был проходить практику на судне, которое отправлялось откуда-то оттуда. Сам он был местный, из Севастополя. Мать – приехала туда вместе со своим школьным классом, в последние каникулы перед поступлением в университет. Не ясно, как произошла встреча, но начало было положено – переписка завязалась. Через год отец написал ей, что скоро будет в ее городе, как только судно загрузят в Норвегии. Приехав в этот северный порт, где его ждала женщина, которую видел всего один раз в жизни, он остался. Портовый город стал местом рождения Андрея. Море отец не любил, а поступил учиться только по причине незнания, что делать со своей наступающей на пятки взрослой жизнью. Мать же, наоборот, всякий раз старалась выбраться к морю поближе, хоть и наблюдала его только с берега. К любому морю, кроме Белого – холодного и близкого и оттого противного.

Воде отец предпочел сушу и его новым судном стал грузовик. В новой стране город перестал быть портовым: все сначала приватизировали, стали разорять и в итоге закрыли. Быть дальнобойщиком – вряд ли проще, чем механиком на сухогрузе, но платили в то время хорошие деньги, а рейсы были короче. Деньги – за риск.

По пьяным откровениям отчима Андрей знал, что отца убили в девяностые, когда он отправился с грузом в очередной рейс. Фуру разграбили и утопили. Тело нашли глубоко в лесу лишь спустя несколько месяцев после исчезновения. Перед глазами плыли картинки из детства. Сколько Андрею тогда было? Приехали какие-то родственники, некоторое время жили с ними. Единственный раз, когда довелось увидеть дедушку и бабушку со стороны отца. Виделись лишь их мутные силуэты, лица отсутствовали. Грозный мужчина с властным низким голосом, с отвращением смотревший на маму и на самого Андрея. Вот, что запомнилось. Вспомнил, как постоянно спрашивал у мамы: «А скоро приедет папа?» – вспомнил то чувство радостного ожидания и томительной неизвестности, как терялся в догадках, что за подарок привезет из рейса отец. От папы ничего не осталось. Когда Андрей подрос, о нем больше не заводили разговор, и никакие вещи о его существовании уже не напоминали. Раз и навсегда мать поставила точку: был отец, теперь нет, теперь есть Сергей Константинович, дядя Сережа, папой можешь не звать, но держаться будем вместе. Подкупили ребенка еще и тем, что собственную комнату пообещали. Даже обои поклеили, какие пожелал Андрей, – с динозаврами. Повелся. Вот и живи с этими обоями, променяв на них память об отце. Предатель.

Теперь Андрею повезло оказаться в храме, возведенном в честь этого человека, практически целиком состоявшем из вещей, когда-то ему принадлежавших. От писем до рубашек, которые теперь будет стыдно надеть из-за желтизны и нелепых узоров. Намеренно ли мать все это хранила, обращалась ли она к своему прошлому, или все это забытая случайность? Теперь и не спросить. Может, жалела, что связалась? Ей было всего лет двадцать, когда выяснилось, что будет ребенок. Совсем еще девочка. Или любила?

Сам собой напросился мотив, переборы гитары дополнял треск в печи. Сам вылился на желтую бумагу текст:

На всех своих старых фото
Мы вырезаем чужое лицо,
С которым теперь не комфортно,
Чтобы никогда не встретиться.

Оставлю на фоне те же места,
Фото расскажут историю вкратце,
И когда буду стар,
сам не вспомню, что это была аппликация.

Надо работу искать. Почти последнее, что было, спустил на бытовые вещи первой необходимости, неспешно прогулявшись до обитаемой окраины города. Месяц можно будет протянуть, если занять пару кусков. Велосипед бы еще, тогда даже на проезд тратиться не придется. Гнать до более-менее обитаемых мест, где хоть какая-то сила требуется, на нем, правда, целый час.

Включил ноутбук, зашел на хедхантер. Трудоустраивайтесь поудобнее, бляха. Везде нужны лишь супервайзеры, разработчики 1С и продавцы. Мать его, продавцы. Пусть так.

* * *

«Эх, ну ладно. Значит, в другой раз. Плохая новость – совсем не „вконтактный“ разговор. Ты что, давай потом, ок? Ты-то хоть как? Мы с твоей одноклассницей, Мариной, столкнулись как-то, она рассказала, что тебя забрали в армию. Неожиданно, конечно)»

Глава 3,
в которой рожают только мужчины

запевала: мы ебали Медведя

строй: мы ебали Медведя

запевала: бля буду, буду бля

строй: бля буду, буду бля

запевала: мишка плакал и стонал

строй: мишка плакал и стонал

запевала: лапой жопу вытирал

строй: лапой жопу вытирал

(народная строевая песня, уже очень много лет она передается от призыва к призыву)

Прошел собеседование в федеральную компанию, торгующую телефонами, разукрашенную в желтый цвет. Радостно напевал, возвращаясь домой на велосипеде не по размеру, который одолжил у Марины. В технике вроде всегда шарил, так что работа показалась не особо сложной. Менеджер сорок минут рассказывала ему и еще троим бедолагам, как строится зарплата: оклад – шесть тысяч, остальные деньги – процент с продаж. Пояснила, какие плюсы дает выполнение плана: все твои гроши резко умножаются на 1.2. Магия! Чудо!

Только вот она умолчала, что, если план не выполняется, умножить зарплату придется на 0.8. Заставят. За тебя умножат и поделят. Еще тринадцать процентов из этого вычтут как подоходный налог, а из-за крыс, которые обитают на торговой точке, еще по тридцать будут отбирать после инвентаризации. Воруют, к слову, сами сотрудники. Голодной смертью помирать из-за вычетов никто не желает, вот и крадут по мелочи. Замкнутый круг. Уроборос.

Умолчала она и о том, что оклад – миф похлеще древнегреческих. Нет-нет, он есть, но только до тех пор, пока ты не продал товара столько, чтобы получить с него эти самые шесть тысяч. А вот продал чуть больше, на семь, к примеру, – дадут семь, и никаких тебе тринадцати в сумме. Вот она, система: одни уйдут – найдутся новые. И так ведь дело обстоит не только в сотовых ритейлах. В этой стране так почти во всех сферах деятельности. Почти бесплатная рабочая сила.

Работа не самая приятная, если честно: в кредит инвалиду «напихать» страховок на пятнадцать тысяч? Пожалуйста! Настроить интернет на телефоне за, а-ну, сколько там по прайсу? Триста? За тысячу! Запросто! То, что вы недееспособны, – вовсе не беда, мы вам такую анкету составим, что любой банк кредит одобрит. По-другому тут просто не выжить. Региональный менеджер наседает: страховки, гарантии, настройки, сим-карты, выручка, доля аксессуаров от этой выручки. Андрей старался не жестить, стремился поступать этично.

Сначала он попробовал устроиться в магазин музыкальных инструментов, кропотливо составив скудное резюме. Ответа не получил, поэтому пришлось понизить требования к работе. Железо продать не сложно – это сделает даже дурак, – тяжело впарить воздух.

Отработал так весну. Отработал лето. Отработал даже осень.

Закончился этот цирк зимой, прямо перед новым годом. Люди покупали подарки, а начальство требовало максимально поиметь каждого. Уволили даже без отработки двух недель. Андрей с облегчением выдохнул, еще не представляя, что на смену локальному, местному цирку приезжает другой, международный и всемирно известный. Там совсем другие трюки выделывать придется.

Служить в армии Российской Федерации – великая честь. Хоть кто-то так думает? Андрей не думал точно. Раньше служба нависала как невнятное и очень туманное будущее, когда ты в школе идешь на первую медкомиссию. В универе ощущалось более явно, но казалось, что времени еще уйма. Какой долг? Да я же ничего не брал! Но вот выбора-то особо и не дают. Там одевают, кормят, местом для сна обеспечат, а велят – ответь «есть». Поэтому явился в военкомат сам. Все равно придется когда-нибудь. Неделю отдохнул после двух месяцев работы практически без выходных, явился. Раз проявил желание самостоятельно – какое еще медобследование? Врачи, выполняя свой план, вместо страховок пихали росписи в нужные графы в кредит твоей жизни, за год выплатишь: задавали по одному вопросу, ставили печать в карте, отправляя нашего новообреченного героя дальше по холодному коридору. В небытие.

Когда все росписи были собраны в один длинный столбец, следовало зайти к начальнику военкомата, или как его там. Настоящий майор. Такой, какой и представлялся Андрею, – пухлый веселый мужик в темно-зеленой форме, больше похожей на пиджак. С галстуком и в фуражке. Еще бы, юность у молодых конфисковать, как невеселым быть? По годику от каждого, они и не заметят. Прямо как с соседскими дровами.

– Садись! – бросил он весело, указывая на стул. Оглядел Андрея, зашедшего в кабинет, как только из него вышел предыдущий призывник, бледный и перепуганный.

Андрей уселся напротив, протянул ему карточку, опустив взгляд в пол, искоса поглядывая на военного. Тот полистал бумаги или, быть может, сделал вид, что читает. Может, он и читать-то не умел.

