Светлана Шульга
Последний Хранитель Многомирья. Книга третья. Возвращение

Глава 1. Ссора

Крошево от камней, что осыпались со стен, визгливо поскрипывало под подошвами переминающихся трёх великантеров и одной женской фигуры, стоящей напротив.

Со стороны можно было подумать, что и здесь прошёл Чёрный Хобот. Смёл всё со стен, затушил факела и центральный очаг, порвал шкуры, что укрывали полы, разбросал обглоданные кости.

Поднявшаяся под потолок штольни пыль мерцала и ленивыми облачками возвращалась на свои привычные для пыли места.

– Верно теперь уж все успокоились. Кхе, кхе, кхе, – первой подала голос изящная женская высокая фигура в зелёном бархатном платье. Она прокашлялась и принялась поправлять съехавшую высокую причёску обжигающе черных волос. Затем нащупала серьги, достающие до плеч, выровняла подрагивающими пальцами массивное колье из посверкивающих камней и выпрямилась.

– Гор-р-р-буха, верни свет, – рявкнула мать племён.

Старуха-великантер со скрюченной спиной удивительно проворно при её возрасте и сложении вернула огонь факелам, развешенным по стенам владения Клайры и удалилась в тёмный угол, где от последнего из факелов вернула огонь и в очаг с сиротливо висящим котлом. По штольне пополз дым.

Женская фигура схватилась за горло. Его саднило от копоти, поднявшейся пыли и крика, она обхватила всей пятернёй тонкую шею с вздувшимися венами, чертыхнулась, только самой себе слышно проговорила: «Чтоб это тело» и уже громче вновь обратилась к той, что возвышалась на голову над всеми:

– Дорогуша Клайра, поговорим начистоту, к чему такие страсти? Вспомним же о достоинстве и дипломатии.

– Кто говор-р-р-рит о достоинстве в моей штольне? Та, что зовётся Ложь? – сквозь ржавые зубы проговорила мать племён и рот её съехал в кривой гримасе. Подбородок затрясся, но Клайра сдержалась и показав, что не намерена и далее выяснять отношения одарила своих подданых красноречивым взглядом. Наструненные до этого рогатые громилы выдохнули. И Горбуха в углу, затеребила костёр. Огонь затрещал, облизал стены огромного чёрного чана, бульон внутри забулькал.

Изящная фигура в темно-зеленом, проводила взглядом это действо, сглотнула, зашлась в кашле от тянувшегося по штольне дыма и пробубнила слышно лишь себе:

– Дипломатия… Кому говорю о дипломатии. Но как там люди говорят «неваженьнько»…

– Что бор-р-рмочешь, – подошла ближе к ней мать племён и наклонив голову проткнула фигуру взглядом в ожидании ответа.

Ложь стряхнула пыль с пышных рукавов, с груди, глянула на подол, который был беспомощно погружен в землистую пыль и подняла подбородок одарив Клайру самой широкой улыбкой, которая была в числе улыбок «для очарования». Вопреки ожиданиям на мать племён улыбка не подействовала. Животастая великантерша так и стояла, хищно прищурившись и вперившись лупатыми глазищами в кашляющую и чихающую.

– Говорю. Как это важненько – быть дипломатичным. Ты ведь мать племен великантеров. Тебе ли не знать что это такое, – произнесла гостья маслянистым голосом. – Но отбросим лишние разговоры. Давайте по делу. Терпеть не могу, когда говорят не по делу. Сотрясая воздух и друг друга, мы ни к чему не придём, а нам нужно так много. Вам весь этот мир, а мне все миры. Друг без друга мы так и останемся – вы в штольнях, я в нижнем мире. Ни к чему нам раздор. Давайте начнём сначала.

Сгорбленная великантерша, что возилась в углу,

поймав повелительный жест от Клайры принялась спешно собирать разбросанную по полу посуду, кости и расправлять замятые разномастные шкуры.

Громила великантер, тряся золотыми кольцами в носу и ушах, последовал её примеру и взялся поднимать тяжёлые кресла вокруг стола, у которого некоторое время назад сидели две главные в этой штольне фигуры.

Ложь, приподняв полы платья, осторожно и мягко села на одно из них.

– Р-р-р-рыжеглазый, кр-р-р-ресло, – рявкнула Клайра и громила спешно поднес одно из кресел под пятую точку стоящей у стола предводительницы.

Выдающаяся великантерша едва вместилась. Живот её тяжело ходил обёрнутый шкурами, глаза всё ещё метали искры.

Откуда-то снаружи доносились сиплые голоса и приглушённые возгласы, разносимые эхом по гулким коридорам владений лупатых подземных жителей. Да ещё ногти сидящей гостьи, остро и звонко постукивали по каменному столу.

«Цок, цок, цок» летало от стены к стене.

«Цок, цок, цок» отражалось от каменного овального потолка и тонула в мягких шкурах, раскиданных в хаотичном порядке по землистому полу.

Прервать эту затянувшуюся паузу вновь решилась гостья.

– Дорогуша Клайра, может теперь вдвоём обсудим наши дела? Отпусти своих прислужников.

– Матери племён не о чём молчать за спинами своего племени.

Там! – она ткнула толстым указательным пальцем в сторону двери. – Там Рыжеглазый. Там! – она указала в угол, где чавкал бульон и кипящие струи переливались через его края. – Там Гор-р-рбуха. И они оба будут в штольне сколько скажу. Ур-р-разумела, Ложь?

Каменный квадрат толстой столешницы разделял хозяйку штольни и её горделивую гостью в бархатном платье. Факелы, на стенах, трещали.

– Гор-р-р-буха. Жрать! – резко скомандовала Клайра, не отводя лупатого взгляда от сидящей напротив.

Рыжеглазый у двери закряхтел, в его утробе слово «жрать» угукнуло, ухнуло и заурчало на всю штольню. Горбуха тоже издала неясный звук и шаркая подошла к столу. Над столом поднялись ароматные густые клубы. Перед матерью племён стоял деревянный поднос с глиняной грубой кружкой, внутри которой белело какое-то густое питьё, схожее с молоком и глубокое овальное блюдо с тремя зажаренными ногами свинорыла и запеченными овощами.

Клайра звучно втянула большими ноздрями ароматные клубы, что исходили густо от лоснящейся еды. Судя по жирному блеску и размеру ног свинорыл был молодой, некрупный, но довольно упитанный. Утроба Рыжеглазого, стоящего на посту у двери, издала булькающее урчание.

Алые пухлые губы гостьи сжались в брезгливой гримасе, но в мгновение ока лицо её сменилось и растянулось. Бывают такие улыбки – «подобия», ты знаешь мой дорогой читатель. Встречал наверняка и в нашем нижнем мире. Нет в таких улыбках света. И тепла нет. А радости, так и вовсе. Есть лишь натянутое, восковое, пугающее. Да обдающее вековым безразличным холодом.

– Ну так, что?

Повис громкий вопрос над гостей в темно-зеленом одеянии.

– Где нагр-р-р-рада? – не сказала, а теперь уже прорычала Клайра сквозь ароматный туман, что разъединял сидящих как лёгкая вьющаяся завеса. Кресло очевидно было ей тесно. Подобие улыбки сползло с лица собеседницы.

– Чтож ты всё награда, да награда, – заёрзала на кресле и Ложь и серьги её закачались, то ли от возмущения, то ли от нетерпения. – Аппетит ваш не утолить. Я отдала, всё, что обещала.

– НЕ всё! – отхлебнула Клайра из кружки, громко вернула её на стол и начала привставать, посуда на столе задрожала. Ложь выбросила длинные руки вперёд. Гостье доставало недавней бурной перебранки. Она ещё помнила, как несколько минут назад уворачивалась, а мимо неё пролетали кресла, суповые тяжелый грубые тарелки, кости с остатками красного мяса. Ложь возвела глаза к потолку, обнаружив на нём одну из костей, что застряла между крупными камнями.

–Хорошо же, – спешно согласилась и отодвинулась гостья вместе со стулом от угрозы с потолка и заодно от стола, на котором стояла горячая еда. – Всё отдам, что привезла. Остальное позже.

Клайра довольно качнула головой, запихнула своё тело в кресло и вгрызлась в мясистую ногу.

Глава 2. Подавай обещанное

– Лифо-о-о-он, – завизжала Ложь так, что все в штольне сощурили глаза и отклонили головы.

– Лифо-о-о-он! Лиф-о-о-о-он! Лифо-о-о-о-о-о-он!!! – повторила она три раза. С каждым разом её голос становился всё противней и невыносимей.

Наконец раздался неуверенный стук и шесть глаз вперились в Рыжеглазого, что стоял рядом с дверью.

– Отвор-р-р-ри, – скомандовала мать племён, оторвав зубами от ноги запечённую кожу. Великантер послушно выполнил указ. Внутрь пещеры занырнула ушастая голова.

Бесцветный муфель, прижав уши, втянул запахи. И его брюхо, как и утроба Рыжеглазого ответила на запах еды громким урчанием. Он что-то пробормотал, но завидев приветственный жест своей госпожи, поворотился и задом затащил в штольню мешок. Тяжёлый тюк собрал напольные шкуры и оставил борозды на полу, а затем упал прямо у ног матери племён.

– Как мило, что ты никуда не подевался, дружочек мой, – погладила взглядом наиграно ласково муфля по голове Ложь. Лифон спешно отошёл от великантерши, вздрогнул проходя мимо Рыжеглазого и замер возле хозяйки.

Клайра утёрла жирные губы, тяжело встала и пренебрежительно пнула по тюку, внутри что-то ответило мягким бряцаньем.

– Гор-р-р-рбуха, – гаркнула она, не поворотившись на старуху. – Глянь, что там в мешке.

Дальний угол зашевелился, и сгорбленная великантерша подошла и пощупала довольно плотный набитый мешок, затем разрезала верёвку. На пол высыпались, разлетаясь в разные стороны, круглые чеканные монеты. Клайра откинула оглоданную кость, взялась за вторую ногу и отдала новую команду.

– Медяшки… Ну, ну… Гор-р-р-рбуха, пер-р-ресчитай сколькими медяшками исчислили гостья наши потер-р-ри.

Ложь разглядывая ногти лишь изредка одним глазом поглядывала, как Горбуха, сбиваясь, пересчитывает монеты.

«Цок, цок цок»

– Это золото!

«Цок, цок цок»

– Зо-ло-то !!! – нервно стучала ногтями о край стола и комментировала Ложь действия старухи.

– Твоё золото не самая большая нагр-р-р-рада в нашем мире, – ответила Клайра, расправляясь с едой.

Всё уже и успокоилось, казалось бы.

– Да, и здесь его меньше, чем мы потер-р-ряли голов, – заметила Клайра. Мать племен глотала угольные овощи в то время, как Лифон выковыривал из-под камней закатившиеся сверкаши. Кто ж дёрнул за лапу этого проныру?

Он жадно их собрал и сложив аккуратной горкой вопросительно глядел на двоих сидящих друга напротив друга.

«Цок, цок цок»

Спина Лжи была натянута как струна,

«Цок, цок цок»

Глаза на бледном лице пылали ярче украшений, ярче факелов.

– Берите, что дают, – наконец встала она со стула и ткнула пальцем в сложенную Лифоном золотую кучку.