– Здоров как бык, под Питер служить пойдешь! – Он говорил громко, чуть не криком, переводя взгляд то на карту, то на Андрея, ожидавшего вердикта. – Там училище офицерское. Взвод охраны. Куришь? Татуировки есть?

– Курю. Есть, – хрипло ответил Андрей, по-прежнему глядя в пол.

– Плохо! Где?

Андрей поднял руку, дав понять, где татуировка расположена.

– М-да, – кисло заключил майор, странно скривив рот. – Подожди!

Достал дорогой смартфон, принялся кому-то звонить. Долго не брали трубку, затем, услышав на той стороне невидимого провода собеседника, майор, поменявшись в голосе, как-то еще больше собрался, расправился, выгладился и начал диалог:

– Павел Денисыч, здорова, это Абрамов. Слушай, дело какое. У меня тут боец. Здоров, служить хочет. Да. Курит. Есть. Возьмешь же? Понял! Ладно.

Послушал, «поугукал», «поагакал», пообщался, попрощался.

– Ну все! Собирай вещи! Будешь служить! И не абы где!

Через два дня, перед самым отъездом, Андрей договорился с молчаливой Мариной, чтобы она придержала его вещи у себя – заботливо сложила все в шкаф. В опустевшем доме нажрался в одиночестве, а к семи утра с диким похмельем и сушняком поехал в военкомат, где и проходил комиссию. Пришлось загодя вызывать такси, накинув сверху триста рублей. Зачем приезжать к семи утра, было не ясно – целый час он просидел в зале один, потом подоспели еще двое. Троицу погрузили в автобус, чтобы отвезти в пункт сбора новобранцев, уже «боевой». Самое красивое, что доводилось видеть в армии, – этот автобус, в котором Андрей провел не больше четверти часа. С телевизором и мягкими сиденьями, с сонным и неспешным водителем, с еще не совсем живыми улочками за иллюминатором. Едешь, засыпаешь, понимаешь, что жизнь кардинально поменяется. Зима. Дубак.

На входе – шмон. С областных военкоматов тоже люди подоспели, всех построили и отобрали нормальную еду. Скоропортящееся. Нельзя, мол, с таким. Вам запрещено, а у дедушек вечером будет пир.

Двадцать минут в «обезьяннике», где сидят практически две сотни таких же бедолаг, как Андрей, и его имя уже кричит какой-то сержант, забежавший сюда со списком. Двадцать минут. Так быстро. Ребята тут по две недели сидят – успел узнать, встретив пару знакомых. Приходишь в понедельник, до пятницы обитаешь здесь, а на выходные отпускают домой. Кого-то вообще разворачивают: приготовишься, друзья тебя проводят гулянкой, голову побреешь, приедешь в военкомат, а там местный медик скажет «не-а», потому что болезнь какую-то раньше никто из докторов не заметил, а он – внимательный. Такое редко, конечно, случается. Всего один призывник, наверное, на сезон выпадает. Счастливчик.

Лежа на втором ярусе скрипучей кровати, Андрей думал. Думал, что, может, и правда Питер. Хоть раз в большом городе побывать. Воздухом этим подышать. Увольнения же будут… Можно девушку найти, такую, чтобы ждала. Хотя чего тут ждать-то? Год всего. Там и остаться. Жить. Работать. Квартиру с ней снимать. Сознательное существование ведь начинается только.

Размечтался. Эти мысли оборвал тяжелый топот сержанта, ворвавшегося в казарму с криком «гул убили нахуй!!!». Все замолкли, у всех сердце замерло. Новобранцы, кажется, начинали понимать, что здесь они и не люди вовсе. Щелчок – и каждый превратился из глубокого трехмерного человека в унылого, плохо прописанного персонажа, у которого есть лишь фамилия, занесенная в журнал вечерней поверки. Форма есть, щетка зубная и две тетрадки.

Утром по списку вызвали всех, проверили, никто ли за ночь не испарился. Хмурые сержанты и офицеры сверяли свои бумаги с военными билетами новобранцев, задавали безобидные вопросы; не удосуживаясь выслушать ответы, звали следующего. Куда тебя пошлют, кем станешь на ближайший год, – никто раскрывать не спешил. К середине дня выяснили – город Ковров. Одни принялись звонить знакомым, иные – искать в Интернете, что это за загадочное место такое.

Ко всем приходили родственники, друзья, девушки и жены. Здесь был дядька, которому через неделю исполнялось двадцать семь лет – окончание призывного возраста, а он пошел служить! Еще и с таким видом недоумевающим, вроде: «Ну а что? Я бегать, что ли, от них буду всю неделю?» Всем приносили нужные и ненужные вещи, но, главное, их приносили нужные люди. Плевать, что эти вещи отберут, нужные люди – дождутся. Весом только факт – рядом с тобой родные.

К Андрею не пришел никто. Да он, собственно, никого и не ждал, не звал и в известность не ставил. Ни друзья, с которыми он практически перестал видеться, ни отчим, выгнавший его из дома, ни сестра-стерва теперь не в курсе. Да и плевать. Знает только Марина, сказавшая на прощание смущенное «ну ты держись там, удачи»: квартира ее родителей надежно сохранит его пожитки на целый год. Всего-то год. Честно сказать, его немного мысль эта забавила: а вдруг всполошатся, искать ринутся, а концов не найдут, куда Андрей подевался?

– У меня кореш там служил, говорит, «очко». Я ему сейчас телефонировал, он сказал, что надо постараться не попасть в Мулино. Это, говорит, где-то в области. Вот там полная жопа, – рассказывал с видом знатока кто-то сидящий рядом. Андрей молча мотал на ус, подслушивая чужой разговор.

– Да пох, – вальяжно пробурчал в ответ тот, к кому обращались, – у меня дядя майор, добазарится.

Все были напряжены, но каждый старался не подать вида. Столько мужиков в одном помещении, нельзя опростоволоситься. Пох ему, ну-ну. Этим ребятам предстояло путешествие не на край ночи, а в удивительный мир маразма.

Вереницей запускали в кабинет с тусклым освещением, из очереди было не рассмотреть, что там происходит, но когда Андрей попал, то сразу понял: дактилоскопия. Это одно из ключевых событий в жизни, можно сказать. Теперь, стоит совершить какое-нибудь преступление, мигом будешь найден. Можно, конечно, предостерегаться, но ведь чаще все происходит импульсивно. Кто станет планировать преступление? Андрей – не преступник.

На выходе из кабинета молодой лейтенант под роспись выдавал две сим-карты зеленого оператора.

– Тут и тут, – он указал пальцем, где необходимо расписаться, – на карточках специальный тариф для звонков маме, рубль за минуту по всей России.

– У меня нет мамы, – отрезал Андрей.

– И что? – с недоумением посмотрел на него офицер.

Отдать-то даже некому эту сим-карту.

Всех вновь построили, назначили из этой толпы двух ответственных, вручили им машинки для стрижки, очередь стала медленно двигаться из коридора в расположение. Гора волос на полу росла, расползаясь в стороны. Когда подошло время Андрея, машинка успела забиться и теперь рвала волосы, кусала вместе с ними кожу, оставляя кровавые подтеки на лысине, но все это терпимо. Бывают еще механические. С ними еще хуже – шрамы на память о такой стрижке остаются с тобой навсегда.

Построили вновь, стали выдавать обмундирование. Какой-то гражданский мужик кавказской наружности за стойкой на глаз оценивал парней и подбирал комплект одежды не по размеру. Если совсем уж велико оказывалось – можно было поменять, примерив, но не выходя из помещения. Кто-то стеснялся, а потом целый год мучился. Форма выдается единожды. Один комплект одежды на весь год. В здравом уме такое сложно вообразить. Зимой даже трусы не положены – только белое нательное белье, жутко натирающее гениталии.

После завтрака, не плотного, но и не плохого, так что даже могло показаться, что впереди сносная жизнь, отбывали в часть. Солдатам приказали предупредить родственников, что провожать нужно будет не на городском вокзале, а в области. Где-то километрах в пятнадцати от города, на станции, название которой Андрей пропустил мимо ушей. Ему ни к чему. По рядам пробежал гул недовольства, прерванный уже знакомым сержантским «гул убили нахуй!!!». Все желающие предупредили родных – пусть приезжают туда, будет время попрощаться. По итогу же оказалось, что старлей перепутал. Провожать надо со станции в области, да. Только совсем с другой. Такие дела. И ничего ему за такие оплошности не будет. Кто тут над ним командует? Никто. В таких командировках за молодняком – он сам себе король. Жалоба поступит какая? Да всем насрать! Бутылку в комендатуру занесешь – и бумажки потеряются.