Жирные губы матери племен задрожали, бугристая кожа землистого цвета стала пунцовой, она подняла морду с рогами, украшенными красной бечёвкой, и сощурилась. Ложь и Клайра сцепились глазами. И вдруг великантерша схватила кость со стола и метко прицелившись бросила прямиком в аккуратную кучку, выстроенную муфлем.

Кругляши, с жалостливым позвякиванием раскатились по всему полу. Внутри гостьи, что так старательно держала лицо, будто пружину кто разжал. Лицо ее перекосило, вся фигура сотрясалась. Голос плавал и то хрипел, то поднимался до тончайшего визга.

–Уже была награда. Да потом ещё. Да потом ты, Клайра, снова затребовала благодарности, – визжала Ложь. – Ты слишком жадна, мать племён. Уж не с тобой ли в штольне обитает сама Жадность? Уж не упрятала ли ты, Клайра её под свою шкуру?

Ноздри матери племён раздувались. Вены на шее взбухли и казалось, что рога, да и она сама стали ещё выше. Клайра медленно взяла пустое блюда и то полетело прямо к сотрясающейся гостье.

– Мать племён, – Ложь увернулась и возмутилась. – Что за манеры? Что это?

– Это остатки! – дрожали толстые губы громадной великантерши. Тень ее перерезала стол и легла темной полосой на гостью. Ложь мгновенно притихла и вжала голову в плечи.

– Отстаки пр-р-р-ровизии, – рычала Клайра. – Остатки моих племён и остатки моего тер-р-рпения. Ты обещала слишком много. И что?

– Да, да и что? – тише тихого проговорил про себя Лифон. Он отпрянул к стене, врос в пол и дрожал также мелко, как и его госпожа под платьем. Но никто не услышал муфля и не обратил внимание.

– Терпение, Клайра, дорогая, – вытянула оборонительно впереди себя раскрытые ладони и сладко проговорила Ложь. – Зачем же вновь ссоримся. Всё же уладили. Терпение!

– Ещё терпение? – ударила кулаком по столу Клайра и кружка с остатками питья подпрыгнула, как некоторое время назад возмущённая гостья и с жалобным «тук, звяньк» вернулась на место.

– Тише, тише, Клайра. Такова цена, – протянула Ложь, стараясь не выдавать как дрожит её тело и голос. – Награда будет щедрой. Верь мне и вы должны её заслужить. Всё понимаю. Верь мне награжу!

– Моё племя повыдрано оборотничей мразью. Моё имя произносят уже не со страхом и поклонением, а с дрожью.

– Разве я виной тому? – Ложь старалась, чтобы её голос звучал как можно мягче. И у неё получалось. Лифон уже давно привык к таким резким перепадам настроения своей госпожи, но к ярости великантеров он привыкнуть не мог. И сейчас испуганный взгляд ушастого муфля метался от Лжи к Клайре и обратно.

–Ты виной тому, что Корхрут злобой на меня дышит, – теперь грохнул о стол кулак великантерши и Лифон прижал уши и закрыл лапами глаза.

– Ты виной, что племя на меня зубы скалит, – протыкала рогами воздух в сторону гостьи хозяйка штолен и мать всех племён. – Жрать племени нечего, лаланей пришлая девка выпустила, да и племена оскудели. Ты нагр-р-р-раду обещалась. Эти медяки не нагр-р-р-рада? Сговор был стоящую награду мы получим, а это? – Клайра взяла в охапку золотые, что валялись повсюду и они просыпались сквозь её жирные пальцы, что песок сквозь сито. В ответ на их звенящий стон Лифон отвёл лапы от лица и смотрел, как и его госпожа Ложь, как кругляши подпрыгивая разлетаются, в который раз, и теряются под шкурами, между камней, под тяжёлой мебелью и под костровищем.

Клайра готова была на всё, только б сохранить свой трон. Чего ей стоило убедить Корхрута, свергнуть предыдущего отца-вождя и стать первой матерью всех племен и всего Загорья.

Она добилась своего. И чтож!? Спустя столько времени её беспредельного господства всё утеряно?

И сейчас, разговария с той, кто была виной такому падению, Клайра постоянно посматривала на Рыжеглазого. Вождя самого многочисленного и отважного племени.

Рыжеглазый был верен. Он не глядел исподлобья, как смотрели после битвы Кривоносый, Гнусавый, Однорукий и другие. Те, чьи племена оскудели на многие головы. Те, чьи племена недосчитали многих отважных великантеров.

Рыжеглазый же мялся. Серьга в его ноздре ходила ходуном. Он, как и главная великантерша не хотел больше вступать в бой с ведмедями. Он не хотел догонять муфлей – беглецов, к чему они в штольнях. Он также, как и главная великантерша чуял недоброе от запертого в казематах.

Со ржавых клыков Клайры капала слюна, подбородок ходил влево-вправо, словно жил своей жизнью, мутные лупатые глаза без ресниц прояснились и метали искры. В момент её рога и рослая фигура подались вперёд. Отвратительно колебаясь, как желе, завёрнутое в шкуру, она наступала на Ложь и гляди того вот и упрётся великантерской рыхлое пузо в бархатный богатый наряд надменной гостьи.

– Неужто, такая малость рассорит двух добрых подруг, – ласково проговорила Ложь, пытаясь улыбаться, но вместо того брезгливая кривизна заставила сжаться пухлый рот.

– Подр-р-руг? – возмутилась Клайра и дыхнула прямо в лицо гостьи. – Подр-р-руг? – взревела Клайра и отпрянула наконец от Лжи. Та вздохнула с облегчением и поправила волосы. Гнев Клайры погас также мгновенно, как и факел, на который она в злобе дунула.

В штольне повисла неловкая тишина. Клайра заняла место у огня. Лифон сидел, обхватив уши у стены, недалеко от вытянувшегося по струнке Рыжеглазого. Горбуха чем-то шебуршала, едва слышно, в тёмном углу. Ложь нервно дергала серьги и боялась подать голос.

– Много ты подр-р-руга обещала, – заговорила Клайра, развернув грубную обувную кожу и подставила пятки к огню. Сухая толстая великантерская кожа потрескивала и темнела, но Клайре это доставляло удовольствие. Мать племен успокаивалась и даже голос стал тише, хотя поток возмущений и обид не прекращался.

По штольне пополз запах подкопченной нечистой кожи. Лифон зажал нос, вслед за своей госпожой. В брюхе Рыжеглазого снова забурчало. Клайра не обращая внимания продолжала, глядя, как огонь коптит её пятки. Ложь немного обмякла и тоже смотрела на огонь. И у обеих языки его высвечивали в черноте зрачков сонмы искр злобы и ненависти.

– Если по делу…– гостья смахнула что-то невидимое с кончика носа и решила вставить свое мнение в монолог, но хозяйка штольни оборвала её, чуть отодвинув пятки от огня.

– По делу… Племена мои лишились бойцов без помощи со стороны. Мать племён не в почёте у них после битвы. Р-р-р-разговоры между штольнями ползают гадкие, мол мать племён девка, а девкам место на кухне. Страха стало меньше, а сила обрела свободу. Это пер-р-реворачивающиеся звери сбежали.

Ложь перевела взгляд с потемневших пяток Клайры в шевелящийся угол.

– Не мне отвечать за то, что тот, кто должен был помочь в силе, иссяк. Кто знал? – сдерживая голос объяснялась она. – Верховный Гнев во все времена и тогда в прежнем Многомирье, и сейчас в нынешнем был и будет непредсказуем. Гнев, что с него возьмёшь? До поры пусть смирно посидит. Силы восстановит, смирнее станет и вновь послужит.

– Гнев! Гнев! Гнев! – сдерживалась и мать племен. – Из меня сейчас его выжимать можно. Он подмочь в битве должен был. И что? Гдеж верховный Гнев оказался, когда битва разошлась? Где? Р-р-р-раскажешь, подруга?

– Нужно время. Он присмиреет в казематах и силой нальётся, – попыталась уверить Клайру Ложь.

– А зачем он нам, р-р-раз так непредсказуем? А зачем нам ты без награды? Никого здесь Корхрут не хочет видеть.

– Корхрут? Или мать племён?

– Смолкни!!! – вспыхнули глаза Клайры. – Не тревожь имя идола.

– Конечно, конечно. Что это я? Всё понимаю. Но Гнев, пусть побудет под вашим присмотром.

– Не отвлекай от главного, – сощурила глазища Клайра. – Уговор был, всех муфлей сметём, всех оборотней сгубим и награда нам будет.

– Не такой уговор был. – помахала головой Ложь. – Был уговор, как всё Многомирье победим тогда и награда.

Ложь старалась улыбаться как можно слаще и голос её стекал со стен просторной штольни мягкой волокнистой паутиной, что плетут крестовики. Но темнота в углу зашевелилась, из нее вышла Горбуха, кашлянул громко и Клайра словно очнулась от сладкой песни Лжи.

– Всем известно, что ты за мастерица зубы заговар-р-ривать. Награду и покончим, – ткнула пальцем в сторону Лжи Клайра.

– Ещё награду? – развела руками Ложь и сделала изумленное лицо.

– Ещё? Не ещё! Всю награду давай. Обещанное выкладывай и покончим.

Ложь глянула на Рыжеглазого, что сделал угрожающий шаг навстречу к ней, вслед перевела глаза на горбатую великантершу с черпаком в руках. И измерила глазами Лифона. Муфель сидел на полу и то беспокойно чесал затылок, то грыз ногти, то дёргал пуговицы своего кафтана.

Она тяжело выдохнула и вместе с воздухом, сквозь сжатые зубы вылетело: “Будет тебе награда та, которую хочешь”.

Клайра кивнула рогатой головой Рыжеглазому, тот отступил и занял своё место у двери. И сама мать племён обмякла.

– Это дело, – оскалилась Клайра. – Это р-р-разговор!

– Но мне нужны муфли, те, что вы отпустили. – спешно вставила Ложь новую просьбу.

– У тебя есть один? – кивнула в сторону насторожившегося Лифона Клайра. – К чему тебе ещё мальцы?

Лифон встал по стене и вытянулся.

– Этот? – снова измерила с макушки до пяток муфля Ложь и подмигнула ему. – Этот шустрый малец Лифон. Он мой помощник, но мне нужны другие.

– Слухи ходят у тебя в нижнем мир-р-р-ре целый дворец бесцветных, – подалась вперёд Клайра. – К чему тебе еще?

– Пусть это будет моей прихотью, – ответила Ложь и вновь подмигнула Лифону, но в этот раз видимо только для муфля. – Взамен обещаю тебе, мать племён, награду в три раза больше обещанного и всё Многомирье в придачу. Но мне нужно время. И….

– Время? – смотрела на сияющие украшения гостьи Клайра. Её голос дрогнул, и она сглотнула слюну. Но «И…» настораживало её. Она громко растянула. – И-и-и-и-и?

– И-и-и-и муфель Хомиш, – перехватила гостья. – Тот муфель, что ушёл с ведмедем с поля битвы.

– Не обманешь в этот раз? – встала во весь рост Клайра и наклонила голову, сощурив левый лупатый глаз.

– К чему мне обманывать тебя, мать племён? Мне просто нужно вернуться через радужный мост в нижний мир и мы всё уладим. И да, ещё мне нужны великантеры, чтобы открывали и охраняли двери. Как в прошлые разы.

Клайра глянула на своих соплеменников, что качали недоверчиво головами, подняла глазища к потолку, прислушалась сама к себе. И наконец кивнула рогами.