Всю дорогу в поезде новобранцы пили – проводник намешал в бутылки с колой дешевую водку и продавал пойло по двести пятьдесят рублей. Неплохо нажился, наверное. Ну ничего, пока есть возможность – пускай пьют. Андрей же читал книгу в допотопной «нокии», которую специально купил для армии у старого знакомого, промышляющего ремонтом техники. Очень хотелось успеть дочитать до прибытия в часть. Не потому, что шибко интересно было, а просто научен был: недочитанные книги будут преследовать тебя всю жизнь. Будут всплывать в разговорах, будут отсылки на них в прочих книгах и фильмах. Любая недочитанная книга висит на душе тяжелым грузом, и чтобы потом скинуть этот груз, взяв книгу в руки вновь, понадобится приложить очень большие усилия. Книга была проходная – какой-то постапокалипсис. Популярная когда-то литературная серия. Собственно, о некоторых похожих персонажах Андрей вам сам уже упомянул в начале, хоть я его и просил помолчать. Но он, наперед зная, что же с ним произойдет, выцыганил у меня право на письмо.

По прибытии распределили свежее мясо по подразделениям, откуда сразу же повели на ужин, не дав даже присесть. В столовой в тарелку скудно навалили ком квашеной капусты. Теперь-то и стало понятно, куда попал. Самое страшное слово для солдата… нет, не «война». Самое страшное – «бикус». Армейский рецепт ничего общего с традиционным украинским блюдом не имеет. Это просто жижа из капусты, без каких-то иных ингредиентов.

Попал в восьмой городок, во вторую мотострелковую роту, где учат на командиров отделения БМП-2 – старой, разваливающейся консервной банки, которая, как оказалось позже, не может пятьдесят километров до полигона проехать, не сломавшись. Какая там война… Кто-то из офицеров сказал, что жить в случае боевых действий солдатам отведено минуты две. Статистика врать не будет. Статистике незачем.

На первом же ужине половина бушлатов новобранцев «ушла». В расположение бежали по морозу, прячась за углами от попадающихся по дороге офицеров. «Дедушки» же не подсказали, что охрану надо оставлять, вот и не оставляли. У всего в армии есть ноги, все спешит «уйти», оставшись без присмотра: бушлаты, бронежилеты, рации, но-но. Это еще не все. Разок у Андрея своровали старую зубную щетку, а на следующий день он лишился четырех листов из тетради. Кому нужна чужая зубная щетка, спросят не служившие в армии читатели? А по уставу должна быть, и не ебет. «Рожай», – солдат слышит от старших по званию едва ли не чаще, чем остальные команды.

Половина новичков осталась без верхней одежды, Андрей оказался среди этих несчастных, но он еще в раздевалке не смог отыскать свой бушлат, поэтому, без тени сомнения на лице, надел чужой, и больше того: вернувшись в расположение, подписал его своим именем с внутренней стороны, под подкладкой, потому что тут уже «дедушки» отчитывали и ругались. Дали приказ – всем свои бушлаты подписать, начертив странную табличку, с номером военника. Роды прошли успешно, без осложнений. И пока еще было стыдно за это, где-то внутри.

Потерянный в раздевалке бушлат тоже, к слову, был подписан. Один приятель, когда вернулся из армии и большая шумная компания сразу с вокзала отправилась к нему на квартиру, рассказывал похожую историю. Тогда лишь посмеялись, заедая водку салатами, но в жизни пригодилось. В жизни вообще никогда не знаешь, что пригодится: можно прочесть десяток книг по медицине, закусив это парой томиков об основных навыках выживания в лесу, но не уметь выбрать одну из двух доступных вакансий. Можно копить деньги в банке и, не читая новостей, потерять их, не успев снять перед тем, как у банка отберут лицензию. Все может произойти с одинаковой вероятностью. Был тут паренек – знал все. Начиная от глубины озера Байкал и калорийности пива, заканчивая населением Эфиопии, а вот шнурки завязывать не умел.

Дальше события в этой эпопее развивались так: сержанты предложили молодым бойцам купить новые бушлаты. Есть, мол, у них каптерщик знакомый: все достанет, все намутит, по разовой суперакции – полторы за штуку. Мотивировали они это тем, что молодняк только из дома приехал, деньги имеются. Родители без купюр дитятко служить не отпустят. Хотите, можете новый в военторге купить – стоит аж в два с половиной раза дороже.

«Погорельцы» собрали деньги. Откуда-то принесли бушлаты. Наступила идиллия. Экипировка есть у всех, охрана на приеме пищи выставлена. Голодные и недовольные срочники спят в своих койках, невыносимо воняет носками, за старыми советскими окнами скулит вьюга, и горит оранжевое освещение в автопарке. Андрею повезло спать у окна, на втором ярусе: отвернувшись к окну, можно было наблюдать город. Пусть военный, но город. Пусть без людей, без машин, но взгляд дотягивался до зданий, смазанных расстоянием рекламных вывесок, освещенных совсем не таким светом, какой был на территории части. Маленький кусочек человечьей, а не собачьей жизни.

P. S.

Андрей потом нашел свой первый бушлат у товарища. Все сводилось к одному: ушлые сержанты собирались наварить денег, украв бушлаты у своих же подопечных и продав им же, думая, что одежда эта не подписана. Три тысячи рублей, которые один из сержантов вручил Андрею, закрыли рот, и пока еще было стыдно за это, где-то внутри. Просто уж очень сильно хотелось сладкого. Сладкое в армии стоит дорого.

P. P. S.

Оказалось, в военкомате веселый майор всем такую сцену разыгрывал, выяснил Андрей у своих сослуживцев-земляков. Все они «должны были» оказаться сейчас под Питером. Но видимо, числились в списке злостных неплательщиков, раз родина отправила их сюда.

* * *

Вы когда-нибудь думали, что в армии солдатам приходится учиться? «Ну конечно же, – скажете вы. – Новые навыки всегда пригодятся». Все обстоит совсем не так. Каждый божий день, КАЖДЫЙ, по расписанию с самого утра и до вечера предусмотрены пары. Серьезно. Прямо как в институте, в котором Андрею уже вряд ли придется доучиться. Тут все в десять раз бестолковей: солдаты сидят на своих табуретах в строю и, засыпая, в пятый раз пишут один и тот же конспект, держа тетрадь на коленях. Думаете, страшно писать одно и то же в пятый раз? Да нет, самое страшное – это когда ничего конспектировать не нужно. Взвод просто молча гниет два часа, а офицер, который должен эту орду обучать военному делу, развалившись на стуле, закинув ноги на стол, копается в своем телефоне. Все, что нарушает тишину, – метель за дребезжащими окнами и регулярные звуки типа «пиу» из смартфона лейтенанта, где у него открыта игра с птичками, он там планету от овощей освобождает. Как только кто-нибудь из солдат начнет засыпать, бессильно опустив голову, по шее прилетает хорошая оплеуха от бдящего сержанта, которому некоторые из офицеров тоже разрешают провести время в смартфоне за примерное поведение. И все снова молча сидят.

Именно так проходит каждый день на протяжении чуть меньше чем полугода. Нет ничего скучнее и монотоннее. День сурка. Время в «учебке» из-за этих занятий неимоверно растягивается. Радует только одно: гитара по вечерам, иногда, когда разрешают воспользоваться комнатой досуга, и книга.

Только с книгами тоже есть проблема: они имеют свойство испаряться. Висит у тебя в тумбочке памятка: «Разрешается хранить бритвенные принадлежности, подшивочный материал, письменные принадлежности, еще какую-нибудь чушь, КНИГУ». Хранишь, но через два дня ее как не бывало. По уставу можно, а по факту – нельзя. Поэтому читать приходится быстро, выкраивая на это по минуте, но недочитанных книг появилось много: Чехов, «Сумеречный дозор», хотя две предыдущие части читать не доводилось, Дарио Салас с его «Наукой любви», Достоевский и даже «Искусство пука» Сальвадора Дали. Все это было не по душе Андрею, кроме разве что «Дозора» и Чехова, но любая литература – способ уйти в иную реальность на крохотный кусочек времени, а потом, проснувшись по команде в четыре утра и сонно бредя через спящий город к электричке, везущей на учения, додумывать и представлять. Ой, электричку отменили из-за того, что на улице минус тридцать пять и метель. Ползем назад, в часть.

Если книга, которую у тебя находили, вдруг казалась сержанту или офицеру не патриотичной, ее прятали под замок. Если она вписывалась в стандарты – возвращалась на стеллаж в комнату досуга.

Существовала повинность на посещение библиотеки. Роту строили, командир тыкал пальцем на тех, кому нужно выйти из строя, и по списку читал, кто какую книгу будет в библиотеке брать:

– Ты – Тургенев, «Отцы и дети», ты берешь что-нибудь у Пушкина, – палец перемещался с одного солдата на другого, – ты – Гоголя. – И так далее.

После того как солдаты возвращались в расположение, эти книги собирал какой-нибудь ответственный и относил в канцелярию, где они лежали до следующих выходных. Следующие шли сдавать Пушкина и брали Толстого.

С гитарой было проще. Сержантам тоже было невыносимо скучно коротать дни до дембеля, да что там сержантам, скучно было даже офицерам. Поэтому иногда они просили поиграть. Человек, умеющий обращаться с гитарой, в армии ценится особо. Собрался даже небольшой трудовой коллектив: баян, две гитары, барабан, под звуки которого ходили в столовую, битбокс, кто-то рэп умел читать, кто-то пел. Только за барабан от ротного получили подзатыльник, но и он посмеялся выдумке.

Однажды, уже ближе к концу «учебки», произошел забавный эксцесс: Андрей стоял в наряде. В прямом смысле – стоял. Был дневальным: интересно проводил время на маленькой тумбочке, высотой в десять сантиметров, и кричал «Дежурный по роте на выход, отставить», когда кто-нибудь из офицеров роты заходил в расположение. Вызывая дежурного по роте, даже не задумываешься, что это какое-то обращение. Эта фраза произносится механически, в ней нет никакого смысла. Офицеры всегда, входя в помещение, махали рукой: мол, «не надо никого звать, отбой», но если эту фразу не прокричать, когда офицер входит, – получишь от него порцию дерьма на лицо. Так что же им нужно? Непонятно.

И вот в казарму врывается командир роты, а когда в расположении материализуется он, то кричать уже приходится другую фразу, да так, чтобы даже в самом дальнем углу было слышно: «СМИ-И-ИРН-О!» Это только в том случае, если в помещении нет кого-то старше его по должности. Командира батальона, например. И тут главное не забыть, есть он или нет. Потому что выхода отсюда два, а расстояние между ними – метров сто, ты – один, потому что второй дневальный все где-то бегает и шебуршит. После безразличного «отставить» командир роты направился в свой кабинет, но, передумав, повернулся к Андрею:

– Тищенко, ты же там поешь чего-то?

– Так точно, товарищ старший лейтенант.

– А стихи пишешь?

– Так точно. Ну, иногда.

– Пошли. – Он повернулся к расположению и крикнул: – Дежурный!

Тишина. Никто не бежит его встретить. Спустя секунд десять он уже орал, не жалея связок:

– ДЕЖУРНЫЙ, БЛЯДЬ!!!

Всклокоченный дежурный вывалился из комнаты досуга:

– Я, товарищ старший лейтенант.

– Ты там массу давишь, что ли?

– Никак нет, журналы заполнял, – оправдывался он, поправляя форму.

– А ХУЛИ ЕБАЛО ЗАСПАНО, СУКА! НЕДЕЛЮ БУДЕШЬ СТОЯТЬ, ЕСЛИ ЕЩЕ РАЗ ТАКАЯ ХУЙНЯ БУДЕТ! – Командир повернулся к Андрею. – Этого с наряда снимай и другого ставь какого-нибудь.

– А что случилось-то?

– Ничего, у него другой наряд будет, конфиденциальный. – Он повернулся к Андрею и подмигнул.

Такое отношение было неожиданным, но оно и понятно – ведь в этот раз офицеру что-то нужно лично от тебя, и желательно, чтобы никто больше о подробностях не был в курсе.

– Есть!

Через три минуты солдат из соседнего отделения, скривив рожу, принял у Андрея штык-нож, а Андрей отправился в кабинет командира.

– У меня у бабы день рождения скоро, – начал он, сразу же как-то смутившись. – Надо стих сочинить. Ну там, про любовь, все дела.

– Напишу, – ответил Андрей, слишком деликатной показалась просьба. Сам засмущался. – Только надо историю. Факты какие-то, о чем писать будем.

– Ну… – он всерьез задумался, закурил, отошел к окну, – познакомились два года назад. В ресторане обмывали капитанские Гробовского из пятой роты, а она с подругами была и ебарем своим. И когда выходили покурить, познакомились. Я ее в тот же вечер и снял. Потом в Тайланд летали тем летом. Я ей цветы дарил. Че там еще…

Андрей про себя усмехнулся. Герой-защитник, цветы дарил.

– А, еще это, она аборт делала.

– Товарищ старший лейтенант, о таком, я думаю, лучше умолчать.

– Ну да, ну да… Че-то я это… Не знаю, короче, не было ничего больше. Пиши давай. – Он покраснел. – Воды нальешь, в уши нассышь, про глаза размером с океан, про волшебную любовь до гробовой доски и еще чего-нибудь. За мой стол садись.

Он обратился к своему «писарю», с интересом наблюдавшему за происходящим:

– Иванов, хули уши развесил? Дай ему ручку и бумаги вторичной и съеби ОТСЮДА КУДА-НИБУДЬ НАХУЙ!

Начал он вполне спокойно, но под конец фразы все равно перешел на привычный крик. Есть такая особенность у военных. Интересно, проявляется ли это в быту? «Здравствуйте, вы готовы сделать заказ?» – «Добрый вечер, да. Мне американо, салат греческий, стейк из баранины, и БЫСТРО ЧТОБЫ, СУКА. Пожалуйста».

– Есть! – ответил тот, вытащив пару листов из стопки, одна сторона которых уже была запечатана чем-то ненужным, протянул Андрею, пересел за соседний стол.

Рота уходила на ужин, но Андрея не отпустили: «с дневальным сходишь». Еще полчаса посидев, отправился с дневальным, но уже другим, а не тем, что принял тяжесть его наряда на себя – тот полтора часа всего отстоял, а там другой взвод заступал на сутки. Решили, пока есть возможность, после столовки сходить в «чепок»: добрались, отстояли в здоровенной очереди, закинули в себя вафельных трубочек со сгущенкой, запили шоколадным «чудом», затарились про запас, ведь доводилось побывать в магазине нечасто – в одиночку молодых бойцов не пускали, только с «дедушками», которых нужно было накормить за такое конвоирование.

Немного не рассчитали со временем и возвращались уже тогда, когда шла «вечеруха»: бойцы застыли в два ряда, и когда называли фамилию очередного солдата, он громко и бойко должен был отвечать «Я!». Иногда особо отбитые принимались соревноваться, кто хлеще исковеркает этот звук. Тогда роте приходилось отжиматься, приседать и прыгать, но чаще всего – чередовать данные упражнения.

Заходили через заднюю дверь. Сжав зубы, Андрей ждал тотального разноса. Небывалого. Опаздывать на вечеруху еще не осмеливался никто. За это всему взводу светила небывалая прокачка! А ведь еще куча еды за пазухой! За то, что принес в расположение пожрать, карали просто: виновный ел все всухомятку, находясь перед строем братьев по оружию, которые отжимались под счет сержанта, но иногда они умудрялись придумать «конкурсы» поинтереснее.

Обошлось: командир роты, кабинет которого был прямо напротив этого черного хода, проорал, заметив опаздывающих:

– Тищенко, давай сюда БЫСТРО!

– Есть!

И пока полторы сотни человек молчали и удивленно пялились на Андрея, он незаметно скинул в шкаф бушлат со всеми запасами и ушел в кабинет своего начальника, дописывать стихотворение. Прокачка Андреева взвода, впрочем, в этот вечер все равно состоялась – у кого-то нашли плеер и разбили его молотком. Даже через закрытую дверь просачивались эти ужасные звуки с другого конца помещения, поэтому Андрей не спешил: спустя минут пять после того, как все улеглись, он показал стихотворение ротному и планировал отправиться смотреть свой короткий сон, повернувшись к окну и прилипнув взглядом к осколку города. Ротный попросил перепечатать написанное в заметки своего смартфона, а сам свалил в соседнюю роту. Закончив, Андрей немного покопался в его аппарате, изучил фотографии, но ничего интересного не нашел: галерея забита только фотокарточками с пьянок и какой-то служебной мутью – документы, БМП, запчасти. Ничего человеческого.

Поначалу весь круг общения Андрея замыкался на двух земляках из области, спавших на соседних кроватях. Вместе давали денег дневальному, чтобы он купил чего-нибудь пожрать. Дневальный же взымал за это сладкую, в прямом смысле слова, комиссию. В армии всегда желаешь только две вещи: жрать и спать. Так что вместе съедали купленное после отбоя и, довольные, сытые, вмиг засыпали, смакуя во рту последние крошки.

Единственная женщина в этой военной части, которая за полгода попалась на глаза, – жирная повариха с запекшейся жижей в уголках губ. Сначала все без исключения смотрели на нее с отвращением, но уже через несколько недель взгляды сделались не такими колкими. Позже, уже в войсках, на смотре удалось увидеть и другую женщину – лейтенанта. Красивая, стройная, подтянутая. Весь плац, включая офицеров, женатых на поварихах из столовых, пялился на нее с открытыми ртами и поднятыми вверх членами, но она, казалось, этого не замечала. Настоящий военный человек!