– Дам, как просишь. Но, гляди. Обманешь раз хоть ещё, потеряешь великантеров, найдёшь худших врагов.

Глава 3. Тяжёлый путь домой

– Идти надо. Идти, – упорно твердил Хомиш и легко похлопывал ведмедя по мохнатому боку. Оборотень послушно шел и без того, хотя и самому выносливому существу Многомирья было уже тяжело. Бока зверя впали. Дыхание его стало горячим и не ровным. Черно-бурая шерсть сбилась, волочилась по снегу и местами покрылась корочками льда. Мощные лапы вязли в рыхлом снегу.

– Но мы уже прошли не уразумею сколько. Так дальше не можно,– капризничала Лапочка. – Гляди, зверь больше не может сделать и шага. Верно, зверь? – потрепала за загривок муфлишка оборотня. Ведмедь не издал ни звука, лишь упорно разбивал мощными, тяжелыми лапами снеговой наст.

– Такие речи не дело вести, – упорствовал муфель. Его лапы, как и лапы ведмедя налились металлом и распухли от долгого похода. – Каждый шаг – это возможность найти. Вспомни слова Хранителя.

– До икоты страшно… Что если не найдём? Если заплутали? – канючила Лапочка и закусывала потрескавшиеся губки.

– Найдём, Лапочка… – продолжал успокаивать Хомиш свою спутницу.

Солнце не грело, а жалило, отражаясь от снега. Свет этот был больной. Глаза всех путников были воспалены от мытарств и голоса стали уже приглушенными и слабыми, но в разговоре все находили поддержку и надежду.

– Туда ли идём, или не туда? Неясно до бомборока. Который день всё идём, а вокруг всё холодно, да гористо. И пить хочется. Откуда нам знать! Ты не бывал в Загорье. Я не бывала в Загорье, – вещала мумуфлишка, переваливаясь вместе со всем корпусом ведмедя, который нёс ее на загривке.

– И я не бывала в Загорье, – пропищала из-за пазухи Хомиша норна Афи.

– И Афи не была, – подхватила слова норны Лапочка.

– Шэм знает дорогу, – ответил уверенно Хомиш, разглядывая окрестности и пытаясь найти хоть какие-то признаки правильности их пути.

– Как же… – буркнула Лапочка. – Только края не видно всему этому Загорью. Ах, если бы всего этого карашмара не случилось. Я бы новое платье справила и шляпку в цвет. Всенепременно в цвет. Ах! – вздохнула она и посмотрела на Хомиша. Муфель шёл рядом с ведмедем и молчал. Лапочка продолжала.

– И ладно ты. Ты набедокурил, давненько, но набедокурил. А девочкам к чему ж такие напасти? Что ж осталось от той былой Лапочки? Ни шапочки, ни шубки, даже яркой шкурки не осталось. Грусть да печаль. Только имя и осталось. Ах, если бы была Овелла, она бы взяла мою лапку, и я заснула.

– Всем легче б стало, – снова пропищала Афи под кафтаном Хомиша, но Лапочка этого не услышала. Её ножка ещё ныла. Хомиш молчал, у него у самого ломило все тело. Раны на плечах, спине и лице затягивались, но иногда саднило так, будто он только ушел с поля битвы.

Лапочка печально оглядела себя. Грязная рваная верхняя одежда потеряла форму и былую яркость, была заляпана красным соком деревьев ципорусов, напоминающем кровь. По виду уже было не разобрать что за наряд это когда-то был: шубка ли из меха скоропрыга, короткий кафтан или душегрея.

Обе ножки были обёрнуты мхом и обвязаны суровой ниткой, что так удачно завалялась в бездонной сумке Овеллы. Именно заботливая великантерша своевременно переобула муфлишку и обе лапки её замотала в мох. Лапочке это даже понравилось. Стало много теплее и ступать мягче.

– Чего молчишь? – обратилась она с очевидной укоризной к муфлю, что был погружён в себя. – Верно не мыслишь, с чего тебе – герою болтать с подранком. Верно? Я как старенькая бабуша Круль, может и морщинами вся покрылась от напастей? – спросила она негромко у Хомиша, чуть склонившись с загривка оборотня. Глаза муфлишки блестели, но не искристое сияние радости подсвечивало их, а тусклый огонь печали и нездоровья.

– Ни в коем разе ни как бабуша Круль. Ты примилая и не в морщинах вовсе. В грязи да, но не в морщинах, – отвечал Хомиш. Теперь можно было говорить правду и не опасаться. Цвет шкурки стал бледным и у него, и у Лапочки. Поначалу они сокрушались, что теперь их обличье не такое яркое, как в прежние радостные времена и опасались, как же встретят их в деревнях, но путь был длинный и такой сложный, что они наконец потеряли всякий интерес к цвету своей шкурки, а спустя ещё долгое временя скитаний и вовсе об том позабыли.

Яркость и красота так быстро утрачивают свой вес в морочные времена. Они вместе с наивностью и легкостью исчезают. Тают прямо на глазах. И вместо них приходят шрамы, тяжесть, взрослость и мудрость.

Так бы и сокрушалась Лапочка о пережитом. Так бы и молчал Хомиш, а Афи вместо него поддакивала или урезонивала муфлишку, но вдруг лапы ведмедя увязли у глубокой проталины. Зверь дёрнулся, чуть не скинув свою наездницу. Лапочка вжалась в темный мех Шэма.

– Это не может быть правдой. Но отныне и не понять, что кто говорит. К чему теперь любезности, Хомиш, – продолжала она, понимающим тоном. – Я хоть и бесцветная. Хоть и подранок, но не глупышец. Чтож не чует мой нос, что за страшильная стала. Но, правду говоришь, разве это важно? Нет! Я всё-таки глупышец. Овеллушки с нами нет. Афи осталась без крылышек, я с больной ножкой, ты с разбитым сердцем и все мы без нашего доброго славного прежнего Многомирья. Теперь мы все сгинем.

Хомиш продолжал молчаливо идти рядом с ведмедем.

Лапочка не унималась. Она склонилась ещё ниже и попыталась говорить как можно тише.

– Хомиш, а ты уверен, что оборотень нас не сожрёт? Мы все такие голодные, что я бы на его месте нас точно сожрала. Да, да, – покосилась Лапочка на ведмедя, но тому дела не было до досужих разговоров слишком болтливой муфлишки. Она болтала и капризничала непозволительно много даже для больной муфлишки. Её стенания раздавались в ушах путников из-за голода, из-за холода, из-за жары и дороги, от боли и от того, что боль прошла.

Хомиш наконец отвлёкся от своих мыслей. Он посмотрел на измученного зверя, а потом перевёл взгляд на муфлишку.

– Вспомни законы муфлей, – с заметной укоризной произнёс Хомиш. – Со всеми важно быть любезными. Он везёт нас столько долгих дней и ночей, что мы и считать сбились, а ты всё одно заладила: сожрёт, да сожрёт; сожрёт, да сожрёт. Шэм всё слышит и ему обидно.

– Обидно? – призадумалась на мгновенье Лапочка и присмотрелась к Шэму. – Откуда знаешь?

– Он мне сказал.

– И когда ты собирался рассказать мне об этом, – всполошилась муфлишка и погладила Шэма по загривку, как бы давая ему понять, что вовсе не хотела обидеть.

– Глупая муфлиш-ш-шка, и память коротка, – пропищало из-за шиворота у Хомиша. – Я же говорила ей, сколько раз говорила, что ведмеди могут говорить со своим хозяином, – норна показалась и глянув на муфлишку продолжила. – Не знала, что скаж-ж-жу это. Но порой ведмеди сообразительнее иных муфлиш-ш-ш-шек. Шэм знал, кого выбирать новым хозяином. Шэм, выбрал Хомиша хозяином.

– В таких случаях я слышу то, что мне хотелось бы услышать и не слышу того, о чём слышать мне ни к чему,– надменным голосом парировала Лапочка. – Поэтому скажи-ка мне Афи, с чего ты взяла, что Шэм выбрал хозяином Хомиша? А? Я безусловно не против, и Хомиш уже не юный муфель, – при этом Лапочка смерила шедшего рядом муфля глазами и посмотрела на норну, что выбралась наконец из-за куфтана и сидела на плече хозяина. Покачивающаяся в такт ходьбы муфля норна представляла собой жалкое зрелище, впрочем, как и все в этой компании путников. Помятое шерстистое тело Афи было грязным. Поломанные крылья свисали вниз, но глаза её были полны решимости.

– Хомиш-ш-шик не юный, – громко вещала с плеча муфля Афи. – Хомиш-ш-ш-шик самый отважный из всех муфлей, кого видела Афи, а Афи, уж поверь, Лапочка, видела всех муфлей всего Многомирья. Если бы видели твои маленькие глазки как он замахивался на великантеров…

– О, прошу побереги мои уши, – взмолилась Лапочка перебила Афи и демонстративно зажала оба уха лапками. – Я наслышана как отважно Хомиш бился с великантерами. Да, да, Хомиш, – муфлишка уже отвела лапы от головы и вновь включилась в диалог с Хомишем. – И это не усмешка. Вовсе не усмешка. Ты, и верно, стал другим. Совсем взрослым чтоли. Если б была у меня шляпка, я бы сняла её перед тобой. Судя по тому, что я вижу на твоей щеке и по тому, что нарассказывала Афи, ты стал смельчаком. Хоть и бесцветным. Но, не удумай. Это тоже не усмешка. Быть бесцветным тебе даже идёт и даже шрам вот этот, – Лапочка несмело указала пальчиком на левую щеку муфля. На ней краснела выпуклая отметина от великантерского копья. – Хотя я глупость сказала, да? – она прикусила пальчик. – Конечно глупость! Как может идти бесцветность муфлю? Может ты стал бесцветным от того, что осмелел. Опять глупость сказала. И вовсе я не о том. А о том, с чего зверю выбирать хозяина? Звери любят свободу.

Ведмедь замотал огромной головой, давая понять, что ему надоело и уже не по нраву когда о нём говорят так, словно сам Шэм где-то не с ними в походе и не везет их домой.

– С того, что вспомни, – успела вставить словцо Афи. – Говорила, ведь, бескрайллион раз говорила. Когда ведмедь оборачивается и становится лыдышеподобным он может говорить и все его всенепременно понимают. Но стоит ему вернуться в своё истинное обличье зверя, он лишь рычит, но зато мысленно соединяется со своим хозяином, но лишь с тем, кого сам таким выбрал. Ураземеешь?

Снежные горные кряжи, то тут, то там словно б вспуганные и кровоточащие красными стволами исполинских деревьев ципорусов, наконец изменились.

Кровавые ципорусы заменили незнакомые Хомишу редкие кусты и деревья. В отличие от пугающе красной коры ципорусов, стволы и ветви новой растительности были обычного цвета.

Появилась живность. Изредка вспархивали мелкие пичуги из-под тонкого слоя снега. Но они не пугали. Ровно наоборот, они были признаками другой жизни и другого мира. Души путников на короткое время успокоились. Там, где цветут цветы и живут птицы вроде и зла быть не может. Но зло уже начало пожирать Многомирье, как скусный пирог, сразу со всех сторон.

Путники чуяли это и уши их постоянно стригли воздух. Новые звуки и ароматы заставили их уши насторожиться, а носы щупать воздух. И Хомиш, и Лапочка, и Шэм вытянули шеи и крутили головами по сторонам. От такого изменения Шэм даже немного приободрился и ускорился.изменения А Хомиш принялся прислушиваться к деревьям и разглядывал местность.

– Хо-о-омиш, не отставай? – оглянулась на него Лапочка. Хомиш встретился с ней глазами. Муфлишка смутилась и улыбнулась.

Ты уже понял наверняка мой дорогой читатель, нужно ли говорить? Но это была улыбка совсем другой Лапочки.

От ее прошлой беззаботности и красоты остались огромные пронзительные глаза, ресницы-опахала, волосы, падающие милыми завитками на впалые щечки, очаровательной формы голова и пухлые губки, всё ещё кривливые и пухленькие.

Еe милого очарования не смогли испортить ни болезненная ножка, ни время, проведённое в страшнейшем месте Многомирья, ни голод, ни холод уходящего белоземья.

Она смотрела на муфля. Хомиш перестал вертеть головой, вернул своё внимание ей и улыбнулся в ответ, словно уверяя, что милейшая прелесть муфлишки ещё при ней.

Щечки Лапочки вспыхнули и вдруг она на мгновение преобразилась и стала совершенно здоровой и невредимой, наивной и нежной. В это мгновение Хомишу показалось, что и его любимый мир тоже здоров и невредим и всё ему снится и стоит только взмахнуть лапкой, как чёрно-красные бабочки жуткого сна разлетятся и все хорошее вернётся.

Он машинально махнул лапкой у своего носа, но всё осталось, как и прежде. Никто из спутников не рассмеялся. Все поняли. И норна Афи, и ведмедь Шэм, и муфлишка Лапочка, каждый из них понял этот жест. Каждый бы желал сейчас отмахнуть тот страшный сон, что снится всему Многомирью.

– Если б крылышки не поломались и Афи б махнула ими у своего носа, но это не поможет. Нет. Да и крылышки мои… – Афи захныкала и юркнула Хомишу под одежду.

Муфель мягко похлопал по шебаршащемуся взгорку на кафтане и ничего не нашёл, чем можно было бы успокоить крошку.

Чем тут успокоишь? Ты же уже знаешь, мой дорогой читатель, кто такие норны и что значит норне остаться без крылышек. Если ещё не знаешь, то представь, что ты оказался одновременно и без рук, и без ног, и без души. Ибо крылышки норн крохотны, но благодаря их структуре и особому волшебному хитину, подёрнутому переливчатой пудрой норны, летают по всем мирам, где собирают радость и приносят её на поля радостецветов.

Теперь ты понимаешь, что значит для норны остаться без крыльев. Это может быть необыкновенной бедой для всех. Ибо если у норн нет крыл, то не опыляются радостецветы, а уж если не опыляются радостецветы и радости не видать ни одному из миров.

– Темнеет уже, – оглянулась Лапочка и шебаршение под кафтаном у Хомиша стихло. – Хоть бы куст непечалиуса встретился. Его замерзшие ягоды так сладко хрустят и тают во рту. О, Хомиш! Мне от них всегда становилось спокойнее и слаще.

Хомиш не ответил.

– Так нет же кустов ягодных. Голо-о-о-одно. Холодно-о-о-о, – снова подала голос муфлишка. – Хомиш чего ты ни словечка не проронишь? Совсем скучливо и страшенно. Когда говоришь не так совсем. Когда говоришь, словно и не страшно. Надо заговаривать страх.

– Когда молчишь легче идти.

– Сядь на Шэма, – предложила Лапочка и указала на спину ведмедя, позади себя. – Так легче.

– Ему тяжело и без того. Пусть передохнёт, – отрезал Хомиш. – Вот, если б крылышки Афи были целы. Слетала б в деревню и прислали за нами большого глифа.

– Кто бы прислал? – с горечью в голосе переспросила Лапочка. – О, Хомиш. Огорчаться не время сейчас, но и надеяться глуповато. Разве не помнишь, что стряслось? Стояли б наши деревни это б было бы счастье так счастье.

– Не болтай, муфлиш-ш-шка что попало на язык, – вдруг снова показалась норна. – Куда бы делись деревни? Подумаешь, Черный Хобот! Деревни точно стоят.

– На том и закончим разговор, – сравнялся с Шэмом Хомиш. – Не думал, что скажу вот так, но скажу. Я согласен с Афи. Лучше думать, что Черный Хобот пожалел деревни. Что все целы, живёхоньки и ждут нас не дождутся. А того гляди и глифа за нами пошлют. Все устали, – Хомиш бережно погладил бок ведмедя. – И Шэм устал. Скоро привал надо делать. Всем отдохнуть не мешало б. А потом снова двинемся и до дома доберёмся. А там моя мамуша Фло. Уж она заварит самый лучший чай и к Шэму силы возвернутся и подлечит крылышки Афи и твою лапку подлатаем. Всем мамуша поможет. Домой только дойти.

– Овеллу только не спасёт, – всхлипнула Лапочка.

Шэм взревел и остановился, ему последовал Хомиш. Лапы всех налились непосильной тяжестью. Идти было уже невмоготу.

Глава 4. Привал

Далее любая попытка продвинуться в пути казалась безнадежной и глупой затеей. Путники огляделись в поиске подходящего для ночлега укрытия. Горный карниз хорошо и далеко просматривался. Слева от Шэма кусты были низкими и жидкими. При приближении незнакомцев из них выпорхнули вспуганно две пичуги и растворились в ясно синем небе. Справа от Хомиша покачивалось корявое, дряхлое дерево. Лишь порыв ветра усиливался, дерево недовольно скрипело и трещало. Под ним и решили устроить привал.

Пока ведмедь по-хозяйски обнюхивал снег и землю, и худой ствол, Хомиш исследовал рваные пятна на стволе, оголившие белёсую древесную кожу, а затем тихо спросил дерево разрешения заночевать под ломкими его ветвями. Дерево скрипнуло и что-то в глубине его ухнуло.

– Дерево не против. Здесь ночуем, – скомандовал муфель и начал раскапывать снег в поисках мягкой подснежной травы.

– Жутчее не придумать, что с нами стряслось, – разглагольствовала Лапочка, сползая с ведмедя. – Я не сплю? Лучше б сказали, что сплю. Я, самая красивая муфлишка езжу на ведмеде. Общаюсь с самой вредной норной. И вся пахну как… – муфлишка осеклась встретив взгляд Хомиша, прикусила язык и продолжила, сменив голос и тон. – Но как же я радёхонька, что я езжу на грязном ведмеде. Слышала Афи? И тебе я рада.

– НЕ могу тебе ответить тем же, – буркнула АФи, по-прежнему сидя на плече у Хомиша.

– Афи, ну вот хоть сейчас скажи что-то не дурное, – фыркнула Лапочка и стала разгребать здоровой ножкой мокрый снег.

– У Афи крылышки не летают. А когда у норны нет крылышек, что норна может доброго сказать?

– Но ты же не крылышками говоришь?

– Не крылышками. Но не хочется говорить совсем. Хочется В свою норку на крыше жилища Фло и Фло Габинсов. Говорить совсем не хочется.

Хомиш отвлекся от своего занятия и теперь попытался приструнить и норну, и муфлишку. Те смолкли сразу и согласились и помочь утоптать траву для ночлега и разойтись в поисках хоть какой-то еды. Путники уговорились не упускать друг друга из виду и не отходить далеко.

Когда все вновь собрались под скрипучим укрытием для ночлега, солнце клонилось за ближайшую, пологую гору на западе распада.

– Я нашла орехи, – радостно вытянула вперед раскрытые лапки муфлишка.

– Можно развести огонь, и я их пожарю, – в ответ зевнул Хомиш и выложил из сумки несколько сморщенных, почерневших гугурцов.

– Это несъедобно, – сморщила носик муфлишка глядя на находки Хомиша. – А вот орехи вкуснятина. Хотя, сырые они так себе. А когда пожаришь, лапки оближешь. Гляди и Шэм что-то принёс.

Лапочка положила добрые две жмени крупных орехов рядом с находками муфля.

Изо рта подошедшего зверя вывалились несколько сморщенных, серо-зелёных плодов, продолговатой формы.

– Солодрянка. – одновременно возгласили все, включая и Афи, что выглянула из кармана.

Удивительным образом, плоды не высохли за белоземье под снегом и не превратились в пустые оболочки. Внутри прощупывалась мякоть и когда Хомиш поднёс овощ под нос он глубоко втянул аромат. Плод был не испорчен и запах показался путникам даже приятным.

Муфель умеючи развёл огонь сухими ветками, что так удачно упали с дерева. Ветер стих и довольно скоро сухая кора поддалась трению камня, вывалила сноп искр и тихо треща позволила огню себя проявить во всю силу.

– Чудом не закисли и не испортились. В такое-то время даже дикая солодрянка вкусна, как и орехи, – причмокивала Лапочка, Афи угукала и соглашалась.

– Я и не знал, что она такая вкусная, – щурился согласно и Хомиш.

– Угу, угу, – кивала муфлишка и облизывала пальцы в соке дикого плода.

– Солодрянку эту, в прошлой той жизни и на зубок бы не попробовала.

– А помнишь, как на праздник большой радости семейство Кежич всегда приносили пироги с рисом и солодрянки? Помнишь? – мечтательно произнёс Хомиш и закрыл глаза от нахлынувших воспоминаний. – Я б поел сейчас такого пирога. А мамуша пекла пышмы. Помнишь? Её пышмы первыми уходили со стола.

– Да пышмы были знатные, – подхватила разговор Афи, чей крохотный рот был до того занят заглатываем крошек от горячих корешков, остатков солодрянки и орешков. – Как и наши праздники.

– Лихорадочно я танцевала и красиво, – подняла глаза к небу Лапочка. – Теперь не потанцуем. Но спеть можем.

И муфлишка затянула.

Турандой, турандой,

Развели костер большой.

Радости летит огонь!

Турандонь, турандонь.

Ко второму куплету Лапочка не сдержалась и встала. Она как изящный кустарник гнулась и танцевала лапками. Голос её стал громким, ярким и к ней присоединился и голос Хомиша и тонкий писк норны. Теперь они пели втроём.

Турандей, турандей,

Муфель, вкусно ешь и пей,

Муфелька, танцуй и пой!

Турандой, турандой.

Турынды, турынды,

Праздник вьется до луны,

Мы танцуем кафуфлю!

Турандю, турандю.

Шэм лёжа наблюдал, как Лапочка остановилась в своём дивном танце и упала под его правый бок. Рядом улегся Хомиш. Муфли тесно прижались спинами друг к другу и ведмедь, что тёплые шершавые руки свернулся вокруг. Он спрятал свою новую семью и согревал тяжёлым, сиплым, но горячим дыханием.

– Афи, ты хныкаешь, или ты Лапочка, – зевнул и решил уточнить Хомиш. – Или мне чудится?

– Хорошо ж вам, – раздался тихий голосок норны. – У вас есть ноги, а у тех, у кого есть ноги, всегда могут потанцевать и дойти до цели. А у Афи нет больше крылышек.

– А если великантеры решат на догнать? – вдруг подняла голову Лапочка и прислушалась. Спускающаяся темнота ночи наполнялась новыми звуками.

– Чего им нас догонять? – ответил Хомиш. – У нас только ноги, лапки, зубы. И ничего больше.