Иногда по вечерам выдавали мобильные телефоны, а в воскресенье разрешали пользоваться ими практически весь день, если кто-то из бойцов не накосячил очень уж сильно за минувшую неделю. Сотовые эти не имели доступа в Интернет. Были у некоторых бойцов, разумеется, и те, что оставались на кармане, не сдавались в общую «копилку», так что по воскресеньям можно было замаскироваться. У Андрея был обычный, с 2G, но иногда он менялся, находил возможность «Вконтакт» зайти. Только ничего интересного там не происходило. Первое время списывался. С Мариной, с Костей… Через два месяца он куда-то пропал, и почти никогда не удавалось застать его в Сети. Заходил еще реже, чем сам Андрей. Ну и ладно, просто новости хоть почитать. Те, что едва ли не насилием заставляли смотреть, – Первый канал. Пропагандонство.

В те же воскресные дни разрешали иногда использовать телевизор. Тогда дневальный смело шел в здание, где располагалась учебная часть, и брал там DVD-диск с фильмом. Только вот на дисках был один-единственный сериал – «Солдаты». «Солдаты-1», «Солдаты-2», «Солдаты-3», «Солдаты-4». Не по порядку: другие роты успевали забрать, а то и хуже – дисков вообще могло не оказаться. Единственный выходной у солдата мог быть испорчен, а отдых очень был нужен после учебных будней и финальной точки в неделе – ПХД. Пенной вечеринки, которая устраивалась каждую субботу. Нужно было драить все, куда только можно дотянуться и заползти, выскребать пыль из всех щелей.

Регулярно выгоняли чистить плац. Командир части, заботясь о своих подопечных, издал приказ: «Хлопцы, в берцах чистить нельзя, околеете, надевайте валенки. В валенках – тепло».

Проблема в том, что солдат – сто пятьдесят человек, валенок – всего сто двадцать пар или около того. Ладно. Кто-то не идет: дневальные, наряды, кто-то просто «проебется». Отметаем их.

Проблема не только в том, что валенок не хватает на всех. Половине достанутся те, что жмут, ибо размеры у большинства из них ужасно малы. Еще и два левых. Или два правых. Половина из них – дырявые. Есть даже такие, у которых дыры по пять сантиметров в диаметре. И вот солдаты, окруженные заботой командиров, чистят плац в «пробитых» и жмущих валенках, оба – левые. Не холодно! Красота! Вероятность того, что тебе достанется нормальная пара, стремится к нулю.

Все почистили, но снег опять повалил после ужина.

– Товарищ старший лейтенант, разрешите теперь в берцах, а то валенки дырявые, маленькие и сырые, еще и оба – левые?

– Командир части сказал в валенках, значит в валенках! Вопросы?

Так и жили.

Настоящий кайф был, когда уходили в наряд. Не по роте, дневальным, а на различные объекты: кто-то на оружейные склады, кто-то в патруль, кто-то на КПП. За учебку удалось побывать в трех, включая наряд по роте. Остальные два – это ДОС-склады и КПП в автопарке.

КПП – это тяжело, особенно в мороз, в какой пришлось стоять Андрею. Ладно, что хоть товарищ по несчастью попался веселый и можно было поговорить. Так день и пролетел. Вернее, опять же, жвачкой протянулся. Как и любой другой, но только этот был разбит на бесконечное стояние на воротах и на редкие минуты, когда можно было погреться у батареи в комнате дежурного. Еще довелось побывать в оцеплении в момент стрельб на полигоне, вместе с башкиром. Нарядом это назвать сложно – просто четыре часа постоять у шлагбаума.

Другой наряд был чудесен, и в него Андрей отправлялся с огромным удовольствием, знать других не желая. Заступали туда вчетвером: два земляка всегда вместе с Андреем, четвертый – кто придется. Это тоже был КПП, но другой – на складе с различными ценностями, не особо ценными. Где вся задача бойцов – по очереди стоять на воротах, записывать кто пришел, кто ушел. Трое ютятся в специальной конуре, рядом. И была у наряда розетка, и был телефон, был кипятильник, была музыка по ночам и громкие разговоры, был Интернет, и не было над ними контроля – никакого начальника, потому что все старшие по наряду хронически проебывались. Сержант-контрактник закрывался в отдельном помещении и целый день смотрел аниме, другой, прапорщик, ушел сразу после развода и вернулся в пять утра, пьяный и с какой-то бабой, которую с рассветом заставил перелезать через забор части и по сугробам топать до трассы, а сам спал весь следующий день. С этим нарядом подобное возникало постоянно.

Утром со складов собирали машину продуктов для санитарной части, и если помочь ее загрузить – гражданские, ответственные за погрузку и склад, угощали пряниками и молоком. Больных, кстати, кормили так, что хоть специально заболевай: и апельсины, и молоко, не разбавленное водой, и сок. Но на обед ты идешь в столовую, где иногда вместо нормальной жратвы просто варят содержимое сухпайков, сваленное в кучу. В «каличке» Андрей не бывал и не хотел: пока многие просто отлеживались там, симулируя болезнь, он раз перенес неделю температуры на ногах, сидя в душной и вонючей сушилке, чтобы пропотеть и быстрее вернуться в строй. Одни стрельбы только пропустил, а в остальном – честно исполнял свои солдатские обязанности, отбывал повинность подлой Р(р)одине.

* * *

После учебки отправили служить в Армению. «Деды» рассказывали, что там кубрики – комнаты, рассчитанные на шесть человек, – а не одна располага на полторы сотни срочников, вечно воняющая носками. Рассказывали, что руку из окна протягиваешь, чтобы персик сорвать. Не служба, а сказка.

На деле же оказалось даже лучше, чем обещали. Кубрик давали из расчета на двоих, в связи с нехваткой бойцов в штате. На количестве нарядов это, впрочем, совсем не сказывалось: тут уже были молодые бойцы, отслужившие всего две недели, и Андрей в момент превратился в «дедушку» – в наряды уже почти не ходил. Из окна можно было сорвать не только персик, но и яблоко, а приемы пищи по распорядку почти перестали посещать – проще было заказать пиццу или суши, благо платили здесь срочникам очень хорошо. Через забор заказ забираешь. На эти деньги можно было бы квартиру снимать, с их-то ценами. Но за ворота части выпускали не чаще чем два раза в неделю – увольнения положены только в выходные. Поэтому дни приходилось коротать, уткнувшись в телевизор. Хорошо хоть, что интерактивное интернет-ТВ, а не два армянских канала, где ни слова не понять.

На утреннюю зарядку ходили выборочно: главное, чтобы хоть два-три человека от взвода присутствовало, а то командир ругаться будет. Ну, как ругаться… Упрекнет сержанта, а тот потом перед взводом что-то промямлит невнятно.

Наконец-то можно было ходить в душ каждый вечер, а не только раз в неделю посещать баню. Хотя и она была – настоящая, русская, с парилкой. Но самое кайфовое – офицеры ничего не говорили про телефоны, что сначала казалось очень непривычным: машинально прятали, подрывались, когда кто-то шагал по коридору. Здесь были даже наемные гражданские уборщики, так что поддерживать чистоту и порядок было не сложно.

Одна как-то раз подошла к компании солдат, что-то бурно обсуждавших в курилке, спросила на ломаном русском: «Мальчики, не хотите посексовать?» Мальчики хотели. С тех пор по ночам в часть иногда приводили проститутку, делали дела в каптерке. Андрей воздерживался.

Мест для контрактников почти не было, но Андрей сумел выбить себе, договориться с командиром. Даже без денег, чисто из взаимного уважения. Стал единственным во взводе, кому выпал счастливый билет. Такой желанный контракт на три года пребывания в раю оказался у него в пятерне.

Конец

ЭПИЛОГ

Да шучу я, шучу! Потом он просто проснулся. Плохо стало в самолете, вырубило. Первый перелет в жизни. В ушах еще неделю пищало. Оказалось, все не так радужно, но и сказать нельзя, что сильно плохо.

Только «молодняк» вышел из самолета, в него сразу же загрузили дембелей: в порванной и засаленной форме, выгоревшей под солнцем. Какая уж тут дембелька. Чуть ли не хором они прокричали «добро пожаловать в ад!», или это почудилось от жары…

На распределении перед свежим мясом по обрубку плаца, убитого настолько, что он больше походил на кусок дороги в каком-нибудь провинциальном дворе, расхаживал старший лейтенант выдающихся размеров. Он искал желающих зачислиться в его взвод: я, говорит, у вас один буду, часто в разъездах, не кусаюсь. Кто хочет ко мне – выходите из строя. Андрей вышел и попал в отдельный взвод. Двадцать один человек по штату, один офицер над ними. Жесткий офицер. Приходилось от него получать по лицу за любой проступок или берцем в ногу, чуть ниже колена.

В разъездах он действительно бывал часто: однажды отсутствовал два месяца, оставив за главного сержанта. Такого же срочника, как и Андрей. Когда вся часть рассасывалась на занятия, их взвод спал за казармой, спал в каптерке или в БМП в автопарке. Если же дело происходило на полигоне, то отряд уходил на несколько километров от лагеря, искал какой-нибудь старый, наполовину обвалившийся окоп и проебывался там до приема пищи. Обедал, возвращался назад.