– У вас есть ноги, лапки и зубы, – раздался писклявый и сонный голос из шкуры Шэма. – А у Афи были крылья. А отныне их нет.

– Ну вот, смотрите, – решил растолковать Хомиш и по-прежнему не поднимая головы зевнул и продолжил. – У нас с Лапочкой есть ноги. У тебя Афи есть лапки, у Шэма есть когти и зубы. Точно прорвёмся.

– Овелла мне пока я лежала подранком приходила и делала мудру сна. Шэм, может владеет таким умением? Как думаешь? – спросила намеренно невпопад Лапочка. Ей совсем не хотелось засыпать с нытьём Афи. А спать хотелось очень. Приятная тяжесть в животе и веках смаривала, и звала в сон. Муфлишка зарылась носом в мокрую, теплую шерсть ведмедя.

– Мудры могла лишь Овелла делать и Хранитель, – лениво ответил Хомиш.

– И мне бы мудра сна не повредила, – встряла вновь в разговора Афи. – И мудра сытости, и мудра спокойствия, но всего нужнее мудра по выздоровлению крылыш-ш-ш-шек и мудра не раздражаться, когда слиш-ш-ш-шком языкастые муфлишки беспричинно ноют.

– Хватит и Афи и Лапочка. – возмутился Хомиш и привстал на локтях. – За всю дорогу уши мои устали больше, чем мои ноги. И без вашего трекотания душно, гадко и страшно. Даже не уразумею что страшнее, вспоминать откуда мы сбежали или думать о том, куда мы возвращаемся.

– Я видно поглупела. Ужасно не изысканно, – вдруг покорно согласилась Лапочка и захныкала.

Хомиш молчал. Ночь спустилась и слабый костер засыпал вместе с путниками.

– Если бы я предложил любоцвет тебе, Лапочка, ты бы согласилась? – вкрадчиво спросил Хомиш, не поворачиваясь. Он замер в ожидании ответа, и Лапочка почувствовала, как его спина напряглась. – Спишь? – задал другой вопрос муфель.

– Ты мне так говоришь из жалости, – раздался тихий ее голосок. – В прежние времена, когда я ходила в самой красивой шляпке ты и не предлагал мне любоцвет. С чего теперь, когда я воняю, как великантер, грязная, как великантер и ещё и заикаюсь, и ещё и хромоножка.

– Ты мне завсегда нравилась, а теперь так и больше, чем раньше, – спина Хомиша напряглась еще сильнее, и Лапочка чувствовала, как сложно было муфлю задать этот вопрос. Но в морочные времена страхи рассеиваются и когда как не в такие моменты задавать самые важные вопросы.

– Как хорошо, что ушки у норм крохотные и не слышат все эти приторные глупости, – проснулась норна и снова подала голос из шерсти спящего зверя.

– А что за рокот? – напряглась встревоженно Лапочка. Да и тему она решила сменить моментально, если уж норна не спит и их подслушивает, к чему ей знать то, что муфли скрывали даже от самих себя.

– Река. Впереди далеко где-то шумит река, – ответил Хомиш и вздохнул. -Скоро дойдём до реки.

– Река, – зевнула Лапочка. –Днём и не слышно было. Значит она где-то непостижимо далеко. Откуда тебе знать?

– Шэм сказал, – ответил Хомиш. – У тебя точно только ножка поранена? – уточнил он и Лапочка хмыкнула. – Ты заново позабыла, Шэм переходил эту реку, когда вез Хранителя. Я вроде говорил об том? Или нет?

– Такое, что с нами случилось помнить не хочется. И не будь злобным глупышцем, не вынуждай меня запоминать, – возмутилась искренне Лапочка и Хомиш поторопился отвлечь ее.

– Река – это хорошо!

– Это хорошо, – согласилась муфлишка и зевнула мечтательно. – Может умоюсь и там можно будет отдохнуть денёк. Ну, пусть к нам прилетят розовые и алые бабочки снов. Розовые и алые мои любимые.

И после недолгой паузы добавила с глубоким вздохом. – Были. Пока не исчезли… О, Хомиш! Пусть тогда ночь будет спокойной.

– Только самая глупая муфлишка могла пожелать нам спокойной ночи, – фыркнула норна и шерсть, что зашебуршилась, наконец выдала место, куда она запряталась. – Спокойной ночи без бабочек сна не можно и представить.

Глубокая ночь накрыла горный карниз. Звуки становился все звонче, явственней и гуще. Но их не слышали спящие путники, а Шэм слишком устал и изголодался и даже его острый слух не уловил далёкие, далёкие вопли и крики.

Муфли спали крепко. Ведмедь же стриг во сне ушами. Ему казалось, что кто-то на него смотрит пристально, злобно. Он поднял голову и вспомнил мрачного идола, что глаз с него не спускал. От каменного Корхрута у ведмедя кровь тогда стыла в жилах. Будто он был где-то рядом. И вновь следил за путниками.

Наконец оборотень вздрогнул всем телом. Глаза в ночи ему мерещились или были страшной явью. Шэм вскочил, широко расставив передние лапы и оскалился. Афи выпала и шерстяное тельце ей закатилось между спинами по-прежнему спящих Хомиша и Лапочки.

«Корхрут, Корхрут, Корхрут» скатывалось с едва подсвеченных восходящим солнцем гор, но было ещё далеко. И неслышимое для путников, оно приближалось.

Ведмедь издал негромкое рычание и Хомиш проснулся. Он неохотно присел, протер глаза и встал рядом со зверем. Вгляделся. На его плечо забралась проснувшаяся следом Афи. Лапочка самой последней из четвёрки учуяла недоброе.

– Мне чудится или что-то там мелькает? – наконец промолвила муфлишка, всё ещё сидя на укрытой верхней одёжей холодной земле.

Ведмедь рыкнул. Уши его стригли воздух, а ноздри широко раздувались, выдавая клубы пара. Он медленно водил по сторонам огромной головой. Хомиш смотрел вдаль и на оборотня. Вдаль и на оборотня. И вот они углядели, как вдали двигались огни. Крохотные, но пугающие в своём упорядоченном движении.

Грудь всех четверых заходила часто и дыхание и без того тяжёлое стало тревожней.

– Что ж там мелькает, это не ночные огоньки. Не они вроде. А если не они, то ктож? – обняла себя Лапочка. – Собственно, что-то должно меня успокаивать. Я решила. Меня будет успокаивать то, что у нас есть ведмедь. Самый свирепый зверь Многомирья. Он всех защитит. Да зверь?

Лапочка привстала, опершись о Шэма и мягко и осторожно похлопала по загривку оборотня.

– Шэм его имя, – мягко поправил её Хомиш, не отпуская тревожного взгляда с ведмедя. Шэм продолжал вглядываться в сторону, откуда на них надвигались огни.

– Ах, да, чтож я за глупышец. Конечно Шэм, – поправила сама себя Лапочка и заодно заправила за ушки растрепанные волосы.

– Шэм чует воду. И чует недоброе.

– Это он тебе сказал? – поинтересовалась Лапочка. Теперь и она остро почуяла, что воздух колышется не от раскатов реки, не от ветра, а от чего-то иного.

– Шэм сказал, – подтвердил Хомиш, не поворачивая на неё голову. Всё его внимание было на ведмеде и на огнях, что становились всё ярче и крупнее. Хомиш слышал, что говорил ему ведмедь и слышал, как сердце его бьётся о стенки изнурённого и худого тела.

Он услышал то, чего слышать не хотел.

Но, мой дорогой читатель, если, бы это был тот Хомиш, с которым ты впервые познакомился, того Хомиша, что только поднял повзрослевшую голову от подушки с цветами любоцвета. Но это был совсем другой Хомиш. Он изменился, как и весь мир, который его окружал.

И этот Хомиш не испугался. Он смело задал немой вопрос ведмедю и ведмедь также смело ответил.

– Погоня?

– Погоня!

– Шэм, на этот раз нам никто не поможет. Твоё племя далеко, а ты слаб и голоден, – мысленно продолжил разговор с оборотнем Хомиш и сам удивился своей смелости, и даже вздрогнул от неожиданности.

– У Шэма нет страха, – ответил безгласно оборотень. Так же уверенно, как говорил это своему первому хозяину. – Шэм до последнего вздоха будет охранять и защищать муфля.

– Привал окончен. Бежим! – крикнул и шагнул вперёд муфель. Он подхватил муфлишку, подсадил ее на зверя и следом вспрыгнул сам. Ведмедь помчался.

А если ты не знаешь, мой дорогой читатель, то я тебе напомню, что ведмеди не только воплощение силы, но и воплощение смелости. И по быстроте бега с ними могут сравниться только, что лалани.

Глава 5. Погоня

Впереди уже виднелась нового вида растительность. Не те деревья, с хищно-красной древесиной, что произрастают во владениях великантеров. Вид этих деревьев и раскидистых кустарников не ужасал и не заставлял вжимать голову.

Силы ли вернулись к Шэму или это было желание сохранить свою новую стаю, а может всё же страх. Он летел скорее ветра, бежал со всех лап, и шкура его становилась влажной от капель, что наполняли воздух вместе с нарастающим рокотом.

Муфли, прижавшиеся к спине оборотня, вздрагивали на каждой кочке и подскакивали вместе со всем телом бегущего зверя. Теперь, когда они спустились сюда, где снега остался тонкий пласт, а где-то уже обнажились проплешины бурой каменистой земли, лапы не вязли и оборотень бежал шибче.

Лапочка постанывала от страха. Хомиш же накрыл собой муфлишку и беспрестанно воротил головой, чтобы разглядеть, что там, позади.

Муфлишка чувствовала приближение погони, но боялась задавать вопросы. Шэм же и Хомиш вели слышным лишь им двоим диалог.

– Огни всё ближе. Это по-го-ня, как есть погоня, – твердил Хомиш ведмедю, стараясь подогнать его в беге.

– Шэм бежит со всех лап. Шэма не догонят, – пытался успокоить своего маленького хозяина зверь.

– Не догонят, – охотно соглашался Хомиш. – Вон уж и густые кусты, а там деревья. В них спрячемся.

Шэм бежал без оглядки.

– Не уразумею. Если это великантеры, с чего им? Мы же разошлись с миром, – мысленно вопрошал Хомиш.

– Великантеры – злоба и страх, – ответил Шэм. – А злобу и страх не предугадать и не усмирить.

Лапочка смолкла словно навеки. И зажмурилась до боли в глазах.

Позади беглецов нагоняли вопли:

«Корхрут! Корхрут! Корхрут! Корхрут! Корхрут!»

Воздух становился густым, гулким и липким.

Бурная река приближалась со скоростью бегущего ведмедя.

Рокот её поднимался верх по утёсам и многократно увеличивался разносимый утренним звонким эхом. Невозможно было понять далеко или близко, но дыхание реки уже оставляло росу на щеках и коже.

А воинственное «Корхрут! Корхрут! Корхрут! Корхрут! Корхрут!» заставляло сжиматься и пригибать ушастые головы.

– Шэм куда мы бежим? – спрашивал мысленно Хомиш. Теперь уже страх заполнил изнутри всего муфля. Лапочка почуяла, как он нервно потрясывается.

– Шэм спасёт своих муфлей, – услышал Хомиш.

– Шэм, но куда? Куда-а-а-а. Впереди рек-а-а-а! – кричал муфель.

Ведмедь лишь успокоил муфля односложно ответив: «Шэм спасёт свою стаю».

Он бежал со всех лап, но не на зов реки. Оборотень услышал другой голос. Хотя сначала даже встряхнул головой на бегу, не поверил. Но знакомый голос звал. Он настойчиво шептал: «Шэм! Слышишь ли? Шэм беги к реке»

Лапочка и Хомиш уже готовились. Они не надеялись выжить и только, и ожидали, что погибель вот-вот их настигнет. Рогатая, молотящая в воздухе копьями и топорами, звенящая бусами из зубов да костей и вопящая «Корхрут! Корхрут! Корхрут! Корхрут! Корхрут!».

Вся их надежда сейчас была в звере-воплощении силы, в оборотне, что бежал и рычал то ли от боли, то ли от отчаяния.

Голос звучащий его косматой голове вёл к спасению.

«Беги на зов реки, мой старый друг. Помнишь ее? Беги! Здесь жду тебя. Вези сюда муфлей, все укроетесь.»

Может это было наваждение Великих гор, может бред от долгого недоедания и усталости. Шэм был уверен – ни то и ни другое и бежал, и ревел, и хрипел. Он не мог понять, как может слышать голос нового хозина и голос прежнего хозяина. Ведмеди могут слышать только один голос. Но он слышал голоса двоих. И это чудо придавало сил.

Голос прежнего хозяина звал и подсказывал, где спасение. Оборотень бежал быстрее, быстрее и еще быстрее, чем возможно только бежать.

Но неистовая злость переполняла великантеров. Их ноги были крепче, тела их были сыты, руки здоровы, копья их были остры, а лупатые глаза метки.

И лапы измождённого погоней Шэма споткнулись о большой камень и подкосились.

Нагоняемый громилами оборотень полетел кубарем, несколько раз перевернулся через голову, покатился, оставляя за собой вздыбленные комья земли, смешавшиеся со снегом и мхом.

Рядом с ним кувырком летели Хомиш, с норной за пазухой и Лапочка. Они вскидывали лапки и пытались зацепиться за ветки кустов. Наконец остановились в падении и упали рядом друг с другом. Муфлей обожгло что-то горячее, когда они больно упёрлись в тушу распластанного зверя.

– Бегите к реке, – вдруг услышал Хомиш в голове голос Шема.

– Убежать нет сил и не убежим мы без тебя, – ответил не задумываясь муфель слышно только оборотню, но ведмедь не успел сказать что-то важное. Его веки закрылись.

И Хомиш, и Лапочка, прижав уши тяжело встали со снега под пристальными взглядами надсадно дышащих от бега великантеров. Лапки муфлишки предательски задрожали, и она, не выпрямившись, вновь бухнулась рядом с телом оборотня.

Хомиш опять оказался лицом к лицу со своим страхом.

– Вы нас отпустили, чего опять? – сдерживая подступающий к горлу комок проговорил Хомиш. При этом он сам не узнал свой голос. Лапочка тряслась от страха и даже не пыталась последовать за муфлем. Афи под кафтаном, вжала хоботок и сидела тише тихого.

Хомиш ждал или ответа или погибели глядя, как вперёд всех громил выдвигается великантер с крупным золотым кольцом в носу и такими же круглыми серьгами, свисающими из мочек ушей. По росту, мощи и взгляду было ясно, он вожак.

Громилы щерились и гыкали, смотря на муфля, выпятившего грудь и навострившего уши.

Предводитель смерил взглядом Хомиша, хихикнул и оборотившись на рогатых верзил, кивнул в его сторону.

– Гы, гы, гы! – гнусно смелся вожак с оранжево-желтыми глазами. – Муфель смельчак! Гы, гы, гы! Видали, даже лапы не подкосились. А шрам не мой ли? – рогатый указал остриём копья на щёку Хомиша, которую перерезал багровый вздувшийся шрам.

Хомиш хоть и дрожал внутри, но крепко стоял. Его кулаки сжались. Вожак же, наклонив голову, не опуская копьё медленно подошёл к лежащему Шэму. Оборотень, вокруг которого разрослась алая вязкая лужа, приоткрыл тяжелые веки, заскулил, попытался встать, но чуть приподнявшись на передних лапах, осклабился, зрачки его побелели, закатились, и зверь навзничь упал. Кровавое пятно, из-под его тела поползло дальше и на глазах всех, кто его окружал вместо громадного зверя вдруг на снегу, оказалось рослое, худое до рёбер, двуногое существо в суконной рубахе и штанах. Людешеподобное, но с ладонями о семи пальцах.

Вожак великантеров оскалил ржавые клыки, опять загыгыкал и ткнул копьём. Острие уперлось в обмякшее тело Шэма и прошло сквозь серую робу.

– Хороший оборотень – мёртвый оборотень, – повернулся к рогатым вожак и семеро громил, что стояли у него за спиной, в ответ взорвали воздух душераздирающим “Корхрут!”, вскинув все свои копья и топоры вверх. Шейные украшения их мрачно зазвенели. Лапочка ахнула и закрыла глаза. Хомиш тоже сомкнул веки, туже сжал кулаки и сделал шаг вперёд. Маленький шаг. Шаг муфля. Но это был такой большой шаг.

Рот вожака растянулся шире от такого поступка малорослого существа, что в росте чуть ему выше пояса.

– Я Рыжеглазый. Я вожак. Шагай ближе меченый глупый муфель. С нами пойдешь, – ткнул копьём в сторону Хомиша Рыжеглазый. – Клайра приказ дала тебя привести. За смелость даю тебе выбрать. Сам пойдёшь, своими лапами, или потащим на веревках.

Лицо Лапочки запылало румянцем ужаса. Она издала едва слышным вопль.

Хомиш посмотрел исподлобья на вожака, что возвышался над ним и принялся отряхивать свою бесформенную рваную одежонку. Хотя глупее было сложно вообразить ответа. Отряхивать и без того грязный кафтан было делом глупышным. Но лапы Хомиша суетились и сердце его билось не в груди, оно билось в пятках со шпорами. На Лапочку он глядеть опасался. На Шэма тоже.

Хомишу было страшно как никогда не, бывало, но вдруг он почувствовал, что страх внутри него изменил формы и голос. Да, голос поменялся и у муфля и у его страха.

Он боялся не за себя. Он боялся за Шэма, За Лапочку, за Афи, что пищала у него за пазухой. Он боялся, что больше никогда не увидит, как мамуша Фло делает свой знаменитый чай и не услышит, как папашу Фио, довольно промокнув усы, поёт песню во славу «Флошечки» и эля.

Он боялся за всё Многомирье и ни на ноготок не боялся за себя.

Надежды спастись быть не могло. Ведмедь истекал кровью, Лапочка от страха не могла более издать ни звука.

«Будь, что будет» – пронеслось в голове Хомиша и он сделал ещё один шаг навстречу Рыжеглазому.

– Я с вами пойду. Своими ногами. А их оставьте, – он указал лапой на лежащего без движения и сидящую подле него.

– Гы-гы-гы!!! Да ты не смельчак! Гы-гы-гы!!! – гоготал Рыжеглазый и обратился к одному из соплеменников. – Слышал Тупица. Ты не тупица. Этот муфель тупица.

Великантеры загоготали в голос вслед за вожаком. От этого зловещего смеха дрожала каждая жилка внутри муфлей. Но смех Рыжеглазого прервался также резко, как и начался.

– Торговаться вздумал? – вперились в Хомиша лупатые глаза. – Не тебе торговаться. Этих, – копьё вожака указало на Лапочку и лежащего Шэма. – Этих не тронем. Чего нам с них? Они всё одно сдохнут. Оборотничьего мяса мы не едим, а с больной, – он покосился на Лапочку кроме грязной одежи и взять нечего. – Ты же, муфель, с нами в путь.

И только он подошел, и занёс копьё, чтобы подтолкнуть его остриём Хомиша, как внутри, под кафтаном маленький тёплый комочек заклокотал, зашебуршился и Хомишу пробрало до рёбер. Муфель вспрыгнул. Рот его растянулся от уха до уха, а в голове, как облако из-за горы всплыло давнее детское воспоминание. Когда они – два мальца, вместе с Лифоном собирали снег и лепили смешного великантера.

– Только надобно, чтобы он до колик смешной был, – говорил совсем юный Хомиш.

– Тьфу, – загребал снег малец Лифон. – С чего смешной?

– Потому, что страх не боится ничего, кроме смеха.

Сразу за воспоминаниями по его рёбрам прошлась щекотка. Затем пробралась до самых пяток, и он захохотал во весь голос.

Лапочка, великантеры и даже горы, казалось, открыли от изумления рты.

Нависший над Хомишем громила перевалился с ноги на ногу и неуверенно почесал левый рог. Хомиш залился в смехе еще шибче и даже запрыгал, как ужаленный. Кафтан на его груди ходил ходуном.

– Смеё-е-е-ешься, – растянул Рыжеглазый и беспомощно обернулся на изумленную рогатую компанию. Великантеры тоже переглядывались в недоумении. – Смее-е-е-ешься!!! – протянул он, не веря тому, что видит и говорит. – Смеешься? – словно очнулся вожак и глаза его налились кровью. – Ну так и сгинешь, – рявкнул Рыжеглазый и уже занёс волосатую руку. Остро наточенный наконечник копья угрожающе отразил луч солнца и вдруг засветился, будто сталь его поймала поток невиданного света. Вожак вскрикнул от ослепляющего сияния, отбросил оружие и схватился с криком за лупатые глаза. Громилы все, как один подскочили к Рыжеглазому. Ослеплённый раскинул руки и начал щупать воздух, сотрясая всю округу криками.

– Ослеп! Ослеп!!! Ослеп!!! Что с глазами. Хватайте этого меченого муфля. Хва-а-ата-йте! Разорву его на мелкие куски, разорву!

Верзилы растерялись. Их топоры, острия копий одно за другим загорались всё заливающим свечением. Воздух клокотал и сгущался, превращаясь в перламутровую пургу. То был не рев реки и не ветровой смерч. То было что-то иное. Великантеры озирались, муфли прижали уши.

На них стремительно надвигалось белое облако, отбрасывающее ослепляющие лучи. Оно заполоняло собой весь горизонт, весь небосвод. Снежное ли, туманное ли или сиятельное, разобрать сначала было невозможно. Пока рогатые громилы стояли, разинув рты, а их вожак беспомощно тёр невидящие глаза, белая пурга затянула всё вокруг, остановилась и из неё вышел самец лалани. По белоснежной шкуре самца волнами проходили серебристые дорожки. Могучий торс вздымался от тяжёлого дыхания. Из раздувающихся ноздрей валил пар. Глаза метали такие же сиятельные искры, что и камень в рогах. Лалань трубно взревел, задрав морду, гребнул копытом, рогами поднял клок земли и один за другим из бури повыскакивали могучие самцы и крупные самки.

Великантеры, щурясь и закрывая глаза от яркого свечения руками, попятились и сбились вокруг вопящего вожака.

Лалани утробно гудели и поднимали ногами землю и снег, и рогами сотрясали воздух. Больше всех старалась самая рослая самочка с прекрасными, но полными ярости глазами. Её камень во лбу сиял ярче прочих.

Великантеры попытались отбиваться, но мечи, топоры и копья только ослепляли их и не приносило никакого прока. Четвероногие красавцы принесли с собой бурю со светом возмездия и справедливости. Они заставляли воздух сиять и копытами, и рогами поднимали снег, землю, ветки, траву. Все это черно-серо-коричневое месиво летело на громил.