В столовой кормили еще хуже, чем на предыдущем месте службы, но перемещаться по части можно было свободно, а еда в «чепке» стоила не так уж и дорого: на сто рублей, переведенные в местную валюту, можно было купить полкилограмма шашлыка. Если денег не водилось – можно было записать долг на счет, с лимитом в тысячу рублей.

Регулярные тяготы доводилось испытывать по понедельникам: весь военный городок пешком отправлялся в соседнюю часть, что находилась примерно в десяти километрах, чтобы два раза пройтись там по плацу с песней и топать назад. Страшными были строевые смотры – приходилось проделывать такой же маршрут, но в полном обмундировании: с забитым вещмешком, в бронежилете, с автоматом, пулеметом, в каске, еще и помогая товарищам тащить гранатометы и «улитки» к ним. Получать там моральных пиздюлей за неправильные бирки, формат которых регулярно менялся, и топать назад, пришивать новые.

Был тут у Андрея один товарищ. В основном отсиживался в штабе, был писарем их взвода – работал с документами, писал конспекты занятий, – но в свободное время всегда старался оттуда вырваться. Чтобы коротать время по дороге на эти смотры, они рассказывали друг другу по памяти сюжеты фильмов, сериалов и книг. Время так пролетало быстрее. То, что казалось интересным, Андрей заносил в записную книжку, чтобы посмотреть, вернувшись домой.

Крупной проблемой по-прежнему оставались крысы. Только не те, что берут не свое. Здесь это были самые обыкновенные грызуны.

Днем они таились под половицами, опасливо выползая по ночам. Если вдруг кто-то забывал вытащить из кармана что-то съестное прежде, чем лечь спать, утром форма бойца оказывалась дырявой. Они прогрызали одежду даже ради того, чтобы добраться до носового платка и обглодать засохшие сопли.

Хотя воровство тоже процветало. Если заснул с наушниками и телефоном – обязательно проснешься без. Если спрятал мобильный перед отбоем в подушку – его тоже могут украсть, разрезав наволочку.

Однажды каптерку взвода взломали и вынесли из нее около десяти укомплектованных вещмешков – нужно было в срочном порядке рожать новые. Вечереет. Взвод сидит в расположении и думает. Решение пришло неожиданно. С полигона вернулась рота, что жила в соседнем помещении, не отделенном от расположения Андрея даже дверью. Девяносто солдат побросали свои вещи и выбежали на плац – их строил командир, отчитывал за какой-то косяк. Когда вернулись, десяток бойцов своих мешков недосчитался. Хитрые соседи побросали их в окно, что выходило к забору, и обходными путями дотащили до своей каптерки, где максимально быстро пришили новые бирки с именами, перетасовав содержимое мешков. А какие еще были варианты?

В остальном служба проходила спокойно. Опасность представляли разве только тувинцы. Этих молодцев сюда засылали пачками. Русским языком они не владели и вели себя крайне агрессивно. Словарного запаса большинства из них хватало только на то, чтобы выстроить лишь одну фразу: «Ты че, ебана?» Конфликты происходили регулярно, зацепиться можно было за любой безобидный пустяк.

Числились во взводе две «вафли», поддающиеся на провокации и не умеющие дать отпор психологическому натиску. На них обычно сваливали всю скучную и неинтересную работу, а если срочно требовался один солдат для выполнения какой-то задачи – обязательно отправляли кого-то из этих двоих. Даже когда взвод пополнился молодыми бойцами и весь предыдущий состав должен был перейти в категорию «старослужащие», получив при этом набор привилегий. В какой-то момент один из них, деревенский парень, начал артачиться, упираться, но его вновь сломили. Если с самого начала поставил себя так – поменять ситуацию уже не получится. Андрей старался особо с ними не контактировать, но и лишней работой не грузить. Парням и без того жилось не сладко.

Удобств не было. Каждое утро в две ямы, вырытые неподалеку, быстро образовывалась огромная очередь. Приходилось бриться ледяной водой из фляги: бойлер был маленький, горячей воды хватало только бойцов на десять. Совпало так, что всю службу Андрея в Армении санузел закрыли на ремонт, зато к приезду молодняка все было готово. Был даже душ. Предыдущему же призыву приходилось мыться в бане раз в неделю, а нательное белье менять раз в две. Чуете, чем пахнет?

Молодых особо погонять не удалось: их привезли за две недели до того, как отправить стариков назад в Россию, но прок от них был – они могли покормить. Ты для них автоматом становился каким-то авторитетом.

На руки солдат получает две тысячи рублей в месяц, тысяча из которых сразу же отходит «на нужды взвода» прямо на выходе из кабинета, а на остальное – живи, если сумеешь. Маловато будет. В Армении платили лучше, только вот не сразу. Десять тысяч каждый месяц падали на счет в банке. Прежде чем отправиться в Россию, многие поспешили его опорожнить. Хитрый старший лейтенант Зусик отжал у каждого по одной красной купюре. Андрей не спешил. На воле деньги больше пригодятся.

Отправляли в Россию. Почти домой. Андрей попал в Буденновск. Хитрое государство делало это лишь с одной целью – не платить тебе двадцать четыре тысячи рублей, а заплатить всего четыре. На дорогу домой положен двойной оклад. Может быть, эти двадцать кусков падали кому-то в карман, делились между парой полковников. Кто ж знает.

В Буденновске распределили в реактивную батарею, состоящую целиком из дембелей. Целыми днями только и оставалось, что сидеть наконец-то в кубрике. Телефоны приходилось прятать, в «чепок» не отпускали (пару раз доводилось бегать через окно, которое переставало быть простым иллюминатором и становилось запасным ходом). Сутками играли в карты. За две недели они так приелись, что Андрей зарекся никогда больше к ним не притрагиваться. Удивительным было то, что часть была забита молодыми бойцами, которые успели отслужить не больше месяца, и вот им-то и разрешалось все: стоя в очереди к столовой, любой из них мог выудить из кармана смартфон и позвонить маме, сходить в одиночку в магазин, они даже из столовой возвращались не строем, а по одному, вальяжно прогуливаясь по части. Есть такая традиция в Японии: до трех лет ребенку можно все, что он пожелает, и только по достижении им этого возраста на него накладывают все естественные для общества ограничения. Тут происходило нечто похожее: новобранцы казались малышами.

Батарея дембелей была этим недовольна и тоже начала рассасываться после обеда в разные стороны. Командиру об этом быстро доложили, после ужина в тот же день он построил подчиненных на плацу, где стал громко раздавать команды по типу: «Строевым марш!» Никто на них не реагировал. Все продолжали неспешно шагать в обычном ритме, поглядывая друг на друга с какой-то смесью воодушевления, страха и удивления. «А что, так можно было, что ли?» Разгневанный капитан приказал принять упор лежа, но ни один из солдат не выполнил команду. После пятой попытки он отправил всех в расположение, эту команду любой солдат был выполнить рад. Капитан тоже был «вафельным», никто его не боялся. Остерегались лишь прапорщика, закрепленного за батареей, но в тот день он оказался выходной.

Дослужил, дотянул. Какой уж тут контракт. Быстрее бы домой. И не в халупу эту, а в настоящую квартиру. Волшебное чувство, когда выходишь за ворота. Уже утро, но еще весь город спит. Молодые стоят в наряде, а ты свободен. Ты свободен! Не доведется теперь просыпаться от крика дневального, не нужно маршировать, не нужно выслушивать миллион оскорблений и терпеть удары по ногам. Не придется в одной майке выбегать на зарядку в жуткий утренний холод, прятать телефон, бегать по плацу с матрацем, свернутым в трубочку, выравнивать полоски на одеялах по нитке, пущенной через все кровати, отбивать подушки, есть кашу, которая за время, что ты тянешь ложку от тарелки ко рту, прилипает к ней намертво. Носить нижнее белье, которое неизменно не по размеру. Никаких больше дырявых валенок. Ничего этого больше нет. Все это – страшный сон. Ты вытерпел. А за то, что вытерпел, полагается награда, ачивка, приз – карман греет пятьдесят тысяч рублей, честно заработанных за издевательское отношение.

Вывалился из одного года, а ввалился уже в другой.

И что поменялось?

Глава 4
И что он из этого вынес?

С Петербургом не получилось. Еще бы, никогда ведь не приключается так, как хочется. Пришлось возвращаться в свой, пыльный летом и тонущий в снегах зимой, город, где всем друг на друга наплевать. Дальше поезда не идут. Тупик. Здесь они могут только тысячу лет в депо простоять, пока в пыль не сотрутся.

Выходишь за КПП, на котором в наряде стоит засыпающий молодняк. «Ну че, пацаны, я домой», – кидаешь им напоследок. Всего год разделяет их и Андрея, но проживший его считает себя таким бывалым, таким прошаренным. Время – пять утра. И воздух за воротами совсем не такой, и небо другое.