Муфли прижали уши и, как и великантеры, стали вязнуть в буре. Великантеры тёрли ослепленные глаза, метались, целились, вопили и кидали копья, но куда там. Пойди попади, когда на расстоянии вытянутой руки ничего не видишь.

И Хомиш и Лапочка в несчитанный раз стали прощаться с жизнью. Смех давно отпустил муфля. Он щупал воздух и звал муфлишку и пытался найти её в плавающих в буре силуэтах.

В ответ на его очередной окрик «Лапочка», кто-то подкрался сзади, подцепил и подбросил.

«Вот и погибель! Лалань или великантер?» стрельнуло у него в голове, но мгновенно он плюхнулся на мягкое мощное тело, покрытое короткой светлой шерстью.

«Лалань» выдохнул Хомиш и снова закричал во весь голос, сквозь непроглядную пургу «Лапочка».

Следуя его зову, за спиной шмякнулось что-то теплое. Это что-то ойкнуло голосом муфлишки. И их понесло.

Глава 6. Не всякая радость сверкает

Норны, сбившись стайками, кружились и были особливо шумны. Это то редкое, что не изменилось в Многомирье.

После нападения Черного Хобота больше всего свезло этим круглым, пушистым комочкам с крохотными хоботками, прозрачными легкими крыльями и цепкими лапками.

Домашнему скоту и птицам свезло куда меньше. Крупных тяжёлых глифов и длинношеих каняк уцелело по пальцам двух лапок сосчитать. А про муфлей так и смолчу, чтобы не расплакаться.

Ты спросишь меня мой дорогой читатель, чем же живёт в такую пору мир, что привык пробуждаться и засыпать в радости? Тем, что искал и находил живых.

Если раньше в деревне утра начинались с дымка над каждым жилищем и ароматов сладкой выпечки, то теперь они начинались с возгласов: «вот так радость, я нашёл соседа»; «живой, живой, вот так радость»; «все сюда, к нам муфли другой деревни».

Иногда находились живыми или пребывали целые семьи и это было чуть ли не праздником.

Да, да, мой дорогой читатель, радость можно отыскать даже в самые морочные времена. Пусть улыбки от таких находок не светятся лучезарным светом. Не заставляют смеяться и танцевать кафуфлю. Но существа Многомирья находили эти поводы новым видом счастья.

Норны в такие моменты, по своему обыкновению, щетинили тушки и кувыркались, надеясь поймать сверкающую пыльцу. Куда там? Не та это радость, чтобы переливаться.

Переливается предвкушение светлого и легкого, а пыльца радости морочных времён тяжела и не ярка.

Каждый найденный под развалинами или где-то вдали от жилищ муфель и был доброй новостью. Для того норны сбивались в стаи и жужжали, и лепетали, и носились по Многомирью. Благодаря их старанию каких только муфлей не было теперь в деревне Больших Пней.

И в этот день ожидалось прибавление. Норны уже успели с утра оповестить: «Муфли идут. С одной стороны из деревни Кривой осины, с другой идут муфли из деревни Рыбаков».

Мамуша Фло, ожидала идущих, сидя на ступенях храма Радости. За её спиной возвышались его руины. Крепкие стены выстояли, но на месте, где раньше блистательно и горделиво переливалась витражная куполообразная крыша – был провал. Вместо окон зияли тёмные дыры, а разбитая дверь из казьминного дерева, вся в шрамах и резах, была молчалива, лишь тягостно вздыхала в спину сидящей муфлишки.

Сгорбленная фигура Фло Габинс выглядела жалко на фоне рухнувшего былого величия. Она и сама была как мрачная часть разрушенных жилищ, как надломанная часть храма, как разбитый яркий купол, как рухнувший и погасшие храмовые напольные семисвечники.

Дверь из казьминного дерева и хотела бы что-то сказать своей храмовнице, но не могла. Дверь просто делала вид, что спит, иногда тяжело приоткрывая правый глаз и проверяя, здесь ли еще страдалица. Но что там дверь… Все осторожно нынче разговаривали с мамушей Фло. Деревенские увидели ее сидящей на храмовой площади лишь несколько дней назад. До того затворницей она сиднем просиживала в своём жилище. Спросишь, мой дорогой читатель, за сколько ж дней? Кто ж их считает в такие времена, те дни.

Никто тех дней не считал.

Ночами она плакала, вечерами готовила на всю деревню, а днем все же

муфли захаживали к ней по надобности сами. А надобности в такую пору были у всех, вот только Фло Габинс и ее стряпня не могли нынче никому помочь, как и своей утрате. И это было ещё одной непереносимой тягостью, ползущей, что ядовитый змеекус, по израненным улочкам деревни.

Сегодня муфлей на площади оказалось много большего обычного.

Изредка Фло Габинс молчаливо кивала проходившим мимо знакомым и малознакомым. Но ни один сегодня ещё не осмеливался с ней заговорить, хоть и день с самого утра был таким солнечным, что все худые вести последних времен казались дурманом.

Норны шмыгали мимо застывшей фигуры храмовницы. Они, в отличие от муфлей не так стеснительны. И они не щадили мамушиных ушей.

– В нашу деревню идут муфли. Опять идут. Видела, видела, как с запада движется обоз, – поджав хоботок трещала норна Юби.

– И я, и я видела. С севера, видела, идут. Вот вот будут здесь, – вращала хоботком норна Рох.

Храмовница, что без движения смотрела на остатки своей деревни вдруг поменялась. Глаза её ожили. Мамуша Фло поглядела именно в том направлении, куда только, что указала лапкой норна Рох.

– Не было ли среди них Хомиша? – обратилась к норнам мамуша Фло. Голос её изменился, как и вся храмовница. Голова стала белой белой, что вершины вечно снежных гор. Волосы не возвышались торжественной причёской с водруженной затейливой шляпкой. Они были заправлены за уши и безвольно лежали по спине и плечам. Сладкая рыхлость всего её тела исчезла, фигура и лапки больше напоминали стебли иссохшего дерева. А голос немного потрескивал и стал грубоват.

Знаешь ли, мой дорогой читатель, как меняет нас горе. Непоправимо и неузнаваемо. Оно оставляет своё вечное клеймо на фигуре, горловых связках, волосах, щеках и шкурках. Оно прилипает, пробирается внутрь и несётся чёрной жижей по венам с кровью.

Клеймо горя невидимо, но оно угадывается в каждом кого коснулось.

– Первым делом спрашивала, – начало было отчёт о поисках норна Юби. – Всенепременно, спрашивала. И даже посчитала важным уточнить дважды.

– И я уточняла, – спешно перебила её норна Рох. – И у других норн уточняла. И про Афи спрашивала, как велела нам наша достопочтимая храмовница. Нет среди идущих Хомиша. И другие норны не встречали Хомиша и Афи не встречалась никому и нигде. Только незнакомые муфли. Со всех сторон в нашу деревню движутся. Да. Словно у нас тут медиком намазано. Самим есть нечего.

– Не трекотать тут, – встала со ступеней мамуша во весь рост и даже притопнула.

Норны испуганно хмыкнули, поджали хоботки и разлетелись. Фло Габинс обернулась на дверь из казьминного дерева. Глаза той были закрыты, большой деревянный рот скривился в болезненной гримасе.

Мамуша неуверенно дотронулась до шершавой её поверхности, дошла пальцами до глубокого разлома, провела по нему, дотронулась до осколков, что торчали прямо у уголка деревянного рта, вытащила острые их грани и утерла одинокую слезу.

Она что-то шептала слышно только себе, и исследовала пораненные двери. И вдруг издала странный звук, схожий с мычанием. Потом повторила снова и снова. Это было схоже с песней, но без слов. Длинные бесконечные гулкие протяжные звуки «оааа-оааооооо-аооооооо-ооооооаааоаааао-ааааааааоааааоооо-ааа» сливались в бесконечный стон, идущий из самой глубины муфликовой души.

Глаза Фло Габинс были закрыты, а тело качалось в такт этой мрачной песне, что затягивала, словно гадь болотная или песчаное чудище с гипнотизирующими глазами.

– Что за стенания такие? – прервал монотонное пение старческий голос. Мамуша оборвала пение и открыла глаза. Дедуша Пасечник давно уже сидел на три ступени ниже и слушал.

– Зачем столько жил? – кряхтел старый муфель. – Разве ж затем, чтобы уши мои слыхивали такую печаль?

– Не песня, то, дедуша, – едва тронула улыбка иссохшие губы муфлишки и мамуша Фло, неторопливо спустившись по ступеням, присела рядом. – Плач это. Не песня.

– Верно толдонишь. Не песня это, – согласился Дедуша и кашлянул в кулак, глядя как промакивает краем фартука глаза и щеки Фло Габинс. – Какбы ж песня она от сердца, да на радость. А это скорбь скребётся. Каждым словечком царапает. – Дедуша положил лапку на плечо почтенной муфлишки и протянул чистый платок. – Вытри солёные и не вой таких песен мамуша Фло.

Храмовница кивнула отрицательно головой и отвела протянутую лапу древнего муфля.

– Слёз не осталось. А не плакать не можно. Вот и голосом плачу.

– Фриму твоевойному нравится такая мамуша? – спрятал платок дедуша в лёгкую холщовую сумку. Он пытался заглянуть в глаза собеседницы, но мамуша вновь смотрела в никуда. Она словно телом была здесь – на храмовых ступенях, под ярким солнцем нового цветолетья и в деревне Больших пней, но мысли и душа её были где-то далеко.

– Не спрашивала я у него, – ответила мамуша, по-прежнему не глядя на сидящего рядом. – У Фрима много дел и новая жизнь. Его отпустило горе. И то славно. У него сердце с жёнушкой Кавой. Их милостью и живу. Они отныне моя отрада.

– А Хомишу Габинсу и Фио Габинсу понравилась бы такая мамуша?

Муфлишка вздрогнула и её мысли вернулись в тело. Она глянула на старика после некоторого молчания.

– Спросила б, да не можно.

– А деревне Больших пней нужна такая староста? А храму Радости нужна такая храмовница?

Мамуша молчала и дедуша ответил за неё.

– Не нужна ни живым, ни ушедшим. Ни деревне не Многомирью не нужна твоя слабость. Всем нужна твоя силы. Не песчанка ты горемычная, чтобы петь песню печали. Хватит печали и слёз в разрушенных жилищах. Глянь сколько гнёзд навили. Эх! Раньше за храмом и над каждым жилищем радованки гнездились. Что за времена? Куда ни глянь – птицы беды множатся. Гонять их надоть.

Словно соглашаясь со словами дедуши Пасечника за спинами сидящих чихнула дверь из казьминного дерева.

– Наши храмы? – вырвалось у Мамуши и она оглянулась назад. Глаза двери смотрели на нее со скорбью.

– Храмы, – продолжила она и грудь ее вздыбилась, и опала. – Храмы, как и самые высокие деревья нашего мира. Сломаны и сравнялись с землей.

В печальный разговор ворвалась суетливая норна Рох.

Она только что не влетела в ухо храмовницы с криком: «Пришли, пришли. Муфли пришли!»

Мамуша Фло отмахнулась от норны и увидела, как на площадь медленно вышел обоз.

Глава 7.

Дедуша Пасечник вытянул шею, но остался сидеть на месте. Храмовница же встала во весь рост. Она опять отмахнулась от норны, что кружила вокруг непокрытой головы, и, приложив лапку ко лбу, прищурилась.

Обоз двигался, сотрясая воздух. Колеса телег скрипели, сами телеги брынчали и гремели.

Дыхание храмовницы участилось, муфлишка засуетилась и спустилась на три ступени вниз. Так было и в позапрошлый вечер, когда в деревню Больших пней пришли пешком пара муфлей, за ними прибыли ещё. Всех приютили.

В каждом входящем в деревню муфле Фло Габинс высматривала Хомиша и каждого расспрашивала о сынуше и Афи.

Другая бы кто, может, и отчаялась уж, но не мамуша Фло. Она была уверенна, Хомиш её живой, просто заплутавший.

И вот новая надежда шумно двигалась по выщербленной храмовой площади.

Телеги подпрыгивали на камнях площади. Сердце Фло Габинс ухало. Муфли, сидевшие и лежащие на телегах болтались и поругивались, но с любопытством и удивлением разглядывали деревню Больших пней или то, что от неё осталось. По мере приближения к ступеням храма, муфли на телегах, вставали и поправляли помятую одёжу и растрёпанные волосы.

Каняки, что везли незнакомцев, едва переставляли ноги, но не оттого, что груз был тяжёл. Длинные шеи их еле держали головы. Впалые бока, запавшие глаза, грязная шерсть, весь вид каняк вызывал желание поскорее их покормить и отмыть. Такое же чувство вызывали незнакомцы.

Первую в обозе каняку вёл за уздцы высокий бородач с мясистым носом. Поседевшая борода его была знатной и перекрывала всю грудь и ниспадала до кожаного ремня. Мягкий ветерок трепал ее и такие же, как и мамуши Фло, всклокоченные волосы, лежащие по спине. Муфель был могучий и широкий в плечах.

На каняке, что тяжко ступала за тянувшим её за поводья бородачом, сидела верхом молодая муфлишка. Ее длинные ноги прижимали худые бока животного.

Мамуша Фло спустилась к незнакомцам ещё на ступень. Дедуша Пасечник последовал за ней и встал слева от мамуши.

Обоз остановился в нескольких шагах от первой ступени, ведущей к храму.

– Норны слухи носят, что в этой деревне могут найти приют пострадальцы, – прокричала довольно лихо сидевшая на скотине муфлишка и вытянула шею. Левый глаз её немного косил и был другого цвета, нежели правый.

– Эка выскочка! Дай старший скажет, – перебил её бородатый муфель и, приложив правую лапу к левой стороне своей груди, обратился к храмовнице, что стояла на пять ступеней выше пришлых гостей. – Мамуша Фло? Верно? – просипел он.

Крупность его поразила дедушу Пасечника и Фло Габинс. Они переглянулись, и мамуша Фло согласно кивнула головой незнакомцу.

– Приветствуем, добрые муфли, – крикнул переглянувшимся с телеги незнакомый сморщенный муфель. – Тяжко нам в пути пришлось. Где б воды испить и на ночлег бы нам.

Бородач согласно крякнул и повторно склонил голову перед Фло Габинс и Пасечником. Те молчали и внимательно всматривались в лица незнакомцев.

Словно испугавшись, что им могут отказать, разноглазая муфлишка засуетилась и, не спешиваясь с каняки, показала на обоз.

– Гляньте на нас, – она ткнула лапой на бородача, на себя и на всех, кто разместился в телегах. – Не спали мы, не мылись и не грелись столько ночей, что пальцев на наших лапах не хватит.

– И не ели целый последний день пути. Найдется ли еда в деревне Больших пней для скитальцев? Вспомните законы добрых муфлей, – подхватил её мольбу голос бородача.

Мамуша Фло спустилась ещё на ступень. Её глаза смотрели поверх головы высокого муфля и впивались в каждого прибывшего незнакомца и незнакомку. Бородач ждал, когда она снова взглянет на него. Когда Фло Габинс, вздохнув, обратила внимание на него, он отпустил вожжи, приказал молодой выскочке лапой молчать и подошёл вплотную к первой ступени.

– Простите нам нашу нечистоту и вероломство, – теперь уже весь муфель согнулся в неглубоком поклоне. – Да и запах, видно, от нас идёт, как от великантеров. Никого такой тяжкий путь не украсит. А нас ещё и почитания лишил. Прощения просим. Здравия вам, храмовница!

Глаза бородатого обратились к дедушке Пасечнику.

– И вам, седой житель деревни Больших Пней, здравия.

Дедуша Пасечник кивнул, и бородач вернулся взглядом к Храмовнице.

– Я Вака Элькаш, – муфель хлопнул себя по груди. – Это моя дочуша Бусля, – показал он на егозу, что сидела на каняке. – А в обозе все, кто остался от нашей славной деревни.

– Здравия нынче дороже любой монеты. Благодарствуем. С чем пожаловали? – в ответ приложила к груди лапку мамуша Фло и спустилась, встав рядом с Вакой. Теперь храмовница глядела на него снизу вверх. Вака Элькаш на полторы, а то и две головы был выше её. Да и выше любого муфля.

– Пришли к вам. Норны слух принесли, что у вас тут много жилищ выстояло и муфлей уцелело. Или дома у вас были крепче иных. Или Чёрный Хобот на излёте сил к вам прилетел. Или защита Хранителя вас спасла. Нам так не свезло. Лишь моя пивальня устояла. Да и муфли вот все, что уцелели. В обратно нам нашу деревню не поднять. Примите ли?

На площади стали собираться жители деревни Больших пней. Норны вмиг разнесли по жилищам, что снова появились беженцы.

Муфли же, что пришли в обозе, стали сползать с телег. Лежнем лежали лишь совсем немощные и старые.

Мамуша Фло неторопливо обходила телеги.

– Откуда вы, страдальцы? – решил спросить Пасечник у Ваки.

– Из деревни Кривой осины.

– Эко дело. Эко дело. Хорошая деревня была, – покачал старик головой в дырявой шляпе.

– Была, – не скрывая горечи, подтвердил Вака.

– Не клони голову так низко, – мамуша Фло дотронулась бережно и мягко до лапы Ваки, что прижимала сердце. Она вернулась, обойдя всех незнакомцев. – Приняли уж столько, – продолжила муфлишка. – Никого не выгнали. И вас накормим, согреем и жилище подберём. Ваша храмовница уцелела ли?

В глазах рослого муфля Ваки Элькаша сверкнула слеза благодарности, ноздри и без того крупного носа раздулись, покраснели, и мягкая улыбка озарила большое рыхлое лицо.

– Вот благодарствуйте, муфли добросердечные, – он склонился перед храмовницей, положил большую ладонь на плечо Пасечника. Голос его приободрился. – Верно норны трекотали, что мамуша Фло – самая добрая муфлишка из всех наидобрейших муфлишек. Наша храмовница спит вон на телеге, слаба она, едва дышит, но, хвала Хранителю, жива.

– Хвала Хранителю, – сложила лапки мамуша Фло. – И ваша храмовница уцелела. Чудо. Где ж поселить вас? – она глянула на дедушу Пасечника, тот стоял рядом и почёсывал голову под соломенной шляпой. – Жилищ восстановили немного, да и то худо-бедно. Печи плохо топят пока. Печников нет.

– А-а-а-а, ко мне давайте, – махнул лапой Пасечник. – У меня никого пока. Разместим. Соседские два дома без хозяев поостались. И там можно. Там поселим.

– Там печей нет, да и окна не устояли, – сокрушённо хлопнула по своим бокам мамуша Фло. – И такому знатно-высокому муфлю будет ли там вольготно?

– Вольготно! Вольготно! – спешно схватился за предложение бородатый Вака. – Главно, стены есть. Нам переночевать, а поутру придумаем. Я рослый, силы во мне звездаллион. Не по моему хотению, но придется строиться самому. Мало какое жилище меня легко вместит. Но это дело порешаемое. Сейчас бы отдохнуть нам.

– Двигайся за мной, Вака. И обоз свой двигай, – поманил за собой уже подавшийся вперед Пасечник. – Айда, покажу. В тех стенах добрые муфли жили. А где добро жило, там всё добром проросло. Стены согреют.

– Норны трещат, что ещё муфли идут, – спохватилась мамуша Фло.

– Так чего? – вставил словцо Вака Элькаш. – Вы есть. Мы есть. Лапы у нас целы. Головы на местах. Полезными вам будем. Задаром хлеб не станем есть. У нас и каняки есть, и лап вот сколько. Всё в вашем распоряжении. Только покормите да согрейте.

– Каняки – это славно. Каняки в деревне нужны. – пробормотал Пасечник, похлапывая животину, что стояла ближе к нему. Пегая скотина стояла понуро.

– Ладно, идите с дедушей. Думать буду, а завтра и решим. – наконец произнесла мамуша Фло, не отпуская взглядом бородача Ваку.

Егозливая разноглазая муфлишка, что терпеливо молчала, наконец свистнула, прижала своими длинными ногами бока худой каняки, и обоз медленно тронулся за Пасечником.

Зеваки, что собрались на площади поглазеть на новых муфлей, двинулись за обозом.

Вака Элькаш встал самым последним в своём немногочисленном остатке когда-то доброй и шумной деревни.

Мамуша Фло смотрела всем уходящим в спину, как вдруг ноги сами ее понесли, и она догнала рослого муфля. Её иссохшая лапка, что ухватила бородатого за рукав суконной рубахи, дрожала и, как за спасительную веточку, крепко держала незнакомца.

– Скажи, добрый муфель Вака, не видел ли в пути или не слышал о потерявшемся муфле? – Фло Габинс заглянула прямо в глаза бородача. – Ямочка на подбородке у него. А сердце, что сердце скоропрыга, трусливо, но доброта его, что крылья большого глифа, необъятна. Это сынуша мой Хомиш. Малуня мой младшенький. Ищу его везде. Черный Хобот как на нашу деревню налетел, так многое унёс. Куда унёс, одному Хранителю ведомо. Вот и Хомиша моего куда-то забросило, может. Он, может, заплутал. Может, в вашу деревню? Не видал?

– Хомиш, говоришь? – задумался на мгновенье Вака Элькаш. Мамуша сжала лапки и задержала дыхание, но рослый бородач помотал головой. – Прости, добрая храмовница Фло. Не упомню. Много мы видели в пути. Но о Хомише твоём ничего не слышал я. Мы можем вам рассказать, что видели и знаем. С нами норны, может, они что-то больше расскажут.

Лапка Фло Габинс упала беспомощно, и взгляд почернел. Ничто из этого не ускользнуло от бородатого муфля.

– Знаю, что значит потерять самое дорогое, – глядел в спины удаляющимся Вака. – Не горюй, добрая Фло Габинс. Хоть и уцелела моя Бусля, – он указал головой на сидящую на самой первой каняке долговязую муфлишку, что оглядывалась на них и махала папуше лапкой. – Но я потерял мою дорогую жёнушку.

Мамуша Фло ойкнула, и лапки её сложились крест-накрест на груди.

– Я буду вспоминать, – заверил её бородач. – Обещаюсь! Путников много мы встречали и добрых, и недобрых. Всё, что вспомню, расскажу. А сейчас отдохнуть бы нам.

И Вака Элькаш кинулся догонять обоз.

Глава 8.Большая беда всегда общая

В новое утро деревня Больших пней, все её н

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.