У Андрея в распоряжении три часа, чтобы добраться до соседнего города и сесть в поезд. Три личных часа, на протяжении которых никто не будет тебя контролировать. Куда идти? Где вокзал? Ходит ли маршрутка? Неизвестно. Ноги сами принесли на какую-то парковку, где усатый таджик-водитель сказал: «Залэзай, брат, я мимо праезжат буду, дакину». Когда в салоне накопилось немного людей, он завел двигатель и покатил по трассе. Монотонная чернота за окном успокаивала, голова болела от недостаточно долгого сна, но закрыть глаза уже не получалось. Организм привык, что его будят ударом по шее, если, находясь в вертикальном положении, позволить себе ненадолго уплыть.

Приехали, когда уже рассвело. Рынок, намертво пришитый к вокзалу, оживал. Тут и там попадалась на глаза пиксельная раскраска военной формы. Андрей задумался, стоит ли прогуляться между рядами, что-то прикупить из одежды, чтобы уже в дороге почувствовать себя полноценным человеком, но не стал, пораскинув мозгами: тут дежурят патрули, и они в курсе, что солдаты едут домой с деньгами за пазухой. Да и сами торгаши кавказской наружности знают. Оказался прав: трое в черной форме щемят посреди рынка двоих бедолаг. Те, бледные и перепуганные, что-то бубнят, не хотят делиться деньгами. Наивные.

Совсем скоро поезд причалит на нужную станцию. Андрей выйдет из вагона, закурит. Совсем скоро он, смяв окурок и бросив его неприцельно мимо урны, дождется нужного автобуса, уже зная, какой он, нужный. Чуть-чуть – и будет ловить на себе взгляды случайных прохожих. Не очень ухоженная и выцветшая форма привлекает внимание. Будто бы мир повидал.

Половина вагона – солдаты. Громко пьют, не жалея денег, матерятся. Водка втридорога, протухший шашлык на остановках. Все счастливы, сияют, кроме их попутчиков. Короткая пересадка в Москве, и от половины вагона остается человек пять. К утру – лишь Андрей и еще один парнишка. Все остальные уже дома, едят мамин борщ и обнимают семейных, планируют вечером пьянку с друзьями. До конечной терпеть только этим двоим.

– Может, в карты?

– Нет, спасибо.

Люди высыпают из поезда в город, неповоротливая очередь медленно движется в направлении выхода, подталкивая друг друга огромными баулами, тележками, мешками и сумками. Попутчик нетерпеливо выглядывает в окно, машет. Его ждут. Орава родственников и друзей встречает его радостным криком. Так рады, будто с войны ждали. Следом выходит Андрей. Пусто.

Прислонившись к замерзшему окну автобуса, он смотрит на искаженные улицы, которых не видел год. По ним он скучал. Все скучают по людям, а Андрей – по улицам и выцветшей наружной рекламе. Если и было в сердце место для тоски по людям, то только по незнакомым лицам. Знакомые казались теперь еще более далекими. Их отделял год молчания.

Уже ждет арендодатель, все схвачено: за двенадцать тысяч вроде бы неплохая однокомнатная квартира. Залог – столько же. Помимо аренды нужно платить коммуналку.

Добрался. Так себе домик. Сверкает разноцветными панелями, красивыми лишь издали, а подойдешь ближе – видишь, что радостное цветовое месиво кусками слезает со стен, сбежать спешит. Не место ему здесь. Хоть лифт есть. Даже два. Пока ждал, огляделся – наскальная живопись времен верхнего палеолита: «Вася лох». Хлам под лестницей. И лишь одно позитивное объявление на доске: «Выбросил мусор в подъезде – хрюкни:)».

Торжественно получил ключи от своего нового жилища, обещая вести себя тихо и спокойно. Вручал их здоровенный мужик, видимо успевший в девяностых «прохавать» многое. Ножевой шрам через все лицо, походка приблатненная. Наверное, стоило поискать и другие варианты, не соглашаться вот так с ходу, прямо на «Авито». Впрочем, видеться с этим персонажем особо часто не придется. Договоренность такова, что оплату Андрей будет переводить на карту.

Закрыл дверь на щеколду и громко выдохнул. Минут десять просто сидел на пуфе в прихожей, слушая мерное тиканье полумертвых механических часов. Тут теперь дом.

Тик-так. Тик-так.

Твоя жизнь идет не так.

Надо в душ. И в магазин. За водкой.

Похрустел в «Пятерочку». Переулки, уже утонувшие во мраке и заполнившиеся противным дешевым желтым светом, казались неузнаваемыми и в то же время такими приевшимися – этот свет превращает все города России в безликую массу, всех людей делает одинаковыми. Гололед. Дороги не чищены. И «Пятерочка» вдалеке светит как маяк.

Вернувшись, спешно, но уже более тщательно осмотрел квартиру. Новостройка, но дешевая. Видимо, сюда переселяли людей из деревянных бараков под снос. Ремонт сделан по ГОСТам, и ни каплей краски больше. Абсолютом стандартизации являлась розетка для радио, какое и не купить уже нигде. За окном – стройка точно такого же здания, по тем же стандартам, копия копии копии копии. И строители, вопреки всем правилам безопасности, спешат возвести новую копию быстрее. Скоро начнутся проверки: и деньги полетят в нужные кошельки, а инспектора будут ловить их с закрытыми глазами.

За стройкой только лес и ЛЭП – шумящий город резко обрывается. Дикая территория, где лишь редкие частные покосившиеся хибары кричат: «Здесь уже занято». Скоро и их крик оборвется, когда город вновь захочет расти, и бульдозер проедется пару раз, сровняв постройки с землей. Ну или просто сожгут, а пожарные будут перекуривать и смотреть, как красиво полыхает. С закрытыми глазами.

Маленький, громко гудящий советский холодильник. Маленький рябящий телевизор над ним. Маленькая электрическая плитка. Маленький чайник и такая же микроволновка. И большие, просто огромные часы. Квартира как квартира. Только больше на музей похожа – жизни тут никакой. Больше походит на коммуналку, только без соседей. Ванная вообще выглядит так, будто каждый день здесь принимают душ десятки людей. Стена отсырела, краска пластами отслаивается прямо под ноги. По мнению Андрея, именно так выглядит ванная, где сначала моются уставшие узбеки, после – зэк, а следующая в очереди мать, которая будет купать троих детей, пока в дверь стучат две деревенские модницы, недавно переехавшие в областной центр, еще не успевшие ни хахаля завести, ни на работу нормальную устроиться. Ну а после всех – студентка, живущая в одиночестве. Знал Андрей такую ванну. И студентку когда-то знал. Двух кавалеров разом заарканила, пока деревенские бабы зевали.

Короткий коридор, где на полу лежит самый дешевый резиновый коврик из «Леруа Мерлен» – гигантского строительного магазина, выросшего на пустыре, пока Андрей был в армии. На стене – вешалка на три куртки и зеркало. Все оттуда же. Кухня с маленьким обеденным столом, комната с диваном в стиле рококо – пышным, с подлокотниками, закручивающимися в спираль по всем правилам золотого сечения, с обивкой, которая когда-то была мягкой.

Прежде чем начать пить, нужно сделать звонок Марине, забрать вещи. Переодеться, человеком себя почувствовать.

Теперь она живет с парнем, теперь она водит маленькую синюю машину, теперь она не работает и ей как раз нечем заняться. Через полчаса Андрей уже сидел на соседнем кресле, они катили к ее родителям. Разговор не клеился. Все как-то за год поменялось в ней. Или в Андрее? Увлечена новыми людьми, горит свежими идеями. Тренировки, йога, благоустройство города. Убедившись, что у нее дела идут хорошо, а она – что у него тоже, попрощались. Можно сходить в душ, переодеться в чистое и добыть из холодильника водку.

В одиночку пить – западло. Тем более после такого большого перерыва. Год ни капли по своей воле – одно, но когда «не положено», то и ощущается иначе. Поговорить с кем-нибудь хотелось, поделиться – во всем теле еще не утихало ощущение личного праздника, вовсе наоборот – нарастало, ширилось. День, которого ты столько ждал, наступил. Ну, пусть не Питер. Зато с деньгами кое-какими, зато с жильем. Зато в родном городе! А ждал-то как сильно! Сильней, чем все свои дни рождения, если сложить, или нет, помножить силу ожидания!

Накидался Андрей один, глотая стопку за стопкой, запивая апельсиновым соком и закусывая колбасой средней паршивости, и уже пьяным попытался дозвониться друзьям. Звонил настойчиво. Звонил, дожидаясь голоса автоответчика, сообщающего, что абонент не может ответить. Его настойчивость не могла пробить стены, построенные за время, как жизни разошлись.

Еле держась на ногах, добрел до пивнухи, торгующей алкоголем по ночам, где втридорога разжился бутылкой виски. Надо аккуратнее с тратами, быстро деньги уйдут. Но сегодня есть большой повод, который с кем-то необходимо разделить.

Решился вызвать такси и лично навестить Костю. Грустно напевал веселую мелодию, дожидаясь, пока девушка-оператор криком заставит кого-нибудь из ленивых водителей взяться за заказ. У них теперь новая мода: пока сверху рублей тридцать-сорок не накинешь, никто не повезет.

Андрей попросил сделать тише музыку и расплылся на заднем сиденье.

– Тут куда? – осведомился водитель, не оборачиваясь к пассажирке.

– Направо, – будет дом Кости. – Ага. Вот тут. Третий подъезд.

Машина затормозила у входа, Андрей расплатился, поблагодарил. Тошнило, но стерпел, а в голове с непривычки вертолеты набирали ход. Песня эта паршивая еще: всю дорогу одна и та же, только в двадцати пяти ремиксах.

Магнит на двери отключен. Дурацкая ситуация: нужно ли звонить в домофон, в таком случае? Не стоит, наверное. Андрей поднялся, устало прошаркав по ступеням до четвертого этажа, и позвонил сразу в дверь. После троекратного чириканья за ней послышались шаги.

– Кто? – проявил интерес женский голос, приглушенный сталью.

– Надежда Юрьевна, это Андрей. А Костю… – Андрей запутался с непривычки, какие человеческие, обыденные по своей структуре фразы приходится строить. – А Костя дома?

Прямо как в детстве. А Костя выйдет? Костя, вынеси попить. Да потом уроки сделаешь, математику утром у меня спишешь! На улице дела поважнее: мы в какашки собачьи втыкаем петарды «Корсар-5» и они на три метра вверх разлетаются! Леркиного брата всего перепачкало! Мы там такую бандуру железную откопали, пошли сдавать!

Дверь чуть приоткрылась после щелчка, в щели показалась Костина мама. Внешне – типичная русская женщина, с теми самыми формами, с тем самым лицом, какое вы сейчас представите. В халате, не менявшемся годами. Вроде и характер-то был такой: и в горящую избу войдет, и коня на скаку остановит.

– Привет. Нет его, – тихо и как-то недоброжелательно сказала она.

– А где? Я ему звоню, он трубку не берет. Поговорить бы надо, я вот только из армии.

– Он у пидора этого, который в соседнем дворе, наверное.

Мысли Андрея слиплись, соображал он с трудом. Повисла тишина, секунд на десять, пока он пытался понять, о ком идет речь. К проему пролез ребенок, отодвигая мать, с интересом спросил: «Мама, кто там?»

– О, Макс, привет. – Андрей протянул ему руку, чтобы все по-взрослому было. Дети любят, когда с ними как с большими.

– Привет, – робко сказал маленький Макс, смущенно улыбаясь и силясь вспомнить имя Костиного собрата, которого когда-то видел, но теперь совершенно не помнил. Мама аккуратно отодвинула малого от двери, недовольно бросив «иди отсюда», не дав эту самую руку пожать. Они снова смотрели друг на друга.

– У Лехи, что ли? – допытывался Андрей, предположив, о ком все-таки идет речь.

– У Лехи, у Лехи. Есть сигарета?

– Да, конечно. – Андрей стал елозить по карманам, в одном из которых утонула пачка. Непривычно. Не так, как на форме. Нашел. Протянул. Она вышла в подъезд, мягко прикрыв дверь. – А за что такое отношение? Случилось чего?

– А ты, можно подумать, не знаешь? – Она с сомнением оглядела Андрея и протянула, повысив голос: – Не пи-и-изди вот только мне.

– Да я еще до армейки ему дозвониться не мог, все увидеться не могли, а там как-то времени не было общаться, – будто бы извиняясь за свое незнание, лепетал Андрюха, потряс пакетом, в силуэте которого можно было распознать бутылку: выпить с ним, мол, хотел.

Надежда Юрьевна сделала демонстративную затяжку, подержала дым в легких и, выдыхая, проговорила:

– Торчат они.

Опять тишина. Только слышно, как по трубам чье-то говно в канализацию спускается.

– В смысле? Как? На чем торчат?

Надежда Юрьевна закатила глаза и изобразила коматозное состояние, в каком ее сына недавно принесли домой два других наркомана.

– Не знаю я на чем, но неадекваты полные временами.

Андрей тупо бросил что-то неразборчивое – о том, что попытается их разыскать. Пошел, шатаясь, вниз по лестнице. Сверху донеслось: «Ты им там отвесь». Обиженно хлопнула металлическая дверь.

Шел быстро. Улицу окончательно съела чернота, фонари горят через один, мороз щекочет. Уже видно его жилище – деревянную двухэтажную конуру, из пары труб дым валит и медленно растекается по округе. Только при жутком морозе такое можно увидеть.

Свет в толчке горит, в комнате – нет. Замедлив шаг, Андрей тишком вошел в подъезд. Так же тихо, стараясь не скрипеть половицами, поднялся на второй этаж. Выдохнул, прислушался: тишину нарушают лишь глухие звуки из телевизора, доносящиеся через несколько стен, непонятно с какой стороны. Казалось, что тихий-тихий бубнеж идет отовсюду. Постучал в дверь, и стук этот, напротив, казался скрежетом, громким и противным, за которым ничего не последовало, и пришлось рвать эту тишину снова. Это как пачку чипсов пытаться открыть в кинотеатре на самой драматичной сцене, и вместо того, чтобы сделать это быстро, рвешь по чуть-чуть. Нет, по чуть-чуть не надо. Дернул дверь – и она, о чудо, распахнулась.

На Андрея вылился мрак. И вонь. Липкий запах какой-то синтетической дряни. Андрей нащупал выключатель в коридоре, вытащив из памяти его примерное место. Было время, когда они пили в этой квартире по выходным, поэтому расположение всех вещей, важных для выживания на протяжении пары суток, Андрей помнил. Знал даже, где искать спички и соль.

Лампочка вспыхнула, открывая взору ад. По всему коридору разбросан мусор: остатки еды, упаковка, бутылки. Вдоль прихожей лежит доска, еще недавно служившая косяком двери. В полумраке, царившем на кухне, можно было лицезреть похожую картину. Квартира Леши превратилась в настоящий притон.

Комнатная дверь со скрипом отворилась, Андрей вошел, нащупал выключатель и там, но лампа не работала. А, так это потому, что ее и нет в люстре – вот она лежит, на табурете, а внутри ее трубочка, что служила корпусом пластиковой ручки. Раньше она была почти прозрачная, теперь – бурая.

В кресле и на диване, в одежде и обуви, лежат два убитых тела. «Кто же их убил? Что искал убийца, если разгромил всю квартиру?» – подумал бы детектив. «Вот это да…» – выдохнул Андрей. Никаких убийств, просто это – прожженные наркоманы, и буквально вчера кто-то заходил к ним в гости, запутался в плохих мыслях и начал буянить, пытаясь выползти из паутины бэд-трипа. Превратить обезьяну в человека смогли только через час. А вы говорите, эволюция невозможна. Правда, это «вчера» случилось неделю назад, но ребята и не заметили, как она пролетела. В их вселенной время течет иначе.

В центре всей этой вакханалии – табурет, на котором стоит эмалированное ведро, а в ведре – бутылка, на бутылке – фольга, а в фольге какая-то желтая и резко пахнущая химия. Смерть Кощеева.

Простояв в недоумении минуты три, Андрей сначала потянулся к форточке, а после предпринял попытку разбудить Костю – Леша был не таким близким другом даже тогда, в безмятежное и подростковое время. На слабые толчки в плечо тело не откликалось, продолжая мирно посапывать на волнах прихода. Размахнулся, влепил пощечину, но даже она не привела к результату. Тогда Андрей попытался разбудить Леху, приподнял хилое тело, стал трясти, но эффект был ровно тот же – то есть никакого. И тогда, уже злясь не только на этих двух слабаков, но и на себя, он просто стянул тяжелого Костю с дивана на пол и… Ни тени недовольства на его блаженном лице не проскользнуло.

ДАНО: два наркомана и пакет с травой.

НАЙТИ: привести в чувство.

РЕШЕНИЕ: выкинуть дерьмо, подождать, пока придут в себя.

Он взял пакетик с табурета, снял «колпак» с бутылки и на ощупь двинулся в туалет. Споткнулся обо что-то, выругался.

Перекошенная оттого, что дом чуть-чуть сошел со свай, яма прямого падения с радостью приняла кулек, и из ее желудка донеслось только тихое «хлюп». Возвратился в комнату. Диван теперь свободен, можно лечь, перешагнув через Костю. Во всем теле напряжение – после почти годового перерыва алкоголь действовал не так, как к тому привыкло сознание. Через полчаса начало клонить в сон. Андрей вызывал такси, и терпеливо дожидался, когда кто-нибудь соизволит его подобрать. Только бы не заснуть.

Проснулся Андрей от звуков. Костя сидел, скрючившись над табуреткой, и насыпал из пакетика в неюзанный, сияющий и еще не знавший огня колпак из фольги. Увидев Андрея, моргнул красными глазами и улыбнулся опухшим лицом. Скучал.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.